Валерий Поволяев

Первый в списке на похищение

© Поволяев В.Д… 2014

© ООО «Издательство «Вече», 2014

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2014

Сайт издательства www.veche.ru

* * *

20 сентября, среда, 8 час. 15 мин.

Утром вместе с водителем к Белозерцеву приехал охранник Сергей Агафонов. Агафонов отличался от других охранников – был совершенно незаметен, как разведчик, выполняющий на вражеской территории важное задание, – мог пройти в двух метрах от кого угодно, даже около самого Белозерцева, который знал его очень хорошо, и остаться совершенно неузнанным. Словно бы на Агафонова была надета шапка-невидимка.

Он никогда не рядился в крикливую пятнистую форму с офицерским поясом и портупеей, как другие охранники, никогда не носил десантных ботинок, хотя в Афганистане служил в знаменитом «полтиннике» – десантном полку, попадавшем в такие передряги, какие даже самый изощренный сочинитель не в состоянии выдумать, не носил и шелковых штанов с лампасами, кожанки и футболки с надписью «босс»: Агафонов всегда был Агафоновым, самим собой – четким, жестким, невидимым.

– Здассте вам!

Ирина Белозерцева улыбнулась:

– Ну почему «вам», Сережа? Почему во множественном числе?

– Так положено, Ирина Константиновна, – Агафонов приподнял плечи и на улыбку ответил улыбкой – неожиданно застенчивой, смущенной.

– Не приставай к человеку с необязательными расспросами, – сказал Белозерцев. – Он при исполнении.

– А что, раз при исполнении, то, значит, глух и нем? Так, что ли?

– Считай, что так.

– Когда я ем, я глух и нем. Ах-ах-ах, какие строгости! Сережа, может быть, вам чашку кофе?

– Нет, Ирина Константиновна, спасибо.

Ребята из охраны всегда, даже в прежние благословенные «политбюровские» и «капеэсэсные» времена, когда на охранников смотрели, как на редкость, проникшую к нам из зарубежного кино, считались своими в семьях людей, которых они охраняли, иначе было нельзя – охранник мог предать человека, которого охранял, и тогда…

Сейчас все изменилось – если раньше охранники подчинялись КГБ, Андропову, Федорчуку и кому там еще – Семичастному? – то сейчас они служат только человеку, который их нанял, из его рук кормятся, из его рук получают деньги. Изменились психологические условия, сами взаимоотношения охранника и охраняемого. Белозерцев не раз спрашивал себя – способен ли Сережа Агафонов предать его и каждый раз отвечал: нет, не способен.

– Ну, Сережа, как знаете… Тогда съешьте это, – Ирина взяла из коробки «Баунти», стоявшей в прихожей, две кокосовые шоколадки, сунула Агафонову.

– Что-то ты его не тем, мать, угощаешь, – засмеялся Белозерцев. – Эти мужики не сладкое любят, а совсем другое – горькое. Ты все делаешь наоборот.

– Ну почему же, – Агафонов в ответ застенчиво улыбнулся. – «Баунти» – это натуральная Африка, кокосы из-под солнца, а кто когда отказывался от кокосовых орехов?

Агафонов прекрасно понимал, что означает такой необязательный утренний треп, поддерживал его – ведь мало ли что могло произойти у Белозерцевых в его отсутствие – они могли и поссориться, могли и вообще на развод подать.

– Насчет горькой есть даже популярная пословица: «С утра примешь – потом весь день свободный».

– Есть еще одна пословица, Вячеслав Юрьевич. «Если водка мешает в работе – бросай работу!» – сказал Агафонов.

– Оч-чень верные слова. Ирк, давай-ка брошу я работу, деньги у нас есть, да и все равно их все не заработаешь, поедем на Кипр, купим там себе виллу и будем жить в свое удовольствие, пить шампанское и есть омаров.

– Бросить работу тебе, Слава, не дано, ты не из тех людей, – проговорила Ирина, и Белозерцев уловил в ее тоне что-то щемящее, далекое, будто бы пришедшее из школьных лет, по которым мы всегда грустим. Он неожиданно присмирел, с тихим вздохом погладил жену по плечу:

– Ладно тебе, старушка… дней моих суровых

И ему, и ей все было понятно. Было все понятно и Сергею Агафонову.

– Покупать виллу на Кипре мы с тобой не будем, это однозначно, – сказал Белозерцев. – У меня есть некие секретные данные: наши умудрились купить там одиннадцать тысяч вилл. Одиннадцать тысяч, представляешь! Это тебе не хухры-мухры. И все – «новые русские». Куда ни плюнь – всюду «новые русские». Говорят, наши спецслужбы уже держат Кипр на крючке.

– Одна моя знакомая заметила довольно остроумно: «Странная вещь происходит: почему-то все старые евреи стали «новыми русскими».

– Она кто по национальности?

– Та самая, с «пятым пунктом»… Кто еще может так остроумно высказаться?

– Но мы-то не с «пятым пунктом», хотя и «новые русские», это раз, – хмыкнул Белозерцев. – И два – «новые русские» отличаются ныне во всем мире. Недавно в Бахрейне один «новый русский» зашел в одежную лавчонку купить себе легкие брюки – он как истинный россиянин не интересовался, куда поехал – главное, за границу, – и оказался в горячей стране в телогрейке с меховым воротником, в ватных штанах и утепленных ботах «прощай молодость». На поясе у него висела туго набитая сумка-бананка. Он ее снял, примерил легкие, как воздух, брюки. И хотя те лопнули у него на заднице, он так в них и остался, вытащил из кармана деньги, расплатился и ушел. Продавщица в этот момент занималась другим клиентом, не заметила, как он ушел. Когда закончила обслуживать клиента, увидела, что «новый русский» оставил на прилавке свою бананку. Кинулась на улицу, а того и след простыл. Покричала: «Месье, месье!» в одну сторону, покричала в другую, но куда там – все бесполезно. Открыла бананку, а в ней – несколько пачек долларов. Наличка. Сто двадцать тысяч долларов наличными, как потом посчитали. Представляешь? Думали, «новый русский» за ними вернется, а он не вернулся. Вызвали полицию, составили акт и передали деньги в наше посольство.

– Ничего себе история!

– Я, когда был в последний раз в Афганистане, то, расплачиваясь за что-то в супермаркете, – не помню уже, за что, – по-моему, покупал себе сумку и перчатки, – достал из кармана сто долларов. Так мне минут пятнадцать не могли дать сдачу – в кассе не было денег. В Штатах все расплачиваются кредитными карточками…

– И как же ты рассчитался? – спросила Ирина Константиновна.

– Ты знаешь, я даже перетрухнул: английским-то я владею хуже, чем французским, а по-французски мне известно одно только слово «жаме». – Глазею я на кассиршу и хлопаю зенками. Объясниться-то не могу… Я уже начал подумывать, что у меня фальшивая сотенная – вывез, так сказать, «богатство» из столицы нашей Родины… Кассирша тем временем взялась за громкоговоритель, вызвала к себе администратора, тот примчался, вызвал еще кого-то и уже тот послал клерка в банк разменять сотню – в огромном супермаркете не оказалось даже ста долларов наличными. Так-то!

– А тут сто двадцать тысяч «зеленых»! И все наличными. Я представляю, что было с той продавщицей. М-да, непередаваемая история, – голос Ирины Константиновны сделался сухим, озабоченным. – Пора отправлять Костика в садик, не то он опоздает.

Из подъезда вышли вместе: Белозерцев, Костик и Агафонов. Только Агафонов чуть опередил хозяина – прикрыл со стороны улицы, снаружи огляделся, поймал утвердительный взгляд водителя первой машины – все, мол, в порядке, потом перевел взгляд на вторую машину, также поймал утвердительный кивок, оглянулся на подопечных, отступил в сторону. Все было правильно, недаром Сережа Агафонов считался одним из самых толковых охранников в их конторе.

День выдался редкостный, совершенно южный – пальчики оближешь, какой день: небо над Москвой было высоким, по-черноморски синим, прозрачным – ни единого облачка, деревья стояли тихие, смирные – они, похоже, слушали шум города.

– Пап, а деревья живые? – поинтересовался Костик. Он шагал, как взрослый, – степенно и важно, будто был королем здешней деловой жизни – он, а не отец.

– Живые.

– Тогда почему они не говорят?

– Ах, Котька, Котька, ничего-то ты не знаешь, – улыбнулся Белозерцев, улыбка у него получилась грустной: дети умеют загонять взрослых в тупик. И кто только дал им такие блестящие способности? – Деревья говорят, только мы не понимаем их языка.

– У них что, иностранный язык?

– Иностранный.

– Такой, как английский?

Нет, Костик действительно кого угодно мог загнать в угол, любого профессора, любую многомудрую Бабу-Ягу.

– Ну, не такой, как английский – другой, но тоже очень сложный.

– А-а-а, – протянул Костик почему-то разочарованно, наморщил лоб и полез в машину с видом несчастного маленького старичка. Белозерцеву стало жалко сына, внутри образовался холод – словно бы пузырь какой лопнул, – холод обжег сердце, и Белозерцев схватил Костика за плечо, притянул к себе.

– Ах, Котька, Котька! Ты это… – Белозерцев закашлялся: в горло то ли пыль попала, то ли слеза.

– Я понимаю, папа, я все понимаю, – тихо произнес Костик, прижимаясь к отцу. – Ты хотел сказать: «Держись!». Как мужчина мужчине?

– Как мужчина мужчине, – подтвердил Белозерцев. Холод, внезапно возникший у него в груди, исчез.

– Вышла новая программа – каши съесть не меньше килограмма, – вспомнил Костик присказку, услышанную по телевизору, и рассмеялся.

– Рифмоплет! – Белозерцев, увидев, что Сережа Агафонов уже расположился на заднем сиденье и занял удобную позицию, подтолкнул Костика к машине:

– Вперед! Броня крепка и танки наши быстры!

Старый, жемчужного тона, – не цвет, а мечта темпераментных кавказцев с орлинами носами, – «мерседес» тихо покатил со двора на улицу. Белозерцев проводил «мерседес» взглядом, и холод возник у него внутри снова. Было Белозерцеву сегодня что-то не по себе, тревожно, пусто, и что было тому причиной, Белозерцев не знал. Он помял пальцами виски. Может, он плохо спал? Видел худой сон? Нет, не то, не то, не то… Ни первое, ни второе, ни третье, ни пятое!

Тогда что?

20 сентября, среда, 8 час. 30 мин.

То, что в воздухе пахло грозой, а над головой сгущались тучи, Белозерцев чувствовал собственной кожей, буквально порами, корнями волос, спиной, лопатками, и, как всякий восприимчивый человек, пытался разобраться, что же происходит, откуда источается опасность?

В конторе у него все вроде бы в порядке – тьфу, тьфу, тьфу – ныне ведь не то, что в застойное время, ныне надо четыреста раз плюнуть через плечо, чтобы все было в порядке, это при Брежневе обходились лишь тремя плевками, а сейчас нет, – дома тоже все в порядке, у Виолетты… у нее также все было тип-топ, никаких забот, никаких хлопот, и бросать Белозерцева эта изнеженная женщина не собиралась. Тогда в чем же дело? Откуда дует ветер? Откуда холод? Откуда взялось тошнотное, вышибающее сыпь на коже ощущение опасности? Откуда дурные предчувствия?

Белозерцев многое бы отдал, чтобы узнать это, заплатил бы зелененькими, синенькими, фиолетовыми, какими угодно купюрами, даже оранжевыми голландскими гульденами, за то, чтобы узнать. Время на дворе стоит такое, что избавиться от опасности можно только с помощью денег – ничего не помогает, ни автоматические, стреляющие одной длинной очередью гранатометы – кажется, «Утес» их зовут, – ни пулеметы, ни «катюши» образца 1995 года, ни многочисленная охрана, – помогают только деньги. Но кому эти деньги дать, кому конкретно вручить чемодан с пачками – этого Белозерцев не знал. Он был не из тех людей, которые водят дружбу или хотя бы просто знаются с «темными силами», с разными Япончиками, Глобусами, Кирьянами, Ходоками, Галилеями и прочими, – Белозерцев таких знакомств не то чтобы избегал – избегнуть их все равно не удастся, от чумы и насморка, как говорится, не спрячешься – он их просто боялся и держался настороже. Если ощущал невнятную опасность, оглядывался – а вдруг сзади к нему кто-то подбирается?

Сквозь окно машины Белозерцев внимательно и грустно разглядывал Москву – странно изменившуюся, по-базарному крикливую, замусоренную, неузнаваемую – от прежнего интеллигентного и чистого города почти ничего не осталось. Появилось много красного революционного цвета: что ни палатка, что ни тент, то обязательно алый перечный цвет, словно бы кто-то окрасил их свежей кровью и бросил призыв к революции – штуке не то чтобы надоевшей, а просто чуждой нормальной человеческой натуре, в том числе и натуре русской.

Неделю назад к Белозерцеву приехал один бизнесмен из «ситцевого» города Иванова, бросил в сердцах:

– Москву вашу надо окружить высоким забором и никого из города не выпускать, чтобы ни один человек отсюда не выезжал и ни одна бумага не выходила из московских казенных домов.

Наверное, он был прав. Белозерцев раньше об этом не задумывался, да и нужды особой, чтобы задумываться, не было, а ведь от столичных бумаг на периферии бывает много вреда. И еще пыли и копоти. Впрочем, от нестоличных людей копоти и вреда бывает еще больше: никакими долларами и уж тем более родными «деревянными» это не компенсировать.

Рассеянно улыбнувшись, Белозерцев тронул водителя рукой за плечо:

– Боря, давай-ка сделаем небольшой крюк, минут на сорок подвернем к Каретному Ряду.

– Понял, Вячеслав Юрьевич, все понял, – водитель наклонил голову, наметил себе цель – верткую японскую машину с красным дипломатическим номером и пошел на недозволенный обгон – справа. Белозерцеву склонность водителя лихачить не нравилась, в другой раз он сделал бы ему замечание, но сейчас промолчал, помял пальцами горло и сделал вид, что ничего не заметил. Ощущение опасности не проходило.

Отчего же оно не проходит? Оглянулся назад, в стекло – может, его кто-нибудь пасет, прилепился к бамперу, как блин к сковородке, и не отлипает? Недалеко от них, так же ловко обогнув машину с дипломатическим номером, шел довольно броский автомобиль с мощным мотором – новенькая «Альфа-Ромео» желткового цвета, Белозерцев подумал, что вряд ли те, кто вздумает его пасти, будут ездить на таких броских машинах – слишком уж приметна «Альфа», буквально режет глаза. С другой стороны, «Альфа-Ромео» стартует с места в режиме взрыва. Легка в управлении, очень маневренна. В общем, присмотреть за этим «яичным желтком» надо. Это не повредит. Осторожность вообще еще никогда никому не вредила.

Он откинулся назад, сместился в угол, так, чтобы его не было видно, подумал о том, что кроме Сережи Агафонова надо будет прикрепить к себе еще пару надежных охранников, личных, так сказать, чтобы можно было свободно дышать. Не то ведь… Он почувствовал, как у него неровно, надорванно забилось сердце, виски сжало – Белозерцев покрутил головой, пытаясь освободиться от неприятного ощущения, решил, что обратно домой поедет с двумя охранниками, с Сережей и еще с кем-нибудь. Так будет спокойнее.

Конечно, водитель Боря тоже прекрасно подготовлен, на «пять» – Белозерцев сам видел, как он в спортивном зале расшвырял четырех здоровяков, те только поехали от него в разные стороны, как намыленные, но может ведь случиться ситуация, что Бориса одного не хватит. Очень даже может случиться такая ситуация…

Почему же так тревожно, так погано на душе – ну будто бы туда наплевали… Белозерцев вывернул голову, глянув в заднее стекло: где там «Альфа-Ромео»? «Альфа-Ромео» шла за их машиной как привязанная.

Белозерцев невольно вздохнул – неужели его пасут? В последнее время вся печать кричит о заказных убийствах, от страшных сообщений звенит в ушах, как от пистолетной пальбы, перед глазами делается красным-красно, будто пространство напитали кровью – то директора ресторана стальной тонкой пружинистой проволокой удавили прямо в кабинете, то депутата Государственной думы прошили насквозь выстрелами из помпового ружья, то коммерческого директора известного акционерного общества два киллера, вооруженные десантными автоматами, превратили в решето… Жить стало опасно.

Но и не жить нельзя. Жить надо, чего бы это ни стоило, сколько бы ни брали с богатых людей денег за свежий воздух, за возможность провести воскресенье на даче, за летнее, совсем не сентябрьское, как сегодня, солнышко, по-южному отвесно висящее над головой, за синюю глубину московского неба.

Отогнув рукав пиджака, Белозерцев посмотрел на часы: как быстро идет время! Времени Белозерцеву не хватало никогда, да и никогда не будет хватать, даже если сутки растянуть на сорок восемь или семьдесят шесть часов. Глянул в заднее окно – «Альфа-Ромео» продолжала идти за ними.

– Борь, а Борь, – тихо позвал Белозерцев.

– Вижу, Вячеслав Юрьевич, – отозвался водитель. – Давно уже вижу. Похоже, нас пробуют накрыть сачком, как редкую мадагаскарскую бабочку.

– Ну и выражения у тебя, Борис, – невесело усмехнулся Белозерцев, – мадагаскарскую!

– А может, и не пробуют, Вячеслав Юрьевич… Хотя попытка – не пытка, – сказал Борис, внимательно глядя в зеркальце заднего вида, – все может быть. Скорее всего, они не знают, что у нас для подобных случаев кое-что припасено, – он вытащил из-под сиденья укороченный, тускло блеснувший черным металлом автомат, положил рядом с собой, ухмыльнулся. – Можем с любыми гостями встречаться. Мы готовы.

– А без автомата можно, Борис?

– Стрельбы не будет, – пообещал водитель. – Это я гарантирую.

– Тогда зачем автомат? Без автомата оторваться не сумеем?

– Сумеем, – уверенно проговорил Борис, повел машину по крутому спуску вниз, отчего в Белозерцеве сразу возник твердый клубок, подкатил изнутри к горлу – такое бывает, когда спускаешься на скоростном лифте в каком-нибудь нью-йоркском биддинге из поднебесья на грешную землю. Белозерцев схватился за горло, помял его, освобождаясь от комка. «Ощущение почти парашютное», – подумал он.

– Еще как сумеем оторваться, сделаем это, как в цирке у Никулина, – пообещал Борис. Закончив спуск, он резко повел машину вверх, беря крутизну на абордаж. Наверное, здесь когда-то был овраг, в котором оставили свои копыта немало лошадей. Глянул в зеркальце: как там «Альфа-Ромео»?

Водитель на «альфе» был послабее Бориса: Боря, старый летун, понял это мигом, растянул толстые губы в улыбке, показав щербатую пасть доброго людоеда, в следующий миг сделал почти неуловимое движение рулем, перестроился, будто шел не по задымленной тесной трассе, а по свободному пространству некой электронной игры, сзади его через несколько секунд поджал синий «мерседес», перекрыл дорогу «альфе», водитель за рулем «яичного желтка» занервничал, попробовал было втиснуться в соседний поток, но не дано было нашему теляти волка стрескать: за «мерседесом» почти вплотную шел обшарпанный «жигуль» седьмой модели, за «жигулем» еще один такой же – седьмой «жигуль», только новенький, недавно с конвейера, владелец его не успел даже прикрутить номера, держал их у ветрового стекла, чтобы было видно придирчивым гаишникам; минуты три прошло, прежде чем «альфа» попала в полосу, по которой теперь шел Борис.

А Борис сделал еще одно полууловимое движение рулем, лихо переместился по задымленному полю вперед, взял вправо, перестроился в свой старый ряд, засмеялся довольно, видя, что водитель «альфы» снова задергался, потом переместился в следующий ряд, затем взял круто вправо и с грохотом влетел в длинный, темный, отдающий промозглым сырым духом проулок. «Альфа-Ромео», зажатая потоком, проследовала дальше.

– Вот и вся любовь, Вячеслав Юрьевич, – доложил Борис Белозерцеву.

– Молодец, Боря!

– Крюк делаем? – спросил Борис.

– Делаем! – Белозерцев приложил руку к груди: сердце билось так, будто завершало свое существование, внутри что-то болело, но что конкретно болело, Белозерцев понять не мог, он устало смежил глаза – правильно говорят, что все болезни от нервов. Понервничал немного – и внутри появилась боль.

Проехав немного по проулку, Борис свернул в зеленый, густо засаженный деревьями двор – проход между деревьями словно бы специально был оставлен для машины, проехал насквозь, очутился в следующем дворе, а через минуту – в параллельной проулку улочке, такой же затененной и старой.

– Ну, Боря, ты и эквилибрист, – похвалил Белозерцев, задержал в себе дыхание, старясь одолеть боль. – Циркач, по проволоке ходишь!

– Стараемся, – довольный похвалой, отозвался Борис.

Конечно, то, что они оторвались от «яичного желтка», еще ничего не значит, тем, кто преследовал Белозерцева, известен его адрес. А это – все, квартиру же менять не будешь – они появились здесь сегодня, появятся и завтра, и послезавтра, и послепослезавтра. Если, конечно, не произойдет что-нибудь раньше.

20 сентября, среда, 8 час. 35 мин.

Сергей Агафонов сидел рядом с Костиком, вполуха слушал его болтовню и одновременно наблюдал за дорогой, за тротуарами, за машинами, засекал каждую мелочь, сводил вместе светлые, едва различимые на лице брови, когда ему что-то не нравилось.

– Дядя Сереж, а дядя Сереж, что бы ты сделал, если бы выиграл в лотерею триста миллионов рублей? – Костик, увидев излишне напряженное лицо Агафонова, подергал его за рукав: ему не нравилось, что сегодня охранник обращает на него меньше внимания, чем обычно.

– Купил бы «роллс-ройс», – наконец ответил Агафонов.

– А зачем «роллс-ройс»?

– Чтобы тебя катать по Москве.

– А на «вольво» нельзя?

– Можно, но на «роллс-ройсе» лучше.

– «Роллс-ройс» – дорогая машина?

– Очень.

– М-м-м, – Костик задумался, но думал он недолго, всего несколько мгновений: – А кто ездит на «роллс-ройс»? – Костик на удивление четко выговаривал трудное слово «роллс-ройс», – у моего папы такая машина есть?

– Нет.

– А у кого она есть?

– У английской королевы.

– Она на ней ездит?

– Да.

– И я буду ездить?

– Естественно. Если я выиграю в лотерею триста миллионов рублей.

– М-м-м, – Костик снова на мгновение задумался, прикинул что-то в уме. – А у тебя есть лотерейные билеты?

– Пока нет.

– А как же ты будешь выигрывать лотерею?

– В лотерею, – поправил Агафонов. – Ну-у… куплю пару, а то и три лотерейных билета со счастливыми номерами и выиграю.

– Может, мы остановимся и ты прямо сейчас купишь лотерейные билеты? – голос у Костика сделался просящим.

– Это мы с тобой, дружище, сделаем вечером, когда будем возвращаться домой. Договорились?

– А вечером будет не поздно?

– Не, не поздно.

– Ведь эти самые… ну… лотерейные ящики на ночь закрываются. Рабочий день кончается, и их замыкают, на ключ.

– Лотерейные ящики работают круглосуточно, – серьезно заявил Агафонов.

– Без перерыва на обед?

– Перерывов на обед у них не бывает. И вообще, Костик, пусть этот вопрос тебя не волнует. Главное дело для тебя – получше пристегнуться ремнем, когда ты сядешь в кабину «роллс-ройса».

Глаза у Костика от проснувшегося азарта сделались веселыми, глубокими, в них запрыгала густая электрическая пороша – словно светлячки какие родились, Костик рассмеялся неожиданно счастливо, звонко, прижался к руке Агафонова, и Агафонов почувствовал, что внутри у него рождается тепло, какая-то щенячья нежность к этому мальчишке и одновременно жалость к самому себе – ведь если бы он женился до ухода в Афганистан на Людочке Ахметовой с улицы Композитора Мясковского, то у него тоже был бы такой же славный пацаненок. А может быть, и два. Но нет, Агафонов не женился, улетел на войну, вернулся оттуда надорванный, с неспокойной душой и пулевой раной на плече, с удивлением обнаружил, что Людочка его не дождалась, вышла замуж за другого, за невзрачного паренька, отгородившегося от Афганистана белым билетом.

Агафонов в тот день здорово напился, а напившись, плакал. Слезы помогли ему, облегчили душу, со слезами из него будто бы вымыло накипь, скопившуюся за два афганских года, еще что-то тяжелое, мешающее дышать, жить. Агафонов выплакался и навсегда вычеркнул из своей жизни не только неверную Людочку, но и всех женщин вообще. Вначале ему было плохо, в голову лезли разные мысли, дырявили черепушку, вызывали боль, а потом полегчало.

Он посмотрел на Костика и прижал его к себе.

Машина подъехала к зеленым, с ярко-красной обводкой воротам детского сада. На территории сада было тихо и пустынно. Они прибыли первыми, в детском саду еще никто не появился. Агафонов скомандовал Костику:

– Станция Березай, кому надо – вылезай!

Костик с сожалением вздохнул и просяще посмотрел на Агафонова:

– Дядя Сережа, а ты мне когда-нибудь про Афганистан расскажешь?

– Когда-нибудь – да, – пообещал Агафонов, открыл дверь, потянулся безмятежно, по-детски незащищенно. Впрочем, что-что, а сторожкости, готовности драться, защищать подопечных он никогда не терял, он всегда был готов встать в каратистскую стойку – ведь в современной бандитской Москве расслабляться никак нельзя, – глянул влево, глянул вправо – утреннее пространство было чистым, ничего плохого не предвещало, – протянул руку Костику.

– Вставай, старик!

– А в Афганистане было интересно? – спросил Костик, берясь за руку Агафонова.

– Не очень, – не стал скрывать правды Агафонов.

– Шпионы там были?

– Были.

– Ну вот, а ты говоришь – не очень.

Сзади вдруг раздалось тихое шипение, будто у велосипеда полетел ниппель или внезапно прохудилось колесо, все произошло стремительно, в считанные миги, Агафонов сгорбился, словно в спину ему всадили пулю, поморщился от неприятной мысли и развернулся – слишком поздно он сообразил, что происходит, – намертво, будто фотоаппаратом, засек лицо парня в шелковых спортивных штанах и кроссовках, державшего на мушке водителя их старого «мерседеса», а также лица двух других налетчиков, коротко остриженных, с одинаковыми физиономиями и одинаково выпяченными крутыми подбородками – ребята походили друг на друга, словно были рождены одной матерью, – стремительно, совершенно бесшумно двигавшихся к нему.

У них была прекрасная тренировка, раз они умели ходить так, будто ноги не касались земли, а опирались на воздух, и еще они имели особые глаза – такие глаза так же надо делать, ставить, как и бесшумную походку, и способность растворяться не только среди людей, но и в «чистом поле», стрелять на шорох и с одной пули снимать человека, и талант готовить вкусный, пальчики оближешь, борщ из топора, не имея на руках ни капусты, ни мяса, ни картошки со свеклой, ни приправ.

Агафонов сразу понял, что справиться с этими людьми ему будет трудно – так трудно, что вряд ли он с ними справится. Что-то кислое, отдающее порохом и одновременно мудреным заморским фруктом киви, сбилось у него во рту, он судорожно, одним махом сглотнул комок, буквально силком протолкнул его в себя, еще раз поморщился, ощутив, что комок прилип к чему-то внутри и вызвал боль, подумал: уж не к сердцу ли прилип? Если к сердцу, то оно сейчас вспухнет резью в висках, в глотке, заколотится оглушающе, но нет, сердце билось ровно, спокойно. Страха не было.

Агафонов резко толкнул Костика в сторону, загоняя его под куст акации, хотя вряд ли сцепившиеся густые ветки куста могли защитить от пули, сам повалился в другую сторону, выдернул из-под куртки револьвер. Прокричал что было силы:

– Костик, беги скорее отсюда! В садик беги!

Удивился тому, что голос его прозвучал слабо, выстрелил в правого налетчика, сбивая его с ног, оглянулся – как там Костик, бежит в садик, под прикрытие стен, или нет? Костик, сжавшись в зайчонка, сидел под кустом и испуганно глядел на Агафонова. Выстрел оглушил его.

– Ну что же ты, Костя-я?! – отчаянно прокричал Агафонов. – Беги, беги-и…

Оглядываясь на Костика, Сергей Агафонов упустил время, какие-то считанные миги, он боялся, что второй налетчик пальнет в мальчишку, а бояться не надо было, надо было стрелять самому, но Агафонов это слишком поздно понял, потерял драгоценные секунды, во второй раз выстрелить он не успел – в него пальнул налетчик, шедший справа. Попал. Пуля отбила Агафонова метра на полтора назад. Железным штырем ему прожгло плечо – то самое, которое было когда-то пробито в Афганистане. Пуля перекрутила его вокруг себя. Падая, Агафонов ударился лицом о камень, разодрал губы, почувствовал на зубах кровь.

– Беги! – снова прохрипел он Костику. Понимал Агафонов – он хорошо знал это по Афганистану, что через несколько минут его может не быть, поэтому надо было хрипеть, отгонять Костика, пока он еще живой, ощущает боль и видит солнце, видит людей этих… А пока он живой, он будет защищать Костика. – Беги! – выплюнул он изо рта кровь, выстрелил в правого налетчика.

Бил близко, а не попал – парень опытный был, засек, как пойдет пуля, в последний момент качнулся, ушел от свинца. Обозлившись, налетчик что-то выкрикнул в ответ, Агафонов очень близко увидел влажную блестящую белизну его зубов, нажал на курок, целя в Агафонова.

Пуля отковырнула кусок асфальта рядом с головой Агафонова. Сергей дернулся, откатился от пробоя – сделал это автоматически, выстрелил ответно – мимо, он уже почти ничего не видел, Сергей Агафонов, перед глазами у него все полыхало огнем, плыло, внутри тоже горел костер хотя в онемевшем, враз ставшим чужом плече боли еще не чувствовалось.

В красном тумане вдруг возникла дрожащая черная фигура, продралась сквозь студенистую плоть и начала косо заваливаться на него, на лежащего, Агафонов попробовал передвинуться, уйти, но тело уже не слушалось его. Сергей переместил ствол пистолета влево, словно собирался подпереть им темный неровный силуэт, и нажал на спусковой крючок. Налетчик вскрикнул, отпрыгнул в сторону, вновь выстрелил в Агафонова.

На этот раз он не промахнулся. Пуля попала Агафонову в рот, выкрошив зубы – они просто превратились в гречку – и выбив фонтан крови. Последнее, что он услышал, был крик Костика:

– Дядя Сережа-а! А-а-а!

«Дядя», – успел подумать Агафонов, увидев рядом с собой лицо Ванечки Кислова – маленького, полутораметрового роста, взводного из их «полтинника», подорвавшегося на мине и увезенного помирать на родину, в подмосковную Апрелевку, потом из багровой притеми вытаял Витька Щедрин – тоже афганский дружок, даже больше, чем просто дружок – кореш, срубленный пулей из «бура» во время атаки на кишлак, в котором засел Лысый Кудуз… Щедрин подмигнул Агафонову, протянул обе руки, чтобы обняться по-братски крепко, и Сергей Агафонов, готовно кивая, пошел к нему навстречу.

Когда налетчик склонился над Агафоновым, тот был уже мертв.

– Дядя Сережа! – прокричал Костик, размятый, раздавленный тем, что видел, сросшийся с кустом акации, сам ставший кустом, его ветками. Налетчик метнулся к Костику, сгреб его, выдернул из куста. Предупредил:

– Не кричи!

– А-а-а! – закричал Костик.

Налетчик рукой зажал ему рот, приподнял, бегом помчался к своему «жигулю». На ходу выкрикнул напарнику, державшему на мушке водителя белозерцевской машины – серого от боязни, потного:

– Чего стоишь? Да свяжи ты руки этому дураку!

Он швырнул Костика на заднее сиденье, скомандовал своему водителю, сидевшему за рулем машины с невыключенным мотором – тот держал ногу на педали газа, чтобы в любую минуту рвануть с места и раствориться на ближайших улицах:

– Клоп, держи мальца! Не выпускай – больно горячий!

Клоп, перегнувшись, притиснул Костика к сиденью, рука у него была тяжелая и неприятно костлявая, улыбнулся Костику подбадривающе, просунул сквозь редкие золотые зубы кончик языка:

– Ты так умеешь?

– Нет, – неожиданно успокаиваясь, отозвался Костик, улыбчивый вид Клопа подействовал на него; почувствовав себя лучше, Костик даже мотнул головой.

– Знаешь, на сколько метров я могу плюнуть сквозь зубы?

– Не-а!

– На тридцать шесть с половиной.

– Врешь! – глаза у Костика округлились, сделались большими, он глянул в окно машины, но Клоп быстро развернул его лицом к себе.

– Ты туда не смотри, парень, это не для твоих глаз.

Налетчик подскочил к напарнику, уложенному Агафоновым, приподнял его голову, глянул в глаза, завернул веки и прокричал с радостными нотками в голосе:

– Живой! – аккуратно опустил голову напарника на асфальт, сунул ему в открытый, пузырящийся кровью рот дуло пистолета и выстрелил.

Проворно отпрыгнул в сторону. Увидев, что кровь все-таки попала на него, выругался:

– Вот гад!

Подбежал к белозерцевской машине – был он моторный, стремительный, состоял из жил и дыхания, такие люди ни минуты не сидят на месте, действуют, кричат, матерятся, – взмахнул пистолетом:

– Ты чего телишься, Медуза? Подумаешь, барский водила, холуй! Тьфу! Дырку ему меж глаз!

Белозерцевский водитель, плоско серея лицом от страха, сам протянул руки, чтобы их перетянули веревкой, но Медуза не спешил, он дернул руки водителя к себе и начал спутывать их – аккуратно, методично, стягивая крест-накрест. Медуза делал свою работу на совесть, серьезно, старался, крикливый налетчик выдернул у Медузы концы веревки, с силой обмотал несколько раз вокруг кистей, завязал один узел, потом другой, затем третий, еще дважды обмотал запястья, снова соорудил два узла, затем, с силой завалив водителя вперед, примотал его руки к колонке руля. Предупредил:

– Сиди тихо! Понял?

Водитель часто закивал головой, плечи его приподнялись высоко, будто он собирался взлететь. Голову он втянул как можно глубже в себя, это ему удалось – голова у него сровнялась с плечами, водитель хотел спрятаться от этих страшных людей, залезть под руль, прикрыться металлом дверцы, забраться под коврик или хотя бы под сиденье, но не пускали связанные руки, он застонал, захныкал, потом подавил в себе всхлипы и затих – пока эти люди находились здесь, вести так себя было опасно.

– Деверь, уходим! – прокричал из «жигулей» Клоп. – Быстро! – Он нажал на газ, мотор обиженно взревел, в реве чуть не захлебнулся, заглушил галдеж воробьев, налетевших на ближайшее дерево.

«Один цилиндр стучит, – машинально, словно бы вернувшись из теней на грешную землю, определил белозерцевский водитель, снова застонал, уже не боясь, благо стона не было слышно, затрясся в задавленном глухом рыдании, попытался успокоиться и, когда это у него получилось, вздохнул плаксиво и так же автоматически отметил: – Горючки мотор много сжирает. У этой машины не бензобак, а заправочная станция должна быть. На худой конец – бензоколонка!» – плечи у него снова всколыхнулись, приподнялись по-птичьи, и водитель заплакал. От боли, от унижения, от слабости, от того, что оказался он совсем не тем человеком, каким считал себя.

Через несколько секунд площадка перед детским садом была пустынна и тиха, лишь старый «мерседес» с номером его владельца, Вячеслава Юрьевича Белозерцева, сиротливо стоял у зеленых ворот с готовно распахнутой дверью, а привязанный к рулевой колонке водитель рыдал взахлеб, давился слезами, воздухом, откуда-то прилетевшим тополиным пухом, хотя не только пора тополиного цветения, но и бабье лето уже прошли, и ни пуха, ни паутины не должно быть, бился лицом о руль, рвался из машины прочь, но все безуспешно, да еще два тела, замерших в искривленных, словно бы подсеченных на бегу, позах, делали площадку похожей на какое-то странное, подготовленное для съемки боевика место.

Кажется, вот-вот должны были появиться киношники с аппаратурой – сейчас они вывалятся на площадку, загалдят, забегают, через несколько минут включат софиты и прозвучит знакомая команда: «Мотор! Начали!». Но команда не прозвучала, а вместо киношников появились две очкастые, очень схожие друг с другом бабули, которые привели в детсад своих внуков.

То, что они увидели, потрясло их.

20 сентября, среда, 8 час. 45 мин.

У Белозерцева с Виолеттой был разработан условный сигнал: если в дверь Виолетте раздавалось два коротких звонка и один длинный, потом, через несколько секунд, звонки повторялись в прежней последовательности – значит, приехал Белозерцев. Сам, са-ам, бог и повелитель, как любила говорить Виолетта, она это подчеркивала специально и улыбалась загадочно, дразняще. Виолетта нравилась Белозерцеву, нравилась гораздо больше, чем его собственная жена, хотя и Ирина тоже была хороша – и стройна, и привлекательна, и с мозгами, что большая редкость для длинноногих женщин, но Ирина – это одно, а Виолетта – совсем другое.

Водитель Борис, как-то разоткровенничавшись с шефом, похвалил его: «Вкус у вас отменный, Вячеслав Юрьевич! Все правильно – одни щи всегда надоедают… Ну что такое – на первое щи, на второе щи, на третье щи, на десерт щи, вместо фруктов щи и вместо компота щи, утром щи, в обед щи, в полдник щи, на ужин щи – все щи да щи! Обязательно где-нибудь щи надо разрядить жареной картошечкой! – при этом Боря сделал красноречивый жест, недвусмысленно намекая на Виолетту, прочертил в воздухе крутую выразительную линию – нарисовал женское бедро, и воскликнул бодро: – А, Вячеслав Юрьевич?!

Белозерцеву сделалось неприятно, он сухо пробормотал: «Может быть» и отвернулся от Бориса.

Он позвонил, трижды нажав на любопытный птичий глаз кнопки, дверь мигом, словно его ждали, открылась и на пороге возникла Виолетта. Пахнущая домом, сном, из которого она выплыла лишь недавно, с серыми серьезными глазами, способными приобретать беспощадный стальной цвет, если их хозяйке что-то не нравилось, дохнула на Белозерцева теплом, отчего тому сразу сделалось легче:

– Я знала, что ты придешь! Г-господи, я так тебя ждала… Хотя мы и не договаривались.

– Извини за неурочный визит…

– Что ты, что ты, – Виолетта прижалась к Белозерцеву и неожиданно всхлипнула.

– Ах, Вика, – пробормотал Белозерцев растроганно, – я заехал просто так, ненадолго…

– Нет, ты заехал не просто так, – произнесла Виолетта мягко, укоряюще, – ты соскучился по мне.

– Соскучился, – признался Белозерцев. – Что-то я места себе не нахожу, что-то… в атмосфере что-то происходит, в общем, – он повертел в воздухе ладонью с растопыренными пальцами, какие-то изменения, токи, электрические разряды, реакции – не знаю что…

– Мне плохо без тебя, – пожаловалась Вика. – Мне всегда без тебя бывает плохо.

– И мне без тебя, – сказал Белозерцев, подумав, что Вика как-то отзовется на эти слова, произнесет что-нибудь, но Виолетта ничего не сказала, прижалась к Белозерцеву.

Тот неожиданно взглянул на себя со стороны, подумав как о ком-то постороннем, в третьем лице, и горло ему стиснула жалость.

– Мне плохо без тебя, – повторила Виолетта.

– Нас сейчас преследовала чужая машина, – проговорил Белозерцев. Голос у него дрогнул, сделался тонким. – Похоже, на меня кто-то наезжает.

Виолетта прижалась к Белозерцеву теснее, затем откинулась от него с молитвенно-испуганным видом.

– Ты что сказал?

– На меня кто-то наезжает.

– Спаси и сохрани! – Виолетта сложила пальцы в щепоть, чтобы перекрестить Белозерцева, но, увидев потемневшие от недовольства его глаза – Белозерцев был неверующим, – отвела щепоть в сторону, сунула руку за спину. – Извини, – сказала она, – спаси и сохрани, в общем!

Лицо у нее побледнело, кожа сделалась прозрачной и особенно нежной, эта реакция Виолетты тронула Белозерцева, он легонько коснулся пальцами Викиной щеки, улыбнулся виновато:

– Здравствуй!

– Здравствуй, – тихим эхом отозвалась Виолетта.

– Извини, что я вывалил на тебя все эти тяжести… Преследование, рэкет, угрозы, грубость, обман – это не по твоей части. Ты должна быть вне всего этого, а я, я обязан охранять тебя от пакостей от гнуси бизнеса, от грязи нашего города, от всего плохого. Я же… – он горько покачал головой и замолчал.

– Я тебя люблю, Вава, – Виолетта назвала Белозерцева так, как его звали когда-то в детстве, вздохнула, потянула Белозерцева за собой в квартиру.

– И я тебя люблю, Вика…. Это взаимно, – произнес он, согнулся, втягиваясь следом за Виолеттой в квартиру. – Только вот… видишь… В общем, дурак я.

– Нет, Вава, ты не дурак, ты далеко не дурак, и раз ты решил что-то сказать, значит, это наболело, это нельзя – держать в себе. Ты рассказывай, рассказывай, не держи в себе тяжесть, расскажешь – легче станет.

– Вика, помнишь, как мы с тобой познакомились?

– Хорошо помню.

У одних романы, связи, знакомства начинаются со знойного Юга – это самое распространенное, там все завязывается легко, все кажется романтичным, влекущим, все припахивает сладкими соблазнительными фруктами и морем, – впрочем, серьезных продолжений у южных романов почти не бывает, у Белозерцева и Вики такое случалось не раз, ни один роман не стал заметным. У других – со встречи на какой-нибудь московской пирушке, у третьих – с полета по служебным делам в Носоноговск либо в Нижнепупинск с прилегающим к нему Нижнезадовским геологическим месторождением или что-нибудь в этом роде, когда кресла женщины и мужчины оказываются рядом и сближение происходит в дороге, у четвертых – со спектакля в престижном столичном театре – Большом или Малом, куда ходит избранная публика, у пятых и шестых – еще как-то… Можно вообще подойти к хорошенькой девушке на замызганной, истоптанной поросятами улице города Курицына и спросить: «Девушка, вы не подскажете, как проехать к станции метро “Кропоткинская”?» А девушка эта вообще никогда в жизни не видела метро, только читала о нем в книжках… И совсем неважно, что она ответит – пусть это вообще останется за пределами сознания, главное то, что она обязательно обратит внимание на человека, задавшего ей нелепый вопрос. Ну а дальше – дело техники.

Примерно так и Белозерцев познакомился с Викой.

Он увидел ее, одетую во все белое – в белом костюме, в белых лаковых туфельках, с белой сумочкой, небрежно повешенной через плечо, стоящую около высотного здания на Смоленской площади, не сдержался и подошел к ней:

– Девушка, скажите, из какой вы сказки?

Он не помнит уже, что она ответила, да и неважно это было, как и в случае с прекрасной обитательницей города Курицына, важно, что она обратила на него внимание, серые умные глаза ее сделались удивленными, она сощурилась, будто смотрела на Белозерцева сквозь прицел, и он почувствовал, как в лицо ему ударил ветер «Сейчас ведь сбросит со скалы вниз, – невольно подумал он, – в море, в волны, на съедение крабам и рыбам. Нет бы подумать, прежде чем спрашивать, из какой сказки, – надо ли это ему или не надо? Но, с другой стороны, «царь он или не царь, тварь дрожащая или право имеет, быть или не быть?» – и чего раздумывать, когда она может развернуться и исчезнуть! На размышления не оставалось времени…

В нашей жизни все оставляет след – даже самая малая обида, полученная в детстве, всякая крохотная боль, оставшаяся от пореза или щепки, всадившейся в ладонь, всякое поражение, в том числе и мимолетное, и Белозерцев приготовился к поражению, к тому, что с этим поражением в нем умрет часть его самого, улыбнулся виновато… Он умел «держать образ», как принято говорить в театре, быстро становиться самим собой… Глаза девушки дрогнули, помягчели, она сделала неопределенный жест.

– Через пять минут скажу, из какой я сказки, – наконец проговорила она.

– Я могу подождать?

– Конечно.

Его удивило слово «конечно» – она не должна была его произносить, но произнесла, вот ведь как, – удивили тон, окраска голоса, которым она говорила, в этой женщине имелась некая манящая тайна, что всегда завораживает мужчин и в конце концов превращает их в послушных олухов, которыми можно крутить и так и этак, и вот ведь удивительно: слишком много мужчин готово, оказывается, превратиться в олухов, в кого угодно, лишь бы обладать такими женщинами. Белозерцев поймал себя на этой мысли. Он такой же, как и все, ничем не отличается от какого-нибудь Тоги из Кутаиси или Османа из Махачкалы, он… Белозерцев не выдержал и улыбнулся. Сам себе улыбнулся, не девушке, но улыбку скрыть не удалось – та засекла ее острым взглядом и все разгадала.

Обычно бывает наоборот – желая кого-нибудь расколоть, мы раскалываемся сами и потом стыдимся этого – надо же, ни с того ни с сего остался в дураках, как в популярной карточной игре, такое, признаться, часто происходило с Белозерцевым и его друзьями, такое происходило и со многими проницательными женщинами, которые хотели расколоть Белозерцева, – здесь же было нечто иное. Белозерцев внутренне сжался, улыбнулся снова и вообще постарался, чтобы тихая мудрая улыбка подольше не исчезала с его лица. С другой стороны, через минуту в нем возникла некая болезненная неловкость: а не выставляет ли он себя в роли шута?

Сейчас появится какой-нибудь хлыщ с розой на длинной ножке – почему-то хлыщи любят преподносить женщинам по одной розе – не букет, от которого кружится голова, а именно одну розу, и как знак того, что розу преподносит хлыщ и никто иной – обязательно на длинной ножке. Одна роза, пусть даже на километровом стебле, обходится хлыщу много дешевле, чем жиденький букет. И какое же унижение испытает Белозерцев, когда увидит хлыща! Он почувствовал, что ему сделалось холодно, лопатки онемели, а вот к лицу прилил жар, кожа покраснела.

Продолжая улыбаться, Белозерцев наклонил голову – показал, что в волосах у него не то чтобы лысинки, ни одной рединки нет, ни одного незащищенного пятнеца, а пробор идеален, будто его провели по линейке, произнес вежливо:

– При таких обстоятельствах пять минут ожидания могут состарить на тридцать лет, – он сам удивился тому, что произнес, слишком уж это прозвучало по-восточному, выспренно, слишком уж ненатурально, ужаснулся своим словам, но виду не подал. – Завтра я буду в это время ждать вас, – сказал он, – здесь же!

– Вы что, живете с включенным таймером?

– Да, живу с включенным таймером, – подтвердил Белозерцев и, увидев, как в глазах девушки зажглись крохотные неяркие костерки – там, в глазах, в зрачках шла своя жизнь, которую Белозерцеву не дано было понять… «До поры до времени не дано», – сказал он самому себе, повернулся и ушел.

Ему жаль было уходить, он понимал, что эту девушку он может не увидеть никогда, но вместе с тем это было единственно верное сюжетное решение, других вариантов не существовало.

Он ни разу не оглянулся. Почти бесцельно, с пустой головой миновал один кривой арбатский переулок, потом второй, за ним третий, вышел на Арбат, остановился перед витриной тщательно отреставрированного магазина, в котором были выставлены платья известной парижской фирмы, потом снова втянулся в очередной старый проулок. Он в эти минуты походил на человека, который ищет свое прошлое – и верно ведь, он искал свое прошлое, ибо девушка в белом принадлежала к тому времени, которое он когда-то покинул. А возврата назад, как известно, нет. И никогда не будет.

Жаль, что не все это осознают. А на тех, кто осознает, наваливается такая глухая тоска, что синее небо над головой мигом становится черным, ночным. И размером небо бывает не больше детской варежки.

Именно такую тоску ощутил сейчас Белозерцев. В ушах у него возник назойливый звон, во рту сделалось горько, он попробовал сглотнуть эту горечь – не удалось. Белозерцев выругался. Ему захотелось развернуться на сто восемьдесят градусов, помчаться назад, на Смоленку, схватить девушку за руку, сказать ей что-то важное, единственно верное, но… Было поздно.

На следующий день он снова появился на Смоленской площади у несуразного мидовского здания. Девушка в белом была уже там, только одета она была не в белое, а в строгий, без единой морщинки костюм асфальтового цвета.

– Похоже, вы никуда отсюда не уходили, – неожиданно глупо, дрогнувшим голосом произнес Белозерцев.

– Ага. Я тут живу, – она засмеялась.

Белозерцев почувствовал, как с него сползла, стекла вся тяжесть, набравшаяся за прошедший день, ему даже дышать сделалось легче, а серое небо над головой стремительно посветлело, обрело глубину и цвет. Задерживая в себе осекающееся дыхание, он виновато отвел глаза в сторону.

Звали девушку Викой.

Нет, то, как они познакомились, он никогда не забудет.

– Я все помню, я все хорошо помню, – медленно проговорил Белозерцев, понюхал ее волосы, – в первый день ты была неприступна, как Троя…

– Неудачное сравнение, – заметила Вика.

– Я понял, что мне ничего не светит, развернулся на одном каблуке и, как броненосец «Потемкин», ушел в сторону моря…

– Броненосец! Во что я была одета?

– В первый день – во что-то трикотажное, апельсинового колера, – Белозерцев решил присочинить, чтобы завести Вику. – Во второй – в шелк цвета небесной лазури… Ты – женщина контрастов.

– Ну и память у тебя! – Вика не поддалась Белозерцеву, у нее погасли, сделались чужими, очень далекими глаза, по лицу серой тенью проскользнула тревога. Белозерцев все понял, подумал о Вике с нежностью и растерянностью: что с ней будет, если его кто-то накроет сачком? Она ведь растеряется, пропадет в этой волчьей жизни.

– Я боюсь за тебя, Вава!

– Вавой меня звали в детстве, еще ты зовешь, больше никто, – натянуто, пока еще не справляясь с собой, проговорил Белозерцев, улыбнулся, – свое имя в детстве я никак не мог выговорить – только Вава. Вава да Вава.

– Я и не знала. Надо же!

Он очень близко увидел ее лицо, странно увеличившееся, встревоженное, с ясными глазами и мягкими, припухлыми от сна губами, не выдержал, пробормотал натянуто, почти без сил: – Вика, давай уедем куда-нибудь. Хотя бы на неделю… Например, в Испанию, а?

– Как в прошлом году, когда мы в казино проиграли шесть тысяч долларов?

– Да, как в прошлом году, только проиграем не шесть тысяч долларов, а десять. Проигранные деньги – к счастью.

– Когда они есть.

– Они у меня есть… И долой, долой все тревоги, все заботы, все обязательства – все, что навалилось на нас. Все к черту! – он сглотнул последнее слово, смял его, сдавил зубами. Заводясь, Белозерцев ударил кулаком по воздуху, поймал себя на том, что делает не то, и произнес, расслабляясь: – Если не нравится Испания, можем поехать в Марокко. В Восточную Африку, она цивилизованная… Или на Сейшельские острова. Там – вечное лето.

– Сейшелы – лучше всего.

– Значит, поедем на Сейшелы.

20 сентября, среда, 8 час. 50 мин.

Проводив мужа на работу, Ирина Белозерцева несколько минут стояла неподвижно в прихожей, рассматривая себя в большое овальное зеркало, подаренное ей год назад Белозерцевым – тот заказал в офис новую кожаную мебель, новую оснастку и столы, и это зеркало оказалось лишним. Белозерцев подарил его Ирине, не зная, – а может, сделал это специально, – что зеркало дарить нельзя: подаренное зеркало, как и платок, нож, ножницы – к ссоре. Ирина поморщилась, но подарок приняла. Верх взяла, как она сама понимает, жадность – очень уж хорош был подарок. Не зеркало, а мечта, говоря выспренным литературным языком.

Потрогала пальцами кожу под глазами, разгладила складку, озабоченно потерла виски, что-то вдавила в поры, сделалась неприступной, сама себе не знакомой, потом выражение неприступности сменилось покорностью, мигом изменившей ее помолодевшее лицо, покорность трансформировалась в нежность – Ирина проводила перед зеркалом маленькую тренировку, ставшую уже привычной – Ирине, как всякой женщине, важно было владеть собой.

Нежность сменилась веселостью, веселость хмуростью, хмурость разбойничьей бесшабашностью, басшабашность мягкостью и так далее. Лицо человека может принимать не менее пятидесяти самых различных выражений.

«Не лицо, а резина какая-то», – невольно усмехнулась Ирина, подошла к телефону, подняла трубку, несколько секунд подержала ее на весу, размышляя, потом решительно набрала номер:

– Олежка, я дома… Одна. Мой, думаю, до пяти вечера не то что не появится – даже не позвонит. У него сегодня двое переговоров, посещение выставки, презентация вместе с французами, пресс-конференция на Зубовском бульваре, еще что-то… Все трудно запомнить, в общем. Приезжай. Что? Нет, нет, это вполне безопасно, он в ближайшее время здесь не появится. Приезжай! Мы с тобой давно не виделись. Жду тебя в… – она потянулась к часам, лежавшим на журнальном столике в прихожей – часы были дорогие, привезенные мужем из Швейцарии, – в половине десятого. Ничего страшного, что рано – хоть на кофе время останется. Вино у меня есть, немецкое, «Мозельское». Знаешь, такое сладковатое, есть французское красное, четырех сортов – к мясу. Если хочешь, мы с тобой приготовим мясо… Вдвоем, как раньше. Бифштекс с кровью. Представляешь, как это здорово – обжигающее мясо и терпкое темное вино из хрустальных бокалов! Приезжай немед-ленно!

Она повесила трубку и еще некоторое время задумчиво стояла у телефона: хорошо иметь нежного надежного мужа, вдвойне хорошо иметь, кроме него, еще кого-то, такого же близкого, нежного и надежного.

20 сентября, среда, 8 час. 52 мин.

Костик быстро понял, что с ним произошло – не раз видел подобное в фильмах, но никогда не думал, что это может произойти в Москве, да еще с ним, с живым, хотя и маленьким человечком, имеющим могущественного папу, – закричал, забился в руках Медузы. Видитель «жигулей» – редкозубый, в коронках, смешливый Клоп резко вывернул голову, сжал глаза в узкие жесткие щелки:

– Медуза, какого черта! – выругался и начал стремительно и нервно крутить маленькую, неудобную, постоянно выскальзывающую из пальцев рукоятку на двери – поднимал стекло. – Тьфу!

Две женщины, которые вели с собой детишек, – Клоп не разобрал, кого они вели, мальчишек или девчонок, не до того было, не успел, – косо соскользнули назад и в следующее мгновение исчезли, оставшись за поворотом узкой боковой дороги. И лица их Клоп не разобрал – лица были плоские, стертые, ничего приметного на них не имелось, это раздосадовало его, и он снова выругался.

Медуза притиснул грязную, пахнущую мясными консервами руку ко рту Костика, зажал крик.

– Надо же, идя, они наш номер засекли! Деверь, может, вернуться, пристрелить.

Деверь, откинувшись спиной в угол машины, наблюдал за дорогой. Процедил сквозь зубы:

– Зачем стрелять? Сейчас – никакой стрельбы! Все, отстрелялись. Можете считать, что у нас ни одного патрона не осталось. Но зато есть запасные номера!

– Так уж ни одного патрона и не осталось? – Клоп хмыкнул в кулак. – Даже для собственных нужд?

– Даже для собственных нужд, – пробормотал Деверь. – Финита! Ты бы лучше там, у детского сада, посообразительнее был, а не здесь!

– Чем же я провинился? – искренне удивился Клоп.

– А ничем! Потому и не бью. Если бы знал, что провинился – убил бы! Понял, Клоп?

– Понял, чем дед бабку донял, – пробормотал Клоп, на глазах уменьшаясь за рулем, становясь совершенно неприметным, плоским, словно тень, помотал головой: – И кто тебе на хвост наступил?

Когда выехали на гулкую, битком набитую машинами трассу, Деверь сказал Медузе:

– Можешь больше не зажимать рот этому арбузенку, здесь его уже никто не услышит. Хоть все окна открывай!

Медуза отнял вонючую грязную руку от лица Костика и с брезгливой миной отер ладони о штаны:

– Все пальцы в соплях.

Деверь захохотал:

– Детские сопли – святые, так ты, Медуза, и к Евангелию скоро потянешься! Шансов на счастливое будущее у тебя сразу в несколько раз больше станет.

Медуза в ответ кисло улыбнулся, отвел глаза в сторону. Костик, которого чуть не вырвало от рук Медузы, пришел в себя, заворочался, заерзал на сиденье, подпрыгнул, впиваясь головой в мягкий низкий потолок «жигулей» и закричал. Деверь насмешливо покосился на него – он даже не шевельнулся, чтобы хоть что-то предпринять. Похвалил только, покрутив перед лицом Костика указательным пальцем:

– Молодец, арбуз, голос хороший имеешь. Певцом будешь, если, конечно, до той поры доживешь.

Костик снова долбанулся головой в потолок машины, вскрикнул от боли, Медуза схватил его за плечи, притиснул к сиденью:

– А ну, сиди смирно! Скоро приедем, там тебе будет простор для прыжков и вверх и вбок. Через двадцать минут, – споткнулся на полуслове, увидев, как Деверь показывает ему увесистый волосатый кулак, заморгал виновато, не понимая пока, чего же он такого сказал. – Ты чего?

В ответ Деверь молча покрутил пальцем у виска, потом показал на Костика и стукнул ногтем по стеклу часов. Пробурчал недовольно:

– Вот так мы все и заваливаемся. По собственной дурости. Не находишь, Медуза?

Тут до Медузы дошло: напрасно он, конечно, болтанул насчет двадцати минут – этим он выдал время, которое отделяет их от места, куда они едут, по времени ведь всегда можно рассчитать расстояние, а там… Вполне возможно, что этот щенок знает Москву не хуже взрослых… Тогда что?

Он спросил у Деверя:

– Может, ему глаза завязать?

– Не надо.

– Он же все видит!

– И его все видят – не думай, что мы невидимые и неслышимые. Первый же мусор обратит внимание: с какой это стати в машине сидит человек с завязанными глазами?

– Не человек – пацаненок. Арбузенок, как ты говоришь.

– Что в лоб, что по лбу! – Деверю начал надоедать этот разговор, в его голосе появились резкие нотки, заплескалось что-то угрожающее. Костик всхлипнул, затрясся по-птичьи – ему было жаль себя, жаль отца с матерью, жаль собственного дома, который он, может быть, никогда больше не увидит – и такая мысль мелькнула в его голове, – и он затрясся еще сильнее.

Белый свет перед ним померк, мир сделался маленьким, неуютным, размером всего в ладошку, даже меньше ладони, налился темной пороховой копотью, в горле родился долгий удушливый взрыд, и Костик чуть не потерял сознание. Закашлялся. Деверь ударил его рукой по спине:

– Не сдыхай, малец! Ты нам живой нужен!

Костик не услышал этих слов, маленькое легкое тело, его скрутила боль, лицо Костика сделалось мокрым от слез. Деверь вторично прихлопнул его ладонью, удар был таким, что Костик чуть не влетел в узкое пространство впереди, между двумя сиденьями, Деверь вовремя поймал его за воротник, откинул назад, прижал рукой к сиденью.

– Как вы… как вы… – захлебываясь, прокричал Костик, – как вы смеете! За что вы меня так?

– Гля, бунтует! – удивленно проговорил Клоп, вывернул руль, съезжая с трассы на небольшую боковую дорогу. – Революция 1905 года. Вот что значит папаня золотой щеткой зубы чистит!

– Молчать! – рявкнул Деверь. – А теперь… задраить окна, не то он опять начнет вопить.

– Как вы… – снова скорчился от очередного взрыда Костик, попробовал нырнуть вниз, в ноги в полутемень салона – ему показалось, что там можно спрятаться, но Деверь схватил его за воротник, рявкнул:

– Сидеть!

Этого Костик не стерпел, извернулся, вцепился зубами в руку Деверя. Деверь дернулся, лицо у него перекосилось от боли. Он шарахнулся от Костика в угол машины, помотал перед собой рукой, словно остужал воздух, увидел злые, полные слез глаза Костика и коротко, почти без размаха ударил его кулаком по голове. Бил, впрочем, останавливая руку – боялся размозжить мальчишке голову.

Костик тихо, без звука, ушел вниз, под сиденье, в следующий миг Медуза выдернул его оттуда – вялого, безголосого, враз ставшего каким-то бескостным, бросил опасливый взгляд на Деверя:

– Ты что-о-о?

– Видишь же, он кусается, как бешеный лисенок. Тьфу! Вот сволота! Пидар, пащенок гнойный! Недоносок!

– А если ты его убил?

– Не убил, не бойся. Я ударил его не в полную силу.

– Ну ты даешь! Еще один такой хук и наши денежки – фьють! – Медуза сделал красноречивый жест. – Да и наверху нам голову оторвут.

– Я же сказал тебе, что бил в треть, в четверть силы, – Деверь повысил голос, послышалось в нем что-то дребезжащее, свинцовое, заставившее Медузу замолчать и втянуть голову в плечи.

Деверь закатал локоть куртки и с шипением всосал в себя воздух, показал прокушенную руку Медузе:

– Видишь? – зубы у Костика оказались острыми, как у зверенка. – Ладно, – пробормотал он, снова втянул в себя воздух, – это папане-арбузу дорого обойдется. Валютой заплатит.

– Действительно, не убей его, Деверь, – подал голос из-за руля Клоп. – Тогда не то чтобы зелеными – родными фиолетовыми ничего не возьмешь.

– Еще как возьмем, – уверенно проговорил Деверь, серой замызганной тряпицей, найденной в кармане, стер с руки кровь. Кровь выступила опять, прокус был хоть и неглубоким – глубокий Костик просто не мог оставить, – но болезненным и кровянистым. – Даже если его обглодают крысы, мы все равно возьмем тугрики. За один лишь костяк, чтобы похоронить… Тугриков будет, как грязи. И у нас, и у паханов наших. С верхом, понял? – в голосе Деверя вновь забряцали жесткие нотки, будто в горло ему кто-то натолкал гвоздей. – А? Что-то я не слышу одобрительных возгласов.

Клоп знал, что Деверь был человеком лютым, редкостного жестокого замеса – Деверь вообще не ведал, что такое дружеское общение на троих за кружкой холодного пива, с «собольком» – высокогорлой бутылкой водки, не ведал, как размягчается черствая мужская душа в таких беседах – он вообще ничего этого не ведал и мог прихлопнуть человека, как муху, потому Клоп так с Деверем себя и вел, старался держаться на расстоянии, не входя в «зону» и просчитывая то самое опасное расстояние, где Деверь мог его достать. Так было больше шансов, что он и его напарник Медуза останутся целыми.

А с другой стороны, Деверь хоть и был «сам с усам» – хозяин, «бугор» в их группе, у него также имелся хозяин, свой – может быть, даже более жестокий, чем Деверь, который мог срубить «бугру» голову и швырнуть ее на помойку. Ведь мальчишку они похитили не для того, чтобы убить в машине – совсем для других целей, поэтому Деверь хорошо знает: если он ухлопает «арбузенка», то сам получит пулю в затылок. Но форс держит хорошо, не потеет – вон как приложил пацаненка и не поморщился… В конце концов, Клопово дело – сторона, баранка с тормозами да исправная система зажигания.

Впрочем, самого главного шефа – хозяина хозяев – в их группе не видел никто, и никто даже не представляет, как он выглядит. Интересно было бы на него посмотреть. Но шеф даже на связь сам не выходит, только через бабу свою доверенную, через секретаршу, вот ведь как.

За окном замелькали каменные, с новыми блестящими крышами дома – похоже, дачные, но эти дома не были дачными, дачные владения располагались еще далеко, за пределами бетонного окружного кольца, Москва ныне растеклась, расползлась по земле, словно студень, – никогда уже не собрать ее в одну компактную горсть, – Москва стала неуправляемой, и такой она будет еще очень долго. Клоп оценивающе глянул на очередной, выстроенный в стиле «модерн» домик с высокой кирпичной трубой, на которой сидела жирная ворона, вздохнул: хотелось и самому заиметь такой вот домик, в палисаднике разводить цветы, кормить с рук голубей и нянчить на коленке сына, да, видать, не дано…

Клоп вздохнул, взялся покрепче за баранку. Поймав в зеркальце свирепый взгляд Деверя, пригнулся, выводя собственное тело, незащищенную спину из «зоны».

Мальчишка был без сознания, буржуйский домострой за окнами машины кончился, на смену особнякам пришли современные безликие девятиэтажки – собственно, это были те же хрущобы, что в большом количестве ставили на земле в пятидесятых – шестидесятых годах, только поновее да малость получше. Самую, впрочем, малость. Заблудиться в них ничего не стоило.

Если сейчас пацаненок очнется и, глянув в окно, что-то засечет, то никогда не определит, что именно он засек. Окраины Москвы всегда были безлики.

20 сентября, среда, 9 час. 10 мин.

Вика показалась ему сегодня необычно яркой, горячей. Белозерцев даже застонал от какого-то странного отчаяния, от неверия – неужели он обладает этой женщиной? Он был растроган, был благодарен судьбе за Вику, за то, что не прошел тогда мимо мрачной сталинской высотки, оседлавшей Смоленскую площадь, а ведь мог промахнуть мимо на машине, мог пройти по противоположной стороне улицы и не заметить Вику – все могло быть, но судьба распорядилась так, чтобы он ее увидел.

– Как ты ко мне относишься? – неожиданно, возвращая его с небес на землю, спросила Вика.

– Лучше всех! – совершенно бездумно и по-детски счастливо ответил Белозерцев.

– Значит, никак, – помрачнела Вика.

– Разве я не предложил тебе отдых на Сейшельских островах?

– Одесская манера – вопросом на вопрос, – Вика усмехнулась. – И где только ты этому научился, Белозерцев?

Белозерцев не раз замечал: когда Вика начинает сердиться на него – называет не по имени, а по фамилии. В другой раз он обязательно сделал бы ответное движение, достал бы из кармана какую-нибудь золотую побрякушку, брошку или кулончик на тоненькой изящной цепочке, быстро бы свел все на нет – женщины от золота тают, преображаются на глазах, исключений нет, странно даже, что на них такое колдовское воздействие оказывает довольно невзрачный желтый металл, но сейчас этого не сделал. В нем вновь, как и полчаса назад, неожиданно возникло ощущение тоски, зажатости, некой странной оторопи. Чувство тепла, солнечной яркости, праздника, которое владело им еще две минуты назад, исчезло бесследно.

– О чем ты думаешь, Белозерцев? – словно бы ощутив холод, возникший в душе Белозерцева, проникшись его маятой, спросила Вика. Сделала она это скорее интуитивно, чем от осознания того, что не все у Белозерцева ладно.

– О внеземной цивилизации, летающих тарелках или о ценах на хлеб в Чебоксарах?

– О ценах на хлеб в Чебоксарах, – выплывая из своих мыслей, ответил Белозерцев. – Прости меня, Вика.

Глаза у Вики потеплели, она едва приметно, нежно провела рукой по его щеке:

– Тебе по-прежнему плохо?

– Очень, – признался Белозерцев.

– Ничего не прошло?

– Нет.

Легкая тень проползла у Вики по лицу, она откинулась назад, хрипловато, как-то незнакомо рассмеялась. Белозерцев прикрыл глаза и в который уж раз устало удивился тому, как умеют изменяться женщины.

Сейчас что-нибудь про жену начнет пытать, выспрашивать, какая она, что носит и что ест на завтрак, в какие магазины предпочитает ходить и в автомобиле какой марки ездить?

– Как твоя мымра? – кончив смеяться и обретя нежный серебристый голос, спросила Вика. – Ходит еще по земле?

– Ходит. У тебя что, деньги закончились? – враз сделавшись хмурым, спросил Белозерцев. – Могу добавить энную сумму на кухонные расходы. На кастрюли, спички или, скажем, чистящий порошок. Либо на новомодное средство от тараканов.

Вика улыбнулась, уголки рта у нее поползли вниз, придав лицу капризно-кислое выражение.

– Разве в деньгах счастье?

– Не в деньгах, конечно, но без денег в жизни счастья нет совершенно никакого, – Белозерцев улыбнулся ответно, улыбка у него получилась натянутой, он чуть ли не физически почувствовал ее натянутость и отвернул лицо от Вики. – Знаешь, это раньше заключенные малевали у себя на груди татуировки с бессмертным текстом: «Нет щастья в жизни»!

– Не знаю, в заключении не была, – Вика по-девчоночьи фыркнула, глаза у нее сделались совсем темными, в них мелькнуло что-то неясное – то ли злость, то ли испуг, и Вика поджала губы.

Белозерцев подумал о том, как быстро способна меняться Вика – настроение у нее подобно ветру в поле – то в одну сторону дует, то в другую, то в третью, то вообще зависает в воздухе, и что произойдет в следующий миг, никто не может предсказать: Виолетта – женщина непредсказуемая. Впрочем, такой она не была, такой она стала.

«Собственно, такая не только Вика, большинство женщин такие, они – непредсказуемы», – Белозерцев вздохнул, попробовал перед самим собой оправдать Вику и тут же оборвал себя: а нужны ли оправдания?

Пока было непонятно, куда клонит Вика. Но куда-то она клонит, это точно… Иначе с чего бы такая резкая смена настроений! Белое без всяких причин обращается в черное – стремительно, в считанные секунды – Белозерцев даже глазом моргнуть не успевает…

Без всяких причин… «Без причин ли? – возник в мозгу усталый вопрос. – Не-ет, причина есть, только Вика не выложила ее. Но поскольку она – женщина последовательная, то обязательно выложит. Так что терпи, жди? Белозерцев. Отдыхом на Сейшелах ты от Вики не откупишься – слишком мало, дешево, хотя на самом деле дорого, к Сейшелам надо еще приплюсовать Канары либо основательную пробежку по магазинам вашингтонского Джордж-тауна и золотой презент весом килограмма в полтора. Гос-споди, и еще эта непроходящая иссасывающая тоска – откуда она? Почему не проходит? И это дурацкое преследование “яичного желтка”, которое Боря сумел удачно пресечь… Все напластовалось, собралось в одну кучу, спрессовалось, одно наползло на другое, селедка влипла в джем, джем смешался с горчицей, горчица пристала к куску рыбы, рыба к мясу, а к мясу приклеился большой кусок халвы».

– Скажи, пожалуйста, ты хотел бы иметь ребенка? – неожиданно спросила Вика.

– Хотел бы, – не колеблясь, ответил Белозерцев.

– И я хотела бы. У тебя ведь есть уже ребенок?

– Как будто ты не знаешь! Есть… Сын.

– Я тоже хочу сына, – тихо произнесла Виолетта.

Белозерцев резко откинулся от Вики, словно хотел рассмотреть ее со стороны – эта мысль была неожиданна, как удар током, он об этом не думал, скорее наоборот; он всегда считал, что такой красивой женщине, как Виолетта, ребенок только будет помехой, – почувствовал внутри секущий жар, ему сделалось жаль себя, как и жаль Вику: как же он упустил такой сюжетный ход, как же его не просчитал? Он пристально посмотрел на Вику, сглотнул что-то липкое, противное, возникшее во рту, проговорил почему-то шепотом – наверное, потому, что у него не стало голоса:

– Чтобы иметь ребенка, тебе надо выйти замуж.

Вика также спросила шепотом, в унисон Белозерцеву:

– За кого? За тебя?

Белозерцев отрицательно потряс гловой – жест был хотя и машинальным, но очень поспешным и оттого обидным, и Вика не выдержала, прикусила зубами нижнюю губу:

– Что, неужели твоя Матрена Терентьевна лучше меня?

– Да не Матрена она, Вика, и не Терентьевна…

– Мне все равно.

– А мне, Вика, нет. Понимаешь? – он приблизился к Виолетте, лицом к лицу, потерся лбом о лоб, почувствовал, как гладка и тепла у нее кожа, увидел совсем рядом Викины глаза, ощутил жар в висках и в глотке. – Эх, Вика, Вика… Ну что же ты со мной делаешь!

– Сегодня я поняла – просто почувствовала это физически, раньше этого у меня никогда не было, что я начала стареть. Внешне это неприметно, но внутри… Внутри, как говорил один пятнисто-лысый пряник: «Процесс пошел…» Процесс, дорогой Вава, к сожалению, пошел, он идет – от наших лет ни ты, ни я не сумеем скрыться. Природу не обмануть.

– Какой возраст, Вика, о чем ты говоришь? Ты выглядишь на восемнадцать лет – на восемнадцать! Ну, может быть, на восемнадцать с небольшим хвостиком, – стал убеждать ее Белозерцев, – ты вообще указница, с такими опасно знакомиться – это карается законом.

– В каком смысле карается?

– В смысле несовершеннолетия. По старому указу, принятому еще при царе Горохе Свекловиче, за приставания к малолетним полагался приличный срок.

– А-а-а, – насмешливо протянула Виолетта.

Белозерцев отер ладонью лицо – словно бы снял со лба, со щек некую странную налипь, осеннюю паутину – что-то мешало ему, одно накладывалось на другое, плохое настроение на тоску, внутренняя боль на внутреннюю боль, он никак не мог избавиться от удручающего состояния, навалившегося на него, никак не мог прийти в себя, и это раздражало его. Белозерцев думал, что визит к Вике принесет облегчение, а он облегчения не принес. Наоборот, ему стало хуже.

– Значит, так, Вика… – проговорил он тихо, прислушиваясь к самому себе, – тебе надо выходить замуж.

Вика, глядя на Белозерцева, согласно наклонила голову, Белозерцев отвел глаза в сторону – слишком уж острым, испытующим сделался взгляд Вики, зрачки даже стали похожи на шляпки хорошо откованных гвоздей.

– Вот я тебя и выдам замуж, Вика, – стараясь говорить ровно, чтобы голос не дрожал, сказал Белозерцев.

– За кого? За себя самое? Или за тебя? За тебя я пойду замуж, пойду! – Лицо у Вики подобрело, из глаз истаял темный пороховой налет, а зрачки перестали походить на железные шляпки. – За тебя? Я правильно поняла?

– Ты же знаешь, Вика, – Белозерцев повел рукой в сторону, получился очень выразительный жест – он будто длинный жирный минус начертил. – И вообще, давай не будем обо мне, а? Ты же все прекрасно знаешь, Вика… и все понимаешь.

Надо отдать должное Вике – она всегда умела останавливаться, еще ни разу не перегнула палку, она и в этот раз словно бы почувствовала опасность, расслабляюще улыбнулась и повторила жест Белозерцева – провела рукой линию, располовинивая пространство, одну половину она отдавала Белозерцеву, другую брала себе. Спросила тихо:

– И кого же ты хочешь предложить мне в мужья?

– Есть один человек на примете… Мой человек.

– Я обязательно должна выходить за него замуж? – на лице Вики не дрогнула ни одна жилка.

– Нет, не обязательно. Только если захочешь.

– Ничего не понимаю, – Вика вдруг сделалась растерянной. – Ничего не понимаю… Как я должна выйти за него замуж? Я же твоя – не его!

– Ты и будешь моей. Ты за него выйдешь замуж только в смысле отметки в паспорте. Если хочешь, это будет фиктивный брак… А жить будешь со мной. У тебя ничего не изменится.

– А ребенок?

– И ребенок будет мой.

– Но в случае развода алименты будет платить он?

– В случае развода алименты платить буду я. Но развода не будет – и ты это прекрасно понимаешь.

– Извини, – она потерла пальцами виски, – голова что-то кругом идет, тупая я стала… Он же будет прикасаться ко мне, – проговорила она жалобно.

– Он до тебя пальцем не дотронется.

– Значит, он будет мужем только на бумаге?

– Наконец-то до тебя дошло!

– И за это получит деньги?

– Он и так получает деньги. Уже! И немалую сумму.

Вика помолчала немного, переваривая то, что услышала, качнула расстроенно головой:

– В конце концов, я сама в этом виновата…

«Никто ни в чем не виноват, все равно, если не сегодня, то завтра это должно было произойти», – хотел было сказать Белозерцев, но промолчал, вместо этого лишь выразительно пошевелил плечами, словно ему сделалось холодно – на самом деле он старался освободиться от усталости, как от тяжелого рюкзака. И вообще, это единственный путь удержать Вику около себя – выдать замуж за доверенного человека, повязать ее… Другого пути нет.

– Ты пойми, Вика, ныне это нормальная вещь, так поступают многие.

– Примета времени, это ты хочешь сказать?

– Да, примета времени, выражаясь языком кондового соцреализма.

– Ох, как бы я не хотела становиться в один ряд со многими!

– И не надо! Никто от тебя этого не требует, на дыбу не тянет. Повторяю: ты как была моей, так моей и останешься. И ребенок будет записан на мою фамилию.

– Даже так?

– Даже так! Другого выхода нет, Вика, ты пойми! – внутри у него родилось, скатавшись. в небольшой ледяной пузырь, раздражение, пузырь этот начал стремительно расти, Белозерцев хотел было задавить его, но попытка оказалась тщетной, и пузырь пополз вверх.

– И кто же он, мой избранник? – медленно выговаривая слова, спросила Вика.

Пузырь тихо лопнул. Белозерцев с облегчением вздохнул, выдавил из себя воздух, скопившийся в груди и мешавший ему не только дышать, но и думать, – Вика женщина умная, раз она задает такой вопрос – значит, все поняла и сломалась, больше ставить условий не будет. Но и ему нельзя перегибать палку, иначе он потеряет ее.

– Нормальный человек. Вполне нормальный. Мой товарищ. Вместе учились в институте.

– Только ему в жизни повезло меньше, чем тебе.

– В некотором роде да.

– Как хоть его зовут, моего счастливого избранника?

– Игорем. Игорь Борисович, если полностью.

Она усмехнулась, неверяще покачала головой.

– Небось этакий дудак, дудачок, не самый высокий – скорее низкий, но не совсем низкий, с пухлыми розовыми щечками, обезоруживающей старческой улыбкой и светлыми бараньими кудряшками на голове.

Белозерцев изумленно покосился на Вику:

– Ну и ну… Ты что, с ним знакома?

– Нет, я просто знаю, как выглядят твои друзья, сам тип их, внешние данные и так далее.

– Ох, и язык у тебя! – еще раз нехорошо изумился Белозерцев – слишком уж однозначно и очень недобро отзывалась Вика о его товарищах. – И глаз – ватерпас! – Белозерцев решил, что знакомство не надо будет откладывать, сегодня же вечером он и познакомит Вику с Игорем Борисовичем Ланиным, приятелем давним и верным, ныне – сотоварищем по бизнесу, хотя в бизнесе они выступают в разных весовых категориях, – Ланин ест из рук Белозерцева, – человеком еще не изношенным, способным на любовь и заботу о близкой женщине, готовым закрывать глаза на проделки своих друзей, верным и, если честно, недалеким мужиком. Должность его, в общем-то, была не очень нужна в конторе, но Белозерцев держал Ланина при себе и исправно платил зарплату. В конце концов, когда будут подбивать итоги, занесут его зарплату в графу непредвиденных расходов, как, собственно, и расходы на саму Вику. Все это – «издержки производства», штука вполне естественная. – Давай сегодня мы и повидаемся с Игорем Борисовичем, – предложил Белозерцев. Вика вздохнула.

– Он хоть русский?

– Какое это имеет значение? Русский, армянин, грузин, нигериец или хохол? Мы же друзей себе не по паспорту и не по пятому пункту выбираем – по тому, что они для нас значат. Хороший какой-нибудь Вася Тютькин человек или так себе, редиска… Наплевать нам на национальность Васи Тютькина!

– Главный критерий в оценке другой, – усмехнулась Вика, перебив Белозерцева, – можно идти с этим человеком в разведку или нельзя?

– Если хочешь – да! Это тоже имеет место.

– Странная у тебя логика. Потными портянками попахивает…

– Ну, знаешь, милая, – Белозерцев вспыхнул, но быстро взял себя в руки. – Представь себе, что есть люди, для которых запах потных портянок – самый желанный на свете… Ну что, встречаемся сегодня с Игорем? Фамилия у него звучная, дворянская, пушкинской поры – Ланин.

– Пушкинская фамилия – не Ланин, а Ларин.

Белозерцев никак не среагировал на эту фразу – слишком мелкий укол.

– Ужинать будем в «Манхэттен-клабе» с голыми девочками и холодным французским шампанским. Как тебе такая программа, Вика? Можем выбрать что-нибудь проще – «Пекин», например…

Белозерцев загадал: если Вика согласится на сегодняшнюю встречу с Ланиным – значит, все будет в порядке, если откажется – дело осложняется и надо будет отрабатывать задний ход. Выжидающе глянул на Вику.

– Я бы предпочла «Пекин».

– Правильно, – поддержал Вику Белозерцев, – «Пекин» – ресторан проверенный, с опробированной кухней. Ку-ухня там ныне – я тебе скажу-у… Поедим копченых червей, супа из медуз, салата из паучьих ножек, холодца из акульих губ…

– Только без этого… – она покрутила в воздухе рукой, подняла пальцы в брезгливом жесте, – без всякой папуасятины, без островного азарта…

Что такое «островной азарт», Белозерцев не знал, но догадывался – в лексиконе утонченной Вики это было что-то новое, – сделал рукой успокаивающее движение и неожиданно задохнулся от наката острого, сиротски слезного чувства; он словно бы очутился сейчас в некой пустоте, изолированный от всего, что составляло его жизнь, – от работы, от дома, от друзей, от Вики – и разговаривал из этой пустоты, и действовал из нее… Он покрутил головой и резко, как-то судрожно прижался в Вике.

20 сентября, среда, 9 час. 25 мин.

Звонок в дверь прозвучал на пять минут раньше назначенного срока, Ирина Белозерцева взглянула на часы и посветлела лицом: ей была приятна нетерпеливость Олега – на крыльях поклонник принесся! Как влюбленный сокол…

Тут же остановила себя: «Какая, к шутам, у соколов может быть любовь? Сокол – жестокая птица, хищник, давит всех кругом». По дороге к двери глянула в зеркало, задержалась на секунду, привычно помяла кожу под глазами, подмигнула сама себе: «А ты молодец, старуха, хорошо выглядишь! Так держать!»

Хотела было спросить из-за двери, кто пришел, либо глянуть в узенькую подслеповатую пупочку глазка – сейчас по Москве бродит полно разбойных азербайджанцев, цыган, чеченцев, прочего люда, все глядят, на кого бы напасть, кого обглодать до костей, обчистить до нитки, где урвать пачку «зеленых» – жизнь пошла, как на фронте, но спрашивать, кто пришел, и тем более заглядывать в глазок Ирина не стала – не хотелось выглядеть перед Олежкой смешной.

Олежка – человек тонкий, наблюдательный, с острым языком, он не преминет сделать в памяти засечку, а потом, в нужный момент, воспользоваться ею. Подначки Олега, хотя и мягкие, задевали ее.

Она решительно открыла одну дверь – старую, которая когда-то в пятидесятых годах была поставлена в квартире, потом открыла вторую – тяжелую, сваренную из стали, с сейфовым замком.

За дверями стоял Олег с большой темной розой на длинной-предлинной ножке.

– Стук-стук-стук, это пришли свои, – сказал он, протягивая розу Ирине, – а если не свои? Ты даже не спрашиваешь, кто звонит в дверь?

– «Я милого узнаю по походке…» Так, кажется, пел один знаменитый бард в Париже?

– Не совсем бард… Это Алеша Дмитриевич, цыган с еврейским паспортом. А если бы вместо меня пришел рэкет?

– Среди белого дня? Рэкет обычно заявляется ночью, – она приняла розу и, как примерная девочка из интеллигентной семьи, сделала книксен. Покраснела – Олежка ей нравился. Впрочем, «нравиться» – состояние недолговечное, скоропортящееся, Ирина это проверила на себе.

Олег все умел делать по-своему, был оригинален – вместо модного двубортного костюма мог надеть художническую парусиновую блузу конца девятнадцатого века, скопированную со знаменитых блуз Константина Коровина и Валентина Серова, а если точнее, то с блузы Эдуарда Мане, подвязаться синим либо ярким клетчатым платком – вылитый гений!

Вполне возможно, что от природы он и был гением – Олежка превосходно рисовал, пытался даже нарисовать обнаженную Ирину, долго уговаривал, но она, дуреха, застеснялась, отбилась от Олега – а могла войти в историю изобразительного искусства. Еще Олег писал стихи и сочинял пьесы, стихи его однажды были опубликованы в журнале «Юность», мог взять гитару и недурно спеть, сочинял серьезную музыку и исполнял ее на фортепиано – в общем, Олежка был творческой личностью.

Ирина потянулась к нему для поцелуя:

– Ну, здравствуй! Как живешь?

– По-разному, – бодро ответил Олежка. – Хотя в основном двояко: либо всенародно, либо вопреки. Либо – либо…

– То есть? – не поняла Ирина.

– В большинстве своем – всенародно, но иногда – вопреки. Выпадают такие счастливые моменты… Как сегодня, например.

– Остро! И ко времени, – произнесла Ирина помягчевшим голосом, взяла Олежку за руку, повела за собой в комнату. – Что будешь пить? Коньяк, смирновскую водку, мартини? Есть лимонный «Абсолют», есть «Абсолют-кюрант» и «абсолют» перечный, есть итальянская дынная водка… Ну и естественно – обещанное «Мозельское» и французское бордовое вино. И мясо, которое надо пожарить.

– В результате – маленький праздник. Люблю праздники!

– Праздник – это истина жизни. А истины, увы, – всегда вечны.

– Ах, какие праздники бывали в нашем прошлом, в нашей молодости, а! – азартно, почти по-детски весело воскликнул Олежка, лицо его расплылось в широкой улыбке. – Какая все-таки шальная, какая беззаботная была пора, а! Умирать стану, при седине, при инфаркте и орденах, при персональной сиделке буду, окруженный многочисленными чадами, поклонницами, поклонниками… кем там еще? – а все молодым, все студентом буду себя чувствовать. Это ведь самая золотая пора жизни – студенческие годы!

– А тебе не хотелось бы быть вечным студентом?

– Да я об этом только и мечтаю! – искренне произнес Олежка. – Хоть сегодня готов снова сесть за парту, стать студентом первого курса, – Олежка споткнулся, помолчал немного и восхищенно произнес: – Какая ты краси-ивая! – он обхватил ее сзади за плечи, остановил на полушаге. – Просто невероятно, какая красивая! Можно я твоего мужа вызову на дуэль?

– Зачем?

– Он не должен, он не имеет права в одиночку обладать такой женщиной, как ты!

– А он и не обладает в одиночку.

– Все равно хочу вызвать его на дуэль.

Ирина недоумевающе передернула плечами, рассмеялась было, но быстро оборвала смех.

– Он тебя убьет, Олежка.

Тон у нее был серьезным – она представила, как будет вести себя Белозерцев, если узнает, что у нее есть Олежка. Бедный Олежка…

– Я пуль не боюсь, – сказал Олежка, – я увертливый, пули меня обходят. Все мимо, мимо да мимо.

– Плюнь три раза через плечо! Тьфу, тьфу, тьфу!

– Я не суеверный! Ну почему ты все время укользаешь от меня, Ир? А? – Олежка снова мягко, но настойчиво притянул ее к себе.

Всякая иная настойчивость подобного рода была бы оскорбительна для Ирины, эта же нет, – и вообще Олежка не умел делать грубых движений, Ирина поддалась нажиму, ощутила едва уловимый запах, идущий от Олежки. От него потрясающе тонко, почти неприметно и вместе с тем сильно пахло мужиком. Этот запах вообще любую женщину может свести с ума. Ирина вполне справедливо полагала, что восемьдесят процентов женщин ценят в мужчине не то, как он одет, моден он или не моден, красив или нет, говорлив либо молчалив, умен, насмешлив или же, напротив, недалек и угрюм – все это не имеет никакого значения, а вот дух, что идет от него, волны, токи – значение имеют большое. Впрочем, у женщин все распределено так же, как и у мужчин. Если одним мужчинам нравится попадья, другим поп, а третьим – поповская дочка, то у прекрасных мира сего происходит то же самое: одним нравится дьячок, другим – дьякон, третьим – младший поповский отпрыск, а четвертым – вообще петух с поповского двора.

Ей захотелось повернуться к Олежке, обнять его, но она сдержала себя – всему свое время.

– Ир, скажи, ты хоть по земле когда-нибудь ходишь? – неожиданно спросил Олежка. Получилось несколько грубовато, но это было в стиле Олежки.

– Естественно, – ответила она.

– Нет, ты не ходишь по земле, ты летаешь по воздуху, словно ангел. Опустись на землю, прошу тебя.

– А я – летчица! И вообще, первой в мире в воздух поднялась женщина, а не мужчина.

– Знаю! Первой в мире летчицей была Баба-Яга.

– Все-то ты знаешь… А моего мужа вызывать на дуэль вовсе не обязательно. Ни к чему хорошему это не приведет, – она подумала о том, что, несмотря на всю свою привлекательность, Олежка никогда не сумеет подняться до уровня Белозерцева и она ни за что не променяет мужа на Олежку. Так что не дано Олежке быть хозяином в этом уголке жизни, на этой кухне, в этой спальне, не дано ходить в шелковом спортивном костюме «Адидас», в звонко щелкающих кожаными подметками тапочках по квартире – не дано Олежке быть Вячеславом Юрьевичем Белозерцевым, каким бы милым, привлекательным и желанным Олежка ни был бы. Кесарю – кесарево, а слесарю – слесарево: каждому – свое.

При всем своем уме, при чутье, при проницательности, которую Олежка, хвастаясь, иногда сравнивал с проницательностью разведчика, при обаянии и умении создавать у окружающих хорошее настроение Олежка оставался Олежкой – обычным милым кареглазым мальчиком, который никогда не заменит Ирине Белозерцевева. Маленькая собачка до самой смерти останется щенком. А Олежка – щенок. Иногда он, сам не желая того, портит свидание – то одним суждением, то другим. Ну зачем он говорил о дуэли – готов вызвать, дескать, Белозерцева… Ирина неожиданно почувствовала жалость и нежность к этому человеку.

– Ты – большой мальчишка, – сказала она ему, попыталась посмотреть на себя и на Олежку со стороны – что же они представляют собой как пара, как выглядят? Как Шерочка с Машерочкой или как-то иначе? Она подумала: то, что увидит, заставит ее улыбнуться, жалость сменится теплом, каким-то добрым чувством, но нет, жалость осталась – как, впрочем, и нежность – и он и она были крохотными, уязвимыми, сиротски одинокими человечками, а не людьми. Таких человечков, перевернутых вверх ногами, жалких, маленьких, ныне часто можно увидеть во всяком высокомерном взоре – в том числе и себя самого, – и от увиденного делается еще более печально, более горько – хоть и обитаем мы в обществе, среди людей, а живем сами по себе, в одиночку. Ирина вяло помахала перед собой рукой, улыбнулась:

– Не пойму, погода на меня, что ли, действует?

– Погода у нас – виновница всех несчастий, – глубокомысленно изрек Олежка. – Мы всегда все валим на нее. Таков народный обычай! – Олежка снова притянул Ирину к себе.

Минут через двадцать Олежка произнес то, что мигом свело на нет сегодняшнее утро. Он произнес просто и обыденно:

– Ир, у меня нет денег!

– Даже на хлеб?

– На хлеб есть, но на масло нет.

– Это что же, выходит, я должна содержать тебя? Олежка неопределенно мотнул головой, засмеялся, пробормотал под нос что-то нечленораздельное.

– Я же тебе давала в прошлый раз деньги!

– То, что давала – уже кончилось. Деньги обладают неприятной способностью таять.

– Я давала тебе и в позапрошлый раз. Доллары.

– А доллары что – не деньги? Доллары тоже обладают способностью таять.

– Двести долларов тебе хватит?

– Мало, Ир.

– Ну и запросы! А тысячу двести! – насмешливым тоном спросила Ирина!

Олежка все понял.

– Это очень много, – сказал он. – Дай хотя бы пятьсот. Или четыреста.

В это время раздался телефонный звонок. Ирина испуганно вскинулась: показалось, что это был звонок в дверь…

20 сентября, среда, 9 час. 45 мин.

Белозерцев уезжал от Вики с тяжелым сердцем: все-таки она допекла его сегодня. В машине Боря косил на шефа глазами, молча вздыхал и пытался делать вид, что ничего не замечает, ничего не знает: его дело – крутить баранку, общаться с гаишниками и не допускать ДТП – дорожно-транспортных присшествий, хотя, конечно же, Боря видел и знал все. В том числе и про Виолетту, с которой когда-то был знаком – его с ней познакомил сосед по даче Леня Ростовский – старый журналист, выпивоха, охальник, любитель поволочиться за всякой нарядкой юбкой. Леня иногда за стаканом водки в тени смородиновых кустов, которых у Бори на даче было более сотни, рассказывал о Виолетте такое, что, услышь это Белозерцев, у него бы зашевелились волосы не только на голове – встали бы дыбом на всем теле, даже там, где их нет.

Волосы у Белозерцева еще оставались: на десяток кухонных драк и один семейный скандал, как шутил сам Белозерцев, точно было, хотя со временем должна быть и лысина, этакий пустырчик среди жухнущего леса, который в конце концов обязательно обратится в обширную, лишенную признаков растительности пустыню…

Но о том, что рассказывал Леня Ростовский, Боря предпочитал молчать.

В офисе Белозерцева встретила встревоженная секретарша – молодая, полностью лишенная косметики Зоя Космодемьянская в мужском пиджаке с прямыми плечами. По имени Оля.

– Что, Олечка? – увидев ее лицо, Белозерцев невольно остановился.

– Звонки какие-то странные были, Вячеслав Юрьевич! Мне кажется, что-то случилось.

– Тьфу-тьфу-тьфу! – пробормотал Белозерцев. – Свят-свят-свят! Почему ты считаешь звонки странными?

Нас что, собираются заминировать? В пакете от этого старого одесского пройдохи Мони, именующего себя «Ле Монти», принесут бомбу? Потребуют от нас мильен, а когда мы его не отдадим, обрызгают офис спреем от тараканов? Подошлют наемников, проживающих в Череповце? Выше нос, Олечка! Эти комары нас не закусают!

– Да не-ет, не то, – терпеливо выслушав Белозерцева, проговорила секретарша – она поняла, осознала нечто такое, чего никак не хотел понять Белозерцев, – это серьезно, Вячеслав Юрьевич! Там даже достаточно услышать один только голос, чтобы понять: это серьезно!

– Они что, угрожали по телефону?

– Нет, – секретарша отрицательно качнула головой, – когда вы их услышите, то сами все поймете!

Белозерцев не стал больше расспрашивать Олечку – эта похожая на Зою Космодемьянскую, стриженая под беспризорника девочка говорила сегодня не то, путалась не только в словах – путалась в запятых, в конце концов Белозерцев скоро сам все узнает, – если, конечно, человек, напугавший Олечку, позвонит еще, – он прошел к себе в кабинет и молча опустился на стул. Услышал, как в горле у него – сам по себе – раздался какой-то странный скрипучий звук.

Он с ненавистью посмотрел на телефон, придвинул аппарат поближе к себе.

Телефон молчал.

20 сентября, среда, 9 час. 47 мин.

Ирине Белозерцевой даже радостно сделалось, а онемевшее от испуга сердце забилось снова, когда она поняла, что назойливый электрический звонок раздается не в дверь – это надрывается телефон. Телефон – это не страшно, было бы куда страшнее, если бы в дом неожиданно вернулся Белозерцев. Хотя сто из ста – муж не должен вернуться, в его плотном расписании на сегодня нет ни одной щелки, не говоря уже о свободной минуте, и тем не менее береженого Бог бережет: у нее уже мелькнула мысль – а не выдать ли Олежку за сантехника либо дежурного электрика из жилконторы, или же за зубного протезиста, пришедшего предложить новые импортные материалы для богатой семьи Белозерцевых, не отличающейся хорошими зубами.

При дурной московской воде мало кто из жителей столицы нашей Родины может похвастаться крепкими зубами…

А вдруг это все-таки звонок в дверь – уж больно он необычный?

Сердце у Ирины снова стремительно сорвалось с места, прыгнуло вверх и, застряв в горле, опять остановилось. Ирина Белозерцева побледнела, обреченным жестом прижала пальцы к вискам.

– Ой!

Она думала, что Олежка сохранит в этой ситуации самообладание, но Олежка повел себя совсем не так, как она ожидала – он испугался больше Ирины, у него обиженно затрясся рот, глаза поблекли, из бутылочно-темных сделались выгоревшими, мелкими, на лбу проступил пот.

– Это что, твой муж пришел? – Олежка от внезапной догадки чуть не задохнулся. – Этого еще не хватало! – скуксился плаксиво, болезненно, словно бы получил пощечину.

Звонок раздался снова – в пятый или шестой раз. На лбу у Олежки проявился пот, щеки сделались серыми.

– Ой! – Ирина Константиновна ойкнула вторично, ожесточенно потерла пальцами виски и в следующий миг хрипло расхохоталась. – И все-таки это телефон! Ты понимаешь, Олежка, телефон! – Она потыкала в Олежку рукой. – Посмотрел бы ты на себя сейчас! Словно из кагэбэшного подвала вышел!

Ирина Белозерцева знала о том, что муж ей изменяет – и ладно бы где-нибудь в командировке, когда мужику коротать время в одиночку бывает невмоготу, гулкая пустынность гостиничного номера рождает могильные мысли, а тоска вышибает на коже сыпь. Простительно, если человек в такой ситуации потянется к дежурной по этажу или переспит с буфетчицей, пахнущей пивом и дешевыми соевыми конфетами – все командировочные мужики грешили и грешат этим – увы! Это понятно и простительно…

Во всяком случае, Ирина Белозерцева никогда не обращала внимания на рубашки, привезенные из командировки в стирку, со следами помады, закрывала глаза на мелкие скоротечные романы, случавшиеся у Белозерцева в основном по праздникам, когда приходится много пить, – с секретаршами, заезжими певичками – специалистками по разовым выступлениям, со случайными девочками-студентками – это тоже было простительно, это не считается изменой…

Но однажды она почувствовала опасность – буквально нюхом определила, что у Белозерцева появилась «зазноба», или, как было принято говорить когда-то, пассия, и увлечение это было серьезным, большим – не мелкая интрижка или случайный «пересып» под шампанское с гостиничной бандершей – и хотя Белозерцев пробовал скрыть свое увлечение от проницательного взора жены, скрыть это не удалось. Несмотря на то, что муж был стреляным воробьем… Есть вещи, в которых женщины дают сто очков вперед мужчинам, соперниц они чувствуют, как кошки, на огромном расстоянии.

Мужчина еще не успел познакомиться с разлучницей, он еще даже не знает о ней ничего, а женщина уже занимает охотничью стойку – в любую секунду готова бывает броситься на соперницу, разорвать на ней одежду, добраться до плоти, искусать, исцарапать, прокусить горло, вытащить из груди сердце. Так и Ирина. Она почувствовала Виолетту, вычислила ее, потом проверила свои догадки – все, к сожалению, подтвердилось.

Несколько часов тогда Ирина Белозерцева просидела в мучительных немых раздумьях, она не знала что делать, потом все же решила нанять частного детектива, благо сыскных агентств с бывшими милицейскими топтунами и комитетскими работниками, ставшими крупными специалистами по подглядыванию в замочные скважины, развелось больше, чем достаточно – больше, чем банков и совместных предприятий – куда ни глянь, всюду частный сыск, конторы, конторки, АО, ТОО, АОЗТ и так далее – сплошные нечленораздельные звуки; так же нечленораздельно, по-папуасски звучат и названия этих контор: «Аид», «Вико», «Евро», АСПИНА, «Соло-Ф», «Аз» и так далее. Ирина наняла невзрачного толстого человека в шляпе, налезающей на уши, в старом пиджаке, густо обсыпанном перхотью, тот довольно долго гонялся за Белозерцевым и в конце концов догнал его – засек вместе с Виолеттой и сфотографировал.

За работу свою взял четыре тысячи долларов. Ирина Константиновна долго рассматривала изображение Вики, не понимала, чем же та лучше нее, всплакнула с горя, потом, выпив стопок шесть ликера «Киви», поразмышляла немного и, совершенно трезвая – ликер не брал ее, – решила ответить мужу тем же… Так в ее жизни появился Олежка – веселый, ласковый, словно теленок, по-своему несчастный, требующий помощи и защиты. А какая женщина не захочет защитить своего возлюбленного? Олежке при Ирине Константиновне Белозерцевой жилось хорошо.

– Слава богу, все-таки это телефон, – произнесла Ирина громко, уверившись окончательно, что звонит телефонный аппарат, а не дурацкий дверной звонок, с облегчением улыбнулась Олежке, поправила волосы на голове. – Сколько раз просила Белозерцева сменить звонок на двери – очень уж он похож на телефонный, сколько раз, ан нет! Видать, придется самой взяться за это дело и поменять… Коли настоящего мужика нет в доме, – она подняла телефонную трубку: – Да!

В ответ услышала резкое, матерное, рифмующееся с произнесенным ею «Да», вобрала голову в плечи, враз делаясь некрасивой, маленькой, от неожиданности до крови закусила губу.

– Кто это?

– Не задавай смешных вопросов, курва! – проревел незнакомый сильный голос на том конце провода. – Где папахен… мужик твой, то есть?

– На работе, – задрожавшим тоненьким голосом проговорила. Ирина Константиновна.

– На работе его нет, не на работе твой папахен сейчас находится, а у… у этой самой, – незнакомец довольно рассмеялся, – у твоей заместительцы по части передка… и задка тоже. Мои ребята, к сожалению, его упустили.

– У Виолетты? – не выдержав, спросила Ирина Белозерцева.

– Молодец, раз знаешь, где искать свой ходячий кошелек, – незнакомец одобрительно хмыкнул. – Предупреди мужа, когда он приедет от своей бэ, – человек, находящийся на той стороне провода, на этот раз не стал ругаться матом, что-то сдержало его, – чтобы не занимал телефон. Мы будем ему звонить. И последнее – ваш сын находится у нас.

– Как «у вас»? – слабо охнув, вскинулась Ирина Белозерцева. – Он же в детском садике! Он… – Ирина Константиновна пыталась говорить что-то еще, полубессвязное, скомканное, сжимала трубку посеревшими пальцами, но ее уже никто не слушал – из трубки доносились гудки отбоя.

Она повесила трубку на рычаг и заплакала. Безудержно, сильно, давясь слезами, болью, подмятая страшной догадкой – хоть ей и не сказали почти ничего, не сообщили деталей, а она их уже знала: Ирина Белозерцева обладала очень хорошим, почти животным чутьем.

– Что случилось, Ириш… что случилось? – Олежка крутился около нее напуганный, вспотевший от ощущения какой-то странной, очень ясной опасности, словно бы его в подъезде должен был встретить киллер с пистолетом в руке. – А, Ир?

– Костик… Костика… – Ирина Белозерцева захлебывалась слезами, ей не хватало воздуха, у нее осекалось дыхание, она никак не могла выговорить страшное слово, потом наконец справилась с собой и выдохнула вместе со слезами: – Увезли. Его похитили…

– Как «похитили»? – У Олежки к лицу прихлынула краска – ощущение опасности отступило, и он быстро пришел в себя: – К-как? Ириш, может, тебе валерьянки накапать?

– Не надо… Не надо валерьянки, – Ирина Константиновна прижала к глазам надушенный шелковый платок. Ее трясло. – А теперь уходи! Уходи, Олежка, я должна остаться одна… Покинь эту квартиру! – добавила она между двумя вывернувшими ее наизнанку всхлипами. – Так надо!

– А деньги? Ты обещала мне деньги…

Плача, она сунула ему четыреста долларов в руку. Олежка на цыпочках вышел из белозерцевской квартиры и бесшумно закрыл за собой дверь.

20 сентября, среда, 9 час. 50 мин.

Минут пять Белозерцев сидел неподвижно в кресле. Тупо уставясь в дорогой серый «панасоник» – телефон с хорошим запасом памяти, регистрирующий разговоры.

В кабинет заглянула Оля, посмотрела вопросительно на Белозерцева, он сделал усталый жест рукой – уйди, мол, не до тебя сейчас. Оля исчезла, как бесшумное привидение – эта комсомолка умела быть колдуньей, и вообще умела делать многие вещи, – за это Белозерцев ее и держал в офисе. Хотя иногда, как все секретарши, действовала невпопад.

Перед глазами у него задергалась вертикальная черная строчка, будто с неба Белозерцеву что-то передавали, какой-то текст – это было нервное, – следом за строчкой у него задергалось веко, правое. Белозерцев прижал веко пальцем, надавил на глазное яблоко, но веко от этого не перестало дергаться и строчка не исчезла.

Так продолжалось до тех пор, пока не зазвонил «панасоник». Белозерцев втянул в себя воздух, задержал во рту ему надо было изгнать из головы звон, мешающий слушать пространство, освободиться от некой непроходящей оторопи и черной дергающейся вертикали. Строчка подчинилась ему: стекла вниз тоненькой живой струйкой, и взгляд у него очистился. Белозерцев вздохнул, протянул к телефону руку. Словно бы со стороны увидел, что рука у него большая, с конопушинами, на которые раньше он не обращал внимания, потная, пальцы дрожат. Он подтянул трубку и произнес спокойно и по-армейски четко:

– Белозерцев!

– Ясно, что не Мао Цзедун! – услышал он насмешливый голос. – А это Климент Ефремович Ворошилов… Ворошилов говорит!

– Неостроумно! Люди с того света не возвращаются.

– Ладно! Зато ты остроумный! – прервал Белозерцева телефонный голос, мигом сделавшийся жестким, резким, низким – Белозерцев невольно подумал, что говоривший наверняка пользуется каким-нибудь усилителем либо аппаратом, искажающим окраску, тембр голоса. Предупредил:

– Я сейчас брошу трубку!

– На что я среагирую немедленно и твоему любимому Костику отрежу одно… нет, сразу два уха. Чтоб любимый папашка не хамил. Уши пришлю по почте, в пакете. А хочешь – с курьером? На блюдечке с орнаментом.

– Кто это «я»?

– Я – это мы, арбуз!

– Костик… К-костик.. – Белозерцев услышал себя, будто со стороны. Голос его надсекся. С большим трудом он откашлялся – горло словно бы сдавили чьи-то цепкие пальцы. – Он… у вас?

– У нас, у кого же еще! Так что соображай, арбуз!

Белозерцев посмотрел на продолговатый экранчик определителя номера – что там высветилось, какие цифры? – экран определителя был пуст: звонили из автомата. Протиснув палец под воротник рубашки, Белозерцев расстегнул пуговицу – было душно. Он все понял. Спросил сдавленным голосом:

– Сколько?

– Чего «сколько»?

– Сколько я должен отдать за Костика? Выкуп какой?

– Молодец, Марчелло Мастроянни! – похвалил Белозерцева телефонный голос, растекся в трубке, растворился в неприятном железном дребезжании. – Котелок у тебя кумекает. Только учти, «деревянными» мы не берем, берем баксами.

– Но «деревянные» несложно превратить в доллары.

– А зачем нам суетиться, заниматься обменом? И вообще зачем светиться?

– Тоже резонно, – согласился с невидимым собеседником Белозерцев, ощутил под левой лопаткой стальной морозец – будто бы его кто-то покалывал кончиком ножа. В голове, словно тень, промелькнула тусклая, совершенно не соответствующая его состоянию мысль о том, что все происходящее смахивает на плохой спектакль, на дурно отрежиссированные и бездарно снятые кадры какого-то ужасного фильма, в котором он играет главную роль и одновременно является зрителем, находится в зале, где почти нет зрителей, и это рождает ощущение вселенского одиночества, сидит в кресле, стиснутый подлокотниками и сочувственно наблюдает за перипетиями, происходящими с главным героем, переживает за него… Это неопасно – наблюдать за чьими-то приключениями со стороны, сопереживать герою. И так холодно, плохо, тоскливо бывает, если все это происходит с тобой. Белозерцев поежился, стараясь освободиться от острия, воткнувшегося ему под лопатку, – мороз не проходил. – Ладно, – сказал он, – буду доставать доллары. Называйте сумму.

– «Пол-лимона», – человек, разговаривающий с Белозерцевым, довольно хмыкнул. – В валюте цвета кислых щей, – добавил он. – Знаешь такой цвет?

– Сколько? – переспросил Белозерцев. Он не должен был задавать этого вопроса.

Говоривший оборвал хмыканье, произнес жестко, отливая каждую букву в свинец:

– Я же сказал, арбуз, – пятьсот тысяч долларов. Разве я говорю нерусским языком?

– Русским, русским, – поспешил успокоить его Белозерцев. – Я все понял.

– Все?

Да. Буду искать полмиллиона американскими… цвета кислых щей. Какой срок даете?

– Есть несколько условий.

– Да, пожалуйста, – так же поспешно, не меняя тона, проговорил Белозерцев. Ему не хватало дыхания – было такое ощущение, что он находится на беговой дорожке, одолевает большую, километра в три, дистанцию и тянет, тянет, тянет к финишу, пластается по земле, но никак не может дотянуться до ленточки, которую надлежит оборвать грудью, и не дотянется никогда… Он несколько раз судорожно вздохнул. Дыхание не выровнялось. – Какие условия?

– Первое. Не вздумай давить пальцем на кнопку и сообщать об этим разговоре милиции. Вскоре она и без того к тебе заявится. Сама. Твой охранник, что ездил в детский сад, убит.

– Как?

– А так. Он очень неосторожно оказал сопротивление, пришлось его усмирить.

– Он же афганец, – кривясь лицом и на что-то еще надеясь, пробормотал Белозерцев.

– А афганцы что – бессмертны? Такие же люди, из такого же мяса – ничего сверхпрочного. Даже кости костяные, а не платиновые, не пластмассовые… Мир праху его!

Белозерцев поморщился: воздуха стало еще меньше.

– Чего молчишь, арбуз? – от резкого вскрика у Белозерцева чуть не лопнула перепонка.

– Я не молчу.

– Повторяю, арбуз: не вздумай сообщать ментам о нашем разговоре. Костику своему сразу подпишешь приговор. А потом себе. Понял?

– Понял.

– Что же касается твоего сынка, то убивать в таком разе мы будем его медленно, мучительно, долго. Отвратительное это дело – убивать медленно, наизнанку кого угодно может вывернуть. Людей рвет до крови, кишки кусками наружу выскакивают, когда они это видят.

Буквально рядом с собой Белозерцев услышал тяжелое, стиснутое лишним весом дыхание этого страшного человека, оно словно бы придавило его – не слова, такие жесткие, отвратительные, вышибающие на коже мороз, придавили, а именно дыхание. Он понял, это не сон, это – явь. Пробормотал, задыхаясь:

– Может, вы отпустите Костика? Может, я вместо него останусь у вас… А?

– Ты чего, арбуз? Да ты никак дурак? – грубо спросил человек С тяжелым дыханием, и перед глазами Белозерцева снова побежала вертикальная строчка, прозрачно-черная, верткая, бездушная, с вызывающими резь промельками-паузами. В висках запульсировала боль. – Ты нам на воле нужен, а не в темнице. Иначе кто вместо тебя соберет деньги?

– У меня есть три зама, есть главбух…

– Я же сказал – этим будешь заниматься ты и только ты. Лично! Если поручишь замам или главбуху – в таком разе Костику также оттяпаем уши. Вначале одно отрежем, потом другое. Чтобы папашка не мудрил.

– Все понял, – задыхаясь, проговорил Белозерцев, – я все понял….

– У-умный, – насмешливо протянул человек с тяжелым дыханием. – Это второе условие – молчание среди своих. Никому из своих, арбуз, ни слова. Третье условие: завтра в десять часов утра ты должен будешь передать нам сто пятьдесят тысяч «зеленых». В фирменной сумке. С надписью «Белфаст». У тебя ведь полно сумок с такой надписью?

Белозерцев покивал головой, потом, сообразив, что собеседник не видит его кивков, пробормотал сдавленным голосом:

– Да… да-да! Есть сумки!

– Вот и хорошо. Запасливый ты человек, арбуз! – похвалил Белозерцева телефонный собеседник.

Фирма, где Белозерцев был президентом, являлась совместным с ирландцами предприятием, занималась куплей, продажей, обменом и прочими операциями, напарником Белозерцева с ирландской стороны был Джон Фастрейн, в название фирмы «Белфаст» вошло начало фамилии Белозерцева и начало фамилии Фастрейна. Фастрейн заказал у себя симпатичные синие сумки с черной неброской надписью «Белфаст» – их вручали гостям фирмы и особенно охотно тем, кто проводил с «Белфастом» успешные переговоры, когда «Белфаст» оказывался с выгодой. В таких случаях в сумки вкладывались дорогие коньячные наборы и коробочки с ювелирными изделиями.

– Вот в фирменной своей сумке и приготовишь передачку. Взамен получишь кассету с изображением своего дорогого Костика. Чтобы был спокойным и готовил очередные сто пятьдесят тысяч.

– Где… где состоится передача?

– Не гони лошадей, арбуз! – загромыхал голосом телефонный собеседник. – Это мы тебе сообщим… По спутниковой связи, через центральную аппаратную! – было слышно, как он усмехнулся, сплюнул в сторону от трубки. – Убедимся, что все в порядке, никто не засек наши дипломатические переговоры и сообщим. Понял?

– Да.

– Конец связи! Собирай деньги, арбуз, и жди вестей! Аривидерчи, Марчелло!

20 сентября, среда, 10 час. 00 мин.

Минут пять Белозерцев сидел неподвижно, с шумом втягивая в себя воздух, лицо его пошло нездоровыми пятнами, в височных выемках скопился пот, глаза ввалились. Белозерцев в считанные миги постарел, сгорбился.

В кабинет кто-то вошел, Белозерцев, не поднимая головы, вяло махнул рукой, отправляя вошедшего назад.

Дверь едва слышно закрылась. Белозерцев невольно застонал, сдавил пальцами виски, стараясь избавиться от обиды, боли, немощи – ну почему именно Костик, а? Почему украли именно его? Что, в Москве больше нет богатых людей, у которых имеются дети? Белозерцев удрученно покрутил головой… Что делать, что делать, что делать? Для начала надо было немедленно брать себя в руки – нужно, чтобы и голова была холодной, и сердце, и мозги хорошо работали, ему надо было принять правильное решение, не ошибиться, но взять себя в руки он пока не мог – не получалось.

Да и любой другой человек на его месте тоже не сумел бы быстро взять себя в руки… Ведь все-таки украли сына, родную кровь… Что делать, что делать?

Задавив в себе взрыд, Белозерцев, часто дыша, потянулся к листу бумаги, слепо ткнул в него ручкой, снова застонал, сквозь зубы втянул в себя воздух, собираясь с силами. Поставил на бумаге цифру «1». Подумав немного, написал против цифры фамилию: «Зверев».

Это был генерал из городского управления милиции, давний, еще с институтской поры, а позже – по походам в баню и пивные ларьки, приятель – постаревший, погрузневший и полысевший, Геннадий Зверев занимался новомодным милицейским делом, которым вчера в нашей жизни еще и не пахло – борьбой с организованной преступностью.

Начертив цифру «2», Белозерцев против нее поставил вторую фамилию. «Высторобец». Высторобец возглавлял службу безопасности «Белфаста», Сережа Агафонов был его подчиненным. Вполне возможно, это он сейчас и заходил в кабинет, но Белозерцев, не глядя, одним движением руки выпроводил его.

Был Высторобец когда-то лихим «погранцом», гонялся за китайскими контрабандистами на Памире, с банкой тушенки, удивляя альпинистов своей ловкостью и прытью, забирался на пик Ленина, воевал в Афганистане, умел складно сочинять песни и бренчать на гитаре, на спор попадал из пистолета в пуговицу – многое чего умел раньше Высторобец, но сейчас он растерял свой прошлый багаж, погрузнел… Но гнать Высторобца из «Белфаста» было еще рано.

Против цифры «3» Белозерцев написал фамилию «Флегонтов». Флегонтов был военным, Героем Советского Союза, командиром десантной бригады. Героя он получил в Афганистане – за освобождение группы наших геологов, угодивших в плен к душманам. Флегонтов – боевой полковник, с реальной силой под рукой – у него в бригаде есть и вертолеты, и танки, и бронетранспортеры, он может взять Белый дом, протаранить своими танками Кремль, да и не только Кремль, а и весь город, но вот сможет ли он освободить одного реального человека, ребенка, Белозерцев не знал. Тяжело вздохнув, Белозерцев помял пальцами виски, помассировал грудь – воздуха по-прежнему не хватало, яркий солнечный день, светящийся, звонкий, как пионерская песня, посерел, набух нездоровой чугунной тяжестью, мраком и тоской, – такой тоской, что от нее хоть криком кричи.

Под номером «4» Белозерцев поставил фамилию «Иванов». Генерал-майор Иванов работал на Лубянке, в бывшем, разваленном, доведенном до уровня обычного жэка КГБ. Многие сослуживцы Иванова давно расстались со своими портфелями, как расстались и с надеждой, что их ведомство, некогда уважительно именовавшееся «конторой глубокого бурения», вообще поднимется на ноги, рассосались по разным коммерческим и прочим структурам, пристроились кто где – причем, все как один, на зарплату, что никогда не снилась даже маршалам, – остался в конторе из знакомых Белозерцеву стариков лишь Иванов, неистребимый романтик с лучистой улыбкой Олега Табакова, больше похожий на крупье из солидного казино, чем на чекиста.

– Иванов, Иванов, – вслух пробормотал Белозерцев: – Ванечка Иванов… Друг, брат, собутыльник, товарищ по банной полке, – улыбнулся горько: генерал Иванов умел очень ловко толкать носом кильку в бассейне. Когда после бани они собирались в тесный круг, чтобы исполнить заповедь великого полководца Суворова – после парной обязательно выпей чарку, штаны продай, портупею, ботфорты, но выпей «здоровья ради и пользы для», – то обязательно открывали банку килек пряного посола, выбирали одну, самую крупную, головастую и швыряли в бассейн.

А потом устраивали соревнования, в которых генерал Иванов всегда был первым, равных ему не находилось – он стремительно прыгал в воду, подныривал под рыбешку, перехватывал ее зубами, чтобы придать нужное направление, затем носом толкал ее к бортику. Белозерцев, сколько ни пробовал выиграть соревнование у Иванова, ни разу не выиграл. Вот такая была у них «фирменная» забава.

И вместе с тем у Иванова имелась голова, какой не было ни у кого в их компании: Иванов умел из двух тысяч ходов выбрать один, самый верный, единственно выигрышный – не башка у него была, а компьютер самой последней модели.

Может, позвонить Иванову и рассказать ему все? Если он не сумеет помочь, то хоть дельный совет даст. Белозерцев вновь – наверное, уже в десятый, в двадцатый раз – услышал собственный сдавленный стон, ему было тяжело от душащей боли, от того, что происходило.

Это раньше КГБ – Комитет государственной безопасности – был могучей организацией, способной запросто отстричь каблуки у английской королевы и заняться разработкой алмазов в копях ЮАР – для «конторы глубоко бурения» не существовало недоступного, а КГБ, как с горечью признавался Иванов, стал уже не КГБ, а кем там? ФСК? Три буквы, сокращенные от слова «фискал». Собирает «фискальная» контора бумажки, подшивает их в папочки, внедряется в коммерческие структуры, шустрит среди палаточников и потных зачумленных коммерсантов-челноков из Лужников, сводит дебет с кредитом и не всегда знает, как себя прокормить… Хотя, судя по тому, что в конторе генерал Веня все-таки задержался, аналитики там могли остаться тоже превосходные, на «пять». Но чего не было у ФСК – так это боевых дружин, разных «Альф» и «Вымпелов», способных без единого выстрела брать могучие крепости. Этих ребят постарались вообще свести под корень.

Когда «Вымпел» передавали эмвэдэшникам, то из четырехсот офицеров этого отряда четыреста положили на стол заявления об уходе. Отряд перестал существовать сам по себе, без всякого нажима со стороны тех людей, которые очень хотели, чтобы «Вымпела» не стало. «Вымпела» боялись многие, в том числе и те, кто ныне сидел в правящих кожаных креслах.

С «Альфой» получилось несколько лучше, чем с «Вымпелом», но все равно «Альфа» ныне не «конторская» группа, она подчиняется совсем другому ведомству, куда у Белозерцева нет никаких выходов.

Так рассказать генералу Вене о похищении Костика или не рассказывать?

– Думай, Вася, думай, – пробормотал Белозерцев дребезжащим чужим шепотком, провел пальцами по воздуху, словно бы пытаясь соскрести с него вновь образовавшуюся черную вертикальную строчку.

Нервы все, нервы… И вообще все болезни от нервов – правильно считают старые, опытные люди. Он потянулся рукой к телефонной трубке, дернулся, будто от удара током, – показалось, что трубка стрельнула в него, сжал пальцы в кулак и отодвинулся от телефона: звонить было пока рано. Белозерцев нарисовал на бумаге цифру «5», старательно обвел ее кружочком и отложил ручку в сторону. Пятым в этом коротком списке уже некого было ставить. Тесен мир, узок очень, а мир людей, к которым можно обратиться за помощью, еще более узок, это спичечный коробок, где каждый виден как на ладони и до каждого расстояние очень маленькое…

Да, тесен мир. Белозерцев почувствовал, как у него затряслись, запрыгали сами по себе губы. Прижал к ним ладонь – губы не слушались, прыгали под ладонью, в горле было горько, сыро.

В столе у него лежало успокоительное лекарство – яркая целлофанированная коробочка, в которую была запрятана какая-то австрийская пакость, что, говорят, здорово приводит в чувство, совершенно отрубает нервную систему, и самый злобный бык, проглотивший полпилюли, превращается в смиренную коровенку, равнодушно взирающую на ненавистную красную тряпку. Вслепую поискал лекарство в столе, откупорил, поспешно проглотил таблетку – двойную, «бычью» дозу. Губы продолжали трястись. Похоже, хваленое заморское лекарство на него не действовало.

Он снова потянулся к телефону и опять остановил себя: никто из генералов ему не поможет, а загубить Костика он загубит. И себя загубит, вот ведь как. Белозерцев всхлипнул. Ощупал пальцами губы: слушаются или нет? Нет.

Затем он все-таки решился, набрал прямой номер Зверева, с силой притиснулся грудью к столу, беря себя в руки – надо было постараться, чтобы голос его звучал как можно спокойнее, может быть, даже весело, беззаботно.

– Привет, старая коряга, – сказал он, услышав в трубке знакомое «кхе-кхе»: генерал Зверев никогда не произносил слово «алло», он кхекал в трубку, полагая, что этого вполне достаточно для начала общения.

– Твое счастье, что я в хорошем настроении, – сказал генерал, – не то я бы показал тебе корягу. Да тем более – старую. Ты что ли, Слав?

– С утра был я.

– Любимая формула преуспевающих партийных работников: «С утра был я». А с обеда что, уже не «я»? И с ужина не «я»?

– С обеда уже не «я». Даже раньше не «я», а сразу после завтрака.

– Выкладывай по порядку. Что случилось?

– У меня украли Костика. Сына…

– Что-о? Как это произошло? И когда?

– Пока не знаю. Минут через двадцать, думаю, получу все сведения: кто, как, что, зачем?..

– Похитители звонили?

Белозерцев замялся нa несколько мгновений, потом ответил:

– Минут десять назад.

– Сколько требуют откупного?

– Пятьсот тысяч…

– Долларов?

– На этот вопрос я даже не буду отвечать.

– Не надо. И так все понятно. М-да! Так-так-так… – Зверев изобразил какой-то марш, отстучал его пальцами на столе – слышимость была отличная, Белозерцев слышал генерала так, будто он находился совсем рядом, в этом же кабинете. – Так-так-так… Голос звонившего был знакомый или незнакомый?

– Если бы был знакомый, я бы тебе сразу сказал. Нет, среди моих знакомых людей с такими мерзкими голосами не существует.

– Что собираешься делать?

– Вот об этом я бы хотел с тобой посоветоваться. Дай совет.

– Если подключать нас, то может получиться и так и этак. Пятьдесят процентов из ста – с сыном можешь попрощаться.

Белозерцев услышав это от боевого милицейского генерала, еще раз расслабил узел галстука – слишком давит «селедка» на горло. Спросил неверяще:

– Ты это серьезно?

– Вполне серьезно. Очень серьезно. Ты посмотри, что делается вокруг… На тех же улицах Москвы, например. Это мы только в сводках говорим: рост преступности застопорился, раскрываемость повысилась, скоро наступит момент, когды мы вернемся к уровню восьмидесятого года. Нет, брат, не вернемся. То, что было при Брежневе, уже ушло. У нас один заместитель министра сказал так: «При Брежневе мы жили в коммунизме, только этого не заметили». Такого уже не будет.

– Ничего себе заместитель министра!

– На его деловых качествах это никак не отражается. Брежнева он не любил. Так же, как и Горбачева. И никогда не скрывал своих антипатий.

– А Ельцина?

– К делу это не относится. Давай ломать голову, как выручать твоего Костьку.

– Милицию ты советуешь не подключать?

– Как тебе сказать… К сожалению, у нас есть «стукачи наоборот».

– Как это? Не понял!

– Информация утекает. Во все щели. А что это означает? Означает, что ряд сотрудников милиции работает на криминальные структуры – спелись, голубчики. И нашим и вашим – всем дают!

– А если выловить их? И к ногтю!

– Слабо. Если бы это можно было сделать – давно бы выловили и отдали под трибунал. Но выловить не можем – увы.

– Это что же получается – милиция срослась с преступностью? Боже, что происходит? – Белозерцев невольно обхватил голову руками. Генерал словно бы увидел в телефон позу, в которой находился Белозерцев, фыркнул в трубку: – Ну ты и актер! Павел Кадочников! Смоктуновский!

– Что? – не поняв, спросил Белозерцев. – Мне бы твой юмор!

– А мне – твои заботы, – генерал поймал себя на том, что сказал не то, с запозданием остановился, покхекхекал в трубку. – Извини, старик. Ну а насчет того, что делать, то ответ, как у Ленина, будет один: придется платить. Сочувствую тебе.

– Ты хоть представляешь, сколько это – полмиллиона «зеленых»? Гора долларов, вагон. У меня же деньги работают, они все в обращении, в коммерческом полете, свободных долларов почти нет. Если только оставлено немного в кармане на выпивку и закуску.

– Сочувствую тебе, – повторил генерал, эти слова разозлили Белозерцева: если уж милицейские начальники с большими звездами на плечах беспомощны, то что же говорить о рядовых милиционерах?

– Ладно, – сказал Белозерцев. – Как только Высторобец положит мне на стол докладную с деталями похищения, я снова позвоню тебе.

– Высторобец – это твоя служба безопасности?

– Да. Разве я тебе не говорил?

– Его-то я бы проверил в первую очередь.

– Человек вроде бы надежный, хотя и без особых способностей.

– Сейчас надежных людей нет. Вообще нет, если хочешь знать.

– Ты представляешь, что я ощущаю, когда слышу от тебя такое, а?

– Хорошо представляю, – генерал вновь что-то прохрюкал про себя, забарабанил пальцами по столу – слышимость по-прежнему была отличной, все эти хрюканья, мычанье с маршевым боем, изображенным пальцами, разные генеральские откровения были обидны, и Белозерцев, чувствуя, что сдает окончательно – перед глазами уже начали плавать дымные круги, сказал, что обязательно позвонит позже и положил трубку на рычаг.

Высторобец появился через двадцать минут с вытяну тым бледным лицом и ввалившимися, словно после долгого бега, глазами. Высокие бледные залысины у него блестели от пота.

– Ну? – спросил Белозерцев и, сам того не замечая, по-зверевски постучал пальцами по столу.

– У Агафонова в морге был…

– Агафонов меня сейчас не волнует, – железным, с противными скрипучими нотками голосом проговорил Белозерцев.

Высторобец сгорбился, зачастил, глотая слова:

– Понимаю. Там сейчас милиция занимается. Машину засекли две свидетельницы, объявлена операция «Перехват». Все посты ГАИ получили ориентировку – вполне возможно, что машина с похитителями будет перехвачена.

– Какой марки машина?

– Пока не знаю, это все у ГАИ. Один из гангстеров убит – Агафонов постарался. Лежал рядом с Агафоновым, там же, у ворот детского сада.

– Гангстер… Слово-то какое откопал, – Белозерцев, словно бы обжегшись, подул на пальцы, – совок пятидесятых годов!

– Я не понимаю, чем вы недовольны, Вячеслав Юрьевич!

– Всем недоволен, всем! – Белозерцев в упор, не мигая, посмотрел на Высторобца. – А как вы на моем месте… вы всем бы были довольны? – Белозерцев повысил голос. Почувствовал, что вот-вот сорвется. Беря себя в руки, сделал безнадежный жест: – А!

Слишком много было сокрыто в одном этом слове, в одной буковке, в коротком обреченном «А»! – Высторобец почувствовал опасность, вздохнул.

– На меня вы всегда можете рассчитывать, Вячеслав Юрьевич!

– А толку-то?

Белозерцев был прав: в конце концов Высторобец отвечал за безопасность фирмы, всех ее сотрудников, прорехи в его службе наносили удар сразу по всему хозяйству, по всем сотрудникам – по всем без остатка, – а с другой стороны, Белозерцев сам виноват, сам допустил то, что произошло – ведь он-то все время держит нос по ветру, поэтому при малейшем запахе, при первых признаках опасности он мог запросто увеличить число охранников, прикрепить к Костику кроме Агафонова двух, трех, а то и четырех человек… Мог, да не сделал. Так что нечего придираться к Высторобцу.

Он с ненавистью глянул на Высторобца, хотел запустить в этого главного конторского Андропова чем-нибудь тяжелым, прокричать ему в лицо, чтобы шел отсюда на все четыре стороны и никогда больше не возвращался – нечего таким криворуким охранникам делать в «Белфасте», но сдержался, хотя внутри у него все перекрутило нервной болью, произнес тихо, бесцветно и непонятно:

– Сидорака!

– Чего-чего? – взгляд у Высторобца сделался неожиданно старческим. Белозерцеву сделалось еще больше жаль Высторобца и он движением руки выпроводил его из кабинета.

Жил в белозерцевском подъезде слесарь по фамилии Сидорока – специалист широкого профиля, как он именовал себя, этакий слесарь по металлу – по хлебу и по салу. За что ни брался этот специалист, все у него оказывалось безнадежно испорченным – починить потом было уже невозможно. Если он брался за велосипед, то руль у велосипеда в результате оказывался почему-то сидящим в гнезде большой звездочки и на него была накинута цепь, на месте заднего колеса зияла выбитым стеклом фара, в водопроводном кране уже никогда не появлялась вода, а отремонтированный электровыключатель заклинивало так, что его можно было только сломать либо сорвать со стенки, но никак не перевести из одного положения в другое. Кривые Сидоракины руки обладали удивительной способностью…

Сидоркой был в таком разе и долговязый Высторобец со своей беспомощной «пионерской» командой.

Минут десять Белозерцев сидел неподвижно. Очнулся лишь, когда на столе зазвонил телефон. Он поднял трубку.

– Ну что, арбуз, надумал что-нибудь? – от жесткого, грубого чужого голоса Белозерцев мигом пришел в себя, выпрямился в кресле.

– Думаю, – медленно, ощущая, что у него почти не шевелятся одеревеневшие губы, проговорил он.

– Думай, думай, времени осталось немного. А теперь скажи, Марчелло, отрезать твоему Костику одно ухо или пока подождать? Или же отрезать сразу два?

– Как? За что?

– Я же тебя предупреждал, арбуз, – не звони в милицию… А ты позвонил. Хорошо хоть, что генералу позвонил, а не капитану!

20 сентября, среда, 10 час. 20 мин.

Сотовая связь – штука пока редкая в Москве. Но очень удобная. С сотовым аппаратом можно уезжать куда угодно, хоть в Козлодранск или Кривоноговск, где вообще не знают, что такое телефон, забираться в какую угодно глушь и находиться где угодно, даже на Северном полюсе среди трески и белых медведей, в сибирской тайге, где нет ни одной живой души – все выели лютые морозы, под землей в шахте или в бане на верхней полке, но если с собою сотовый аппарат, способный вместиться хотя бы в бумажник, – значит, есть связь с миром. Сотовая трубка может зазвонить и в бане, и в туалете, и в библиотеке, и в Козлодранске на приеме у мэра.

У Деверя, руководившего налетчиками, в числе амуниции, положенной по «штату», был сотовый телефон. Самый современный, наиновейший, ладный, вмещающийся в ладонь, модной американской фирмы, с откидной пяткой микрофона. Деверь относился к сотовому аппарату, как историк к иконе – дышать боялся. Лицо его обвисало, распускалось расслабленно, когда он говорил по этому телефону. Он сам к себе относился в эти минуты с особым почтением, будто к министру, был на «вы». Даже не верилось, что это – Деверь. И что он больше всего ценил – сотовый аппарат нельзя было засечь. Но говорил он по нему только с доверенным лицом шефа, с Полиной Евгеньевной.

Ладонь у Деверя запросто могла закрыть Костику лицо, – жесткая, в мозолях, словно бы Деверь плотничал, а не занимался разбойным ремеслом, тело жилистое, с крупными костями, движения опасные, быстрые, глаза маленькие, зеленоватого цвета, на голове – две крупные шишки, видные сквозь волосы. Поглядев на стенку, где висели плоские кухонные часы «касио», Деверь сам себе покивал головой. Потом завернул рукав, ткнул пальцем в ручные часы, вольно болтающиеся на запястье:

– Через три минуты – сеанс связи… С шефом.

– На самого выходишь? На него? – поинтересовался Клоп, испытующе глянул на Деверя. – Когда-нибудь в глаза его видел?

– Много будешь знать – скоро состаришься. Понял?

– Понял, чем дед бабку донял, – Клоп наклонил голову с идеальным, волосок к волоску пробором, – я этой премудрости еще в институте обучился.

И другой премудрости Клоп обучился в институте: тот прочно сидит на коне, кто ближе всех стоит к шефу. Эта истина проста, как круговорот воды в природе. Иерархическую лестницу в их мире было непросто пройти – места на ступеньках повыше освобождались только тогда, когда кто-нибудь уходил к «верхним людям». В мир иной, в общем. Деверь находился к шефу ближе, чем Клоп, значит, и лычек на погонах у него было больше. А с другой стороны, Клоп тоже был не пальцем делан – у него родной брат работал в Московском управлении внутренних дел, в центральном аппарате, – и шефу об этом было известно. Клопова брата шеф держал в заначке, на всякий случай – «восемь пишем, шесть в уме» – мало ли где он мог пригодиться. Но засвечивать по мелочам его было нельзя – слишком ценный кадр.

Увидев напряженное лицо Клопа, Деверь помягчел:

– Нет, с шефом я не общаюсь, да и не нужно это – общаюсь с транслейтором, с секретаршей, бишь, – дамочкой, имеющей оч-чень приятный голосок… Понял? А она… она уже все докладывает шефу.

Клоп то ли осуждающе, то ли восхищенно покачал головой:

– Надо же слова какие: транслейтер! Чтобы выговорить, нужно академию закончить. Из какого хоть лексикона?

– Из английского.

– Ну тогда – иняз. Иняз нынче, кажется, тоже академией стал.

– Университетом.

– Что в лоб, что по лбу!

– Ах ты, козел! – голос у Деверя сделался опасно насмешливым, и Клоп поспешил сделать успокаивающий жест: все-все-все, больше цепляться не буду. – То-то, – кивнул Деверь, отпуская грехи своему подопечному. Но хватило Клопа ровно на полминуты.

– А эта твоя штука, – Клоп сегодня что-то не мог уняться, его распирала жажда действий, он потыкал пальцем в сотовый аппарат, который Деверь уже достал из чехла и держал теперь в руке, – она на далекое расстояние берет или не очень? Отсюда в Питер позвонить можно?

– В Питер нельзя.

– Чего ж так? – Клоп непонимающе округлил глаза: он то ли дурака валял, то ли действительно верил в могущество сотовой связи, и теперь его постигло разочарование. – Ай-ай-ай, какая несовершенная техника!

– Да в Питере сотовой станции нет, дур-рак! А вот если звонить через космос, – скажем из Штатов, то и в Питер можно, и в Мексику с Бразилией, и даже с тараканом, сидящим в заду у негра, можно соединиться.

– А чего ж ты хвастал, что тебя с этим аппаратом можно и в бане, и в сортире найти? И на Северном полюсе в окружении пингвинов.

– В бане и в сортире можно, а на Северном полюсе – нет.

– Тогда чего…

– Я ж тебе сказал: ты – козел! Хотя и на коне, – Деверь согнул крючком указательный палец, показал его Клопу. – Что это такое, знаешь? Загибал, значит?

– Дошло. Больно шея у тебя, Клоп, длинная, долго мысли ползут.

Через несколько минут он набрал номер телефона сотовой связи, известный только ему.

– Полина Евгеньевна, позвольте доложиться. Груз доставлен, насчет накладных с хозяином переговорил. Пока он, мне кажется, малость артачится, горячится, но думаю, условия наши примет. Сейчас ведь время-то какое: все урвать себе хотят, обманывают не только государство, но и своих ближних, так и этот хозяин – мы к нему с доверием, а он фордыбачится… Нет, нет, еще один звонок я обязательно сделаю. Думаю, он согласится на оформление всех документов в три приема. Да, Полина Евгеньевна, у него выхода другого нет, я его дожму. Начальству, пожалуйста, наше самое низкое. Сумма – та, которую обговорили, да, да. Кланяюсь вам, целую ручки… Да, да, до свидания! Я еще буду звонить, как и условились.

К такому разговору никто никогда не прицепится, он совершенно безобидный, к этому разговору невозможно придраться, из него невозможно ничего выявить, никаких сведений – слишком он уж бытовой. Такие разговоры звучат на каждом углу по сто раз в день. Это с одной стороны.

А с другой, сотовая связь дырявая, несмотря на свою престижность и то, что она по карману только богатым «новым русским», тем, кто ею пользуется, ничего нельзя скрыть, владельцам сотовых телефонов каждый месяц звонят из специальной – «сотовой» – диспетчерской и предлагают распечатку разговоров, которые они делали, вот ведь как. Поэтому, с одной стороны, сотовая связь очень удобная, а с другой – не моги сказать по ней ни одного лишнего слова, все станет известно. Для начала – диспетчеру, потом – всем остальным.

Деверь говорил аккуратно, следил не только за интонацией и словами – следил даже за выражением собственной «морды лица», за двоеточиями и запятыми. Чтобы, не дай бог, не сесть на крючок. И Полина Евгеньевна, судя по всему, тоже соблюдала это правило строго.

В этом случае сотовый телефон становился очень удобным – куда удобнее обычной городской сети и всяких там линий с «прибамбасами» – с экранами, свинцовой защитой, с секретами и сверхсекретами и так далее. Лучшей защиты, чем собственные мозги, на нынешний день нет. Пока шел разговор, Деверь прямо-таки излучал сияние, шишки на его голове светились, будто электрические фонари – любо-дорого было посмотреть на этого человека. Даже Костик им заинтересовался, затих на минуту, но потом начал плакать опять.

– Ты какой институт окончил, Клоп? – Деверь аккуратно, боясь что-либо сломать, сложил сотовый аппарат, засунул его в специальный кожаный кошелек любовно сшитый чехол с серебряной кнопкой, висящей у него на поясе. – А?

– МАДИ – Московский автодорожный.

– Не попутчик, не коллега – я совсем из иного заварного чайника… Я окончил Институт легкой промышленности, специалист по пуговицам для пальто и обувным набойкам, вот так-то. – Деверь покосился на Костика. Костик сидел на тахте, сиротливо поджав под себя ноги, и беззвучно плакал, растирая по щекам слезы. – Эт-то что же, тебя дома этому научили – с ногами в постель? – рявкнул Деверь. – Кто тебя этому научил? Отец? Мать?

Костик, не переставая плакать, спустил ноги с тахты на пол.

– С этим арбузенком должны постоянно дежурить два человека. Пока калым не возьмем. – Деверь поугрюмел, вид у него сделался замкнутым, взгляд потяжелел, он огляделся по сторонам, будто видел это помещение впервые и теперь искал в нем запасной выход. – У нас народу мало, надо бы подмогу вызвать. Может, тебе сесть за руль и смотаться за пополнением? – сказал он Клопу. – А?

– Давай вначале пообедаем, – взмолился Клоп. – С утра во рту крошки не было!

– Правильно. На боевые операции всегда надо ходить с пустым брюхом, это закон, – похвалил Деверь. – Его соблюдали еще в Первую мировую войну. На случай ранения. Человек с пустым брюхом имел шанс выжить, с полным же…

– М-да, – погрустнел Клоп, лицо у него сделалось темным, незнакомым, – видели мы, как ты с ранеными обходишься.

– У нас выбора не было, – сказал Деверь. – Это ты о Хряке? Хряк был обречен. В следующий раз ты так же поступишь со мной! Если меня ранят…

– Да ты перестреляешь всех, кто только попытается к тебе приблизиться метров на десять. – Клоп отвернул лицо в сторону, чтобы не видеть своего напарника. – Разве к тебе подойдешь?

– Эт-то верно, – Деверь довольно засмеялся. – За свою жизнь я буду драться до последнего. Буду кусаться и дырявить ваши шкуры, – он сложил пальцы пистолетом, ткнул «стволом» в Клопа. – Пух! Да, у человека с полным, после обильного завтрака желудком нет ни одного шанса выжить, – он поднял «ствол» вверх. – Но сейчас насчет еды ты прав. Медуза, доставай из холодильника водку, будем Хряка поминать. Что там еще у нас есть? Ветчина, колбаса, паштет, рыба… Давай все на стол! И ветчину, и рыбу. И посмотри – копченого угорька не осталось? Нет? Жаль, Медуза. За угорьком надо на Поварскую, к писателям, съездить, там есть блат в ресторане, выделят нам килограмма два полакомиться. Из особого коптильного цеха, – на Деверя после сеанса связи накатила болтливость, он сделался разговорчивым, слова высыпались из него, словно горох из банки, звонко, с эхом отщелкивались в пространство. Деверь стал вдруг благожелательным, полным внимания, даже предупредительности, он с неожиданной ласковостью начал посматривать на всех, в том числе и на бледного, измученного Костика, – там, у писателев этих, имеется хорошая коптильня, в Швеции купленная, продукты копченые такие получаются – с пальцами сожрать можно.

– Ветчина с рыбой не сочетается, – ни с того ни с сего проговорил Медуза.

– Больно голова у тебя большая, – превращаясь в самого себя, отрывисто бросил Деверь, – и круглая. Много в нее вмещается, да не в том порядке.

Медуза привычно втянулся в плечи – он, как и все в группе, боялся Деверя, – но тон Деверя вновь поласковел, голос сделался рассыпчатым, слова-горошины снова зазвенели.

– В пузе смешивается все – и сало и компот. Лучшая еда, она ведь какая – многослойная. Берешь кусок мяса, намазываешь его повидлом, в повидло кладешь кусок селедки, сверху селедку покрываешь толстым слоем горчицы, к горчице пришпандориваешь пару кусков сыра, сверху все зашпаклевываешь солидным слоем сливочного масла, в масло вставляешь двенадцать штук маслин – двенадцать черных глаз, затем отдельный кусок хлеба намазываешь горчицей позлее, украшаешь десятью мармеладинами, соединяешь с первым бутербродом, перевязываешь перьями лука и все это употребляешь вместе со сметаной. Отменное получается блюдо.

– Понос от него бывает таким длинным, что человека приподнимает над землей, – сказал Клоп, – сильная образуется струя.

Клоп боялся Деверя меньше, чем Медуза, он позволял себе иногда подковыривать старшего, и Деверь это проглатывал – да, вот что значит защита, если что, Клопа всегда мог прикрыть брат…

– За Хряка взмылка была?

– Нет, Полина Евгеньевна даже не спросила. Это же предвиденные, заранее просчитанные потери. А вот шофера «мерса» мы напрасно оставили, его надо было бы убрать.

– Не хотелось лишней крови, Деверь, ты же знаешь. А то, что он засек нас, это имело значение первые десять минут. Сейчас уже той машины нет, ребята в гараже над ней уже работают. Не только другого цвета будет «жигуль», но и с номером даже не московским, а рязанским или тульским, – Клоп довольно рассмеялся.

– А если понадобится за подмогой, как мы говорили, съездить, то на чем поедешь?

– Это уже мои проблемы, – Клоп оттянул рукав куртки, посмотрел на циферблат часов. – Через пять минут ребята доставят в гараж другую машину.

– А документы?

– Нелепый вопрос. И документы будут новые, и права, и техпаспорт. Все на мое имя, с моей фотокарточкой.

У Клопа была своя «служебная линия», в которую Деверь не вмешивался, свои контакты и свои рабочие связи, хотя в остальном Клоп ему во всем подчинялся. Как руководителю боевой группы.

– Хар-рашо! – не удержался Деверь от одобрительного восклицания.

– Я, пожалуй, тоже выпью, – сказал Клоп и вопросительно поднял брови. – Хряка-то ведь надо помянуть. А?

– А если гаишник на дороге, проверка?

– Для этого существуют антигаишные таблетки. Две таблетки – и никакой инспектор не придерется, каким бы аппаратом по обнаружению алкоголя он ни был вооружен.

– Тогда давай, – согласно наклонил голову Деверь, – выпей свои боевые сто пятьдесят. Но если придерется инспектор ГАИ – сам его и пристрелишь, я помогать не буду. Отвечать за все будешь сам. И перед этими… Деверь не договорил, потыкал пальцем в потолок. – В общем, ты все понял. – Все, – подтвердил Клоп.

– Кушать подано, садитесь жрать, пожалуйста, – объявил Медуза. Коронную фразу героя одного популярного фильма он уважал.

Деверь первым поднялся, подсел вместе со стулом к «скатерти-самобранке». Спросил:

– А арбузенка чем кормить будем?

– Тем же, чем и всех остальных, отдельного повара у нас нету, – недовольно отозвался Медуза, – это дома у него персональный кок, а тут ни кока, ни Кука.

– Одна докука, – скаламбурил Клоп. Деверь налил себе стакан водки.

– Значит, так… Поднимаю эту водку со всею душой за нашего павшего товарища Хряка, – не моргнув глазом, стараясь, чтобы голос звучал как можно более проникновенно, произнес Деверь – ну будто бы не он добил Хряка выстрелом в голову – все мозги разбрызгал по асфальту. – Звали его Вадимом, а фамилию не скажу, поскольку не знаю. Пусть земля будет ему пухом.

– Пусть! – единым эхом отозвались Медуза и Клоп.

Выпили. Костику тоже дали тарелку, в нее с верхом наложили ветчины, колбасы, кавказской зеленой травы, сбоку пристроили два толстых куска рыбы.

– Ешь, дурак, – сказал ему Деверь, – ты нам сытый нужен, не голодный.

– Не хочу, – Костик мужественно отвернулся от тарелки и сглотнул слезы.

– Ну и дурак, – спокойно произнес Деверь, – потом сам просить будешь, да мы не дадим.

20 сентября, среда, 10 час. 45 мин.

Полина Евгеньевна разделила обязанности своих подчиненных: первые два звонка Белозерцеву должен был сделать Деверь. Ирине Константиновне – человек с боевой кличкой Глобус, имевший звание лейтенанта.

В рядах их ТОО – товарищества с ограниченной ответственностью, зарегистрированного по всем юридическим правилам, со своими бланками, эмблемой, печатью, бумагами и уставом – правда, род деятельности был определен в уставе вполне безобидный, приличный, ничего общего не имеющий с тем, чем ТОО приходилось заниматься, – существовали звания. Как в американской полиции – были рядовые, были сержанты, были лейтенанты и капитаны, было три полковника и комиссар. Звание комиссара носил сам шеф. Шефа же никто никогда не видел в глаза. Конспирацию он соблюдал строго. Деверь однажды предположил, что он, может быть, и появляется в боевых порядках, но только под видом какого-нибудь сержанта, приданного для укрепления, либо вообще рядового, ходит на операции, наблюдает за тем, кто как себя ведет, но Клоп раскритиковал это предположение, уверенно заявив: «Быть того не может! Слишком опасно для такой крупной акулы, каковой является наш шеф. Зачем ему рисковать? Ради чего? Ему деньги надо тратить, а не рисковать!»

Деверь подобрал губы и отвердел лицом: «Тю-тю-тю!» О шефе было лучше молчать, а не говорить.

Все работники ТОО имели клички и номера. К номерам прибавлялись буквицы «р», «с», «л», «к», что означало – рядовой, сержант, лейтенант капитан. Полковники к своим номерам буквенных приставок не имели, а комиссар вообще даже номера, наверное, не имел.

В ТОО существовала своя безопасность, называемая инспекцией, и свой трибунал. Если сотрудник, нарушивший правила жизни ТОО, попадал под трибунал, то наказание было одно – пуля. Расстреливали сотрудников обычно в затылок.

Расстрелянных на машине увозили в Подмосковье, там оттаскивали в лес, голову обливали бензином и поджигали. Уезжали, не дожидаясь, когда голова обгорит и лицо превратится в ничто, в хорошо обжаренный бифштекс – огонь, вцепившись в плоть, все равно сделает свое дело и физиономию человека обработает так, что никто никогда не разгадает, кто это и был-то…

После доклада Деверя Полина Евгеньевна некоторое время сидела неподвижно, словно бы впитывая в себя информацию, переваривая ее, анализируя, затем неожиданно засмеялась – смех у нее был какой-то легкий, радостный, он находился на поверхности и немедленно всплывал, едва его хозяйка начинала думать о чем-то хорошем, – и вообще, глядя на красивую, модно одетую и внешне, кажется, такую незащищенную Полину Евгеньевну, нельзя было даже подумать, что она имеет отношение к некому товариществу с ограниченной ответственностью, занимающемуся «неуставной деятельностью». Это была нежная, очень утонченная светская дама, знакомая с «сильными мира сего» в Кремле и в мэрии, дружившая с крупными деятелями кино, с президентами банков, способная украсить любое общество.

Она придвинула к себе кожаную папку, украшенную серебряным тиснением «На доклад президенту ТОО», достала оттуда чистый лист бумаги с водяными знаками, сделала запись из двух строчек, пометила их цифрами «1» и «2» и вложила бумагу обратно в папку.

Операция продолжалась.

Улыбающаяся Полина Евгеньевна остановила взгляд на ветках деревьев, подсунувшихся под самое окно, украшенных тонкой блестящей паутиной, буквально насквозь светящихся от солнца, прозрачных, нарядных, улыбнулась шире, затем снова легко и радостно засмеялась. Поглядела на часы. У нее был свой отсчет времени, позволяющий иногда растянуть сутки вдвое и успеть сделать очень многое – гораздо больше, чем можно сделать в сорок восемь часов – во всяком случае человеку с иной внутренней организацией вряд ли когда удастся сделать столько, сколько удается Полине Евгеньевне. Она успевала бывать и на званых обедах, и на роскошных презентациях, и в театрах на генеральных прогонах, и на шумных, с участием московской знати, премьерах, и у модельеров Зайцева и Юдашкина, чтобы заказать себе новые наряды, и у ювелира, и в банках, с которыми вела свои финансовые дела, и проводила оперативные встречи с тремя полковниками, с каждым отдельно, и разрабатывала со «штабом» очередную операцию, проверяла, как идут операции, уже разработанные и утвержденные – словом, время у нее было расписано так, что там, казалось, не существовало ни единой малой щелки. А еще у нее была личная жизнь…

Надела на руки белые, словно сахар, перчатки – ни единого пятнышка, вышла из квартиры, тщательно заперла дверь – все ее движения были очень четкими, осторожными, продуманными, словно бы Полина Евгеньевна боялась кого-то обидеть, – спустилась вниз, где ее ожидала черная «волга» с антенной радиотелефона и престижным служебным номером. Жители дома хорошо знали Полину Евгеньевну, им было известно, что она работает большим начальником в администрации российского президента, иногда к ней обращались за помощью, и она охотно откликалась на обращения – из аппарата администрации не раз приходили руководящие указания сделать то-то и то-то, и жильцы в ней души не чаяли: надо же, какой отзывчивый человек – их красивая соседка!

У входа в подъезд стояла облезлая садовая скамейка, на которой любили сидеть местные кумушки, перемывать косточки разному знакомому и незнакомому люду. Доставалось от них всем, исключений, кроме Полины Евгеньевны, не было – Полину Евгеньевну местные кумушки считали личностью без изъянов. На скамейке мирно дремала старушка с округлым деревенским лицом и крупным мужицким носом, доставшимся ей явно не по ранжиру.

Полина Евгеньевна остановилась около старушки:

– Баба Фруза, как здоровье?

Баба Фруза очнулась, выбила содержимое своего крупнокалиберного носа в сторону, чтобы не зацепить соседку, вытерла лицо клетчатым платком.

– Да как тебе сказать, моя милая! Ни шатко ни валко. Главное – до пензии дотянуть.

Услышав это, Полина Евгеньевна щелкнула золотистым, дорого блеснувшим на солнце замком сумки, достала розоватую бумажку в пятьдесят тысяч рублей – новую, празднично хрустящую, сунула старухе в руку:

– На, баба Фруза, купи себе чего-нибудь!

– А чем я тебе, ласковая моя, долг отдавать буду?

– Ничем, баба Фруза. Свои люди – сочтемся, – улыбнулась Полина Евгеньевна и пошла к машине.

Баба Фруза перекрестила ее вслед:

– Святая женщина! – потом глянула на кредитку сквозь свет – есть ли там потайные знаки, сопутствующие всяким большим деньгам, или нет, удовлетворенно качнула головой: – Подлинный кредитный билет! Вот святая женщина, поболее бы таких!

Затем баба Фруза перекрестила и машину, и угрюмого шофера в теплой, несмотря на солнце и редкостную для этого времени жару, фетровой шляпе, и пыль, поднятую колесами на асфальте, когда «Волга», сыто пророкотав мотором, отчалила от дома, словно корабль от многоэтажной пристани. Старуха восхищенно сощурила заслезившиеся от прилива радости глаза:

– Счастья и долгих лет тебе жизни, милая…

Машина Полины Евгеньевны с грохотом одолела два узких коротких переулка, потом улочку, плотно заставленную иномарками, выскочила к заиленному грязному пруду, в котором когда-то водились лебеди, сейчас же от них остались лишь жалкие дырявые домики, невольно вызывающие ощущение утраты; по бережку же важно расхаживали несколько жирных, с блестящими перьями ворон…

«Раньше Москва была лебединая, сейчас – воронья», – невольно отметила Полина Евгеньевна и, вздохнув, отвернулась от пруда, стала смотреть в другую сторону. Вскоре она вообще забыла о том, что видела: у нее было полно забот и без того, без Москвы, без заиленного пруда, без красивых птиц, покинувших город… И может быть, покинувших уже навсегда.

20 сентября, среда, 10 час. 46 мин.

В полутора километрах от дома, где еще несколько минут назад находилась Полина Евгеньевна, у окна также стоял человек и разглядывал дерево со старой угреватой корой и прозрачно-черными, с торчками отгнивших сучков ветками.

На одной из веток, похожей на разлапистый лосиный рог, сидела белка и, зажав в тощеньких передних лапках сосновую шишку, пыталась справиться с ней и вышелушить хотя бы несколько зерен. Человека она не замечала. Человек был лыс, угрюм, силен.

Недалеко от белки смятым грязным комком пристало к острому сучку раздавленное соловьиное гнездо. Пара соловьев свила его в мае и положила туда четыре сереньких, схожих с воробьиными яичка. Птенцов певучая пара вывести не успела – эта вот изящная белочка совершила на гнездо разбойный налет и съела яйца. Соловьи покинули это дерево. Навсегда.

Теперь вот, когда соловьев и питательных яичек нет, белка ест все подряд – от остатков котлет, которые дают ей на кухне, и кусков жареного хека до пустых сосновых шишек.

Человек вздохнул, потянулся к темному лакированному столику, на котором стояло около десятка разных телефонов, снял трубку крайнего аппарата, не имевшего диска, – так называемого прямого телефона.

– Коркин, кхе-кхе! Получи боевое задание, друг Коркин! Возьми духовку… я имею в виду пневматическое ружье, а не агрегат, в котором пекут пироги, спустись в наш парк и перестреляй к ежиной матери всех белок! Зачем, зачем… – человек, передразнивая невидимого Коркина, скривился лицом, – да затем, что они, сволочи, птиц жрут, яйца их выпивают, разоряют соловьиные гнезда. У нас в этом году весной соловей пел? Пел! Все, петь больше не будет, скажи спасибо милой белочке – воздушному созданию, которое крутится сейчас перед моим окном. Такое хорошее и ласковое создание, что охота платком слюни утереть. Все, Коркин, бери свою орудью и действуй. Это приказ.

Лысый человек резко, с грохотом опустил трубку на рычаг, покосился в окно, где белка продолжала расшелушивать сосновую шишку, недобро хмыкнул, потом перешел за стол и поднял трубку аппарата правительственной связи, украшенного старым советским гербом.

– Это, кхе-кхе, генерал-майор внутренней службы Зверев Геннадий Константинович беспокоит, – назвался он. – Мне бы Вениамина Константиновича, – Зверев звонил на Лубянку, в бывшее КГБ, а ныне – контрразведку, напоминавшую своим названием пору Гражданской войны, к давнему своему знакомому – Иванову – старому, впрочем, знакомому и банному напарнику Белозерцева, но трубку поднял не Иванов, а какой-то подполковник с грузинской фамилией, дежуривший у Иванова в приемной. Подполковник сообщил, что генерал-майор госбезопасности Иванов проводит совещание и трубку не может поднять, тогда Зверев, поморщившись, словно отведал чего-то кислого, попросил: – Передайте Вениамину Константиновичу, пусть, как только освободится, позвонит мне. Если, конечно, сможет… Повторяю – генерал-майору внутренней службы Звереву.

Иванов позвонил через двенадцать минут.

– Тут вот какое дело, кхе-кхе, – сказал ему Зверев. – Ты знаешь, наш Белозерцев попал в беду, давай посоветуемся, как быть… – он коротко рассказал о похищении у Белозерцева Костика, о двух трупах, оставленных подле ворот детского сада, о докладе оперативной милицейской группы, побывавшей на месте преступления, о потерявшем способность говорить водителе белозерцевского «мерседеса» – в общем, обо всем, что было известно милиции.

– Бедный Слава, бедный Слава… – было слышно, как Иванов расстроенно затянулся сигаретой. – Ах, как лихо он умеет носиться с куском сыра в зубах и стопкой водки на носу по бане! Настоящий артист! И кому он мог так насолить, кому понадобился, а? Кто его взял за нос и насадил на крючок, а? Ах, какие бани умеет устраивать человек! Ладно, изюм в одну сторону, мух в другую. Давай, Константиныч, поразмышляем. Он тебе звонил? Я имею в виду Славу Белозерцева…

– Звонил.

– И что ты ему посоветовал?

– Посоветовал одно: смириться с судьбой, собрать деньги и покорно вложить их в лапы вымогателям.

– Сразу в лоб? Не слишком ли жестоко?

– А что еще я могу посоветовать? Посоветую что-нибудь другое, он начнет суетиться, поднимет ил со дна, замутит воду и… во-первых, потеряет сына, во-вторых, здорово помешает нам.

– Тоже верно.

– А так пусть делает свое дело, скребет по сусекам зеленые: а мы посидим у него на хвосте, посмотрим, кто там объявится.

– Оперативную группу создал?

– Почти.

– Ладно. Что говорят свидетели?

– Свидетелей немного: две бабаки и водитель белозерцевского «мерседеса». Бабки нормальные: все засекли, а вот водитель, тот нет, тот оказался вареной картошкой – напруденил в штаны от страха.

– Бывает и такое. И что – даже марки машины не помнит? – неверяще спросил Иванов.

– Он не только марки машины, на которой увезли ребенка, не помнит, он даже имени своей матери не помнит, лишь мычит от испуга что-то нечленораздельное, да еще фразу одну – вполне, кстати, связную, произносит, и все.

– Случается такое от испуга, я знаю подобные случаи, – подтвердил Иванов. – Шок, кома, еще есть какие-то мудреные медицинские названия… Что за фраза-то хоть?

– Обычная, шоферская. «Стучит один цилиндр, машина съедает много бензина»… «Стучит один цилиндр, машина съедает много бензина»… Но что за машина была у налетчиков, какого цвета, какой марки и каков у нее государственный номер, мы знаем – дотошные бабули сообщили. Они вообще чуть в перестрелку не угодили. Но от того, что они и номер, и марку засекли, нам не легче.

– Машину задержать не удалось?

– Нет.

– Ясно. А сейчас такой машины уже и в природе не существует. Есть совершенно другая, перекрашенная, с иным номером. Да, ты прав – к Славке надо садиться на хвост. – Иванов хмыкнул: – Бизнесмен! – Слово «бизнесмен» он произнес чуть издевательски, со смешком – с мягким протяжным «е» в середине и в конце. – Не поймаем бандюг – в Славкину баню нам больше не ходить.

– Естественно. Ему не на что уже будет ее содержать.

– М-да, – удрученно произнес Иванов. – Ты, значит, так считаешь, товарищ генерал-майор?

– Не товарищ, а господин.

– Хорошо, что не гражданин. У нас на Лубянке такого еще нет. Ни граждан, ни господ, пока только товарищи.

– Собственно, в эмвэдэ тоже. – В это время зазвонил городской телефон – прямой, мимо «пишбарышни», как говорил Зверев, хозяин кабинета бросил в трубку «вертушки»: – Подожди минутку, Вениамин Константиныч, – поднял трубку городского телефона. – Кхе-кхе, слушаю вас. А-а, это ты, Вячеслав Юрьевич? Легок на помине. Почему легок, спрашиваешь? Да все время думаю о тебе, из головы не выходишь, потому и легок. Как действовать? Как, как… Я же сказал: принимай условия этих бандюг и готовь пятьсот тысяч долларов, другого пути пока, к сожалению, нет. К сожалению… – Зверев поднял указательный палец. – Клиенты тебе попались серьезные, Вячеслав Юрьевич, они могут расчленить твоего Костика, рассовать по трехлитровым банкам и прислать домой, а потом взяться за тебя самого. Это не пустые слова, старик! Ну, пока, пока… – Зверев повесил трубку городского телефона, проговорил, обращаясь к Иванову: – Извини еще раз, Вениамин Константиныч… В общем, ты все слышал.

– Все, – не удержался от невольного вздоха Иванов. – Действуем, значит, сообща?

– Сообща.

Через несколько минут все телефоны Белозерцева, известные генералу Звереву, были взяты на прослушивание.

20 сентября, среда, 11 час. 00 мин.

Белозерцев по-прежнему продолжал пребывать в состоянии растерянности, он никак не мог собрать себя воедино – в голове звенело, в висках плескалась боль, из пальцев выпадали бумажки, руки дрожали, колени тоже – он никогда не думал, что человек может оказаться таким слабым, быстро разрушающимся. Он ощущал, что разваливается буквально на глазах, организм его, который он считал крепким, вечным, на деле оказался изношенным, усталым, дырявым – вон внутри как все сипит, посвистывает, еще немного – дырка образуется и в сердце. И там будет свистеть. Белозерцев посмотрел на свои трясущиеся руки.

Перед глазами у него вновь побежала вертикальная строчка, рассекла пространство сверху донизу, от потолка до пола, он сдавил ладонями виски, стараясь избавиться от этой назойливой строчки, но не тут-то было. Белозерцев шумно вздохнул, согнулся, как когда-то в детстве в ожидании наказания, и затих.

Кто сейчас может его выручить, какой дурак даст ему деньги? А если и даст, то под такие оглушающие проценты, что Белозерцеву потом не то чтобы масло – хлеб не на что будет купить. Причем друзья его, с которыми он ходит в баню, разыгрывает дружеские партии в бильярд, толкает носом кильку в бассейне, первые же и постараются разорить. И будут рады лишней возможности обогатиться.

Плохо его дело, раз этот лысый хрюкающий Зверев сказал, что надо собирать «зеленые» да выкупать сына у налетчиков, – и раз уж Зверев сложил лапки, будто заяц перед роковым выстрелом из ружья, то плохо дело не только Белозерцева – всей России. И будем жить мы ныне по одному закону – закону малины: Белозерцев неверяще покрутил головой: глядишь, скоро «вор в законе» станет председателем Совета Федерации, а заслуженный пахан, прошедший все северные лагеря; сядет на место Черномырдина. Неужели мы к этому пришли? М-да, за что боролись, на то и напоролись.

Второй звонок к Звереву разрушил все иллюзии, которые у него еще оставались, – Зверев открытым текстом сказал: собирай деньги! А это – все, это значит, что несколько лет работы пущены псу под хвост.

Зазвонил «панасоник» – звук у этого аппарата мелодичный, приятный, он всегда нравился Белозерцеву, но сейчас мелодичный звонок подействовал, как удар зубной боли, разломивший голову пополам.

– Ну что, арбуз, – услышал он в телефонную трубку грубый железный голос, – придется все-таки порезать твоего отпрыска, чтобы ты впредь не сходил с тротуара. Сразу видно, арбуз, что тропу в зоне ты никогда не мерял ногами, не знаешь, что такое шаг влево, шаг вправо… Жаль, арбуз! Ну что, получил совет? Милицейский начальник тебе все правильно сказал – набивай торбу деньгами американского производства, иначе… Ты понял, что будет иначе? Делаю второе предупреждение, арбуз – ты совершил две ошибки. Третьего предупреждения не будет. Понял?

В следующую секунду в трубке раздался маслянистый пистолетный щелчок – человек с железным голосом отключился. Белозерцев, старчески кряхтя, с трудом поднялся с кресла, пошатнулся, постоял немного, пробуя ногами пол… Воздух перед ним плясал, клубился, взрывался мутными дымными пятнами, черные строчки пронизывали пространство сверху вниз, рождали в Белозерцеве, как и прежде, боль и холод.

Но как бы там ни поворачивались события, надо было брать себя в руки, выходить из клинча, надо было действовать. Иначе он погубит сына, погубит свой дом и свою семью и в конце концов погибнет сам. Он нажал на кнопку звонка, вызывая к себе секретаршу.

– Шофера ко мне, Бориса, – приказал он Зое Космодемьянской, едва та появилась на пороге, – и Высторобца.

20 сентября, среда, 11 час. 15 мин.

Зверев задумчиво повертел в руках небольшую кассету, вставил ее в магнитофон, послушал с неподвижным, внезапно потяжелевшим и посуровевшим лицом, затем прогнал пленку назад – до конца прогонять не стал, остановил и вновь включил запись. Склонил голову набок, стараясь разобраться в металлическом неприятном голосе, доносившемся из магнитофонного динамика: «Ну что, получил совет? Милицейский начальник тебе правильно сказал – набивай торбу, деньгами американского производства, иначе…» Зверев покашлял в кулак, вздохнул с видом, будто его допекала какая-то боль, допекала и в конце концов допекла, терпеть ее не стало мочи, повел головой в сторону.

– Ну и ну!

Сказать генералу Звереву больше было нечего.

«Ты понял, что будет иначе? Делаю второе предупреждение, арбуз – ты совершил две ошибки. Третьего предупреждения не будет. Понял?» Генерал остановил магнитофон.

– Что же в результате получается, Волошин, две ошибки – это два звонка Белозерцева ко мне? Так?

Долговязый парень в клетчатой рубашке и простых джинсах «мосшвеевского» производства, сидевший за приставным столиком, склонил голову:

– Так, товарищ генерал.

– Каким же образом они меня засекли, а? Как прослушали разговор?

– С этим мы разбираемся. Думаю – разберемся. Не сразу, но разберемся, товарищ генерал. На телефонном узле уже работает техническая группа.

– Сколько человек?

– Двое.

– Сегодня разобраться нельзя?

– Дайте немного времени. Если бы это была спецсвязь, тогда бы дырку нашли скоро, но вы-то говорили через город, а там дырка на дырке, сплошное решето, и через какую щель утекает вода – сразу не определить. Но наши работают, и работают быстро и аккуратно – комар носа не подточит.

– Вода, – хмыкнул Зверев, – тоже мне сравненьице! Это что же, я – производитель воды? Ладно, даю вам сутки, завтра в одиннадцать ноль-ноль доложите. А теперь вот это, – генерал показал на магнитофон и нажал пальцем на клавишу. Из черной пластмассовой щели резво, с коротким клацаньем выскочила кассета. – Засекли автора?

– Занимаемся, через пятнадцать минут буду готов доложить.

– Хорошо. А голос-то какой… Слышали, майор? Будто через задницу говорит. А в заднице – железные зубы.

– Желудочный голос.

– Все равно. Он что, использует какую-то хреновину, техническое приспособление, чтобы голос так звучал?

– Не думаю. Все природное.

– Ничего себе природа! – тоном, полным холода, проговорил Зверев. – То кошки с шестью ногами рождаются, то рыбы без глаз, то человек с желудочным голосом. Двадцатый век, будь он неладен. М-да, оч-чень характерная примета – этот голос. Не надо никакой идентификации, голос – как фотокарточка, ни с кем не спутаешь, – Зверев побарабанил пальцами по столу, потом снова загнал кассету в магнитофонный зев, ткнул мизинцем в клавишу, послушал, остановил магнитофон. – Через пятнадцать минут жду вас на доклад, майор.

20 сентября, среда, 11 час. 20 мин.

Ирина Белозерцева дрожащими руками накапала валокордина в стакан с холодным пузырящимся нарзаном, выпила, опрокинулась на постель, покрытую тигровой шкурой. Шкуру эту муж когда-то привез из Кении, где он успешно продавал российский алюминий, – валокордин не подействовал, по ее щекам снова густо потекли слезы.

– Ко-остик! – прошептала она, кривясь ртом. – Ко-остик!

Голос ее растворился в гулкой тиши комнат. Ирине сделалось страшно. Стараясь успокоиться, унять дрожь, она разжевала таблетку валидола, еще какое-то заморское снадобье – розовую овальную пилюлю, прописанную домашним врачом без всяких рецептов, она даже не знала ее названия, сладкую на вкус, подумала о том, что похищение Костика – наказание за грехи. За ее грехи. Ну зачем ей нужен был Олежка? И не так он красив, не так остроумен, не так талантлив – обычный пустой безденежный человек, пытающийся натянуть на себя маску полушута-полугероя, мало на что способный… Она заплакала сильнее, щеки от размытой краски сделались черными, краска сползла со щек на шею.

– А-а-а, – задыхаясь, стараясь справиться с собой, с острой тоской, с болью прокричала она зажато, на несколько секунд отключилась – свет перед ней померк, сделался серым, крошечным, потом и вовсе погас. Ирина затихла, словно бы ее опутала неведомая хворь, подмяла под себя, лишила всего – и теперь вот решила лишить жизни… Застонав, Ирина сделала усилие, порвала путы и снова пришла в себя. – А-а!

Это Бог наказывает ее за грехи, за Олежку, за мелкие увлечения и пороки студенческой молодости, наказывает Белозерцева за его похоть, за то, что вечно бегает за чужими юбками – не всегда чистыми, за Виолетту… Грешны они перед Богом, грешны. Оба грешны. Ирина снова заскулила, подтянула к себе ноги, свернулась, как в детстве, калачиком, забылась на несколько минут.

Очнулась от того, что кто-то тряс ее за плечо. Ирина не сразу сообразила, что с ней, где она лежит и вообще где все происходит – в забытьи, в одури или наяву, замотала протестующе головой, попыталась оттолкнуть тяжесть, навалившуюся на нее, выкинула перед собой руки, уперлась во что-то плотное и закричала.

– Тихо! – она узнала голос Белозерцева. – Чего орешь, как оглашенная? Ты что, испугалась? Это я.

Она открыла глаза. Над ней действительно склонился Белозерцев, постаревший, с ввалившимся ртом и окостлявевшими висками, с тусклым, без жизни и обычного блеска взглядом.

– Ты?.. Ты чего? Почему так рано?

– Почему, почему… По кочану да по кочерыжке. Ладно, ты и так все знаешь.

– Знаю. – Ирина снова скривилась лицом, заплакала горестно: – Ко-о-остик!

– Хватит дождя! – довольно грубо оборвал ее Белозерцев. – Развела тут сырость, и без тебя кругом все хлюпает. Тошно! – он прошел к домашнему сейфу, врезанному в стену – к сожалению, только наполовину; глубже врезать сейф не удалось, стена оказалась слабой и тонкой, – замаскированному под отделение секретера, открыл его. Услышав громкое рыдание Ирины, нервно дернул головой. Он понимал, что Ирину покоробила его грубость, понимал, что надо бы дать «задний ход», отработать обратно, приласкать жену, сказать ей несколько добрых слов, но не стал делать этого, внутри у него возникло что-то протестующее, словно бы Ирина была виновата в похищении Костика. Вторично дернул головой: сдерживать себя не мог, что-то надломилось в нем, – если Ирина была в чем-то виновата, он бы убил ее. Удавил бы собственными руками. Этими вот… он посмотрел на свои руки.

Вытащил из сейфа несколько пачек долларов – домашний запас «налички», который держал у себя на всякий случай, но до нужных ста пятидесяти тысяч – первого «взноса» – было далеко, затолкал пачки в синюю сумку с надписью «Белфаст», озабоченно подумал о том, что деньги все равно придется брать взаймы, может быть, даже придется попросить кредит в Центробанке у зама председателя, с которым он был хорошо знаком, перебросить кредит в посреднический банк и там превратить его в наличные деньги, поскольку напрямую «наличку» в Центробанке брать нельзя.

Белозерцев закрыл сейф. Он уже немного пришел в себя. Первое оглушение, когда все предметы перед глазами двоятся, троятся, а у самого носа, словно у инфарктника, бегает прозрачная черная строчка, осталось позади, и Беозерцев обрел способность соображать.

В офисе долларовой «налички» тоже оказалось мало: все-таки совместное предприятие «Белфаст» – это совместное предприятие, «джоинт венче», а не обменный пункт по превращению «зеленых» в «деревянные» и наоборот, все деньги находятся в работе, в движении, лежит и покрывается пылью только самая необходимая малость – две-три тысячи долларов, и все, поэтому Белозерцев и примчался домой.

Хоть и не считал никогда Белозерцев, какой долларовый припас он держит у себя дома, в личном сейфе, но все-таки ему показалось, что денег оказалось меньше, чем он клал сюда, и поэтому он подумал с тупым удивлением, а не забиралась ли в сейф Ирина? Нет, вроде бы не должна, от сейфа у нее нет ключа.

А с другой стороны, он столько раз оставлял ключ в толстой, послушно-тяжелой двери сейфа, уходил, – он вообще не делал секретов из того, что держит в своем сейфе… Показалось, что из сейфа вытек золотой ручеек. С другой стороны, денег у него, в конце концов, столько, что их можно не считать… Хотя сколько бы их ни было, а наступает некий непредугадываемый момент – и их не хватает. Как, например, сегодня.

Не обращая внимания на жену, Белозерцев отнес сумку в прихожую, сказал там кому-то громко:

– Да вы располагайтесь, ребята, чувствуйте себя как дома. Не стесняйтесь. Пойдемте, я вас со своей женой познакомлю. Зовут ее Ириной Константиновной.

– Это мы знаем, – деликатно, стараясь не шуметь, так, чтобы два голоса прозвучали, словно один, отозвались люди, находившиеся в прихожей.

– Проходите, – вновь пригласил их Белозерцев. – Ирина, это ребята из службы безопасности нашей фирмы, они пока побудут у нас дома. Мало ли что…

Ирина Белозерцева с трудом расклеила слипшиеся от слез глаза. На пороге комнаты стояли двое рослых – на голову выше Белозерцева, по-гренадерски плечистых, улыбчивых парня. Даже невооруженным глазом можно было определить, что это – братья-близнецы: они имели не только одинаковые фигуры, но и одинаковые лица, улыбчиво-открытые, крестьянские, бесхитростные – такие лица: еще сохранились в сельской глубинке, где-нибудь на Севере, в Архангельской или Псковской губерниях. Ирина Белозерцева в ответ послушно склонила голову, произнесла тихим голосом:

– Очень хорошо. Спасибо.

– Я буду чувствовать себя спокойнее, если ребята посидят у нас, – сказал Белозерцев.

– Я тоже.

– Они не помешают. Мужики у нас работают деликатные, ловкие, аккуратные – будут в доме невидимы И неслышимы. Но – надежные, понадежнее всех замков и запоров, вместе взятых. Одного зовут Андреем, вот этого, – он взял за руку гренадера, стоящего справа от него, показал Ирине. – Второго, – он повел головой в сторону другого гренадера, – Володей.

– Да-да, – рассеянно кивнула Ирина Белозерцева. Запомнить, кто из братьев-близнецов Володя, а кто Андрей, было сложно, слишком уж одноликими были они.

– Эти ребята – лучшие в нашей службе безопасности, – на прощание заметил Белозерцев и гулко хлопнул дверью. Было слышно, как на лестничной площадке он окликнул еще кого-то– водителя или наружного охранника, судя по всему, и с шумом побежал вниз.

Обжегшись на молоке, Белозерцев дул теперь на воду и не только на воду – на компот, на водку, на все жидкое.

20 сентября, среда, 11 час. 30 мин.

Майор Волошин появился у генерала Зверева ровно через пятнадцать минут, по нему можно было проверять часы. Зверев завернул обшлаг рубашки, глянул на свою «сейку», прокхекхекал что-то одобрительно, потом поднял глаза на Волошина:

– Разрешите расстелить карту!

– Расстилают одеяло, карту раскладывают, – Зверев вместе с креслом отодвинулся от стола. Волошин разложил перед ним старую, на изгибах протертую до дыр карту, расправил ладонью. Карта эта была отпечатана, наверное, во времена царя Ивана Калиты – дряхлая, древняя, – и генерал не удержался, поинтересовался, ехидно сдвинув брови на переносице: – А чего тут у тебя ятей с ижицами нет? Куда подевал?

– Если надо – нарисуем!

– Шустрый ты, майор, не по уставу, – фыркнул Зверев. – К начальству относишься без должного почтения… Чего у наших секретчиков новую карту не попросишь?

– Не дают-с – не оперативник, мол…

– Не оперативник, не оперативник, – пробурчал генерал. – Ладно, я скажу…

Волошин выдернул из пластмассового стакана толстый красный карандаш с золотым тиснением на ребристом лаковом теле, потыкал им в карту:

– Звонили вот отсюда, из этого квадрата… Из телефона-автомата.

Район окраинный, старый, глухой – один из немногих в Москве, где сохранились капитальные постройки прошлого века – ни хрущобы; которые пеклись, как блины, их не вытеснили, ни скороспелые брежневские девятиэтажки, ни разные горбачевские новостройки. Мрачные одноэтажные дома, именуемые гордо особняками, остались, а затеряться в них всегда было несложно. И не только нескольким людям с маленьким украденным мальчишкой – затеряться можно было целой роте горластых солдат вместе со своим автомобильным парком.

– Та-ак. Что еще?

– Наши ребята опросили людей, живущих неподалеку – кто звонил по телефону-автомату, кто вообще чаще всего это делает, не обратили ль они на что-нибудь либо на кого-нибудь внимания и так далее…

– И результат?

– Результат пока – ноль. Телефоном-автоматом там редко кто пользуется, у большинства стоят свои: район хорошо телефонизирован. Хотя есть и бестелефонные дома.

– Автомат этот хоть работает?

– Работает.

– Ладно. Что еще сделано?

– Окольцевали район, зона получилась вот какая! – Волошин обвел торцом карандаша обширное пространство, – заблудиться можно.

– Грибы собирать можно, но не блудить! Тоже мне, профессионалы! – генерал недовольно покхекхекал в кулак. – Любители жареной колбасы и макаронов с крошеным сыром! Ну и что из того, что окольцевали?

– Есть точка зрения, она совместная, выведена технической и оперативной службами: похищенный ребенок находится здесь.

– Как там будет похищение по-закордонному? Кинднеппинг, так?

– Киднеппинг, – мягко поправил Волошин.

– Ить ты, знаток норвежско-английского с череповецким акцентом.

– Извините, товарищ генерал…

– От майора до подполковника, знаешь, какой долгий путь? – ехидно спросил Зверев. – Нет бы сказать: правильно, кивднепгеинг, но в отдельных случаях, товарищ генерал, пишут – киднеппинг. Хотя правильно все-таки будет кинд…

– Еще раз извините, товарищ генерал.

– Ладно, в конце концов, что кинд, что кид – один хрен, дело не в мясе, а в подливке, как говорят старые сладкоежки французы. Наполеон однажды заставил гостей съесть свою фехтовальную перчатку, и ни один человек не сказал, что это было невкусно. А вся закавыка крылась не в Наполеоне, а в соусе. Разумеешь, Волошин? А?

– Так точно!

– А наперед начальство так открыто не поправляй, учись у меня, старика, – и никогда не будешь бледно выглядеть. А теперь иди. В одиннадцать сорок пять у меня совещание по… как ты сказал? Киднеппингу? С двумя «п»? Вот-вот, совещание с двумя «п». Тебе, майор, надо присутствовать. Свою древнюю карту оставь у меня, я тут кое-чего поприкидываю.

20 сентября, среда, 11 час. 40 мин.

День стремительно набухал тягучей жарой, совершенно неосенней, дымной, душной и по-июльски опасной, когда у людей, страдающих сердечной слабостью, неожиданно перехватывает дыхание и в жилах останавливается кровь. От распаренного асфальта начало тянуть муторным смоляным духом от которого сказывают, развивается рак – об этом действительно говорят многие, но вот только никто это не доказал, – в воздухе неподвижно висел сизый бензиновый взвар, поверх которого летала нежная, искрящаяся на солнце паутина, пахло горелым металлом, резиной, кордом, маслом, зарытыми под землю нечистотами, еще чем-то тяжелым, присущим только большим городам. Впрочем, один большой город всегда отличается своим запахом от другого большого города, у каждого города он свой и обязательно неприятный. Москва отличается от Питера, Харьков от Лондона, Екатеринбург от Токио, и есть странные, очень увлеченные люди, которые коллекционируют запахи городов, как есть и некие помешанные, что коллекционируют моря, озера и реки: ступил в воду какого-нибудь Онтарио – все, занес Онтарио в свою коллекцию, постирал рубашку в соленом прибое Красного моря – Красное море также оказалось в коллекции и так далее, точно так же отдельные сумасшедшие коллекционируют вонь городов. Белозерцев был знаком с одним таким сумасшедшим.

Но знакомство никогда не давало повода для сближения, и вообще Белозерцев старался держаться подальше от пришибленных пыльным мешком коллекционеров: так было безопаснее.

Белозерцев немного пришел в себя, прикинул, где может достать деньги, составил список. Первым позвонил Илларионову – банкиру, бывшему морскому инженеру, человеку прижимистому, но всегда идущему навстречу тем, у кого стряслась беда, не стал ничего скрывать.

– У меня – несчастье! – сказал Белозерцев.

– Я знаю.

– Откуда? – нехорошо изумился Белозерцев. – Это стряслось только что, буквально два часа назад.

– Земля слухом полнится. Ты думаешь, Москва – большой город и в ней, как в настоящем большом городе, можно что-то скрыть? Нет. Москва – город маленький, очень маленький… Как думаешь выходить из положения?

– Начал собирать деньги…

– А другим способом сына выручить нельзя? Отбить, например, выкрасть на вертолете, послать на операцию ребят из десанта, из безопасности? Я своих орлов могу тебе подкинуть. Среди них есть афганцы, обстрелянные люди…

– Нет, нельзя. Сына убьют раньше, прежде чем кто-то что-то предпримет.

– Уверен в этом?

– Я это своей кожей чувствую. Потому и не хочу рисковать.

– Значит, будешь выкупать?

– Для этого и собираю деньги.

– Много дать не смогу, но тридцать тысяч долларов дам.

– Проценты?

– Никаких процентов. Беда есть беда. В беде надо помогать.

– Спасибо, Илларионыч! – растроганно пробормотал Белозерцев: в его положении сейчас не только тридцать тысяч беспроцентных долларов были важны – каждая сотня, каждая десятка.

– Присылай человека, – сказал Илларионов, – чем быстрее – тем лучше.

– Через пять минут к тебе поедет бухгалтер с охранником.

– Не забудь прислать расписку, – трезвым, жестким голосом попросил Илларионов, мигом возвращая Бедозерцева из неких розовых нетей на землю, и Белозерцев не сдержал невольной усмешки: все-таки банкир есть банкир, несмотря на то что он, как и все люди, имеет душу и прошлое – ведь был же когда-то морским инженером, совершал плавания в банановые и табачные страны и хорошо знает законы мужской дружбы… – и тем не менее это все в прошлом. Банкир ныне своего не упустит и копеечку лежать на тротуаре не оставит – обязательно поднимет.

Следующий звонок Белозерцев сделал президенту сложной, очень резветвленной и богатой структуры, именуемой довольно обыденно – акционерным обществом закрытого типа, хотя среди акционерных обществ закрытого типа Белозерцев не знал таких богатых, как это, – Марку Иванову.

– Марк Соломонович, звонит президент фирмы «Белфаст» Белозерцев, попавший в беду, – с Ивановым Белозерцев не был знаком так близко, как с Илларионовым, поэтому держался с ним на почтительном расстоянии, был вежлив и, если честно, сам себе противен.

Иванов относился к категории людей, которые все чувствуют на расстоянии, это не отзывчивый однофамилец генерал Веня, он все мигом понял и спросил в лоб:

– Небось взаймы просить будете?

– Да, – не стал отнекиваться Белозерцев.

– Пожалуйста, даю в рублях любую сумму… Под сто шестьдесят процентов.

– Мне нужны доллары.

– А кто вам мешает конвертировать рубли в доллары? А потом – наоборот. Я вам это в своей конторе и сделаю.

У Иванова он не взял ни одного рубля – Иванов грабил Белозерцева, не стесняясь. После разговора с ним Белозерцев несколько минут сидел молча, платком вытирал пот со лба и щек, кусал мокрые, болезненно покалывающие губы, ощущал слабость и одновременно злость – он бы так не поступил с Ивановым, если бы тот попал в подобный капкан.

Вертикальная черная строчка начала вновь возникать перед Белозерцевым, на этот раз она повела себя очень игриво: то стекала вниз, освобождая пространство, и тогда в воздухе появлялись легкие, такие же, как и строчка, невесомые черные паутинки, то неожиданно наползала сверху, упрямо раскачивалась перед Белозерцевым, и он, поверив в ее материальность, даже махнул рукой по воздуху, пытаясь поймать. Тщетно. Так же тщетно, как было тщетно взять деньги у Марка Иванова без всякого навара – свое Иванов никогда не упустит.

Следом он позвонил в знакомый инвестиционный банк, к президенту, с которым однажды, находясь за границей, вдоволь потешился над приключениями «нью рашенз», научившихся блеянием заказывать холодное пиво у бармена – впрочем, и самому Белозерцеву иногда бывало трудно заказать банку холодного пива – английские слова вдруг пропадали начисто, их словно бы ветром выдувало из головы, язык делался тяжелым, горячим, неподвижным, – президент инвестиционного банка тоже попадал в подобные переплеты и за границу теперь выезжал лишь с переводчицей.

– И сплю я теперь тоже только с переводчицами, – не стесняясь, говорил он. – Изучаю язык в постели. Даже ночью, во сне.

– И как, помогает? – поинтересовался однажды генерал Зверев, оказавшийся свидетелем разговора.

– Помогает, – рассмеялся президент инвестиционного банка со странной фамилией Сикоков и, словно бы почуяв, что говорить на эту тему опасно – Зверев подобных вещей просто не понимает, – перевел беседу в другое русло.

– Г-господи, тыщу лет, тыщу зим! – вскричал Сикоков в ответ на приветствие. – Когда повидаемся? Может, сегодня? Я вечером ужинаю во французском ресторане!

Все-таки он был большим жизнелюбом, банкир по фамилии Сикоков.

– Не злоупотребляй садовыми улитками, – сказал ему Белозерцев, – эскарго называются.

– А я эскарго и не заказывал. Заказал целый противень лягушачьих лапок со сметанной подливкой. Длинные такие лапки, с тугой белой мякотью. Разве это хуже твоего эскарго?

– Эскарго вкуснее. Попробуй как-нибудь. Ну и что нового в жизни? Как протекает она – стремительно? – Белозерцев не мог сразу, с места в карьер, просить у восточного человека Сикокова деньги – вначале надо было поговорить о жизни, о здоровье, о делах, о семье, о погоде, задать полсотни ненужных вопросов и уж потом приступать к разговору о деньгах – таков был «народный обычай», и Сикоков придерживался его строго.

Впрочем, Сикоков не принадлежал к числу занудливых господ, которые при встрече на безобидный вопрос «Как дела?» или «Как жизнь?» начинают долго, со скучными подробностями рассказывать, как у них идут дела или как серо, совершенно незавидно протекает жизнь, – Сикоков был немногословен, он очень коротко отвечал – иногда одним неопределенным междометием и тут же, почти не дожидаясь следующего вопроса, старался ответить уже на него – он его угадывал. Но дань «народному обычаю» отдавал – вопросник надо было одолеть целиком. Белозерцев, хотя и чувствовал, что задыхается – времени-то совсем нет, ноль целых, ноль десятых, прошел весь круг и задал последний обязательный вопрос насчет неповоротливых западных инвесторов.

– А что инвесторы? – полыхнул огнем на том конце провода Сикоков. – У нас в печати все «время ведут пространные разглагольствования насчет западных инвесторов – прилетят-де на «боинге» пузатые мешки с долларами и в полмесяца преобразят неумытую Россию, сделают, дескать, из нее процветающую капиталистическую страну… Да никакой долларовый мешок к нам никогда сюда не полезет, это все сказочки рыжего дедушки Чубайса в ночь под Рождество, и никто свои денежки не вложит в наше разграбленное, раскуроченное хозяйство: из своей ямы мы должны выбираться сами. А если кто и вложит в нас доллар, то вовсе не из сердоболия или ради благотворительности, а сделает это с одним прикидом – срезать завтра с куста два доллара. Разговоры о западных инвестициях и добрых инвесторах – пустой звук, они ведутся только ради успокоения какой-нибудь бабы Мани из Орловской или Оренбургской губернии, либо с родины Стакан Стаканыча… Ладно, чего-то я разнервничался, раскричался, – пробурчал Сикоков, стремительно остывая, – завелся на ровном месте, с полуоборота. С чего бы это? Чем порадуешь, брат?

– Ничем, кроме горьких новостей. У меня три часа назад украли сына.

– Ка-ак? – свистящим шепотом спросил Сикоков – у него разом сел голос, умолк. В наступившей тишине был слышен только мелкий пороховой треск. Еще Белозерцев слышал собственное дыхание. Дыхания Сикокова он не слышал. – И что же ты намерен предпринять? – наконец спросил Сикоков.

– Собираю деньги на выкуп.

– Ясно… Ясно, что, в общем-то, ничего не ясно. Дикость какая-то. Значитца, так… На меня можешь рассчитывать стопроцентно!

Сикоков дал Белозерцеву сумму, которую тот и не ожидал получить – сто тысяч долларов, без навара, который хотел получить на чужой беде тот же Марк Иванов.

На первый «взнос» хватало уже с лихвой, но Белозерцев продолжал искать деньги, делать это надо было сейчас, завтра будет поздно, – он не мог рисковать собственным сыном.

20 сентября, среда, 11 час. 50 мин.

Совещание у Зверева началось ровно минута в минуту. Майор Волошин – заместитель начальника технического отдела из зверевского предбанника даже не уходил к себе, уйти – только время потерять, покурил, сидя в уголке с пепельницей на коленях и поглядывая в окно на редкие светящиеся облака и макушки деревьев.

Народа на совещании было немного, и Волошин понимал почему – милиция стала дырявой, многие сотрудники ныне, не стесняясь, работают и туда и сюда, и «нашим» и «вашим», делают это, даже не краснея лицом и не видя в собственной продажности ничего плохого. Впрочем, сволочи никогда не считают, что они сволочи. Резкие слова всегда вызывали в Волошине смятение, он замыкался и отводил взгляд в сторону, не желая смотреть на тех, к кому были обращены такие слова, – а слово «сволочь» было резким, он посуровел, опустил взгляд к полу и так, с опущенным взглядом, вошел в кабинет Зверева.

Из собравшихся он хорошо знал только майора Родина – щуплого, с узкой грудью и поступью балерины оперативника, награжденного двумя боевыми орденами, с остальными лишь встречался, иногда здоровался в коридоре либо в столовой, но близко не сталкивался.

Покхекхекав в кулак, высморкавшись – слишком много ненужных движений, жестов и вообще звуков, запаренность, – и снова покхекхекав, Зверев обвел всех глазами и сказал:

– В общем, так…

«Это все равно, что начать передовую статью в газете со слова “Однако”. Как у Ильфа с Петровым», – невольно отметил Волошин. Ни симпатии, ни неприязни к генералу он не чувствовал, и вообще для него было важно не то, насколько представителен начальственный сундук и как ладно он умеет носить лампасы, либо наоборот, вообще не умеет, смахивает на курицу, ходит в неглаженых брюках с отвислыми коленями и не бреется по двое суток – все это для Волошина делом десятым, двадцатым – главное было, какой из сундука профессионал. Профессиональные качества. Для майора Родина, насколько знал Волошин, – тоже.

– Мы собрались затем, чтобы помочь одному хорошему человеку, – сказал Зверев.

– Люблю нестандартные речи! – прошептал Волошину сидевший рядом капитан в летней форменной рубашке с короткими рукавами, фамилии его Волошин не знал, поэтому не стал отвечать.

Генерал вкратце, привычно покхекхекав в кулак, рассказал, в чем дело и что случилось с «хорошим человеком», закончил свою речь знакомой всем фразой:

– У нас мало времени.

– Хотел бы я видеть человека, у которого много времени, – сказал Волошину сосед-капитан. Волошин опять промолчал – капитан начал его раздражать.

Вообще Волошин, как и многие люди, обладал способностью отгораживаться от назойливых коллег и просто докучливых людей, стремящихся заглянуть в чужую замочную скважину, мог сидеть в своем узком, неудобном, но зато совершенно непроницаемом коконе сколько угодно, он и сейчас готов был забраться в кокон, чтобы отгородиться от капитана.

– Скажите, г-госп… товарищ генерал, а этот хороший человек, бизнесмен этот, знает, что мы собираемся ему помочь? – спросил Родин. Он до сих пор не определился, как ему во время господ и сударей? обращаться к начальству – «господин генерал» или «товарищ генерал», – хотя в милиции все обращались друг к другу по-старому, звали товарищами и сержантов, и генералов, независимо от чина. На господ никто не претендовал, но уже прослышали, что кое-где обращаются друг к другу не иначе как господа, – правда, пока без «вашего превосходительства». «Ваше превосходительство» – это еще впереди. И вообще, многое еще впереди…

– Нет, не знает, – ответил Зверев.

– А не может случиться так, что наши действия с этим бизнесменом окажутся, говоря современным языком, неадекватными? – Родин как в зеркало глядел – видать, уже сталкивался близко с бизнесменами, с разбоем и похищениями, – собственно, это была его работа – и мог просчитать нечто такое, что не просчитывали другие.

– Может случиться такое, но этого надо избежать, – сказал Зверев. – Думаю, способ, как это сделать, мы найдем. Итак, на всю операцию отведено два дня, третьего дня нет, ребенок может быть убит. Управимся в один день – будет еще лучше.

– Мы предполагаем, Бог располагает, г-госп… товарищ, генерал, – сказал Родин. Только сейчас Волошин понял, что перед словом «товарищ» Родин делает приставку «г-госп…» специально, словно бы насмехаясь над временем, в котором они жили, над так называемыми демократами, над сумятицей и великим дележом и, естественно, над самим генералом. – Главное сейчас – иметь побольше информации.

– Верно. И поменьше утечки ее, – согласился генерал. – Полный пакет информации будет иметь только узкая группа… Из числа собравшихся… – Зверев снова обвел глазами всех, кто находился в мрачноватом, словно бы пропитанном духом прежних времен, кабинете, – из числа собравшихся – я, майор Родин и майор Волошин. Остальные будут иметь информацию, касающуюся только их участка.

20 сентября, среда, 11 час. 50 мин.

Параллельно с совещанием у Зверева в другом ведомстве – на Лубянке у генерала Иванова – также шло совещание. По тому же поводу. Оба совещания совпали минута в минуту.

20 сентября, среда, 11 час. 55 мин.

Деверь достал из-под дивана модный чемоданчик-кейс с железной аккуратной пластинкой «хитачи», прикнопленной к гофрированному боку чемоданчика, аккуратно, едва дыша, чтобы не повредить, извлек оттуда большую черную видеокамеру с широким хрустальным зраком, раструбом видоискателя и множеством кнопок на панели. Вставил в паз батарею питания – черный матовый кирпичик, – словно бы патронный рожок вогнал в автомат, – пробурчал, ни к кому не обращаясь:

– Чтобы этой чертовой техникой пользоваться, надо специальное образование иметь… Окончить какой-нибудь операторский факультет с электронным уклоном. Либо этот самый… ВГИК.

Клоп не выдержал, «подмазал» начальство – очень уж ему захотелось сказать Деверю что-нибудь приятное:

– Но голова-то у тебя варит, как будто ты этот ВГИК два раза окончил, – со всеми кнопками справляешься.

– Да только не всегда справляюсь так, как надо, – проворчал Деверь, навел глубокий, таинственно посвечивающий фиолетовым светом зрак на Клопа, скомандовал: – А ну, замри!

Клоп замер, Деверь нажал на кнопку спуска, послышался ровный тихий звук, и Деверь недовольно покачал головой, глядя в раструб искателя:

– Ну и рожа у тебя, Клоп!

– И чем же она тебе не нравится?

– Да кирпича просит. Больно непотребная.

– А-а, – миролюбиво протянул Клоп. – Она у всех нас кирпича просит. У всех такая. Без исключения, – Клоп выразительно глянул на Деверя, помотал перед собой рукою, скорчил физиономию объективу, высунул толстый, с белым нездоровым налетом язык и замолчал.

– Ты не молчи, Клоп, ты говори… Поговори со мной, например. Расскажи что-нибудь интересное. Я уже съемку делаю.

– А что говорить-то, когда нечего говорить, а что говорить-то, когда нечего говорить, а что говорить-то, когда нечего говорить… – длинно и нудно завел Клоп.

Где-то когда-то он слышал такую присказку – то ли с экрана телевизора схватил, то ли по радио, сейчас присказка очень кстати пригодилась ему. Клоп был доволен этим обстоятельством – он хоть и не Деверь, который способен управляться с тридцатью кнопками видеокамеры – кнопок действительно насыпано больше, чем пуговиц на деке баяна, – но тоже показал, что и скроен ладно, и шит не по-банному.

– Все, хватит, – недовольно проговорил Деверь. – Разболтался!

– Но ты же просил!

– Хотя бы стихотворение какое-нибудь прочитал. Пушкина, например. А то завел какую-то молитву. Лабуда.

– Пушкина я не помню.

– Тогда этого самого… Рассола Гамзатова.

– О таком я вообще не слышал.

– Интеллектуал! Вумный, как вутка! – Деверь отмотал пленку назад, ткнул пальцем в оранжевую кнопку, и из резинового раструба видоискателя полился ровный сильный свет. Приник к раструбу. – М-да, Клоп, рожа у тебя все-таки… М-да. Показательная. Не дай бог, вечером в подъезде встретить. На, посмотри! – он откинулся от раструба, кивком показал, куда надо смотреть.

Клоп тщательно отер большой крапчатой рукой рот, будто собирался отведать чего-нибудь вкусного либо уже отведал, аккуратно, боясь прищуренным, враз заслезившимся глазом раздавить камеру, приник к раструбу, промычал что-то восхищенное в отличие от Деверя, он, видимо, понравился себе, проговорил удовлетворенно, хотя и с некоторыми виноватыми нотками в голосе:

– Ну и что рожа? Рожа как рожа, самый раз для конца двадцатого века.

– Ого, как высоко засадил! Круто. Ты что, газетку в туалете прочитал? Последний номер? Все, хватит кино про себя смотреть, давай снимать кино про других! – Деверь отобрал у Клопа камеру, навел объектив на сгорбленного молчаливого Костика. – Эй, парень! Изобрази улыбку!

Костик отвернулся от видеокамеры, плечи у него приподнялись, по-птичьи мелко задергались, изо рта вырвался тонкий захлебывающийся звук.

– Не хочешь – не надо, – сказал ему Деверь. Он продолжал снимать Костика и в таком состоянии – снимал его надломленную, смятую, словно бы сбитую влет дробью, фигуру, скулящее мокрое лицо, предметы, которые находились рядом с ним. Глядя на Костика, любой мог бы заплакать.

Деверь должен был снять Костика на кассету, но не знал, какого Костика лучше запечатлеть – захлебывающегося плачем, в слезах, или же смеющегося, радостного, с большим тульским пряником в руке, измазанного вареньем, или какого-нибудь еще, просящего, ждущего, когда папа и мама освободят его, – у каждой из этих подач были свои плюсы и свои минусы, поэтому Деверь снимал Костика, совершенно не представляя, войдут эти кадры в «фильм» или нет.

Вечером он должен был сдать пленку человеку, который приедет за ней специально, – утром смонтированный «фильм» будет передан Белозерцеву в обмен на сумку с долларами. Деверь, конечно же, прикидывал, каким должен быть этот «фильм», какой Костик поставит Белозерцева на колени – плачущий или смеющийся, но пока ничего путного не придумал, продолжал снимать плач Костика, морщился от тупой тяжести внутри, от собственного дыхания, отдающего водочным пополам с рыбой запахом, ощущал, как у него на шее дергается тонкая непокорная жилка.

«Это все от недопития, – родилась в голове «вумная» мысль, – все болезни от недопития, особенно простудные. Впрочем, болезни от нервов бывают тоже. Хотя если разобраться хорошенько, то и они – также от недопития».

20 сентября, среда, 12 час. 00 мин.

Денег набралось уже на две передачи. Белозерцев понял, что первый барьер взят и немного поспокойнел, обрел возможность трезво соображать, совмещать одну информацию с другой, делать этакие аналитические выжимки – то самое, что стоит дороже денег, дороже золота, дороже всего самого ценного, что есть в деловом мире. Дышать стало легче, из груди исчезла боль, он перестал ощущать свое сердце. Когда человек слышит нервный, пугающе-громкий стук собственного сердца, отдающийся толчками в ключицах, звоном в висках, стеснением в затылке – значит, сердце у него не в порядке, надо идти к врачу проверяться, а потом килограммами глотать лекарства.

Дух зависит от тела, от состояния сердца, почек, печени, мочевого пузыря, желудка, всего, что составляет его плоть, зависит от дерьма. И эта зависимость должна обязательно вызывать скорбные мысли о непрочности и уязвимости не только бытия – всего мира. Всего, что способно двигаться, дышать, бороться, есть, испражняться, делать пакости. Белозерцев нынешний – то есть двадцатого числа, двенадцати часов дня, был совсем иным Белозерцевым, чем, допустим, вчера, позавчера или всего два часа назад. Произошли изменения, в том числе и в организме. У него сейчас совсем другое состояние духа, другое состояние плоти, другое состояние мозга… Он совершенно иной, чем был час назад.

Сейчас он был способен бороться, а час назад – нет. Но опять-таки – как бороться? Если постоять за себя в уличной стычке – да, это он мог, зубами выдрать кредит у президента банка, который его ненавидит, – тоже мог, защитить «Белфаст» в арбитражном суде – и это мог сделать, несмотря на свое пришибленное состояние, как мог постоять и за свой дом, за семью в случае налета, а вот за Костика, угодившего в чужие страшные лапы, находящегося сейчас невесть где, он был готов биться до последнего, готов был отдать за него собственную жизнь, но не знал, как действовать, боялся сделать неосторожное движение – тут все надо тысячу раз взвесить, две тысячи раз примерить и только потом совершить первый маленький шажок. Любая неловкость, любое неточное движение могут окончиться бедой. Он вытащил из кожаного, пристегнутого к поясу кошелька аппарат сотовой связи, встряхнул его, будто градусник, с которого хотел сбросить температурную нитку, потом вытянул антенну и нажал на клавишу включения. Все помеченные цифрами кнопки, густо заселившиеся на внутренней части трубки, зажглись зеленоватыми разбойными огоньками. Аппарат работал. Но молчал – Белозерцеву не звонили. Он вздохнул, загнал антенну в паз, выключил аппарат и положил его на стол. Кроме Илларионова и Сикокова ему помогли Бурштейн, президент медицинского банка – старый друг Бурштейн, понимая, в каком состоянии находится Белозерцев: все цвета перед ним, наверное, пропали, кроме цвета боли и еще, может быть, некоторых серых оттенков тоски, выделил, как и Сикоков, сто тысяч «зеленых» наличными, без всяких процентов; помог Рудик Мидарян – владелец рекламного агентства «Ага», он дал двадцать тысяч долларов. Еще – Александр Свиридов – владелец издательской-распространительной сети «Спорт для каждого», Саша Яковлев из государственного акционерного общества «Москва» и другие – в общем, тех, кто помог, было больше, чем тех, кто не помог.

Тех, кто не помог, Белозерцев решил вычеркнуть из своей жизни – не было у него ни таких друзей, ни таких знакомых, а были так себе – случайные люди, тени, физиономии – никто, в общем. Хотя характер у Белозерцева был такой, что он не то чтобы человека выбросить из своей жизни – он не мог выбросить даже домашнюю, способную только гадить да красть тапочки собачонку. Каждое такое движение, считал он, оставляет след, метку, плохую память – то самое, за что потом придется отвечать. И наверное, был прав.

Впрочем, след оставляет все – и это заносится в особый реестр, отмечается в книгах – и букашка, раздавленная каблуком, и прихлопнутая тяжелой ладонью божья коровка, и майский жук с выдранными крыльями, и кастрированный ради забавы кот, и безлапый голубь – за все потом приходится отвечать.

Он выбрался из кабинета на улицу – захотелось немного подышать свежим воздухом, увидел рядом с собой Бориса, шофера. Спросил машинально:

– Ты что, Борь?

– Да так… Мало ли чего, Вячеслав Юрьевич… Борис подстраховывал его, охранял, Белозерцев понял это и благодарно коснулся пальцами его плеча.

– Ты Москву любишь, Боря?

– Очень. Я же коренной москвич.

– И я коренной москвич. Только вот раньше я Москву любил, а сейчас нет. Не та она стала, совсем другая. Что такое чужая беда, не понимает. Куда ни глянь – всюду враждебные лица. Готовили строителей светлого будущего, а приготовили… дерьмо какое-то, которое плавает и не тонет. Наемных убийц, воров, сутенеров. Страшно жить в такой Москве.

Белозерцев скользнул взглядом по глухому, с зашторенными окнами дому, расположенному напротив «Белфаста», подивился его нелюдимости, подумал о том, что сейчас, наверное, в Москве большинство домов – такие. Стучаться некуда. Не откроют. Эх, Москва, Москва…

20 сентября, среда, 12 час. 15 мин.

Волошин постучался в обитую черным кожзаменителем зверевскую дверь – секретарша ушла в буфет чаевничать, стол ее стоял пустой, предупредить генерала было некому, поэтому Волошин решил обойтись без обычного расшаркивания ножкой и соблюдения неких правил, при которых генерал был небожителем, прописанным в горных высях, а майор»– всего лишь майором, человеком, стоящим на хлипкой скрипучей перекладине где-то между небом и землей, посреди лестницы, и не понятно еще, сумеет он подняться выше, к полковничьим звездам да к генеральским лампасам или же хряснется с лестницы вниз. Майор – это критическое звание, через которое многим не удается перевалить – так с майорскими погонами и уходят в отставку.

– Заходи, чего скребешься, как мышь? – услышал Волошин фомкий недобрый голос генерала. – Словно болячки расчесываешь. – Когда Волошин одолел притемь тамбура и генерал рассмотрел его, то немного смягчился и голос стал другим, и складки, образовавшиеся около рта, разгладились. – Это ты, майор? Ну, выкладывай, с чем пожаловал. Только помни, во времена Алексея Тишайшего тем, кто приносил плохую весть, рубили голову.

– Не знаю, какая у меня весть, товарищ генерал, плохая или хорошая… Вам решать.

– Человек я, майор, добрый, топор держу всегда в наточенном состоянии – в крайнем случае резекция будет безболезненной. Голову твою заспиртуем и сдадим в музей МВД. Выкладывай!

– Проверили телефонную будку, из которой был сделан звонок. Любопытная деталь – к будке под землей проложен кабель.

– Фью-ють, – не выдержав, невольно присвистнул Зверев. – Теперь все становится на свои места. Все понятно… Куда выведен кабель, обнаружить не удалось?

– Пробуем.

– Хорошо. Обязательно сообщи об этом майору Родину. Больше пока никому. Все понял? Не то клопы в нашем заведении обязательно зашевелятся – через них информация как пить дать уйдет.

Волошин вышел, а Зверев, обхватив крупную лобастую голову руками, задумался о том, что время наступило хуже, чем в Гражданскую войну, на работе сотрудникам уже нельзя доверить закрытую служебную бумагу или хотя бы мало-мальский секрет, как только доверишь, так все, можно считать, что это уже не секрет.

– Тьфу! – сплюнул генерал Зверев в сторону и выругался.

20 сентября, среда, 12 час. 20 мин.

Волошин понимал, что если он отыщет распайную коробку, место, к какому дому выведен кабель, протянутый от телефона-автомата, то мигом снимет головную боль и у себя, и у Родина, и у генерала Зверева. Для начала Волошин нашел знакомого капитана в районном управлении внутренних дел. При очередном делении не все было ясно, черта с два поймешь, кто куда отошел, кто кому ныне подчиняется – кроме районов были созданы округа, округа в свою очередь также были поделены, сотрудников не хватало, ни один бюрократ не мог ответить, кто перед кем должен ломать шапку, кто в городской милиции находится, кто в муниципальной, кто в окружной, кто в районной милиции, кто в рыночной, а кто дежурит в отделениях, занимается низовой работой – народу нигде не хватало, все оказались раскиданными по разным углам, спеленатыми по рукам и ногам, при работе все вроде бы находятся, но не при деле. Более слабой и беспомощной милиция не была никогда.

Работники посильнее из милиции ушли – их подобрали кооперативные структуры, разные Белозерцевы и иже с ними, для которых иные милицейские чины были готовы в блин раскататься, лишь бы угодить, – и завтра может сложиться такая обстановка, что Белозерцева уже некому будет обслуживать. Все переместятся к другим Белозерцевым, к коммерсантам и банкирам, к денежным «нью рашенз». Украли у Белозерцева сына – что ж, плохо, конечно, но из этой ситуации он должен будет выкручиваться сам.

И этот грустный момент наступит уже скоро, очень скоро.

С капитаном из районного управления Волошин когда-то вместе учился в университете, на юридическом факультете. В университете их пути и разошлись: будущего капитана переманили в «Вышку» – Высшую школу милиции, а Волошин остался в МГУ. Внимательно просмотрев список сотрудников районного управления, Волошин остановил взгляд на фамилии Корочкина.

«Тот Корочкин или не тот?» Позвонил. Оказалось, тот.

– Я тебя вычислил методом тыка, – сообщил он Корочкину. – Лучший научный метод, с его помощью сделано столько открытий! Сколько же мы не виделись?

– Ладно, выкладывай, чего тебе от нашей управы надо?

– Корочкин решительно пресек сентиментальные воспоминания ветерана Волошина.

Волошин не обиделся.

– Ничего не надо, кроме шоколада, знаешь такую присказку? Нужна подробная карта квадратов Же пятьдесят шесть, Же пятьдесят семь и Же пятьдесят восемь. С указанием домов. Сумеешь достать?

– Что, в городском управлении уже и карт своих нет, обирает районные? – Корочкин не упустил случая поддеть представителя вышестоящего управления. Знакомая ситуация: этих районщиков хлебом не корми, дай только пару кнопок в стул представителю «города» загнать.

– Есть, да районные лучше. Печать на них четче. Давай, Корочкин, не жмись.

– Расскажи хоть, в чем дело, что так город заинтересовало?

– Много будешь знать – скоро на пенсию уйдешь.

Конечно, карта имелась и в городском управлении, но проще взять ее было все-таки в «районе» – это ведь их территория, их земля, они знают ее в несколько раз лучше, чем «город». Через десять минут подробная карта района, откуда были сделаны два телефонных звонка вымогателей, лежала на столе у Корочкина.

– Тебе карту привезти? – спросил Корочкин насмешливо. – Или по почте прислать?

– Спасибо за идею насчет почты. Только я, пожалуй, сам приеду.

У Волошина была своя машина – старый, с царапинами на бортах «жигуль» пятой модели, – майор предпочитал ездить не на дежурной «волге» и не на общественном транспорте, а на своем «боливаре» – так было надежнее.

20 сентября, среда, 12 час. 35 мин.

Многие из нас не единожды задумывались, откуда у «нью рашенз» деньги? Откуда они взяли их, где напечатали? Из каких тайников достали рубли и доллары – да не мятыми жиденькими пачечками, где каждый рублик двадцать раз обслюнявлен и сорок раз просчитан и пересчитан, а целыми чемоданами, легковыми машинами, грузовиками, вагонами – не может быть, чтобы все это хранилось в сберкассе… Все, почти все ворованное! Белозерцев тоже об этом думал. Собственно, ему не надо было рассказывать, откуда он сам взял свой капитал, откуда прыгнул в «богатенькие Буратино». Единственное что – иногда его брал за горло и давил, давил, давил секущий страх: вдруг найдутся люди – какой-нибудь Феликс Дзержинский конца двадцатого века «с сотоварищи», – и все раскопают?

Ведь тогда Белозерцеву пришьют даже то, в чем он совсем не виноват – и нищих одичавших старух, живущих на чердаках и в подвалах, среди труб отопления и гнусных крыс, на ступеньках, в подъездах, и бомжей, убивающих друг друга из-за корки хлеба, и заслуженных, в золоте орденов фронтовиков, чьих сбережений, скопленных за долгую трудовую жизнь, в результате двух павловско-гайдаровских чихов не хватило даже на то, чтобы купить неокрашенный деревянный гроб – их хоронят в полиэтиленовых мешках, – и лопающихся от жира чиновников из многочисленных администраций, и афганских ветеранов, ставших бандитами, и русских людей, погибших в Чечне и в Таджикистане, – собственно, этот список огромен, и когда начнут подбивать бабки, то вместе с другими, с теми, кто в этом виновен по-настоящему, накроют и его, полувиновного.

Хоть и возникали у него мысли, от которых останавливалось сердце и белели глаза, тело делалось ватным, бесчувственным, чужим, а все-таки не виноват Белозерцев во вселенском воровстве, в том, что происходит, в хапужничесгве неразборчивых в вопросах чести лаборантов, дорвавшихся до кожаных правительственных кресел.

Сейчас проще показать пальцем на того, кто не ворует, чем на тех, кто ворует. Последних слишком много, не сосчитать. Тьма.

Он успокаивал себя мыслью, что до этого дело не дойдет, а если дойдет, то он будет далеко не в первых рядах. И даже не во вторых. И быть может, и не в третьих… На некоторое время его отпускало, на душе делалось легко, бесшабашно, будто после хорошего вина, но потом снова наползала в душу серая холодная тяжесть.

Видать, Белозерцев здорово провинился перед Богом, раз по нему сегодня влет ударили дробью, свалили с небес на землю. Может, действительно он виноват в том, что в Москве голодают нищие старухи, а проездной билет в метро равен минимальной зарплате – один только месячный билет! На одного человека. Что же в таком разе делать? Он невольно закрыл глаза, ощутил внутри себя пустоту, тоску – сырую, сочащуюся, могильную. От такой тоски глаза всегда бывают мокрыми, еще внутри была боль, к которой он за нынешний день уже немного привык.

Что делать, что делать… Извечный вопрос недоумков, любящих копаться в человеческих нечистотах. Чистых людей нет, Россия – грешная страна, ангелы на ее земле уже давно не рождаются, за все годы советской власти – ни одного.

Можно, конечно, свой капитал пустить в распыл, фирму – вернее, половину фирмы, которая принадлежит ему, продать второму совладельцу, Фастрейн с удовольствием ее купит, деньги раздать и пойти работать на Автомобильный завод имени товарища Лихачева сменным инженером.

А что, все может быть, все ведь под Богом числимся, у всех судьба сплошь в зигзагах: сегодня ты – преуспевающий бизнесмен, денежный человек, а завтра – голь перекатная. Россия богата такими превращениями… Он с сипением, сквозь сжатые зубы, всосал в себя воздух – слишком тяжело сидеть здесь, в кабинете, где пахнет потом, табаком, чьими-то дешевыми духами – Ольгиными, что ли? Вряд ли, ведь Зоя Космодемьянская не знает запаха одеколона, губной помады, пудры и духов, – чем-то нечистым… гнилыми зубами, может быть? – Белозерцев с шумом выдохнул и, возвращаясь из далеких тоскливых нетей на грешную землю, приоткрыл глаза.

Посмотрел на «панасоник» – может, у него сели батарейки или что-то еще, иначе чего так долго он не подает голоса? – перевел взгляд на аппарат сотовой связи.

Все телефонные аппараты были исправны. Тогда какого же черта они молчат? Белозерцев застонал. Время тянулось слишком медленно, оно обратилось в пытку, которую не всякому дано выдержать. Душевную муку можно сравнить лишь с физической, когда человека пытают, сталью рвут живое тело, выдирают зубы и ногти. Не-ет, это терпеть больше нельзя, как нельзя больше сидеть в одиночестве. Он нажал кнопку, вызывая Олю.

Та возникла мигом, словно сидела не за своим столиком, а стояла за дверью, прислушиваясь к тому, что творится в кабинете шефа – бледная от сочувствия к любимому начальнику, с прямыми мужскими плечами, коротко остриженными волосами неопределенного цвета, без единого косметического мазка на лице.

– Высторобец не вернулся? – спросил Белозерцев глухо, невольно отметим, что он не узнает своего голоса.

– Нет еще. А вот водитель «мерседеса» вернулся.

– Как его зовут?

Секретарша удивленно глянула на Белозерцева: неужели он не знает имени шофера, который не раз работал с ним, подменял Борю, однажды даже возил на переговоры в Питер… Белозерцев раздраженно, словно от укола, дернул головой.

– Да знаю я, знаю, как его зовут, но сейчас, видишь ли… – он повертел обеими руками над головой, изображая что-то непонятное. – Неужели неясно, что у меня все повылетало из головы? Я даже имени собственной матери не помню.

– Павел Сергеевич.

– Что «Павел Сергеевич»?

– Его зовут Павлом Сергеевичем.

– Верно, – ощущая противную болезненную сухость во рту, пробормотал Белозерцев, ненавидяще посмотрел на «панасоник», словно бы считал его главным источником беды, отвел взгляд: так и тянуло грохнуть по аппарату кулаком, превратить его в пластмассовое крошево, – Павел Сергеевич, да, его зовут как нашего министра обороны… как его фамилия? Грачев. Что рассказывает Павел Сергеевич?

– Ничего, – коротко ответила Оля.

– А если поточнее?

– Он не может прийти в себя. Шок. Его трясет.

– Л-ладно, давай этого трясуна сюда.

– Да он разговаривать не может, мычит только – из него выбили все слова. Что вам даст эта беседа?

– Не знаю, – с трудом переступив через себя, признался Белозерцев – он не хотел обсуждать с секретаршей вопросы, которые ее не касались. И что за совково-комсомольская манера заступаться за всех, делать благородную мину и считать при этом себя Героем Социалистического Труда! Но игра-то при этом какая, игра! – Все равно я хочу с ним поговорить. Как мужчина с мужчиной. Пусть крепится. Я хочу понять, в конце концов, некоторые вещи, которые не понимаю.

– Хорошо, я сейчас приглашу Павла Сергеевича, – вид у Оли был недовольный, светлые, едва приметные на лице бровки сошлись в одну линию, подбородок утяжелился, сделался совсем мужским, борцовским, выпятился упрямо вперед – у этой девушки был мужской характер.

«Интересно, какая она в постели? – неожиданно подумал Белозерцев. – И вообще, пробовала она когда-нибудь мужика или нет? Из таких Стенек Разиных иногда получается нечто занятное… Не попытаться ли?» – вяло спросил он самого себя, отметил невольно, что рядом с бедой, с кровью могут уживаться такие пустые непотребные вещи, как мысли о постели с героиней Гражданской войны или с бабушкой русской авиации, что, впрочем, одно и то же. Во рту у него сделалось сухо, он отвел взгляд в сторону и произнес упрямо, тоном, не терпящим возражений:

– Зови!

Когда водитель вошел в кабинет, Белозерцев не узнал его: у дородного, с брюшком и сытой розовой физиономией Павла Сергеевича совершенно не было лица, вместо лица – серая гладкая плоскость с прорезями рта и глаз и двумя крохотными дырками ноздрей, одно плечо криво приподнято над другим, ноги тоже в разные стороны, они разъезжались, словно на льду – коленки были сведены вместе, а ступни широко расставлены – такое впечатление, что водитель побывал в пыточной, на дыбе. Смотреть на него без боли было нельзя.

– Как это произошло? – тихо, чувствуя, что внутри усиливается боль, спросил Белозерцев.

В ответ послышалось сдавленное мычание. Павел Сергеевич раскрыл щель-рот, скривился жалобно, плоское лицо его от этого не перестало быть плоским, в щели показались желтоватые, основательно попорченные никотином зубы, вылез черный, словно бы отбитый, язык, и Павел Сергеевич закрыл рот.

– Это пройдет, – сказал ему Белозерцев, – нервная встряска, как и аллергия, таблетками лечится плохо, но со временем проходит сама. Простите, Павел Сергеевич, что я вас мучаю, но расскажите, как все произошло?

В ответ снова раздалось мычание, Оля была права: водитель не мог говорить, его сейчас лучше было вообще не тревожить. А то еще хватит кондрашка прямо в кабинете, инсульт или какая-нибудь иная противная пакость, будет тогда Белозерцев платить этому человеку пенсию до гробовой доски. Из мученически раскрытого рта водителя выпростался слюнный пузырь, беззвучно лопнул. Белозерцев брезгливо отвел глаза в сторону.

Трудно было поверить, что человек за несколько часов мог превратиться в такую вот развалину, стал просто никем. А ведь был живым человеком, хорошим водителем, всегда бодрым, всегда готовым, мчаться на своей железной «бибике» куда угодно. Павел Сергеевич натужился, глаза у него округлились, покраснели – казалось, из них вот-вот выбрызнет кровь, изо рта выполз еще один пузырь, лопнул, и Белозерцев глянул на шофера изумленно, услышав довольно членораздельное:

– В моторе стучит один цилиндр, машина съедает слишком много бензина.

– Что, что? В каком моторе, какая машина? – Белозерцеву показалось, что он сходит с ума. А может, это сходит с ума несчастный водитель? – Повторите, Павел Сергеевич!

– В моторе стучит один цилиндр, машина съедает много бензина, – Павел Сергеевич слово в слово, членораздельно, без мычания и глубоких глотающих звуков повторил то, что сказал, потом тихо, с едва уловимыми всхлипами заплакал.

Белозерцев, как многие мужчины, терпеть не мог слез, всегда покидал помещение, если плакала женщина, но тут плакал мужчина. Горестно, обреченно – слезы обильным потоком катились по плоскому серому лицу водителя.

– Что вы, что вы, Павел Сергеевич, успокойтесь! – Белозерцев, упершись одной ногой в пол, отодвинулся от стола вместе с кожаным, на беззвучном «шариковом» ходу креслом. – Успокойтесь!

– Ы-ы-ы-ы, – раздалось протяжное, тоскливое – слабая душа Павла Сергеевича была раздавлена, он чувствовал себя виноватым перед Белозерцевым, – ы-ы-ы-ы! – Павел Сергеевич медленно опустился на колени и поднял к Белозерцеву плоское, блестящее от слез лицо. – Ы-ы-ы!

– Павел Срегеевич, не надо… Полноте, голубчик! – произнес Белозерцев старомодную манерную фразу. – Поднимитесь, пожалуйста! Вам нужно немного полежать дома, отдохнуть в тиши и… вы придете в себя!

Голос Белозерцева сделался заполошным, паническим – он боялся, как бы Павлу Сергеевичу не стало хуже. Прямо здесь, на глазах у Белозерцева.

Шофер сделал на коленях несколько неловких шагов вперед, лицо у него исказилось, поплыло в сторону, стало страдальческим, просящим, он протянул руки к Белозерцеву – он умолял, просил прощения, и Белозерцеву надо было совершить встречное движение, шагнуть к стоящему на коленях шоферу, но он не мог сделать этого. В нем словно бы что-то замкнуло, вспыхнула боль, злость: этот человек должен был, как и Сережа Агафонов, погибнуть, но не сдать налетчикам его сына, а он… Белозерцев с ненавистью глянул в плоское мокрое лицо, протестующе, словно бы преграждая путь Павлу Сергеевичу, выставил перед собой руку:

– Не надо!

Конечно, кто знает, как бы все обернулось, вмешайся в утреннюю стычку Павел Сергеевич – ведь у него, как и у Сережи Агафонова, с собой было оружие, табельный «макаров», два-три выстрела из-за руля могли бы все решить, но Павла Сергеевича сковал страх. Хорошо можно было представить, как все случилось, фантазией особой обладать для этого не надо. Белозерцев на кресле подъехал к столу, нажал кнопку и одновременно выкрикнул зычно, поспешно, словно бы боясь, что водитель на коленях доползет до него:

– Оля!

Крик этот можно было услышать, наверное, в соседнем квартале, – странное дело, почему Оля на него сразу не отозвалась… Не услышала? Или специально так поступает – из вредности характера и осознания собственной правоты?

– Ол-ля! – Белозерцев попятился от плачущего шофера, а тот все продолжал и продолжал ползти вперед, протягивая руки к Белозерцеву, как к единственному своему спасителю.

– Ы-ы-ы! – безъязыко, немо, словно сумасшедший, плакал Павел Сергеевич, стремился к заветной своей цели, к Белозерцеву, он умолял, чтобы тот его простил и по злому выражению глаз, по испуганному лицу, по дергающемуся рту Белозерцева видел, что тот его не простил, и шофер, добиваясь своего, мычал слезно, тянулся к шефу: – Ы-ы-ы!

– Оля, куда ты пропала? Оля!

Наконец секретарша появилась – бесшумная, мужеподобная, привидением возникла на пороге.

– Где ты была, Оля?

– А что, уже и в туалет отлучиться нельзя?

– Можно, все можно! Только… – Белозерцев безнадежно махнул рукой. – Вот… Павлу Сергеевичу плохо. Немедленно отправьте его в больницу.

– Ы-ы-ы-ы!

– Может, не в больницу, а домой? – бесцветные бровки на Олином лице сложились вопросительным домиком.

– Я же русским языком сказал – в больницу!

– Простите, но я думала, что дома будет лучше! – упрямства Оле было не занимать. Да, из таких женщин во все времена получались – и естественно, будут получаться – превосходные Зои Космодемьянские. В следующий миг она отступила назад, подняв обе руки: – Хорошо, хорошо, я все поняла!

– Ы-ы-ы!

Оля одним махом, по-мужски, – и откуда только силы взялись, ведь Павел Сергеевич был грузным дядей, – поставила шофера на ноги, нагнулась, отряхнула с его коленей пыль, заворковала что-то по-голубиному, едва слышно, неразборчиво. В следующий миг она вывела Павла Сергеевича из кабинета. Белозерцев устало опустился в кресло, стер рукой пот с лица: поговорил, называется – не послушал секретаршу и поговорил…

Внутри по-прежнему было пусто, тоскливо – там сочились слезы, боль гуляла по всему телу, возникая то в одном месте, то в другом, во рту – сухо и горячо, как у больного. Телефоны были мертвы, не подавали никаких признаков жизни. Ни один, ни другой. В иные дни они разрываются, горланят, раздирают Белозерцева на части – звонят партнеры, клиенты, друзья, враги, разные официальные лица и лица полуофициальные, личности и так себе, никто, а сейчас нет, сейчас словно бы отрубило – и жизнь угасла.

Минут через десять он снова вызвал секретаршу.

– Ну что, Оля, проводили национального героя?

– Да, – коротко и сухо ответила она.

– Домой или в больницу? – Белозерцев представить себе не мог, чтобы Оля ослушалась его, но тем не менее задал этот вопрос.

– В больницу. Как вы и велели.

– Значит так, Оля… Как только он выпишется из больницы – сразу уволить. Приказ подготовьте сегодня же, я подпишу. А выйдет из больницы, сдаст бюллетень – приказу дадите ход, и пусть гуляет…

– Но Вячеслав…

– Никаких «но», я же русским языком сказал! – Белозерцев так глянул на секретаршу, что та мигом осеклась, в глазах мелькнул страх, пропал на мгновение, потом снова забился мелкими, проворными рыбешками: Зоя Космодемьянская поняла, что если сейчас произнесет хотя бы одно слово, следующий приказ об увольнении будет ее…

Мелко-мелко, по-птичьи покивав, будто склюнула, собрала зерно с белозерцевской ладони, Оля спиной втиснулась в дверь и исчезла. Белозерцев вновь полуслепо поглядел на телефоны, голова у него дернулась – ну почему молчат эти чертовы аппараты? А вдруг бандиты уже убили Костика?

20 сентября, среда, 12 час. 55 мин.

Деверь закончил съемку Костика, «сфотографировал» его в разных видах – и плачущего, и задумчивого, и с улыбкой, невесть откуда возникшей у мальчишки на губах, и просящего что-то у Клопа… Одна из сцен получилась, с точки зрения Деверя, потрясающей, как в художественном кино: Костик протягивал прямо в объектив руки и плачущим, хватающим за сердце голосом просил:

– Папа, возьми меня отсюда! Ну, пожалуйста! Пап-па-а…

Увидев ребенка в таком состоянии, услышав его голос, пропитанный слезами, любой отец – не только Белозерцев – все отдаст, чтобы выручить свое дитя.

Деверь был доволен работой. И хотя срок на съемку был отпущен Деверю до вечера, уже без пяти минут час за кассетой приехали – на черной «волге» с «государственным» номером и антенной радиотелефона, прямым черным шпеньком торчащей из крыши. Деверь был уверен – из кассеты сделают такое проникновенное кино, что хоть на Каннский фестиваль посылай. У Полины Евгеньевны в «штате» числились всякие мастера – не только специалисты по меткой стрельбе и лихому киднеппингу…

20 сентября, среда, 13 час. 30 мин.

Капитан Корочкин встретил Волошина во дворе районной «управы». По нынешним временам всякое самостоятельное управление, в том числе и милицейское, старается обзавестись собственным хозяйством, землей, постройками, техникой – даже той, которая в городских условиях совсем ни к чему: агрегатами для уничтожения сорняков на свекольных полях, картофелекопалками и тракторными косилками. Время сейчас настало такое – сегодня какая-нибудь железка, которая никому не нужна, вызывает только улыбку, а завтра ее, глядишь, можно выменять у самого Чубайса на патроны к автомату Калашникова или на запасную резину к старым «канарейкам» – фирменным милицейским уазикам. Так что двор районного управления внутренних дел больше напоминал МТС – машинно-тракторную станцию, чем… – в общем, все было понятно. Волошин загнал свой «жигуль» в угол двора, показал дежурному в зарешеченное оконце красное «муровское» удостоверение и пошел к Корочкину.

– А ты совсем не изменился, – произнес он первые пришедшие в голову слова – совсем, увы, не обязательные. – Каким был – таким остался.

– И ты тоже, орел степной, казак лихой, – в тон Волошину отозвался Корочкин, – худенький, тщательно причесанный, тщательно одетый, в белой рубашке с короткими рукавами, при модном галстуке, больше похожий на примерного мальчишку-школяра, чем на лихого «мента» – грозу бандитов в своем районе. – Давно не виделись, давно… Чай, кофе – что подать?

– Коньяк!

– Если можешь за рулем пить коньяк – получишь коньяк.

– Я все могу.

– Ба-алшой начальник! – поддаваясь игре, охотно улыбнулся Корочкин, раскинул руки в стороны. – Моя твоя обязан ублажать.

– Насчет коньяка – это я, сам понимаешь, перебор сделал. Двадцать два, как в игре в «очко», – согласился Волошин. – А раз коньяк нельзя, то и все остальное нельзя… Отложим до лучших времен.

– Это наступит нескоро.

– Ты так считаешь?

– А ты посмотри на улицу, посмотри вокруг себя. Разве невидно?

– Философ, – ворчливо протянул Волошин: все-таки он был старше Корочкина и по званию и, наверное, по возрасту тоже, поэтому имел право на отеческое ворчание. – Ладно, выкладывай карту.

– Может, все-таки расскажешь, в чем дело? А ну, выдавай служебную тайну!

– Я тайн не выдаю. Карту на стол!

Карта была как карта, обычная бумага, испещренная прямыми линиями, причудливо, под разными углами состыковывающимися друг с другом, образующими квадраты, пяти– и шестиугольники – странные одномерные плоские фигуры, у которых углов не счесть, все это было нерукотворное, возведенное разными людьми: по карте было хорошо видно, кто как обживал землю – загребущие старались ухватить побольше, залезть со своей межой даже на тротуар, те, кто был поскромнее, – вели себя соответственно. Знающему человеку эта карта могла сказать очень многое.

– Давно этот район стал Москвой? – спросил Волошин, вглядываясь в карту – ему нужно было проникнуть в нутро этого плоского покрова, нырнуть под лоскутное одеяло.

– При Промыслове. Был такой председатель Моссовета, если помнишь. Владимиром Федоровичем звали.

– А год, звыняйте, дядьку, какой?

– Та-ак… Дай бог память, сейчас вычислим… Примерно тыща девятьсот восемьдесят пятый. Да, в восемьдесят пятом это было. А до того это была территория Московской области. Несуразиц очень много, замечу, нагородили. Трагедии были…

– Ну уж и трагедии.

– Да, были и трагедии. Обычные, бытовые. Ну такой пример: отец с матерью жили по одну сторону дороги, а сын с женой и внуками – по другую, в своем доме, разделяли их какие-нибудь пятнадцать метров. А потом сюда шагнула Москва, и граница между областью и городом прошла точно по дороге. В результате отец с матерью стали москвичами, а сын с женой и отпрысками – как и прежде, остались областными жителями. Одни, в общем, оказались в одном государстве, другие – в другом. Слез было много.

– Но столько слез, сколько родило СНГ, не будет никогда…

– «СНГ на палочке!» Не слышал такого выражения?

– Похоже на название водевиля.

– Да только действие этого водевиля происходит не на сцене.

– До того как стать Москвой, этот район был телефонизирован?

– Не был. По-моему, только в два или в три дома был проложен воздушный кабель, и все. Телефоны появились уже потом, году так в восемьдесят восьмом.

– Значит, телефоны тут есть везде, раз пустили в ход новую телефонную станцию, – во всех домах, – Волошин обвел пальцем карту.

– Не скажи. За установку телефона местные хапуги брали большие деньги, поэтому не все могли позволить себе такую роскошь.

– Хапугам по рукам ударили? – Кто? Уже наступил горбачевский беспредел, призывы к взяточничеству да воровству разве что только по радио не звучали.

– И слово «спекуляция» стояло выше слова «благородство», – задумчиво проговорил Волошин: похоже, у него было не самое лучшее отношение к годам горбачевского правления. – Поедем дальше. Мы можем узнать, в каких домах нет телефонов?

– Конечно, можем, – Корочкин подозрительно покосился на гостя, словно бы не веря ему – слишком уж простое задание, теперь он хотел понять, розыгрыш это или нет. Но лицо майора было сосредоточенным, углубленным – ни намека на розыгрыш, и Корочкин успокоился. – Завтра в это время я могу представить полную картину по телефонной части: что, где, когда, зачем, каким образом и так далее.

– Никаких «завтра» – сегодня! – сказал Волошин. – Ровно через тридцать минут. Понятно, капитан?

Раньше Корочкин никогда не видел своего бывшего однокурсника таким. А может, просто не знал или не обращал внимания? Да и отношения в студенческой среде совершенно иные, чем в среде служебной, это тоже надо было учитывать: на службе человек бывает застегнут на все пуговицы. И пуговицы хорошо начищены, каждая блестит, как маленькое солнце, слепит, зрение портит…

– Ни себе фига, как говорили древнефиникийские цари…

– Никаких «ни себе фига», как и «ни фига себе», это приказ генерала.

Корочкин удивленно отметил, каким незнакомым, деревянным сделался у Волошина голос – стал совершенно чужим, неволошинским, в нем ни грамма тепла, он хотел возразить, но понял, что возражать совершенно бесполезно, раз за плечами майора стоит грозный милицейский генерал, это все равно что мочиться против ветра – как пить дать, штаны будут мокрыми, – пробормотал невнятно:

– Но это же нереально.

– Возражения не принимаются. Хочешь, сам звони генералу, фамилия его Зверев, и я посмотрю, что останется от тебя после этого разговора.

– Рожки да ножки…

– Рожки да ножки, что же еще, – подтвердил Волошин.

– Хорошо. Но есть еще одно «но». Дело это для меня постороннее – я же не сотрудник городской «управы». Что скажет на это мое начальство? Меня же уволят! Без выходного пособия.

– Не уволят. Ты поднимись к своему полковнику и послушай, что он тебе сообщит.

– К полковнику я могу заявиться только тогда, когда он меня вызовет, а заявляться, когда захочу, – у нас такое не принято.

– Ладно, – Волошин помял пальцами запястье, где на массивном обмедненном браслете у него висели часы – фирменные «командирские», подаренные министром внутренних дел, но на стрелки смотреть не стал, лишь сказал: – Ровно через две минуты полковник тебя вызовет. Хочешь, можем даже поспорить.

Ровно через две минуты в комнату всунулась секретарша, с интересом стрельнула глазами в сторону Волошина, словно бы собираясь спросить: «А это что за гость?», проворковала по-голубиному нежно – ласковая была женщина:

– Корочкин, к полковнику!

– Ну ты даешь, Волошин, – сказал Корочкин майору и легкой пушинкой вынесся из комнаты. Волошин позавидовал ему: по воздуху летает, вот что значит мушиный вес. – Посмотри там пока подшивку газеты «Коммерсантъ», вдруг что-нибудь занятное попадется… – донесся до него голос Корочкина уже из коридора.

– Ну что? – спросил Волошин у капитана, когда тот вернулся со второго этажа, где находился кабинет начальника районного управления: начальство всегда любит располагаться поближе к небу, но так, чтобы туда нетяжело было ходить.

– Я в полном твоем распоряжении, – сказал Корочкин. Поглядел на Волошина с некоторым изумлением: – Шустрый ты все-таки.

– Как веник, – подтвердил Волошин. – Но ты по этой части тоже не уступаешь. Теперь о деле. Если генерал через полчаса не будет иметь списка домов, в которые не проведен телефонный кабель, от двух веников останутся лишь голые прутики.

20 сентября, среда, 13 час. 50 мин.

Белозерцев не видел человека, вошедшего в кабинет, он только почувствовал его, словно бы в воздухе произошло некое неуловимое смещение – воздух сдвинулся в воздухе, а может, и не воздух это был, а некая полубестелесная тень или что-то еще, очень на тень похожее, поднял голову и спросил недовольно:

– Ну?

В кабинете стоял Пусечка – Игорь Борисович Ланин – аккуратный, тщательно одетый, с розовыми пухлыми щечками эльфа и невинным чистым взглядом: глаза у Пусечки были голубые, глубокие, влажные, как у романтично настроенной девушки. Некоторым женщинам такие глаза нравились, некоторым – нет.

Единственное, в чем подкачал Пусечка, так это в росте. Очень уж он был невелик, и брюшко, которое при росте побольше было бы совсем незаметно, у Пусечки выпирало очень даже прилично. И вообще с первого взгляда было понятно, что Пусечка не дурак вкусно поесть и так же вкусно запить съеденное.

– Слава, прими мои соболезнования, – тихо произнес Пусечка, и Белозерцев от этой фразы почувствовал тяжесть в груди, сердце у него заныло, он поморщился, хотел выругать Пусечку, но вспомнил утренний разговор с Викой и воздержался от ругани.

– Давай не будем об этом, – попросил он, – о чем угодно, но только не об этом.

– Мы с тобой знакомы тысячу лет, ты можешь распоряжаться мною, как считаешь нужным. Хочешь, я к этим рэкетирам поеду, а? Сам! Объяснюсь. А?

– Не хочу.

– Могу сделать что-нибудь еще. Ты только прикажи.

– Не надо, Игорь. Это не поможет, а тебе мозги вынесут из пистолета на грязный асфальт, и этим все закончится. Котьку моего спасти могу только я сам и одним только способом…

Пусечка, услышав про мозги, выбитые из головы, передернулся, на крыльях носа у него заблестели капельки пота, но в следующую минуту он одолел себя, проговорил тихо и твердо:

– Ради тебя я на все готов. В том числе и на это. – Спросил: – Все так серьезно?

– К сожалению.

Переступив с ноги на ногу, Пусечка сделал несколько крохотных шагов к Белозерцеву:

– Плевать мне на мои мозги! Можешь распоряжаться мной, как считаешь нужным.

– Спасибо, Игорь. Мне это очень дорого… Ценю. – Помолчал немного. – Есть одно дело, где ты мне действительно очень нужен. Выполнить его можешь только ты и больше, думаю, никто. – Белозерцев показал пальцем на глубокое кожаное кресло, стоящее у стола. – Садись!

Проворно, боком, неслышными шажками – а вдруг что-то не понравится Белозерцеву, лыко не пойдет в строку и это потом отразится на зарплате – Пусечка передвинулся к креслу, опустился в него и утонул в мягкой глубокой плоти, мигом став выглядеть много меньше, чем выглядел раньше. Белозерцев не удержался, улыбнулся одной стороной рта, вторая, отчего-то спекшаяся, одеревеневшая, болела. Ланин, увидев эту улыбку, подался вперед, улыбнулся ответно.

– Я тебя приглашаю сегодня на ужин, Игорь, – сказал Белозерцев.

– На ужин? – Пусечка, похоже, не поверил тому, что говорил Белозерцев, попробовал встать из кресла, но мягкая, цепкая, почти пуховая плоть уже затянула его, мешала подняться. – У тебя же… у тебя это самое…

– Да, у меня это самое, – согласился Белозерцев, – но это не означает, что я должен немедленно стреляться, хотя, может быть, и надо – тогда не с кого будет брать выкуп за Костика и его немедленно отпустят домой. Нет, Игорь… Жизнь идет, и то, что намечено, я отменить не могу.

– Жизнь бьет ключом во все свои отверстия, как писал один литератор… Понимаю, – Пусечка облизнул губы. – Узнаю мужественного человека, – он снова облизал губы, делал он это машинально, совершенно бесконтрольно, губы у него были яркие, девчоночьи. – Когда ужинаем и где?..

– Я тебя познакомлю с одной необыкновенной женщиной, такой, что… – Белозерцев с шумом втянул в себя воздух и обреченно помотал головой, – в общем, я восхищен ею. – Если бы у меня не было Ирки или не было Костика, которому обязательно нужна родная мать, я бы женился на ней.

– Разведись с Ириной.

– Неудачный совет. Повторяю: Ирина – мать моего сына.

– Это так просто в нынешние времена: женился – развелся, развелся – женился.

– Нет, не просто. Когда-нибудь ты поймешь это сам.

– А если… Не смею об этом даже думать…

– Все ясно, – перебил Пусечку Белозерцев, голос у него наполнился сыростью, ржавые просквоженные нотки вылезли на поверхность, – если Костика не станет, я разведусь с ней. Мы просто обязаны будем развестись. Но это не означает, что я смогу жениться на этой женщине. Хотя она потрясающе красива… и вообще удивительная! – Белозерцев помолчал немного, будто бы прикидывал, что еще надо сказать Пусечке. – Можешь верить мне, можешь не верить, но я ее люблю. И буду любить. Наверное, всю жизнь. А вот женишься на ней ты.

– Ты что? – Пусечка невольно вскинулся.

– Да.

– Это что, условие? – Пусечка вновь, раз, наверное, в двенадцатый, облизал свои яркие, ставшие совсем красными, словно он их намазал помадой, губы.

– Нет, Игорь, это приказ. Если ты не выполнишь его, то подпишешь себе приговор. У тебя не будет денег даже на хлеб, не говоря уже о масле, беконе, севрюге, кавиаре, или кавере, как ты называешь красную икру, мартини и колбасе салями.

Пусечка сморщился, прижал к вискам ладони – жест получился совершенно детский, беззащитный – у Пусечки многое получалось детским, беззащитным, так он был сконструирован, Белозерцев, заранее не принимая Пусечкина скулежа, предупреждающе поднял руку.

– Список могу продолжить, он длинный. Я ведь про тебя, Игорь, знаю все.

– Я никогда не подводил, не продавал тебя…

– И это знаю. Но сейчас – время волков, как говорят некие мрачно настроенные газетчики. Или худых коров, как говорят другие – те, у которых внутренняя органика более тонкая. Или съеденных собак. Как хочешь, так и называй, только от перемены слов суть не изменится. Обычная преданность уже ничего не стоит. Нужно что-то другое, более высокое…

– Что именно? – Пусечка едва сдержал в себе всхлип.

– А ты минуту назад все точно назвал. Ты вообще правильно мыслишь. Готовность отдать жизнь, например. За друга надо быть готовым отдать то, что надо прожить так, чтобы не было мучительно больно… Островского в школе мы все учили. Да, отдать жизнь за друга, как раньше ее отдавали за советскую власть.

Пусечка выпрямился, вид у него неожиданно сделался торжественным.

– Я готов!

– Вот это слова не мальчика, а мужа, – похвалил Белозерцев. Голос у него продолжал быть горьким. Выдвинул ящик стола, извлек оттуда плоскую кожаную коробку. Пусечкины глаза заблестели: похоже, подарок обламывается. Белозерцев открыл коробку. В ней находилась узкая изящная фляжка, отлитая из дорогого черного стекла, голову фляжки венчала золотая завертка в виде короны, сбоку в углублении были вставлены два небольших стаканчика. – Это лучший в мире коньяк, – сообщил Белозерцев, – лучше его и дороже его нет. С одного небольшого виноградника на юге Франции, этот коньяк еще Наполеону поставляли. Давай выпьем по двадцать граммов, Игорь. А то я что-то совсем не тяну – дыхалки не хватает. Когда не хватает дыхалки – жить совсем не хочется.

– Давай, Слава, выпьем, – обрадовался Пусечка и этому, он уже не слушал то, что говорил Белозерцев, возможность отведать редкого коньяка обрадовала его: не орден, конечно, и не подарок, который будет памятен всю жизнь, но все же… – Коньяк украшает будни…

– Как и колбаса, – не выдержал Белозерцев. Налил немного коньяка в один стаканчик, немного в другой, вязкий крепкий аромат наполнил воздух, – этим коньяком можно было пользоваться, как духами – не уступит ни «Нине Риччи», ни «Кристиану Диору», – придвинул один стаканчик к краю стола. – За твое будущее, Игорь. Чтобы в нем и лососина водилась, и телятина с кавиаром.

– Спасибо, – растроганно пробормотал Пусечка, – за это я с превеликим…

– Будешь слушаться – все, что я перечислил, не переведется у тебя в холодильнике.

– Еще раз спасибо.

– В общем, она тебе понравится, через неделю, думаю, вам надо будет уже расписаться.

– А жить с ней будешь ты?..

– Ты правильно понял, Игорь. Недаром я плачу тебе деньги. Сообразительный паренек, – похвалил Белозерцев. – Да, ты прав, спать с ней буду я. Таковы правила игры.

– Ясно… Все ясно… – погасше произнес Пусечка.

– Тебя что-то не устраивает? Если не устраивает, скажи – до четырех часов дня тебя рассчитают, и ты еще сегодня сможешь получить свое выходное пособие. Чтобы не приходить сюда завтра.

– Нет, нет, все устраивает, – поспешно проговорил Пусечка, – все в порядке. Условия приняты. Спасибо, Слава, – голос у него не выдержал, дрогнул, будто тонкий стебель, и надломился.

Белозерцев на это не обратил никакого внимания, налил немного коньяка в один стаканчик, потом немного в другой, покосился на молчащий «панасоник», придвинул выпивку Пусечке.

– Давай по второй. Бог двоицу любит. А еще больше – троицу, – Белозерцев втянул ноздрями коньячный дух, с восхищением покрутил головой. – Ах, какой запах! Неземной, райский просто. С ума сойти можно. Солнцем пахнет, небом, горами, морем, Францией – всем сразу! – он приподнял свой стаканчик. – Живи, брат, и не журись. Сегодня в девятнадцать ноль-ноль встречаемся в ресторане «Пекин».

Пусечка поспешно вскинул свой стакашек: есть, мол, не журиться, буду, как и приказано, в назначенное время около ресторана «Пекин». Лицо его уже ничего не выражало, никакого сопротивления – только покорность, только готовность подчиниться тому, что есть, своей судьбе. А там – будь что будет. Белозерцев подумал: «А вдруг на этот вечерний час налетчики назначат мне свидание? Что ж, пусть будет так, – под ложечкой что-то заныло, но Белозерцев не обратил на это внимания, – не страшно. Тогда я внесу свои коррективы, а пока время встречи в «Пекине» я менять не буду»…

Только вот как совладать с собой, с внутренним разладом, с болью, с нытьем и холодом, прочно поселившимися в груди? И вообще из него ресторанный собеседник сейчас, как из попугая ксендз, как из пионервожатого сутенер или толковый игрок в покер. Но ничего, надо брать себя в руки, надо обязательно провести эту встречу. Иначе он потеряет Вику.

Он испытующе поглядел на Пусечку и залпом выпил свой коньяк.

Пусечка выпил тоже.

Телефон молчал.

20 сентября, среда, 14 час. 00 мин.

Корочкин действовал стремительно, все схватывал на лету – у него даже походка изменилась, едва он начал работать, и сам он стал другим, даже лицо, – во всяком случае Волошин раньше, в студенческую еще пору, не видел его таким! В районе у Корочкина имелись свои прочные связи – узелки были завязаны надежно, почти не было мест, где бы не знали его: в торговле, в транспортном управлении, на рынке, на заводе по ремонту автомобильных шин, в разных, совершенно не связанных друг с другом конторах, в строительной и озеленительной, по оформлению витрин и приему пустых бутылок от населения: Корочкин везде, как выяснилось, был своим, его одинаково приветливо встречали и везде стремились помочь.

Так же встретили и на телефонном узле. В коридор, где он появился, поспешили сбежаться почти все свободные от дежурства у пульта девчонки, окружили капитана, затеребили, стараясь заглянуть ему в глаза:

– Корочкин! Корочкин! Когда же ты будешь жениться, Корочкин?

– Очень скоро! Как только освобожусь на работе, так сразу к вам – выбирать самую достойную.

– Мы все достойные, Корочкин!

Корочкин был холостяком, вот его и пытались окрутить. Он лучезарно улыбался, светился, словно ангел, и влюбленно смотрел на всех девчонок сразу.

Наверное, именно тот факт, что Корочкина все любили, старались помочь, даже угодить, и позволил быстро справиться с заданием – через полчаса на руках у Волошина находился список домов, расположенных в трех квадратах «Ж» и не имеющих телефонов. Таких домов оказалось сорок шесть.

– Сорок шесть домов! – удрученно, перестав улыбаться и вообще погаснув, покачал головой Корочкин. – Это же целый город. Как минимум, неделю надо выяснять, кто из владельцев наступил ногой в коровье дерьмо, а кто в масло.

– Посмотрим, посмотрим, – не согласился с ним Волошин, – может, не неделю, может, и меньше…

– Слушай, ты бы все-таки сказал мне, в чем дело… Давай не секретничай, выдавай тайну, – попросил Корочкин, – раз уж я официально прикомандирован к твоей персоне.

– Не к моей, моя персона – чрезвычайно скромная, ты бери выше – к персоне генерала Зверева Геннадия Константиновича.

Корочкин в ответ не замедлил изобразить на лице почтительную мину. Приложил пальцы к виску и громко щелкнул каблуками.

– Руку к пустой голове? Фи, маркиз, рыбу-то ножом! А еще офицер! Еще раз фи!

– А у нас сейчас время такое, когда все дозволено и звание генерала могут дать специалисту по куриным прививкам. У вас в городской управе ведь был один такой, все и вся командовал. Геофизик. Или метеоролог.

– Но не прививочник же!

– Какая разница! Главное – не милиционер. Он даже не знал, что милиционер носит в кобуре и где у милицейского картуза тулья.

– Не это важно, важно, что он отличал сыск от паспортной службы. Ладно, критик. Секретов я из гречневой каши не делаю, но мне приказано особо не болтать – слишком большая утечка информации. У одного очень крутого дяди, бизнесмена, украли сына. Сегодня утром. Похитители звонили из этого района, вполне возможно, из автомата, который обследовали утром, а возможно, и не из автомата. Вот так. Вуаля, как говорят французы. Есть предположение, что мальчик находится в этом районе.

– Фью-ють! – присвистнул Корочкин. – А поподробнее можно?

– Все подробности у генерала! – увидев, что глаза у Корочкина сделались обиженными, Волошин сжато, не вдаваясь в детали, рассказал о похищении Кости Белозерцева. Подчеркнул специально, что дело ведет сам генерал Зверев. И еще, как он разумеет, кто-то из генералов ФСК.

– Фамилию фээскашника генерал Зверев, как ты сам понимаешь, не назвал.

– А я-то думаю, с чего такая беготня! Тут вон оно что оказывается – генералы! – Корочкин еще раз щелкнул каблуками. – Нет слов, душат слезы!

– Будешь дурить – оторву чего-нибудь с корнем, – предупредил Волошин. – Чего-нибудь очень нужное, женилку, например, будешь потом искать пластмассовый заменитель. Сорок шесть домов – это тьфу на палочке, ерунда, когда мы их рассмотрим с позиции «Зет», – позицией «Зет» Волошин называл телефон-автомат, к которому был подсоединен пиратский кабель, – сорок домов, как пить дать отвалятся, останется только пять или шесть. А с пятью-шестью мы запросто справимся.

Так оно и получилось. Вскоре они изучали пять особняков, хотя «особняки» – это слишком преувеличенно сказано, особняками эти дома назвала старшая учетчица телефонной станции по имени Кира, симпатичная татарка с антрацитовыми глазами, – ко всем пяти с одинаковым успехом можно было проложить под землей кабель – и к тем, что стояли поближе к будке, и к тем, что находились дальше.

– Может, сходим к будке, на месте посмотрим что к чему, понюхаем воздух, исследуем асфальт, землю, кусты – как пить дать, найдем следы! А? – юношескому задору Корочкина можно было позавидовать. – Следы должны остаться обязательно.

– Нет, сейчас идти туда уже нельзя, – покачал головой Волошин, удивляясь тому, что напарник не понимает таких простых вещей. – Сейчас это уже будет засветка. Пойдем и все испортим. Они нас мигом засекут.

– А разве на наших физиономиях написано, что мы менты?

– Представь себе, написано! – назидательно произнес Волошин. – Наша работа накладывает отпечаток не только на портрет, накладывает даже на походку.

– Подлая работа! – насмешливо проговорил Корочкин.

– Подлая, – согласился Волошин, – но я ее люблю. Потому и не изменяю ей, потому и не перешел ни в одну из коммерческих структур, хотя денег платить мне обещали в сорок, в шестьдесят раз больше.

– И я не перешел, – признался Корочкин с какой-то веселой хмельной легкостью. – Такое состояние бывает только в теплой ресторанной компании после нескольких стопок водки и двух-трех порций хорошей еды.

– А теперь займемся анализом пяти особняков. Что это за особняки, кто ими владеет, кто прописан, какой величины у них участки, какие строения. В общем, нужно проанализировать все-все. Бьюсь об заклад – ровно через полчаса от пяти подозреваемых останется ровно три.

– Три! – хмыкнул, не удержавшись, Корочкин. – Вот дает Васисуалий.

– Может быть, даже два.

20 сентября, среда, 14 час. 20 мин.

У Деверя в кожаном чехольчике, привешенном к поясу, зазвонил телефон – тот самый, сотовый. Деверь с хрустом отодрал клапан чехла, поспешно извлек аппарат, выдернул коротенькую антенну, откинул пятку-микрофон, проговорил зычно, по-солдатски отрывисто:

– На связи!

– Только не так оглушающе, не по-пришибеевски, – услышал он нежный голос Полины Евгеньевны, – мы же не в армии! Таким рявканьем иную слабонервную дамочку вообще можно вогнать в обморок. Хорошо, что я не слабонервная.

– Извините… извините… – конфузливо забормотал Деверь.

– А если я не извиню? – издевательски произнесла Полина Евгеньевна.

– Жду ваших указаний! – уже тихо, с почтительными интеллигентными нотками, невесть откуда взявшимися в голосе, проговорил Деверь, вытянулся с прижатой к уху трубкой.

– Ну что, пора узнавать, готов клиент расплачиваться или нет? Может, он просто некредитоспособный и тогда надо будет принимать меры.

– Не может того быть, чтоб некредитоспособный, Полина Евгеньевна. Богатый же человек, не надуватель. Иначе бы наша контора не имела с ним дел, я так понимаю.

– Ныне ненадувателей нет – все надувают друг друга, а в пору всеобщих неплатежей – надувают вдвойне, втройне и так далее. Верить можно только самому себе, больше никому.

– Беру свои слова назад, Полина Евгеньевна. Извините.

– Проверьте и через полчаса доложите мне, – приказала Полина Евгеньевна. – Теперь расскажите, как там товар? Не заплесневел еще, тухлятиной не попахивает?

Деверь покосился на Костика, обреченно сидевшего на тахте с плаксивым лицом – слез у него уже не было, все выплакал, осталось только горестное обреченное выражение, ноги он свесил вниз и после недавнего окрика Деверя боялся их подтянуть к себе, подобрать, как это делают все дети.

– Нет, не заплесневел, – сказал Деверь, – и запаха нет, не протух… С товаром все в порядке.

– Хорошо. Нашему должнику сообщите, что в шестнадцать ноль-ноль он получит звонок по телефону с указаниями, как жить дальше.

– Й-есть, Полина Евгеньевна! – почтительно и тихо проговорил Деверь.

– Не перебивайте, что за манера! По телефону надо передать, какие счета надлежит оплатить в первую очередь, как вообще оплачивать товар, как будет проходить передача и так далее. Предупредите также, что возможны поправки. И следите за товаром.

– Все ясно, Полина Евгеньевна. Будет выполнено на сто пятьдесят процентов.

– На сто пятьдесят не надо, выполните лучше на сто. Действуйте! – коротко приказала секретарша шефа.

– Й-есть, Полина Евгеньевна! Скажите только, шеф нами доволен? – удивляясь собственной смелости, полюбопытствовал Деверь.

– Пока да.

20 сентября, среда, 14 час. 35 мин.

Пусечка долго не мог покинуть кабинет Белозерцева – с красным расстроенным лицом он двигался спиной к двери, что-то говорил, речь его было невнятной, будто рот у него оказался забит кашей, он часто склонял свою белесую, в игривых завитках волос голову – совершал ритуальные поклоны, снова что-то говорил, но Белозерцев уже не слушал его. Да и не видел тоже. Белозерцев неотрывно смотрел на «панасоник»: когда же этот проклятый аппарат оживет?

Во рту у него было сухо, горько, горячо, коньяк оживил Белозерцева лишь на несколько минут, потом все вернулось на «круги своя» и краски погасли. Один только цвет царил на его столе, в его кабинете, за окном, где продолжало петь, яриться солнце, – серый.

«Панасоник» молчал. Молчал и сотовый аппарат, молчали и два других телефона – тоже городских, один из которых был личным телефоном Белозерцева, номер которого мало кто знал, второй поделен на двоих с заместителем, чтобы Белозерцев мог сбрасывать незначительных клиентов на него. Белозерцева унижали, растаптывали, плюща, словно лепешку, эта зависимость от телефонов, от неведомых людей, вмешавшихся в его жизнь; его уже сейчас, до того как все произошло, выворачивало наизнанку, рвало от дурного духа преисподней, в которую он должен был нырнуть, чтобы выручить сына.

Перед глазами продолжала бегать черная прозрачная строчка, неровной струйкой проливалась на землю, спутывала его мысли в хаотичный клубок, вызывала в груди холод. Он ждал, но с каждой минутой ему становилось все труднее и труднее ждать. Белозерцев готов был заплакать, искровянить себе руки каким-нибудь острым железным сколом либо куском стекла, врезаться головой в твердый металлический угол и прошибить висок, чтобы болью перебить боль и хоть как-то одолеть, перекрыть, задавить в себе мучительное состояние ожидания.

Он глядел на телефон и нетерпеливо произносил:

– Ну, ну! Ну!

То, что в кабинете находился Пусечка и видел Белозерцева в таком состоянии, совершенно не тревожило его: есть тут Пусечка или нет – все едино, Пусечку можно было не брать в расчет.

– Ну что же ты, сволочь, молчишь? – проговорил Белозерцев невидяще, поднял кулак, чтобы грохнуть им по телефону, но вовремя одумался, сдержал себя.

Пусечка сделал последний поклон, бросил испуганный взгляд на прощание – хозяин ему сегодня не нравился, он никогда не видел Белозерцева таким – и исчез.

Едва он исчез, как телефон зазвонил. «Панасоник». Белозерцев рывком смахнул трубку с аппарата, прижал ее к уху. Ему показалось, что трубка была противно влажной, горячей. Когда и кто успел ее нагреть? Пусечка?

– Ну что, арбуз, готов к продолжению разговора? – услышал Белозерцев грубый железный голос, ставший уже, увы, знакомым – и настолько, что он вряд ли когда сотрется из памяти. Хотя и слышал-то его Белозерцев всего два раза.

Но оказалось, что два раза – это много. Он хотел ответить, но одеревеневший язык прилип к небу, стал чужим, и Белозерцев, боясь, что не сможет говорить, до крови прокусил нижнюю губу, просипел незнакомо:

– Г-готов!

– Деньги для первого погашения своего неоплатного долга собрал?

– Собрал. И для погашения второго креди… второго долга тоже.

– Молодец, арбуз! – услышал Белозерцев похвалу в ответ. – В шестнадцать ноль-ноль жди звонка. По этому телефону жди. Получишь инструкции, как действовать дальше. Все ясно, арбуз?

Белозерцев поспешно наклонил голову – ему казалось, что человек с железным голосом не только слышит его, но и видит, он находится рядом, и от ощущения того, что тот находится рядом, Белозерцев чувствовал себя раздетым.

Будто он на публике появился без рубашки, без штанов, без трусов – голяком, в одних носках или ботинках. В глотке в таких случаях невольно начинается свербение – Белозерцев схватился пальцами за шею, сделал несколько судорожных глотательных движений – показалось, что сейчас его вырвет, но ничего, он все-таки одолел себя и спокойно, будто и не с ним все происходило, спросил: «Как там мой Костик?», но он опоздал, вопрос растворился в пустоте, и Белозерцев с сожалением повесил трубку.

Вытянул перед собой посеревшие, с блесткими капельками пота руки. Пальцы тряслись, выглядели по-старчески немощно, вздувшиеся вены рождали жалость, что-то горькое и скорбное, суставы тоже вздулись, их перекосило, они побаливали, словно к Белозерцеву подкрался ревматизм. Он гулко сглотнул слюну, вспомнил чьи-то старые строки о том, что всем нам придется переплывать на лодке, ведомой Хароном, воды загробной реки и, не выдержав, потянулся за коньяком.

Конечно, коньяк этот он прикончит сейчас – и плевать, что дорогой напиток иссяк, не все тешить себя солнечным дивом, равным по цене золоту, – найдется другое диво, более дешевое, но не менее вкусное. И не обязательно французское.

Невольно подумал о том, что во всех стихах о смерти, кто бы их ни написал, обязательно присутствует фальшь – зримо или незримо, это зависит от таланта, но присутствует обязательно. Смерти все мы боимся, и всякое бодрячество, ужимки и безразличные жесты – чепуха, все это – фальшиво. И стихи о смерти тоже фальшивы.

Жизнь и смерть всегда, во все века сосуществовали, шли рука об руку, причем в Москве они шли и идут – ныне идут – гораздо теснее, чем в любом ином городе, буквально прижимаясь друг к дружке. Москва перенасыщена оружием, перенасыщена бандитами всех мастей и рангов, перенасыщена наркотиками. В Москве легко скрыться, легко стать другим: перекраситься, поменять фамилию, документы, национальность, внешность – словом, все. Многие, кстати, так и поступают.

Вопрос нередко встает ребром: кто возьмет верх, жизнь или смерть? Если смерть, то тогда худо будет всем, и людям и городу, если же верх возьмет жизнь – ну что ж, тогда можно планировать будущее, надеяться, что воздуха в городе хватит и богатым и бедным.

Очень хотелось Белозерцеву, чтобы верх в его родной Москве одержала жизнь. И всегда держала верх, всюду, во все времена. Жаль только, что желания не так часто совпадают с возможностями, с исполнением их, и еще менее часто – с тем, что происходит за окнами наших домов.

20 сентября, среда, 14 час. 40 мин.

Зверев стоял у окна и смотрел вниз, на свежую осеннюю траву, покрытую мелким крапом – сором расшелушенных белками шишек, щурился, словно бы его слепила пятнистая зелень, дважды сощипнул пальцами с глаз пылинки, мешавшие смотреть. Внизу с короткоствольной пневматической винтовкой к дереву подкрадывался капитан в рубашке с закатанными рукавами. Шел капитан совершенно бесшумно – ни одна ссохшаяся шишка, ни один сучок не хрустнули у него под ногой, а в траве совершенно не осталось следа – ни единой вмятины, хотя капитан имел крупное телосложение и след после него обязательно должен был остаться… Но нет – трава была ровная, ни единой примятости.

Не удержавшись, Зверев одобрительно похмыкал в кулак: хорошо идет капитан! Этот капитан был старым следопытом-афганцем, Зверев хотел переманить его в свое управление, да не удалось, – много мух стрескал где-нибудь под Гератом или Джалалабадом, Зверев не помнил точно, в каком месте тот служил, помнил только, что вернулся капитан Лесных оттуда с двумя медалями «За отвагу» и афганским позолоченным орденом, очень похожим на нашу геройскую звезду – приделать к нему новую колодку, натянуть красную ленту – и будет настоящая геройская звезда, – вначале ходил как пришибленный, а потом оттаял. Про Афганистан Лесных никогда не рассказывал, от разных шумных ветеранских встреч уклонялся – сбегал или просто не появлялся на них, воспоминаний под холодную московскую водку и бутерброды с колбасой не любил.

Белка почувствовала неладное раньше, чем капитан отыскал ее – рыжеватый шустрый комочек был совершенно невидим на солнце, растворялся, таял в воздухе, – зацокала зло, звонко, бросила шишку, которую держала в лапках, на траву и стремительно поползла по стволу вверх.

Капитан ткнул в ее сторону одной рукой – той, в которой была зажата пневматическая винтовка, в ту же секунду раздался сухой негромкий щелчок, будто переломилась щепка, белка, подержавшись немного на стволе, оторвалась от него, ударилась о ветку, скользнула в сторону, стукнулась еще об одну ветку и полетела вниз смятой меховой тряпицей. Лесных проворно метнулся к дереву и подставил под падающую тушку полиэтиленовый пакет.

Белка точно угодила в пакет, тяжело легла на дно. Капитан закрутил горлышко пакета узелком и тут увидел Зверева, собранное холодное лицо его тронула легкая улыбка.

– Ловко, Лесных, – сказал генерал в открытое окно, перегнулся через подоконник, – я даже не думал, что ты такой мастак по этой части. А ты, оказывается, лупишь это сырье для шапки, как хороший едок картошку.

– Эта белка – последняя, – сказал Лесных, приподнимая пакет, – больше в парке нет.

– Зачем тушки собираешь? Чтобы не воняли под окном?

– Для собак. Собакам хороший корм.

– А что, дело! – одобрительно отозвался Зверев, махнул рукой, отпуская капитана. – Соловьев теперь, значит, некому трескать? – он вздохнул. – Но и соловьев нет. Финита!

Повернувшись к столу, он взял кассету с записью последнего разговора Белозерцева, вставил в магнитофон, включил и невольно нахмурился, услышав тяжелый металлический голос – ну и отметил же Создатель голоском этого господина! Словно бы вылезла говорящая обезьяна из американского фильма ужасов и начала гавкать налево-направо – стесала пару голов, попила крови и теперь сидит в бетонном подвале, названивает своим жертвам. А кто-то от этих звонков давится в рыданиях, хватается за сердце, стаканами поглощает лекарства, стараясь успокоиться.

Отмотал немного пленку, снова послушал железный, с глухими нотками голос, поразмышлял немного – не слышал ли он где его – и, поискав в широком занимающем весь угол кабинета селекторном пульте нужный рычажок, дернул вверх.

– Родин? Зайди-ка ко мне, друг Родин…

Постоял немного у окна, ожидая Родина. Капитана Лесных внизу уже не было, Зверев пробежался глазами по стволам деревьев – хоть Лесных и заявил, что белок больше нет, а вдруг осталась одна, самая сильная и самая хитрая? Нет, белок не осталось ни одной, и от осознания этого сделалось немного печально – и нас тоже перебьет неумолимое время. Как капитан Лесных белок. Хоть и находился милицейский «офис» в самом центре огромного города, а звук города – автомобильные всхлипы, гул троллейбусов, рявканье газующих моторов – доносился до Зверева из далекого далека. Словно бы из-под одеяла. Он невольно улыбнулся. Нет, эту необъяснимую глухоту звука с одеялом не сравнить. Есть где-то, проходит в невидимом месте черта, стоит ее только пересечь, как город врывается в человека с удручающим ревом, придавливает его к земле.

Город этот любили – иногда ненавидели – с одинаковой силой все: Белозерцев и Виолетта, Зверев и редкозубый Клоп, Ирина Константиновна и покойный Агафонов, пухлощекий Пусечка и белозерцевский водитель Боря – в каждом человеке, независимо от его сути, от того, чем он занимается, преступник он или национальный герой, есть что-то одинаковое, общее сентиментальное начало. Кроме того, у всех присутствует одинаково дежурный набор слабостей: тяга к удобствам, сытой еде, крепкой выпивке, к тому, чтобы на уши ничего не давило – ни звуки города, ни визг какой-нибудь циркулярной пилы, ни скрип гаражных ворот, ни пулеметная долбежка отбойного молотка, ничто! Слабости решают все. Зверев не выдержал, покхекхекал в кулак. Было когда-то, звучало во весь голос знаменитое сталинское выражение: «Кадры решают все». Кадры…

Он неожиданно услышал словно бы со стороны свой сдержанный смешок – вырвался сам по себе, непроизвольно. Зверев подумал, что так недолго и свихнуться. А вообще, если уж на то пошло, неплохо бы купить билет на поезд и отправиться куда глаза глядят… Например, на Юг, в благословенные места, на инжир с мандаринами. Можно даже дикарем, заранее к поездке не готовясь, – не заказывая себе «люкс» в санатории и машину в аэропорт, – а поехать так, как ездил когда-то в студенческой юности. Г-господи, какие же дивные времена были!

– Тьфу! – Зверев сплюнул, поморщился, словно от зубной боли: вряд ли он теперь поедет на Юг так беззаботно и безбедно, как это бывало раньше. Все, прошли те времена, канули в нети. Как-то в бане чекистский генерал Веня Иванов произнес с тихой грустью – от собственных слов у Иванова даже заслезились усталые глаза – и вообще от комитетского генерала было странно слышать рассуждения о политике и тем более странно видеть заслезившиеся глаза: «В Штатах капитализм устанавливали двести лет, у нас – три дня, в Штатах полно богатых, у нас – полно нищих».

Вот именно – тьма нищих, мы все профукали, приватизировали – даже власть. Не говоря уже о совести. Стыдно смотреть в глаза побирающимся старухам, фронтовикам с орденами на груди и побитым взглядом – они-то в чем виноваты?

Раньше учительница, у которой зарплата была всего с гулькин хрен, довольно свободно накапливала сто двадцать рублей и отправлялась на Юг. Отдыхала там двадцать четыре дня, ни в чем себе не отказывая. Да и не одна отдыхала, а с ребенком. И еще домой везла чемодан фруктов.

А сейчас на сто двадцать рублей можно купить только коробку спичек. Либо побрызгать в стоячем туалете себе на ботинки. Да и то уже не сто двадцать рублей надо отдать, а пятьсот или всю тысячу, именуемую в народе «штукой». Но денежные хлопоты – это ерунда на постном масле по сравнению с дорогой. Стало опасно ездить. По поездам шуршат банды, вооруженные автоматами, используют усыпляющий газ и обирают пассажиров до последней нитки. Плоскогубцами выдирают золотые коронки, если они у кого-то есть. Когда люди от переизбытка газа начинают сухими ртами хватать воздух, налетчики внимательно следят за ними – не сверкнет ли где дорогой металл? И если замечают во рту желтый блеск, то тут же помогают гражданину избавиться от него – золото не для тех, кто путешествует в поездках, этот металл – для более богатых, для пассажиров первого класса авиарейсов «Трансаэро».

А уж о том, сколько каждый поезд хватает камней в стекла, и говорить не приходится – особенно когда состав идет по территории «самостийной» – были случаи, когда камни, влетевшие в окно, калечили и убивали пассажиров.

Если же добираться самолетом, то на билет не хватит и генеральской зарплаты – надо спарывать лампасы со штанов и продавать их. Вот какие наступили времена!

Болеть стало смертельно опасно – даже гриппом, ангиной, коклюшем – и у заболевшего больше шансов умереть, чем выздороветь…

Раздался скрип открывшейся двери, и Зверев с сожалением кинул последний взгляд на сочную траву, испятнанную сосновым мусором и яркими солнечными бликами, прогнал от себя мысли о Юге и отдыхе и, привычно покхекхекав, повернулся.

На пороге стоял майор Родин.

– Иди-ка сюда, майор. К столу иди, – позвал его Зверев. – Послушай редкостную музыку подвала и подворотни, – Зверев перемотал магнитофонную пленку на нуль и включил запись. – Наслаждение, а не запись… Прошу насладиться, а потом изложить мне свои соображения.

Зверев вернулся к окну. Родин внимательно прослушал запись, что-то пометил на листочке бумаги, который он достал из кармана форменной рубашки, затем так же, как и Зверев, прогнал пленку в начало и опять прослушал ее.

– Ну что, майор? – повернулся к нему Зверев. – Все понятно?

– В общем, да. Для разработки эта пленка – в самый раз. Забрать с собой кассету разрешите?

– Конечно. Хотя кассет этих, я думаю, будет с десяток – все еще только начинается. Не обратил внимание, майор, – голос случайно не знаком? В первый раз, когда я услышал запись, то подумал, а не вставлен ли в трубку какой-нибудь звуковибратор. А?

– Вряд ли. Голос, по-моему, натуральный… Надо проверить в техническом отделе. Но думаю – натуральный.

– Раз натуральный, то, может, доводилось встречаться с этим зомби?

– Нет, товарищ генерал, – отрицательно качнул головой Родин, – совершенно точно – не встречался.

– Ясно, – Зверев тяжело вздохнул, – что ничего не ясно. Ну что ж, майор, теперь выкладывай свои соображения.

– К четырем часам надо иметь две группы захвата. В состоянии «товсь!»

– Почему две?

– Возможно, людей придется бросать в два адреса.

– Ну что ж, – генерал согласно наклонил тяжелую лысую голову, покхекхекал в кулак, – только адреса нам пока неизвестны.

– Товарищ генерал, скоро мы их будем знать, это совершенно определенно, – с убеждением произнес Родин. – Ребята роют землю крепко. Да и сам я это нутром чую. Мозгами, сердцем, всем, что есть во мне, чую. Чуй-йю! – Родин мог бы и не произносить эту выспренную, не присущую ему фразу, она была для Родина слишком чужой и вообще никак не вписывалась в милицейскую речь, но Родин посчитал нужным выдать ее – прикрыл этой старомодной фразой какие-то известные лишь ему соображения либо сведения, а что это были за сведения, генерал спрашивать не стал – придет время, Родин сам все выложит.

Для генерала важен был не сам процесс, не движение от точки А к точке Б, а результат, он подумал о Волошине, уехавшем в районное управление, посмотрел на часы – что-то тянет Волошин со звонком, канителится, и если через пять минут от него не поступит звонок, Зверев будет искать майора Волошина сам. Хотя и не генеральское это дело, «не царское», а будет.

– Не две группы надо готовить, Родин, – генерал кашлянул в кулак, – а три. Две группы – в положении «товсь!», третья – резервная, на всякий случай. Если у нас действительно окажется несколько адресов, если обо что-то споткнемся и понадобится подмога, если… – в общем, на все «если» нужны будут три группы. А не понадобится резервная группа – тоже хорошо. Но к шестнадцати ноль-ноль… – генерал замолчал, перемотал немного пленки, чтобы услышать заключительную фразу Деверя, надавил на кнопку пуска.

Снова раздался железный, способный вызвать изжогу голос. «В шестнадцать ноль-ноль жди звонка. По этому телефону жди. Получишь инструкции, как действовать дальше. Все ясно, арбуз?»

– Арбуз! – генерал прошелся рукой по лысине. – Ну и словечко нашел: «Арбуз!» Арбуз. А почему не дыня или не огурец? Очень хорошее слово, энергичное, вполне бандитское: «Огурец». А, майор?

– Слова-паразиты, они, как и привычки, не поддаются анализу, товарищ генерал.

– Все поддается анализу, даже прыщ на носу, только мы не хотим анализировать. Лентяи мы, майор, отпетые. И еще – непрофессионалы. Болтуны. Ляпкины-Тяпкины или, как там правильно будет у Гоголя? Наоборот, кажется? Тяпкины-Ляпкины. Теперь об арбузе… нет, об этом самом, о зомби. М-да, голос его ни с чем и ни с кем не спутаешь. Чего он тянет? В шестнадцать ноль-ноль только собирается назначить место встречи. Боится чего-то? Но чего? У него свои люди и на телефонной станции, и в милиции, и, похоже, здесь, у нас, в Главном управлении… Он ничего не должен бояться. А значит, и медлить не должен.

– Наверное, все дело в том, что этот желудочник не сам принимает решения, над ним кто-то есть. Пахан. А может, и два пахана. Команду сверху не получил, вот и медлит. Хотя медлительность – не в его характере. Судя по голосу, это человек резкий, волевой, увертливый.

По селектору прозвучал голос секретарши:

– Геннадий Константинович, на проводе – Волошин. – Зверев поднял трубку, покхекхекал в нее, но одним кхекхеканьем не ограничился:

– Ну, чего там обнаружилось у тебя, друг Волошин? Выдавай, – многословие Зверева свидетельствовало о том, что он ждет от Волошина важных сведений, – чего, накопал? – жестом показал Родину на отводную трубку – возьми, мол, слушай, чтобы потом не пересказывать. – То, что я – товарищ генерал, я знаю сегодня с самого утра, а дальше?

– Докладываю коротко, – голос Волошина был сухим, официальным, – в результате проведенных оперативных мероприятий выяснено, что кабель от телефона-автомата ведет к двум домам по улице, – он назвал улицу, но название ее ничего не сказало ни Звереву, ни Родину, слишком много сейчас появилось безликих жэковских наименований, что ни проулок, то хоть стой, хоть падай, что ни улица, то еще хуже. – Дом номер пятнадцать и дом номер семнадцать…

– Они что, стоят рядом? Никаких зданий, построек в промежутке?

– Так точно, рядом.

– А хозяева… Хозяева разные или домами владеет один человек?

– Хозяева разные, но находятся друг с другом в родстве.

– Отец с сыном, кхе-кхе…

– Двоюродные братья. Одному семьдесят восемь лет, другому семьдесят шесть, оба свои особняки сдали коммерческой структуре…

– И коммерческая структура такая бедная, что не могла провести в дома свой телефон, сделала это контрабандой, с подкопом.

– Далеко не бедная – весьма богатая! Это очень процветающее посредническое товарищество с ограниченной ответственностью, купить может не только пару телефонов – целую телефонную станцию. А номера на здешней АТС есть и, кстати, скоро будет еще больше, район-то – перспективный, АТС закупила в Японии новое оборудование, через пятнадцать дней начинается монтаж…

– Не увлекайтесь, майор, события, происходящие в Сьерра-Леоне, нас мало интересуют.

– В общем, они наняли одного шустрого дяденьку, любителя подработать на стороне, он им быстро проложил от телефона-автомата кабель.

– За кругленькую сумму, – Зверев хмыкнул.

– Более чем кругленькую. Под видом ремонтных работ. Не знаю только, каких именно – то ли водопровода, то ли газовой сети – в общем, вырыл траншею, взломал асфальт – все сделал честь по чести, товарищ генерал. Мы этого дяденьку нашли. Купили ему шницель величиной с лопату, бутылку холодного пива и двести граммов водки. Под двести граммов он нам все рассказал.

– Мы, – снова хмыкнул генерал, – мы – это означает: вместе с капитаном… э-э-э… Коврижкиным?

– Корочкиным.

– Тоже неплохо.

– В общем, рассказал дядек абсолютно все – и где проложена нитка, и какой марки кабель, и где конкретно стоят «пауки» – коробки с распайками. Разговорчивый оказался гражданин.

– А под суд этого гражданина… Никак нельзя? Как великого ремонтника? А?

– Наверное, можно, товарищ генерал, но всему свое время.

– Ладно, пойдем дальше. Установили телефон, стали им пользоваться. А как технически это происходит? Ведь в любую минуту в будку может войти человек, поднять трубку и услышать, что говорят на параллельном проводе. А потом – стукнуть куда надо.

– Нет. Аппарат, находящийся в будке, блокирован.

Когда разговор идет из особняка, он отключается. По системе спаренных телефонов. Помните, в коммунальных квартирах такие были?

– Помню жизнь хрущоб, – не выдержал генерал. – А толку-то? Один говорит – вся квартира слышит. Это мы проходили. Все ясно, Волошин. Значит, так – оба особняка взять под колпак, я сейчас дам такую команду в райуправление, вам отвожу час на этих братьев-дегенератьев. Тех самых, кому за семьдесят, владельцев. После этого возвращайтесь. Все концы, что связаны с наблюдением, передайте Краюшкину…

– Корочкину.

– И это неплохо… Совершенно верно, Корочкину.

Откуда у него такая фамилия, а? Немилицейская, а? Вернетесь – доложите и сразу переключайтесь на нашу АТС – может, там уже есть информация? Пусть даже промежуточная. Дырку нам надо найти как можно скорее.

– Товарищ генерал, разрешите полюбопытствовать… – в ответ Волошин услышал разрешающий кашель Зверева и поинтересовался: – А у вас, товарищ генерал, есть какая-нибудь новая информация?

– До шестнадцати ноль-ноль – никакой.

20 сентября, среда, 15 час. 10 мин.

Что изменилось в мире, что произошло, почему разбойники для своих черных дел стали выбирать светлые солнечные дни, беззаботные, пионерски легкие по своему настроению, – в такие дни никто не ждет беды, – раньше же они работали ночами. Тяжелые антрацитовые ночи считались их временем….

А сейчас? Белозерцев не сразу почувствовал, что в кабинете находится человек. Он поднял глаза, вяло удивился – в дверях стоял Высторобец.

– Ну? – грубым тоном поинтересовался Белозерцев. В этом коротком слове-междометии было скрыто многое: и недовольство, и презрение, и угроза – в общем, все плохое и ничего хорошего.

– У Павла Сергеевича, водителя «мерседеса», от испуга – тихое помешательство, – Высторобец стер с залысин пот, переступил с ноги на ногу, – определили его в дурдом.

– Ну, не в дурдом, наверное… Это слишком – сразу в дурдом. Вначале, наверное, попытаются вылечить – поместят в клинику, в больницу и, если ничего не получится, тогда уж в дур, как вы говорите, дом, – Белозерцев недовольно помотал в воздухе рукой, будто разгонял дым. – Где находится Костик, куда его увезли, в каком помещении держат, узнать не смогли?

– Пока нет, – без особого энтузиазма ответил Высторобец – Это очень непросто, Вячеслав Юрьевич, нужны особые розыскные мероприятия.

– Громкие слова, да негромкие дела… Знаете, чем отличается ваша зарплата от зарплаты старшего уполномоченного… ну, скажем, уголовного розыска Центрального округа города Москвы?

– Нет.

– Количеством нулей в конце суммы. Я вам плачу в несколько десятков раз больше, чем старшему уполномоченному платит государство. И тем не менее, несмотря на разницу в зарплате, старший уполномоченный найдет Костика, а вы нет.

– Я тоже найду, дайте только время.

– Угу, – года два. За это время погибнет не только мой ребенок, но и погибну я сам.

– Вячеслав Юрьевич…

– И что же из того, что я – Вячеслав Юрьевич? В этом нет ничего нового. Так зачем, спрашивается, я вас держу?

– Ну-у… Хотя бы за этим, – Высторобец выдернул из-за спины руку, показал Белозерцеву. В руке у него была зажата видеокассета, вложенная в яркий, по-попугайски броско и безвкусно раскрашенный футляр.

– Что это? – устало поинтересовался Белозерцев. С Высторобцем все было ясно, его давно пора переводить на ступеньку ниже – в замы или вообще в рядовые охранники, а на освободившееся место подыскать парня помоложе, посообразительнее. Может быть, даже попросить у генерала Иванова в безопасности – Веня не откажет. Говорят, все киллеры – безжалостные, современные убийцы прошли школу госбезопасности, неплохо бы одного киллера взять на работу и в «Белфаст».

Перед глазами Белозерцева вновь возникла вертикальная прозрачно-черная строчка – надоела она хуже поноса и зубной боли, Белозерцев раздраженно отвел взгляд в сторону, вместе с ним в сторону соскользнула и строчка. «С-сука!» – выругался он про себя, почувствовал, как побито задергалось правое веко. От дерганья заныла щека. Показалось, что к ней прилипла паутина, Белозерцев не сразу понял, что это такое, попытался соскрести паутину пальцами, но не тут-то было – невесомая липкая нить не соскребалась. Тогда он раздраженно прижал палец к дергающемуся веку.

– Это видеозапись, которая может вас заинтересовать, Вячеслав Юрьевич, – осторожно, явно чего-то опасаясь, проговорил Высторобец.

– Что за запись?

– Ее вы должны посмотреть сами, вы тут все поймете, – Высторобец сделал несколько аккуратных шагов к столу, положил кассету на кожаную синюю папку с фирменным тиснением «Белфаст» в верхнем правом углу, – и оцените. Видеозапись должна заинтересовать вас, – повторил Высторобец настойчиво, специально выделив слово «заинтересовать», и, помогая себе, провел линию по воздуху, словно бы подбил некий итог, глаза у него ожили, стали блестящими, влажными.

«С чего бы это?» – невольно подумал Белозерцев, взял кассету, наполовину вытащил ее из расписного пластикового футляра.

Запись была небольшая. Судя по тоненькой намотке на бобине – минут на десять.

– О чем она? – спросил Белозерцев. – Кто главный герой этого кино?

– Вы должны посмотреть пленку, Вячеслав Юрьевич, – в голосе Высторобца появилась незнакомая настырность, – и тогда поймете, что ваш хлеб я ем недаром.

– Ладно, Высторобец, иди, – Белозерцев помял пальцами височные выемки. Может, именно там расположены некие нервы, окончания их, которые могут вырубить эту проклятую вертикальную строчку? А может, он уже находится в предынсультном состоянии и через пару часов сбрендит, как этот шофер… Павел Сергеевич, который двойной тезка министра Грачева?

Вертикальная строчка не исчезла. Значит, выключается она не тут, не в височных выемках – в другом месте.

– Иди, – еще раз устало сказал он Высторобцу. – Я тебя вызову, когда понадобишься.

– Вы обязательно посмотрите эту пленочку. Не скажу, что вы получите удовольствие, но вам это надо знать.

– К похищению Костика она имеет отношение?

– Н-не знаю, – неуверенно отозвался Высторобец. – Если и имеет, то только косвенное… Да-да, косвенное имеет всенепременно.

Ну и словечко допотопное выискал Высторобец, из какого же оно лексикона – «всенепременно»? Все в Высторобце раздражало сегодня Белозерцева, и он никак не мог подавить в себе это раздражение: понимал, что не прав, что он должен вести себя по-другому, но сломать, разрушить в себе некую заплотку не мог – не хватало сил.

Лысеющий Высторобец сглотнул слюну, круто, по-строевому развернулся на одном каблуке, с лихим кожаным щелканьем приставил ногу к ноге и исчез за дверью.

«И что же тут есть?» – Белозерцев вытянул кассету из футляра до конца, прочитал название фирмы, выпустившей пленку: «Шиваки», поморщился: «Южная Корея. Для служебных нужд “Белфаста” Высторобец мог бы приобрести пленку и получше».

Поднялся. Если раньще у него болели ключицы, голова – боль населяла затылок, натекала в виски, то сейчас она сползла вниз – начали болеть поясница, ноги, колени. Втиснул кассету в плейер, перемотал в начало – на это понадобилось всего несколько секунд.

– Ну посмотрим, Высторобец, что за сюрприз ты мне подготовил.

Первый же кадр заставил его вздрогнуть: с экрана крупно, словно бы специально снимаясь для этого, на него смотрела Ирина. Она видела оператора и не видела его – не сразу и поймешь, скорее всего, она не видела его, но чувствовала, словно волчица – нюхом, кожей, массивной золотой цепочкой, плотно облегшей шею, бриллиантовыми сережками, посверкивающими в ушах, – но вот ее глаза сместились влево, поискали что-то, не нашли, сместились вправо… В следующий миг ее лицо расслабилось, сделалось трогательно-беззащитным, нежным – именно это ее выражение Белозерцев любил.

– Никого, – облегченно произнесла Ирина.

– Никого, – подтвердил мужской голос за кадром, – я же тебе говорил.

– Но меня никак не отпускает ощущение, что здесь кто-то есть.

– Это нервы, Ириш, нервы. В слишком нервное время мы живем, и люди вокруг нервные, и токи от них исходят очень нервные. Такие токи эти сильные, что подчиняют себе, буквально просаживают насквозь любую нервную систему. Нервы не выдерживают даже у самых крепких людей.

У снимающего, видимо, не было возможности маневрировать, он не мог круто развернуться и «отстрелять» на пленку того, кто говорил, но чуть-чуть все-таки развернулся. Впрочем, вполне возможно, камера снимала сама, без оператора, автоматически, – в нее были поставлены датчики, которые включались на звук и движение тела, они же и разворачивали камеру, чтобы объектив мог увидеть говорившего.

В следующий миг Белозерцев увидел того, кто говорил, невольно сжал зубы – он сразу все понял и побелел лицом. «Вот он, заместитель мой, с-сукин сын», – это единственный заместитель, которого он не знал, – Белозерцев с шумом, словно школяр-мальчишка, схлебнул пот с верхней губы. «Заместитель» был молод, проворен в движениях, гладок лицом, особенно хороши были у него глаза – по-женски сочные, с блеском, невыгоревшего карего цвета. Одет он был в сорочку… «Пиджак уже снял, гад», – у Бело-зерцева болезненно дрогнули губы, поползли вниз, он снова схлебнул пот. Шея у «заместителя» была подвязана пионерски алым, очень ярким, в крупный белый горох бантом.

«Модник хренов, разукрасился, как баба, – с ненавистью подумал Белозерцев. – Но модник модником, пустое место, глист навозный, но именно этот глист наставляет тебе рога!»

Белозерцев замычал, покрутил головой, словно бы от жгучей боли, забравшейся внутрь, открыл стол и потянулся за коньяком. То, что он видел, надо было обязательно запить. Он глотнул коньяка прямо из фляжки, побулькал им во рту, морщась от жжения и вообще от неприятного ощущения, в котором он, как в некой гнилостной воде, в навозе, скрылся с головой, утонул – тьфу! – от оглушающего до боли звука – он слышал и голос своего «заместителя», и свое собственное бульканье; подумал о том, что на него сейчас, наверное, нельзя смотреть без жалости и смеха – он вызывает и жалость, и смех одновременно.

А пленка тем временем продолжала крутиться. Белозерцев попытался понять, знакома ли ему квартира, где происходит этот блуд, или нет, отдельные предметы – тахта, например, покрытая золотистым пушистым плюшем, глубокое кресло, в котором можно было утонуть не только с ногами, а и целиком, – были знакомы, но в следующий миг Белозерцев понял: нет, не знакомы, и боль, впившаяся ему в сердце, немного отпустила.

Еще не хватало, чтобы этот блуд происходил в его квартире – тогда ему будет совсем уж худо, хоть просовывай голову в петлю, а конец веревки перекидывай через крюк, на котором висит люстра, да морским узлом, чтобы ни одна собака не могла разодрать зубами. А уж развязать – тем более.

Большего греха, чем измена жене или мужу в собственном доме, на супружеском ложе, не существует. Нет. Нету. Впрочем, собственные похождения по этой части Белозерцев себе в грех не ставил, и вообще он, как и многие «нью рашенз», словно бы боясь чего-то, начал верить в Бога.

Через несколько минут он понял, что его смутило: мебель была знакома потому, что слишком во многих домах она ныне стоит – покупают-то у одних и тех же торговцев, придерживаясь одного правила – чтобы выглядела эта мебель подороже, побогаче, посолиднее.

В какой дом сегодня ни заглянешь – обязательно увидишь диваны с золотистой либо зеленовато-болотной плюшевой обивкой и глубокие, такого же цвета, мягкие кресла.

«Заместитель» тем временем сдернул с шеи красный платок, аккуратно разгладил его пальцами и положил в сторону, – куда, на что положил, не было видно. Раздеваясь, он продолжал говорить – жаловался Ирине, что его плохо приняли в американском посольстве и не выдали визу на поездку в Штаты.

– Понимаешь, Ириш, – говорил он, и Белозерцев невольно морщился, сдерживая внутренний стон, задаваясь невольным вопросом: ну чего отыскала Ирина в этом морском коньке? – и не находил ответа. И от того, что Белозерцев не находил ответа, ему делалось хуже, казалось, что он не может разгадать какую-то очень простую вещь, тайну, которая для других не является тайной. – Понимаешь, Ириш, американцы слишком много на себя берут, хотя Россию они знают не больше, чем я Антарктиду…

От такой самоуверенности Белозерцеву сделалось еще муторнее. Ну неужели Белозерцев так ничтожен и имеет такие примитивные мозги, что не может раскусить очень простой, с непрочной кожурой орех? От глухой внутренней тоски хоть воем вой или криком кричи – что хочешь, то и делай. Верно говорят, беда не приходит одна. Украли Костика, теперь вот Ирина… Кто будет следующим блюдом? Или что?

А «заместитель» тем временем продолжал жаловаться:

– Раньше у нас был железный занавес, были обкомы, парткомы, секретари, разные комиссии – они делали все, чтобы не выпускать нас за границу – не пущать и все! И не пущали. Один, дескать, носом не вышел, другой рогами, третий подбородком, четвертый верхней губой, пятый зубами, шестой еще чем-то, у седьмого папа торговал при царе Николае паровозами, восьмой свистнул во время войны мешок леденцов, девятый был грешен тем, что на заднице у него сидело слишком много бородавок, и так далее – в общем, от ворот шел крутой поворот. По полной программе. Теперь власть взял Ельцин, думали – легче будет, ан нет, легче не стало – роль секретарей обкомов теперь выполняют клерки из американского посольства. Клерки мужского рода, клерки рода женского… Клерки женского рода, кстати, более жестокие, чем клерки-мужчины. Пол, оказывается, слишком многое определяет, – «заместитель», продолжая говорить, стянул через голову рубашку, аккуратно, будто продавщица в магазине, сложил ее. Он все делал аккуратно, такой у него был характер.

– Что тебя так возмутило, Олежка? – послышался голос Ирины.

«Олежка, – не замедлил с болью отметить Белозерцев, запил услышанное коньяком, – его зовут Олегом, но она уменьшает имя, вон как. Олежка… Ишь ты! Примитивное грубое имя – Олег, и нате – Олежка! – он почувствовал, что вот-вот задохнется, покрутил головой. – Тьфу!»

– Как «что возмутило»? То, что мне не дали визу в Америку.

– У тебя все равно нет денег, Олежка, чтобы поехать туда…

– Ну, на билет я всегда наскребу, а там друзья не дадут пропасть – у меня в Штатах много друзей. Скажи все-таки, Ириш, почему посольские клерки взяли на себя обязанности секретарей обкомов или чего там… райкомов партии? Разве они имеют на это право?

– Не имеют, Олежка!

«С-сука! – мысленно выругался Белозерцев, на шее у него напряглись две крупные жилы. – Ол-лежка» Он вдруг поймал себя на том, что не верит в происходящее, не верит в то, что Ирина сможет ему изменить, он понял, что это неверие будет жить в нем до конца, до той поры, пока все не произойдет. Белозерцев не представлял себе, что будет с ним, если это произойдет. «Это, – горько усмехнулся он, – эт-то… Словно у измены нет названия».

А «заместитель» продолжал занудствовать, он будто бы специально тянул время. Собственно, затяжка и родила в Белозерцеве спасительную мысль о том, что Ирина все-таки не упадет…

– Клерк-баба потребовала, чтобы я принес справку с места работы. Какую, спрашиваю, справку? Да гарантирующую, оказывается, что я не останусь в Америке, не буду там нахлебником. Представляешь? Да нужна мне эта Америка, как щуке зонтик! И какая такая работа может выдать подобную справку, а, Ириш? Да никакая! А еще чем, спрашивает, вы можете доказать, что не собираетесь остаться в Америке? Каково, Ириш?

– Я тебе сочувствую, Олежка! – голос Ирины несколько похолодел – видать, «заместитель» был плохим психологом и слишком затянул свой рассказ – он почему-то не понимал, что Ирине нужно совсем другое.

«С-сука!» – вновь оглушенно помотал головой Белозерцев. Надежда его была напрасной, у Белозерцева не осталось ни одного шанса на то, что Ирина не совершит… в общем, не изменит ему.

– В бетонном отсеке, где выдают визы, – духота, людей набито, как селедок в бочке, все переговоры-разговоры слышит публика – унизительно все это… Очень унизительно! Посетители похожи на кандидатов в зеки, словно бы под следствием находятся, – «заместитель» уже стянул с себя все, остался в узеньких синих плавках, украшенных приметной белой надписью «спиид».

«Спиид… Что бы это значило? Уж не подлая ли болезнь? – поморщился Белозерцев. – Ах, Ирка, ах, сука!»

– Передо мной стояли двое, пара, он и она. Ему – лет восемьдесят, ей – семьдесят пять. В Америке у них дочка, замужем за водителем автобуса, двое внуков, которых они никогда не видели. Просили, умоляли дать им визу – старики все же, внуков хочется посмотреть – не дали. А чем, спрашивают, вы докажете, что не останетесь в Америке? Да старые мы, старые, отвечают, доисторические ископаемые, у нас здесь тоже есть дочки и внуки с внучками есть, их полным-полно – все есть, и дом есть – в общем, нам возвращаться сюда обязательно надо, но вот американских внуков, пока имеются силы, очень хочется повидать. Через год мы их уже не сможем увидеть – старые, нам очень тяжело пересекать океан. Даже на самолете… так и не дали им визу. И мне не дали. И-и-их! – «заместитель» неожиданно сделал в воздухе сложный гимнастический кульбит и почти беззвучно, словно был невесом, опустился на золотистую тахту, затем, взбрыкнув ногами, взлетел вновь. – Ах, как хор-рошо!

В тот же самый миг Белозерцев увидел голое тело Ирины – без лифчика, без трусиков, так же по-ведьмински невесомо пронесшееся в воздухе и опустившееся на тахту рядом с «заместителем», – и не сдержал стона.

– Надо будет мне с Белозерцевым поговорить, чтобы он тебе помог, – сказала Ирина, – Белозерцев у нас всесильный.

– И добрый! – воскликнул «заместитель».

– Но надо ли тебе ехать в Америку? Ты определись, Олежка! Может, не надо?

– Н-надо.

– А как же я? Я ведь буду скучать без тебя! Может, мне тоже напроситься в Америку? Возьмешь с собой?

– Благоверный твой… Он тебя отпустит?

– А куда он денется? Он нам устроит роскошную поездку на двоих и знать этого не будет. Не додумается просто.

Это было слишком унизительно. «С-сука, вот с-сука, – Белозерцев не сдержал нового стона – задавленного, глубокого, ножиком пырнувшего в самое сердце, отхлебнул немного из фляжки: а ведь полтора месяца назад Ирина и правда летала в Америку. На две недели. И он действительно помогал какому-то хмырю с визой – звонил своему приятелю, директору департамента в Министерстве иностранных дел, просил похлопотать, – тот откликнулся, похлопотал, все сделал, хмырь получил визу. Фамилию хмыря Белозерцев не помнил, он вообще никогда не держал фамилии в голове – чего разным мусором захламлять мозг? – Во-от с-сука!»

– Это будет роскошно! Ох, как я мечтаю о такой поездке! – театрально вскричал «заместитель», вздернул руки к потолку.

– Иди ко мне, – изменившимся, каким-то воркующим голубиным голосом позвала его Ирина, и «заместитель» навалился на нее, закатил глаза на лоб от наслаждения, задышал часто.

Белозерцев вымученно улыбнулся. Никогда не думал он быть рогатым и вот стал. Более унизительного состояния – или как еще можно определить бытие рогатого? – не придумаешь. И никем это пока не придумано – ни мыслителями, ни литераторами, ни физиологами, ни знатоками человеческих душ. Хуже может быть только смерть. В голову вполз шум – странный, с металлическим отзвоном и щелканьем, затылок сжало. С экрана доносились стоны и вскрики: стонал и задушевно вскрикивал «заместитель», стонала и вскрикивала в сладком азарте Ирина. Эту ее способность буйно вести себя в постели Белозерцев хорошо знал. Еще бы не знать! Он сглотнул жесткую, противно горькую слюну – будто не коньяка выпил, а полыни нажрался, крапивы, еще какой-то пакости.

Но переживания ничего не значили в сравнении с тем, что ему еще предстояло испытать. И сделать. С Ириной, с «заместителем». Сердце колотилось громко, отдавалось болью почему-то в глотке, его можно было выплюнуть в корзинку для бумаг – да и зачем оно, сердце, когда происходит такое? Кого жалеть, кого любить?

А переживания Белозерцева никого не интересуют – ни одного человека в этом огромном мире. Быть может, только тех, кто так или иначе будет зацеплен исходом его жизни, да Костика. Но Костик еще слишком мал, чтобы разбираться во взрослых делах и переживать.

«Заместитель» перестал стонать, задергался, по-рыбьи распахнув рот, вместе с ним задергалась и Ирина. Белозерцев увидел ее обнаженную руку с какой-то дряблой, враз постаревшей кожей, потом ногу с откинутым в сторону соблазнительно-круглым коленом, молочно-белые, со следом плавок ягодицы «заместителя» и неожиданно поспокойнел. В конце концов у него есть Виолетта! А Ирина… нет, с Ириной после всего этого он жить не будет. Все, финита ля комедия! Виолетте придется привыкать к Костику, а Костику – к новой маме.

– Вот и все, – вслух, без всякого выражения произнес Белозерцев, накренился вперед, чтобы лучше рассмотреть происходящее на экране. – А Ирка-то, сука, кажется, залетела! – он испытал странное злорадство.

Ирина быстро беременела, всегда жаловалась на это Белозерцеву, просила вести себя соответственно, и Белозерцев, хоть и неприятны ему были такие просьбы, все-таки старался, чтобы жена не «залетала». Технология была проста, ничего в ней нового – все на уровне восемнадцатого века.

– Тебе хорошо со мной? – услышал он голос жены, дернулся, словно от укола, подумал о том, что он тоже много раз слышал от Ирины эту фразу, полувопрос-полуутверждение, и всегда отвечал стереотипно: «Очень хорошо, очень…» – и в ту пору, когда она была еще девчонкой с ладной фигурой и чистым, не тронутым временем лицом, и сейчас, когда она расцвела, сделалась яркой, какой-то величественной в своей красоте, хотя повадки у нее до сих пор остались девчоночьи, студенческие.

– Очень хорошо, очень… – ответил Ирине «заместитель», и Белозерцев словно бы услышал самого себя. Одинаковость ответов, стертость, привычная обыденность слов невольно выдавили у него слезы из глаз, он всхлипнул.

Экран перед ним раздвоился, поплыл радужными пятнами, Белозерцев перестал видеть, что там происходит – впрочем, что бы там ни происходило, самое страшное осталось позади, он понял, что дома, очага, семьи – той прежней, слаженной, где все дышало доверием, семьи уже нет. И не будет. Внутри у него возник тоскливый зажатый скрип, ребра заломило, словно по ним, по живым кто-то поскреб ножом, скрип повторился. Вот так все рушится в один день. Было все – и не стало ничего. Ни Ирины, ни дома, куда ему теперь будет трудно войти, ни… И Костик выкраден.

– Ты меня любишь, Олежка? – услышал Белозерцев нежный воркующий голос Ирины. Этот вопрос она много раз задавала Белозерцеву, ему знаком каждый его оттенок, и всякий раз Белозерцев удивлялся: зачем же Ирина этот вопрос задает? Ведь они же – муж и жена, и этим все сказано – разве нужны еще какие-то слова? Он молча прижимался своими губами к ее губам, потом долго лежал рядом и улыбался. Так было всегда. А Ирина говорила – она всегда в постели много говорила, – рассказывала о каких-то своих историях, случаях из детства, о старых своих – до жизни с Белозерцевым – соседях, о разных незначительных новостях, о том, что будет делать завтра.

– Какой-то мудрец сказал однажды, что любовь похожа на войну – легко начинается, но тяжело кончается.

– Ты не ответил на мой вопрос, Олежка! Не увиливай!

– Разве я находился бы здесь, с тобой, Ириш, если бы не любил тебя? Ну, скажи, Ириш, а?

– Спасибо за откровенность, Олежка, – млеющим, счастливым шепотом проговорила Ирина и прижалась к «заместителю».

– С-сука, – громко произнес Белозерцев и, покачнувшись, встал с кресла. Земля плыла у него под ногами, кренилась, резко заваливалась, словно палуба терпящего бедствие судна, то влево, то вправо; ему было холодно, хотя по лицу тек пот и плавящаяся жара солнечного осеннего дня, который был сильнее, звонче, жарче летнего, июньского, уже проникла в кабинет. – С-сука! – повторил он и потянулся за пластмассовым пенальчиком пульта, чтобы выключить видеомагнитофон.

Но экран погас сам, вместо цветного изображения на нем возникла прыгающая черно-белая рябь. Белозерцев вырубил магнитофон, выключил телевизор – ядовито-красный нервный глазок магнитофона особенно нехорошо действовал на него, – протяжно вздохнул, жалея самого себя, и опустился в кресло.

Все надо было обдумать. Спокойно, холодно, не поддаваясь никаким эмоциональным наплывам – «чуйства» должны остаться за порогом. Он обязан был жестко и четко рассчитать свои действия. Ошибок быть не должно, иначе он погубит себя.

20 сентября, среда, 15 час. 30 мин.

– Деверь, хочешь посмотреть, что стало с нашим фирменным «жигуленком»? – спросил Клоп, почесываясь спиной о косяк двери – он стоял, прислонившись к нему лопатками, и чесался, словно корова, перемещаясь всем корпусом то в одну, то в другую сторону: туда-сюда, туда-сюда…

– У тебя что, блохи завелись? – Деверь подозрительно глянул на Клопа и воинственно приподнял плечи: как у всякого человека с неуравновешенным характером, у него часто менялось настроение – то он хороший был, то плохой, то он лютовал, то задабривал своих соратников едой и водкой, – сейчас ему не понравилось то, что Клоп чешется по-коровьи, щурится блаженно, глотает сопли – не боевик, а гипсовая скульптура «Девушка с веслом», этакая оглушающе-слезная радость влюбленного пионервожатого.

– Нет, не блохи, – простодушно, не обращая внимания на то, что у Деверя снова «повысилась температура», к лицу прилила кровь и цветом он напоминал перезрелый помидор, отозвался Клоп, – кожа задубела, чешется. А что это значит? Это значит, что к нам подскребается зима, скоро наступят холода…

– Ку-ку! Дурак ты все-таки, Клоп. – Деверь подошел к окну, просунул руку через прослоину жалюзевой портьеры, подергал решетку, вживленную в стену, похвалил: – Неплохо сработано, нехалтурно. Держит железо!

– Ну так как, хочешь увидеть родной лимузин или нет? – Клопу не терпелось похвалиться тем, как «ребята с золотыми руками» преобразили машину, участвовавшую в сегодняшнем деле: по законам их ТОО все машины, побывавшие в операциях, меняли свой внешний вид, меняли номера, на них заполнялись новые техпаспорта и прочая документация – в общем, все, что положено в таких случаях. – Давай поспорим, ты ее не узнаешь.

– Кто спорит, тот говна не стоит! – Деверь, довольный тем, что поддел Клопа, захохотал. – Спорят, Клоп, только дураки… Тебе это известно?

– Не только дураки. В одной хорошей книге написано, что из двух спорящих только один дурак, другой уже не дурак, а подлец. Подлец потому, что знает – он прав и обязательно выиграет спор, а дурак…

– Не трать зря слова, Клоп. По поводу дураков я сам тебе могу целую лекцию прочитать, есть у меня… знакомые, – он выразительно посмотрел на Клопа. – А потом, ты что, думаешь, я никогда не видел перекрашенных машин? Видел, и сколько видел!

– Таких нет, не видел, смею тебя заверить… Кроме того, ты началнык, – Клоп переиначил слово «начальник» на грузинский лад, – а началнык должен быть в курсе всего…

– Я началнык – ты дурак, ты началнык – я дурак. Ладно, – Деверь сдался и обреченно махнул рукой, – веди, показывай, хвались своим блином.

Перед уходом он снова раздвинул пластины жалюзи, глянул в щель на улицу – нет ли чего подозрительного? Не маячит ли на углу «гороховое пальто»? Про топтунов царской поры, которых называли «гороховыми пальто», поскольку им однажды выдали одежду одинакового горохового цвета, Деверь недавно прочитал в газете и удивился несказанно: и чего, собственно, такие дураки сидели в дореволюционной жандармерии? Ведь что гороховые пальто, что форма с галунами и серебряными пуговицами – что в лоб, что по лбу, все едино – «гороховые пальто» были так же узнаваемы с первого взгляда, как и городовые в синей форме с красными кантами, при начищенных пуговицах и дурацких саблях.

– Увидишь машину – доволен будешь, – сказал Клоп и отклеился от косяка.

– Медуза, за арбузенком смотри в оба! – предупредил Деверь охранника, у которого от выпитого и съеденного глаза сделались сонными, мутными, уголки рта опустились лениво, словно бы от собственной тяжести, придав лицу ленивое выражение.

– Не боись! – с трудом выдавил из себя Медуза. Он действительно хотел спать. Деверь показал Медузе кулак: не спи! Медуза нехотя шевельнул плечами – показал, что встрепенулся. – Не переживай, старшой, все будет в порядке! – Подумав немного, он притиснул растопыренную пятерню к виску.

– А кепка где? – спросил Деверь.

– Звыняйте, дядьку! – Медуза, не отрывая пятерни от виска, другую руку положил себе на макушку, – изобразил форменную фуражку.

– Красной звездочки не хватает, – серьезно заметил Клоп. – А еще лучше – офицерской капусты.

– Мозгов у него не хватает, – энергично рубанул Деверь, и от лихого буденновского жеста у Медузы протрезвели, прояснились сонные глаза, он снял «фуражку» с темени, от виска отклеил пятерню. – Во-во! – выкрикнул Деверь прямо ему в лицо. – Хоть из задницы мозг добавляй, такой дефицит возник у нас с этим веществом.

Вышли на улицу, слепо сощурились от безжалостного, прошибающего насквозь солнца.

– Печет, как в Африке, – не замедлил заявить Клоп.

– Куда идти? В гараж?

– Направо, шеф, прошу направо, – Клоп изобразил рукой лихой расчерк, будто регулировщик движения.

Дома номер пятнадцать и номер семнадцать имели не только одинаковую внешность, но и одинаковые участки. Участки были обнесены забором, сделанным из панцирной решетки, в забор была врезана железная калитка, а задник вообще объединен длинным, сложенным из перекаленного темного кирпича гаражом, имеющим двое въездных металлических ворот – одни ворота выходили на один участок, другие – на другой. Впрочем, этого Клопу казалось мало, он не раз заявлял:

– Была бы моя воля – я бы сговорился с хозяевами и третьи ворота прорубил, с тыльной стороны. Чтобы был черный въезд и черный выезд… Это очень хорошо, а главное – не надо беспокоить граждан, которые наблюдают за нашей жизнью с лицевой стороны.

– Тьфу-тьфу-тьфу! – крестился Деверь от этих слов и плевал на землю. – Наблюдают! Да мне только от одной этой мысли не по себе становится! Хоть бронежилет надевай.

По каменной, выложенной квадратными плитками дорожке прошли в конец участка. Клоп на ходу резко махнул рукой по воздуху, вытащил из кулака головастого разноглазого овода.

– Во осень, а! Пауты летают… Разве это осень? И где, спрашивается, летают пауты? В столице нашей Родины, в которой они отродясь не водились. Вот загадка природы!

– Клоп на ходу сорвал сухую травинку с острым жалом, вставил ее в задницу оводу и подбросил в воздух: —

Счастливого пути, дорогой товарищ!

Овод зажужжал перегруженно, медленно, словно самолет, потянул к гаражу, перевалил через крышу и исчез.

– Вот так рождается малая авиация! – объявил Клоп.

– Что-то ты весел сегодня, – Деверь недобро сощурился. – Не случилось ли чего?

– Нет, не случилось. Погода настраивает на пенсионный лад – охота взять расчет и укатить к морю.

– Ага, как этот слепень. С железным штырем в кормовой части.

– Это называется «мягкая турецкая мебель», – не обижаясь на Деверя, всем своим видом показывая: «А чего обижаться-то?», пояснил Клоп. Захохотал. – Кроссворд, строчка по вертикали, состоящая из трех букв. Правильный ответ: «Кол».

– А не х..? – поинтересовался Деверь. – Тоже слово из трех букв. По вертикали…

– У каждого свое, и каждому свое. Как у Гитлера. Все правы и все довольны.

Клоп оказался прав: машину, которая сегодня утром побывала в деле, было не узнать. И вообще это был совсем не тот расхлябанный, с потускневшей синей краской «жигуль», на котором они тряслись утром, смываясь с места перестрелки, это была машина совсем другой марки. А уж о цвете и говорить не приходилось. «жигуль» был покрашен в цвет «коррида», как знатоки называют красновато-желтый, словно бы из глубины, изнутри подсвеченный тон, перед украшала новенькая, блестящая, снятая с «семерки» решетка, на фары были поставлены защитные сетки. Лицо у Деверя неверяще вытянулось:

– Это наш драндулет?

– Что, не похож? – Клоп, не удержавшись, хлопнул рукой о руку: – Вот золотые руки у корефанов! Я когда увидел – тоже не поверил!

– Мда-а, – неожиданно задумчиво и мягко произнес Деверь, – того, что было, уже нет. Хорошая работа. И следов не осталось. И как ни крутись милиция возле детского сада, как ни ищи она синий «жигуль», а ничего она уже не найдет. Никогда. Ни синего «жигуля», ни нас. Лихо, Клоп, лихо!

– А я об чем говорю! – Клоп довольно потер руки о грудь, пририсовал к собственным телесам пышный женский бюст, приподнял его в воздухе, показывая, какой он тяжелый, аппетитный, преображаясь на глазах, становясь бабой – имелись-таки у Клопа артистические способности. – И я о том же! А! – воскликнул он азартно и снова тряхнул тяжелым бюстом. Потом изобразил вихляющуюся женскую походку – бедром в одну сторону, бедром в другую сторону – ну будто бы проститутка с Тверской улицы. – А?

– Никогда бы не подумал, что так неузнаваемо можно преобразить «телегу» родного отечественного производства!

Деверь поцокал языком, изображая восхищение, потом глянул на часы и заторопился:

– Пора в дом, Клоп, на пост!

– Ага, на кремлевский, – не удержался от подначки Клоп. – Есть там один, очень важный, первый номер имеет, около саркофага Владимира Ильича.

Саркофаг вождя мирового пролетариата не волновал Деверя, его волновало другое: что если позвонит Полина Евгеньевна, – не по сотовому телефону, а по простому, а его не окажется на месте! Ведь тогда эта породистая баба не преминет вставить ему клизму – она и этим делом не брезгует, может поступить еще хуже – скостит ему премию, срежет пайковые, полевые – и такие были в их ТОО, – найдет, что рубануть, глянул резко на Клопа. Тот, дурачась, притиснул к виску ладонь, вторую ладонь водрузил себе на голову – повторил жесты Медузы.

– Й-есть на пост!

Когда шли к дому, обратили внимание, что по улице, поднимая за собой пыль, прошел старый, громыхающий железными внутренностями, кое-где проржавевший уже до дыр «жигуленок».

– На этом лимузине еще Троцкий небось ездил, – фыркнул Клоп. – Мотор у машины состоит из одних неисправностей… А он еще бегает!

Деверь отметил другое: в кабине «жигулей» сидели два человека с неподвижно-прямыми фигурами, будто люди эти проглотили по линейке, – лица застывшие, глаза устремлены вперед.

Что-то насторожило Деверя в их виде, но что именно, он понять не смог – просто ноздрями, кожей своей, лопатками почувствовал опасность, и все.

20 сентября, среда, 15 час. 35 мин.

Владельцы особняков номер пятнадцать и номер семнадцать – два старика, – ничего особого собой не представляли – старики как старики, оба жизнь свою посвятили торговле, и, видать, в этом деле здорово преуспели, раз обзавелись такими хоромами. Не дядя же из Америки оставил им наследство. И видать, хитрованами большими были, раз ни разу не попались. Один из них, старший, был даже награжден орденом Ленина. «За безупречный долголетний труд» или какая еще формулировка могла там быть, хотя то, что старик этот – жук великий, превращающий воздух в деньги, а деньги в золотые гвозди, гвозди же эти заколачивающий молотком в пол, чтобы никто ничего не нашел и вообще не догадался о его богатстве.

Второй старик был такой же, как и первый – как две капли воды похож на своего двоюродного братца, и внешне и внутренне: с большой яйцевидной гладкой головой и оттопыренными ушами марсианина, подслеповатый, шепелявый, слюнявый.

Впрочем, прошлое у второго деда было более туманным, чем у первого, кое-какие следы его тянулись в 1946 послевоенный год, к банде «Черные кошки», хотя впоследствии, когда распутывалось это громкое дело, он проходил по нему уже в качестве свидетеля, а не в качестве обвиняемого.

Но это было давно, так давно, что невольно возникает вопрос: а было ли это вообще? Старик этот жил прошлым, и кодекс у него был свой, восходящий к той далекой поре – в общем, он мог украсть деньги, вскрыть сейф, обчистить квартиру, похитить же ребенка не мог. Его брат-орденоносец – тем более. Совершить современное преступление – похитить ребенка – могли только молодые люди, которые в 1946 году еще не замышлялись своими родителями к производству, – с совершенно иными, скрученными нынешним временем мозгами.

Плюс ко всему оба старика ныне безвыездно жили на даче, ковырялись в саду, варили малиновые джемы и из местного, заросшего жирной ряской пруда довольно лихо таскали толстобрюхих сонных карасей; Волошин с Корочкиным не поленились, проверили это – старики действительно два месяца уже не покидали свой дачный поселок.

– Ну что, ровесников изобретателя первого русского паровоза товарища Ползунова выдергиваем из колоды подозреваемых? – спросил Корочкин сожалеющим тоном, словно это была его добыча – преступники, которых он умудрился прихлопнуть, как жуков, а противный Волошин выуживал этих жуков у него из-под ладони.

– Выдергиваем, они здесь ни при чем.

– Жаль. Неужели жулика могли наградить орденом Ленина?

– А почему бы и нет? Наградили же им директора Елисеевского гастронома. Оказалось – жулик. Да такой, что к стенке пришлось ставить.

– Знаешь, сколько стоит орден Ленина в Америке?

– Не интересовался. Давно там не был.

– Шесть тысяч долларов. Не слабо?

– Чего так дорого?

– А металлов дорогих в ордене полно: золото, платина, что-то еще. Из-за металлов и цена такая.

– Слушай-ка, а не пора ли нам высунуть нос из окопа? – неожиданно предложил Волошин. – Совершить ход «Е-два – Е-четыре», посмотреть, что в мире творится и чем дышат люди, а?

– Смотря какие люди!

– Чего-то ты бурчлив стал, как дедушки Угрюмовы. Те самые люди, которые живут ныне в доме номер пятнадцать и номер семнадцать. Как они яишницу едят – с аппетитом или без, – нам всякая информация нужна. Даже самая мелкая – нас волнует все, все, все. Неглавного сейчас для нас ничего нет – все главное.

– Может, возьмем нашу машину, с надписью «милиция»? – предложил Корочкин.

– Зачем? Рано еще. Момент для такой демонстрации наступит позже. Возможно, даже сегодня, но не сейчас. Так что терпи, Пуаро, искатель детективных приключений!

– Ну уж и искатель, – не удержался Корочкин, хмыкнул, голос у него пошел веселыми трещинками, – ну уж и детективных, ну уж и приключений!

– Поедем на моем «боливаре», – сказал Волошин. – Машина это такая: два дня в упор будешь смотреть, запоминать и все равно не запомнишь. Если только по звуку двигателя или по чему-нибудь еще, с двигателем же связанному, – на двигатель «боливара» все обращают внимание.

– Г-господи, чего ж погода такая расчудесная выдалась – наказание какое-то! – Корочкин потянулся со сладким хрустом, сделал несколько движений, чтобы разогнать кровь. – Вместо того чтобы на пляже сидеть, считать последние купальные деньки да дуть из банок холодное пиво, мы гоняемся за какими-то… пхих! За тенями!

– Если бы за тенями.

Солнце на улице резало глаза, слепящий блеск вышибал слезы, прозрачная синь гулко опрокидывалась на людей, стойло только взглянуть на небо – оттуда раздавались громкие птичьи крики. Птицы, которых в городе почти не бывает слышно – город их пугает, глушит, умертвляет, – собирались в небе в стаи, даже воробьи – и те сбивались в настоящие летучие банды, кричали так, что до ушей совершенно не доходил гул машин, все тонуло в этом звонком сильном оре.

– Чего они вопят так, а? Будто перед концом света! – спросил Корочкин. – А?

– Что-то оптимизма в голосе не слышу! Совсем нет бодрых ноток. Наше ведь дело – правое!

– Что левое, что правое – один хрен. Поймаем этих качков – на смену им придут двенадцать других, поймаем других – возникнет двадцать семь третьих, изловим третьих – появится шестьдесят четвертых… Цепь эту нам не оборвать.

– Что за странный подбор цифр – двенадцать, двадцать семь, шестьдесят?

– Подбор от фонаря, это так называется. Хорошо, хоть профессия не геометрическая – арифметическая. Но это явление временное, скоро она станет геометрической. Что не за горами – то не за горами.

– М-да, а ты действительно оптимист. Да такой, что сразу не разберешься, в кавычках или без, – неожиданно, с отчетливо прорезавшейся горькой иронией проговорил Волошин. – Ты думаешь, мне эти мысли не приходили в голову? Особенно в день зарплаты, когда подходишь к кассе и получаешь ноль целых, ноль десятых рублей?

– Знаешь, солнце это обманчивое! – сменил тему Корочкин, когда они садились в машину. – Я думал, что оно купальное… загоральное… какое там еще? А оно больше зимнее, чем летнее. Слишком яркое. А ярким солнце бывает всегда перед сменой погоды. В данном случае – перед холодами. Затяжными и сильными.

– Ничего удивительного. Осень в Москве редко выпадает теплая, – Волошин лихо, в крутом вираже вывел свой «боливар» с заставленного машинами двора, – и вряд ли кто вскричит возмущенно: «Ай-ай-ай», если завтра на улице будет уже нулевая температура, а послезавтра – минус пять. Все примут это как должное.

– Кроме, может быть, двух сотен бомжей.

– Даже если их будет три или четыре сотни… Ну и что из этого?

Они тихо ехали по улочке, мотор в исправном, отлично отрегулированном Волошиным «боливаре» фыркал, чихал, сопел, словно больной, – Волошин хорошо знал движок своей машины и мог заставить его делать что угодно, даже вышибать из выхлопной трубы хрип, храп, вопли либо, напротив, чистые органные звуки. А мог вообще лишить его голоса – у работающего мотора совершенно исчезал звук. «Боливар» умел ходить со скоростью, меньшей, чем у черепахи, и в ту же пору с самолетной резвостью срываться с места и на трассе без особых усилий обгонять «мерседесы» и БМВ. И вообще этот «жигуль» больше напоминал ремарковского «Карла» – помните старую гоночную машину, которую Ремарк называл «Карл – призрак шоссе», – чем не самую удачную поделку Волжского автозавода.

Волошин сам перебрал мотор – все сделал своими руками, подогнал друг к другу каждую детальку, общупал пальцами, проверил каждую гайку, соскоблил все заусенцы и неровности, мешающие этому механизму работать, добавил кое-чего от себя, чтобы двигатель по команде из кабины мог мигом превращаться в дырявую кастрюлю, только и способную на то, чтобы выпускать из себя сквозь дырки дым, чихать и кашлять, мог вообще умолкнуть и, притворившись мертвым, не поддаваться ни на какие попытки завести его, а затем в один момент ожить – опять-таки по команде из кабины: нажмет Волошин на кнопку – и машина вновь станет машиной.

Внешность «боливара», как и внешность ремарковского «Карла», была обманчива, и под дырявым, в пятнах проржавелостей, мятым и исцарапанным кожухом жил сильный выносливый организм. Машина буквально выпрыгивала, стоило только выжать педаль газа, сиденье выскальзывало из-под зада, уносилось вперед, спина вжималась в дерматиновую твердь подспинника, ноги отрывались от педалей.

– Ай да «боливар», ай да умная скотина, – Корочкин, все поняв, погладил рукой приборную панель, послушал, как чихает мотор, и восхищенно наклонил голову – «снял шляпу». – Во артист, во лауреат Государственной премии!

– Скажи, в этом районе случалась когда-нибудь стрельба? – спросил Волошин.

Брови у Корочкина в раздумье сомкнулись в одну линию.

– Что-то не припомню, – проговорил он нерешительно, – в других местах была, а здесь нет.

– Значит, тихий район?

– Тихий.

– Оружие здесь тоже никогда не находили?

– Нет.

– Значит, не искали, – убежденно проговорил Волошин. – Я – технарь, а у технарей нос чувствует металл даже под землей. Особенно оружие. Смазку, запах горелого железа, пороховой налет внутри ствола – здесь все это есть. Есть! Район пахнет оружием. А особняки номер пятнадцать и номер семнадцать – особенно… Ноздри даже щекочет от запаха оружия. Так что, друг мой, ваша управа, как ты говоришь… – Волошин протестующе качнул головой: слово «управа» ему не нравилось, – должна держать это место под особым контролем, – он шумно потянул носом. – Ох, как сильно пахнет оружейным маслом!

Корочкин с улыбкой покосился на майора – то ли тот дурачится, то ли вправду оружейный дух чувствует – пойди пойми! Но тем не менее он ощутил что-то острое, упершееся ему в лопатки, будто скол стекла, колючим краем врезавшийся в кожу. Корочкин сгорбился по-стариковски, улыбка исчезла с его лица.

– М-да, от таких разговоров прохладно делается, – признался он.

– А теперь, старик, замри и сделай на своем лице остолопье выражение, – приказал Волошин, – подъезжаем!

Впереди, справа по ходу, показались нужные дома, пятнадцатый и семнадцатый, построенные из старого и, похоже, перекаленного кирпича, добротно слепленные, кое-где подправленные – там, где старый кирпич рассыпался либо был выколочен в годы войны бомбовыми осколками, хозяева положили новый кирпич, здорово не в тон, светлее, крыша была недавно покрашена, окна затянуты портьерами, еще виднелись жалюзи – тоже недавно были поставлены, лак на полосках-пластинах свежий, с блеском, не успел еще обвянуть под солнцем.

Следующий дом – семнадцатый, тоже был сложен из кирпича, он точно, почти как в зеркале, повторял архитектуру дома предыдущего, только кирпич был чуть другой, с дымком и туманным налетом на поверхности. Латки на нем отсутствовали – значит, построен дом был позже первого особняка, войны не знал. Скорее всего, он был возведен сразу после войны, когда тут появилось много высококвалифицированных строителей – пленных немцев. Если бы его поставили где-нибудь году в тридцать седьмом, в страшную довоенную пору, то точно бы имелись выбоины, вышелушины, как в других домах, и новая кладка, какой бы искусной ни была, обязательно вылезла бы на поверхность.

И крыша у этого дома была новее, чем у первого, – краска лежала ровно, отсутствовала та раздражающая глаз рябь, что образуется обычно на старых крышах.

И хотя портьеры на окнах разнились, жалюзи и в первом, и во втором доме стояли одинаковые. Волошин отметил это и не смог сдержать удовлетворенного хмыканья: жалюзи ставили не старики-хозяева, а те, кто обитал в этих домах сейчас – арендаторы.

Длинное кирпичное строение, расположенное на задах этих домов, тоже наводило на определенные мысли: то ли гараж это, то ли казарма, то ли боевое укрепление для того, чтобы держать длительную оборону, то ли оружейные мастерские – сразу не разобрать. Крыша общая, двое железных, с приклепанными к окоему толстыми металлическими полосами – для укрепления – ворот, участки разделены прозрачным сетчатым забором.

Волошин старался засечь все, что видел, каждую мелочь – а вдруг все это через полчаса, через час пригодится? А может, и не пригодится вообще. Этого никто не знает.

Но самое главное – то, что они увидели на участке людей, совершавших спортивную пробежку от дома к дому – впереди двигался коряво скроенный, костистый, жилистый человек с мелким плоским лицом и длинными мощными руками. Волошин знал эту породу людей, их способность без отдыха одолевать огромные расстояния, сходу ввязываться в любую драку – не мешкая ни секунды, не думая о собственном отступлении, даже если перед ними будет находиться целая несметь вооруженных людей, он все равно врубится, – шел он по земле легко, словно опечатывал ее ногами, все видел и все слышал вокруг – его костистая фигура источала злую настороженность. Следом, едва поспевая, двигался толстоватый – не толстый, а именно толстоватый, рыхлый – неуклюжий мужик с бабьим лицом, похожий на кого-то очень знакомого, только вот на кого именно – Волошин понять не мог. И вспомнить сразу не сумел.

Но он обязательно вспомнит, он обязательно поймет, докопается, где видел этот лик. Толстяк страдал одышкой, рот у него был широко открыт, на солнце блестели золотые зубы – много золотых зубов, больше, чем положено, такое впечатление, что вставил он их специально, взял да насадил на здоровые зубы золотые облатки, чтоб показать: он – богатый человек.

«Из торговых, никак?» – задал Волошин сам себе вопрос: очень уж был похож этот человек на владельца пивного ларька, – ответа не нашел и вслух произнес насмешливо:

– Вот куда пошел золотой запас партии, КПСС которая…

– Угу, – согласился с майором Корочкин. Он старался смотреть совсем в другую сторону – хоть и смотрел он туда, но видел буквально все и слева, и справа, и сзади; лицо у него сделалось неподвижным, оно отяжелело, глаза сжались в острые щелки: – Отражение, как от прожектора, ослепнуть можно.

– Этого зубастого ранее не видел никогда?

– Нет.

– А первого, жилистого?

– Тоже нет. Две шишки у него торчат на голове, будто рога. Очень уж примета броская.

– А я зубастого, похоже, где-то видел, вот только где – вспомнить не могу. Или он кого-то мне напоминает… Нет, не знаю, – с сожалением произнес Волошин, – не могу вспомнить. А насчет приметы, шишек-рогов этих, тут все просто: прикрыл рога кепочкой и все – человек уже другой. Шишкастый – главный в этой двойке, второй – так себе, лапша!

– Зато зубы у лапши какие, а!

– «Золотые зубы в лапше» – фирменное блюдо главного местного ресторана, в котором нам с тобой, чую, скоро еду будут готовить. «Ржавый гвоздь в ботинке».

– Невкусно что-то, а главное, не по теме. Помнишь, как в школе было – «по теме» и «не по теме»…

– Одежду срисовал?

– Так точно!

– Надо будет проверить по приметам: а вдруг там, у детского сада, орудовали деятели в такой одежде?

– Одежда неприметная, десятки тысяч людей ходят в такой: джинсы, серая рубашка, куртка. Ничего броского.

– И все-таки. Сейчас нельзя упускать ничего, ни единой мелочи… Теперь телефон-автомат. Таксофон, как принято говорить в эпоху консенсуса, саммита и ротации.

– Пустой.

– Может, он все-таки не работает?

– Работает. Уже проверяли.

Они проехали улочку до конца, Волошин нажал пальцем не какой-то рычажок, расположенный под панелью, надавил на педаль, и «боливар» заработал ровно, сыто, с тихим масляным звуком.

– Вот зверюга! – восхитился Корочкин.

20 сентября, среда, 15 час. 40 мин.

«Господи, как много всего построено в жизни на лжи, подлости, подначках, стремлении загнать друг друга в ловушку, вытащить из кармана соседа последний рубль и превратить его в доллар – свой доллар – либо оприходовать, пропить – впрочем, рубли – уже ничто, «зеленые» стали ныне ходовой российской монетой, поэтому охота идет уже не за рублями, а за долларами. Разве мог себе это предположить хотя бы на несколько минут дряхлеющий бровеносец Брежнев? Да в самом дурном сне не мог. Он сам брал и другим давал. А ныне? Разве люди, дорвавшиеся до кормушки, дают что-либо другим? Нет. Едят сами, и только сами, едят ртом, ноздрями, задницей, ушами, всеми отверстиями, которые у них есть, – и еще стараются отнять у соседа. Когда же они наедятся?

И кругом вранье. Сплошное вранье. Боже, когда все это кончится?

Вранье со страниц газет, со страниц журналов и журнальчиков. Кому какое вранье выгодно, тот это вранье и выдает за правду, за чистую правду, и дует в кривую дуду, и дует. Ложь несется из радиоприемников, ложь льется с экранов телевизоров. Даже самые честные, самые обаятельные люди, те, что в каждом доме родные, – и они врут. Врут убедительно, вдохновенно, красиво, до самого последнего своего часа, как, например, это было с Владом Листьевым. Хотя о покойниках плохо не говорят… Обаятельный мягкий Влад! А ведь все время врал. Работал на «светлое будущее», успокаивал людей, которым не его вранье было нужно, а обычный кусок хлеба. И ему сходило, пока он врал как журналист. Как только начал врать как бизнесмен – убили.

Первое вранье сходило – и всем сходит, оно стало принадлежностью, частью облика всех популярных людей, второе – нет…»

Смесь гадливости, растерянности, боли, тоски, скопившаяся в Белозерцеве, требовала выхода. Он был оглушен тем, что увидел, Ириной, ее обнаженным телом, которое лапал, тискал потными руками другой мужчина – не Белозерцев, а какой-то смазливый слизняк, ее враньем, ее предательством. Пусть переселяется под другую крышу, в другой дом… к этому слизняку.

Через несколько минут Белозерцев понял, что он находится в другой шкуре, не в своей – в шкуре человека, которого ему раньше приходилось только наблюдать со стороны, но забираться в нее он никогда не забирался. Другим Белозерцев сделался от боли, от того, что произошло с ним и что он увидел, и мыслить в результате он начал, как человек, которому сделали больно, очень больно. Он же – по сути своей – все-таки был другим: жестким, все замечающим, не прощающим промахов ни близким, ни далеким людям, ни своим, ни чужим…

Ему оставалось одно: взять себя в руки и стать прежним, хорошо знакомым самому себе Белозерцевым.

20 сентября, среда, 15 час. 45 мин.

Белозерцев очень быстро прикончил бутылку дорогого французского коньяка, который и пить-то, как свидетельствуют знатоки, нельзя, это преступно – можно только нюхать, брать на кончик языка по чуть-чуть, по одной капельке, а потом прижимать ее к небу, чтобы почувствовать неземной вкус, молиться и плакать от восторга, но пить стопками?! Или из горлышка, а Белозерцев, только когда в кабинете находился Пусечка, пил цивилизованно, из коньячной стопки, потом, может быть, еще один раз хлебнул из стопки, а дальше… дальше все понеслось по-рабоче-крестьянски, из горла.

Он должен был опьянеть от коньяка – все-таки крепкий напиток, глотку даже дерет, хотя не должен драть, язык во рту стал наждачно-шершавым, – но Белозерцев не опьянел. Наоборот, он был противно трезв, чист, – вначале, правда, у него пошумело немного в голове, но потом все успокоилось – прошло.

Белозерцев вытряхнул из фляжки себе на ладонь остатки коньяка – несколько капель, понюхал их, потом слизнул языком… Ну и чего хорошего в этой небесной влаге? Обычная дрянь, как и все остальное. В подреберье, там, где находилось сердце, его кольнуло, боль электрическим разрядом стремительно переместилась под лопатку, обозначилась там, Белозерцев вздохнул, вытер руку с коньячными каплями о брюки.

– Ол-ля! – выкрикнул он зычно, словно на ветру, оглушая самого себя. Поморщился, склонил голову. Когда открылась дверь – он даже не видел, кто вошел в кабинет, секретарша или кто-то еще:

– У нас хороший коньяк есть?

– Есть представительский запас, – ответила Оля. Это была все-таки она.

– Представительский? Там разный коньяк имеется. Есть ничего, а есть пакость, сработанная из керосина, только из керосина французского, не нашего. Называется «Наполеон», «Мартель» и так далее. Впрочем, французского не надо – ни плохого, ни хорошего. У нас должен быть «Варцихе» – грузинский коньяк, настоящий. Я сам покупал десять бутылок. В «известинском» магазине – там в издательстве, внутри, на территории, есть магазинчик, я там брал. В таких магазинах коньяки продаются без обмана и вместо «Варцихе» перцовку или «горный дубняк» не подсунут. Бутылок восемь мы с тобой пустили в распыл – потратили на гостей, пара бутылок осталась. Найди их. И принеси сюда.

– Обе?

– Обе.

Секретарша без единого звука, словно бы была бестелесной, вышла. Она обладала хорошим качеством – тем самым, которым обладал, например, покойный Сережа Агафонов, – становиться, когда надо, невидимой и неслышимой. «Покойный…» Белозерцев не удержался, скрипнул зубами. Люди нескоро привыкают к тому, что ряды около них редеют. Но в конце концов привыкают. Нет ничего более низменного на земле, чем человеческая натура, она ко всему привыкает – к Гитлеру, к Сталину, к Горбачеву, к Клинтону, со всеми мирится, все для нее хороши, пока правят, сидят на Олимпе, и становятся отвратительны, когда уходят. С волками человек живет и общается по-волчьи, с воронами по-вороньи, с рыбами по-рыбьи… Вот создание! Белозерцев швырнул пустую фляжку в урну, на дне которой валялись порванные бумажки. Потом, подумав, потянулся за ней – красивая все-таки посудина. Может пригодиться. И стекляшечки приданы к ней элегантные – стопочки оригинальной формы, превосходно отлитые, опробованные, удобные для руки. «Для руки… – невольно усмехнулся, – для желудка, между прочим – тоже».

Сунул фляжку в ящик стола. Туда же засунул и стопки, сиротливо стоявшие в стороне от телефонов.

– Ладно, вернемся к нашим баранам, – проговорил он вслух с такой резко накатившей изнутри тоской, что у него перехватило горло. Нажал на кнопку звонка.

Оля появилась не сразу, лишь через несколько минут – искала в кладовке коньяк.

– Ну что «Варцихе»? – нетерпеливо спросил Белозерцев.

– Ищу. Я помню, что эти бутылки были, а вот куда подевала их – совершенно не помню. Есть французский коньяк.

– Французский не надо, я же сказал, – в горле у Белозерцева что-то защипало, он закашлялся, махнул рукой, выпроваживая секретаршу – ему не нужны были свидетели его слабости. И вообще не хотелось никого видеть – ни-ко-го, ни единого человека, даже Виолетту, которая у него одна-то и осталась, больше никого нет – она, да еще Костик.

Он попытался вспомнить что-нибудь приятное, связанное с Ириной, но что-то в памяти его сломалось, полетел какой-то механизм, блок, биологический сцеп – что там еще может быть? – память упрямо не желала возвращать его в прошлое, она была нацелена в настоящее, и сколько Белозерцев ни тужился, все было тщетно, даже лицо Ирины, бывшее когда-то таким родным, и то не мог вспомнить. Исчезло лицо, не держит его память.

Злорадно усмехнувшись, Белозерцев сглотнул соленый комок, сбившийся во рту, не сразу понял, что это были слезы. Все в нем сейчас было размолото, размято, не осталось ни одного целого места – кругом сплошное месиво, давленая жеванина, синяки – за несколько часов он превратился в ничто, в жалкое подобие гордого человека, которым был еще сегодня утром.

Сопротивляясь гнетущим мыслям, самому себе, он приподнял плечи углом, словно собирался взлететь, но у этой большой побитой птицы не было крыльев, – подождал, пока не схлынет приступ боли, волной накатившей на него, и когда волна прошла, нажал на кнопку звонка: где же «Варцихе», черт возьми? Дверь открылась.

– Ну? – спросил он, не глядя на секретаршу. По бесшумной поступи, по бестелесности он понял, что это была Оля.

– Вот, – услышал он в ответ, посмотрел на дверь.

Оля стояла в проеме и держала в руках две бутылки коньяка. Бутылки были запыленные, в какой-то странной копоти – видать, запрятаны были далеко, ну а копоть – это налет времени, пыль немытых улиц, которая проникает в помещения. Он указал жестом на стол – поставь сюда. Оля послушно подошла, Белозерцев взглянул на нее – лицо у Оли было растерянным, бледным, около рта обозначились мелкие горькие складки.

– Переживаешь?

Вздохнув, Оля кивнула, поставила бутылки на стол.

– За меня?

Оля снова кивнула, выпрямилась, вытянула руки по швам, словно солдат, заступивший на пост. Белозерцев, поняв, что творится у нее на душе, помягчел, пробормотал виновато:

– Извини меня! – сквозь зубы втянул в себя воздух, привычно глянул на телефоны, расположившиеся перед ним рядком, под глазом у него задергалась жилка, жжение в глотке прекратилось, и вообще все прекратилось, едва появился коньяк, вот ведь как. Он попросил секретаршу: – Оль, найди какую-нибудь тряпку и вытри бутылки.

– Ой! – вскинулась секретарша, сделала надломленный взмах руками. – Как же это я промахнулась? Я ведь бутылки эти прятала от водителей, от охраны – вот почему я их так долго искала! Только поэтому, Вячеслав Юрьевич. Коньяк ведь дешевый, нефранцузский, а они всегда к дешевому тянутся.

– То, что коньяк дешевый и нефранцузский, не означает, что он плохой. Этот коньяк – отличный, я же тебе сказал. «Варцихе»! – он поднял указательный палец и повторил с неожиданным пафосом: – «Варцихе». – Подумал о стопках, но доставать их из стола не стал. – Принеси мне, пожалуйста, стакан.

– Есть! – по-солдатски четко ответила Оля и, словно солдат, повернулась на одной ноге. Белозерцев не сдержался, невольно улыбнулся: а ведь этой девчонке самое место в армии. С прапорщицкими погонами на плечах.

Через несколько секунд Оля принесла стакан, поставила перед Белозерцевым, потом протерла бутылку платком, выдернутым из кармана. Выразительно глянула на шефа. Взгляд был мимолетным, сожалеющим, Белозерцев перехватил его, хотел сказать Оле кое-что, но промолчал. Потом вздохнул и проговорил:

– Через пять минут пришли ко мне Высторобца.

Кабинет опустел. Белозерцев сдернул с бутылки облатку, порезал себе жестким краем палец, но не обратил на это внимания, зубами вытянул из горлышка мучнисто-белую полиэтиленовую пробку, не торопясь налил коньяка в стакан. Ровно, край в край, – всклень, как было принято говорить когда-то. Сейчас так не говорят.

У него было целых пять минут до встречи с Высторобцем, поэтому можно не торопиться, – он откинулся на спинку кресла, приладился поудобнее и не сдержал стона – перед глазами вновь возникла черная вертикальная строчка. А с другой стороны, раз есть строчка – значит, он жив, значит, способен и дальше жить, чувствовать, ощущать боль, слезы… Что с ним происходит?

Приподнявшись, Белозерцев потянулся к стакану, шумно схлебнул через край – слишком полным он налил стакан, коньяк скатился с его губ на полированную поверхность стола, обварил горечью язык и небо. Белозерцев смахнул ладонью капли со стола, вытер руку о брюки, потом взял стакан и, запрокинув голову, вылил его в себя.

Еще в институтскую пору он знал лихих питоков, которые в один глоток могли одолеть целую бутылку. Любого размера – чекушку, поллитровку, «огнетушитель» – «ноль семьдесят пять», литровую бутыль. Они брали бутылку за туловище – делали это нежно, словно держали в руках балерину, едва прикасаясь к талии, раскручивали так, что жидкость в бутылке начинала вращаться винтом, а затем выливали все в себя.

Вся бутылка – независимо от того, что в ней имелось, водка, крепленое вино или шипучий напиток «Салют», – так, винтом и проникала в нутро, ни на секунду не задерживаясь во рту. Оставалось только закусить или хотя бы занюхать напиток хлебной коркой. Чтоб напиток, попавший внутрь, не выдыхался.

Он выпил целый стакан «Варцихе» и на этот раз даже не почувствовал вкуса и крепости коньяка – словно бы вылил в себя воду, крякнул возмущенно: неужели обманули? И тут, значит, обман?

Еще минуту, – нет, три, пять минут назад в нем все жило, все действовало, он чувствовал, чем пахнет коньяк, ощущал его вкус на языке – ягодную горечь, что-то хлебное – ячменное, может быть, смешанное со вкусом древесной коры и солнца, – и вот все умерло, исчезло.

Неужели распад продолжается?

Он налил еще стакан коньяка, залпом выпил и снова не почувствовал его вкуса. Хмель тоже не брал – Белозерцев не пьянел. Крепкий напиток обычно быстро оглушает человека, в голове возникает веселый звон, внутри рождается доброе земное тепло, мир меняется, а здесь ничего этого нет – пусто, сухо, холодно, взгляд незамутнен, в голове никаких веселых звуков, если и возникает какой-то звук, то это – звук боли. Может, оно и хорошо, что он не пьянеет?

Допив «Варцихе» до конца, он швырнул пустую бутылку в урну с бумажками, вторую бутылку – полную – с раздражающим грохотом бросил в стол. Поправив на телефонах трубки, откинулся назад и закрыл глаза. Ну хотя бы чуть повело в сторону, позволило отключиться или в образовавшейся темноте перед ним возникли какие-нибудь дымные кольца, цветные пятна либо что-нибудь еще, – но нет, ничего этого нет. Он всухую пожевал губами, погасил в себе готовый вырваться наружу стон.

Он сидел так до тех пор, пока в кабинет не вошел Высторобец. Белозерцев открыл глаза, указал рукой на кресло. Высторобец покивал мелко, присел на край кресла, словно бы боясь провалиться в обтянутую кожей мякоть, как в болотную бездонь. Взгляд настороженный, губы плотно сжаты. – Скажи, зачем ты это снял? – Белозерцев поставил кассету на попа, показал на нее пальцем.

– А что, разве не надо было снимать?

– Думаю, что не надо, – Белозерцев послушал свой голос со стороны – ровный, хотя и придавленный, с глухотой, звучит довольно спокойно, без дрожи.

– Неужели я, узнав об этом, мог пройти мимо? Ну знаете, Вячеслав Юрьевич, – Высторобец попробовал было приподняться в кресле, но Белозерцев жестко и безжалостно осадил его:

– Не знаю!

– Я полагал, что вам должно быть известно все про ваш дом, про семью, про офис, про сотрудников, про тех, кто входит с вами в контакт, и вообще, как руководителю мощной коммерческой структуры…

– Не руководителю – владельцу, – оборвал его Белозерцев.

– Извините!

– Как говорят в Одессе, это две большие разницы. И все-таки я хочу понять, зачем, для чего, почему была снята эта видеопленка?

– Разве вы будете терпеть у себя в доме пакость, обман, предательство?

– Не буду. Это совершенно однозначно. Но здесь разоблачается не только моя неверная жена, но и я сам. Вы понимаете – я сам!

– Извините еще раз, но вот как раз этого я не хотел делать, – губы у Высторобца дрогнули, он пытливо и спокойно глянул на Белозерцева – перед Белозерцевым на мгновение предстал совсем иной Высторобец, чем минуту назад – приоткрылась занавеска и тут же запахнулась вновь. Такой Высторобец нравился Белозерцеву: холодный, расчетливый, злой. – Именно этого я не хотел.

– А получилось, что хотел. Как вы организовали эту съемку?

– Я купил… Я купил этого молодого человека. Заплатил ему деньги. «Зеленые».

– Как его зовут?

– Олег. По отчеству, по-моему – Олегович. Фамилия – Скобликов. Тридцати двух лет от роду, бывший член партии, член Союза художников, акварелист, называет еще себя поэтом – видать, пишет стихи. Проживает…

– Стоп-стоп-стоп! – поднял руку Белозерцев, и Высторобец мигом убрал газ, голос у него сделался тихим и неуверенным. – Мне его анкета не нужна. Плевать я хотел на место и год рождения. Сколько ему заплачено?

– Тысяча баксов.

– Тысяча долларов за это? За эту грязь? – Белозерцев покосился на пленку, рот у него брезгливо дернулся, пополз в сторону. – Ну и ну, Высторобец! – Он понял теперь, что происходит с Высторобцем, почему человек с боевым прошлым, солдат, скатился до обычного подсиживания, до подсматривания в замочную скважину, до сбора компромата, до стукачества. Подобное в прошлом произошло и со многими солдатами, которые вернулись домой с Великой Отечественной войны – там они находились на фронте, где острое, накоротке ощущение врага не покидало их даже во сне; немец, он ведь совсем рядом, вот он, надо только зубами вцепиться ему в глотку, перекусить ее, а пришли домой – и врага не стало. К мирной, без стрельбы и взрывов, жизни они не были приспособлены, самым главным врагом оказались жены, но жены – не Гитлер, их так скоро, как Гитлера, не одолеешь, да потом жены часто оказывались сильнее, чем Гитлер, и бывшие фронтовики стали преображаться. Они делались трусливыми, склочными, нетерпимыми к чужим промахам, они начали осваивать новое ремесло: подглядывать и стучать…

То же самое произошло и со многими афганцами.

– Да, тысяча, – подтвердил Высторобец.

– Сколько вы получаете в «Белфасте»? – Белозерцев был с Высторобцем то на «ты», то на «вы». Собственно, это принятая манера общения шефов с охранниками, поскольку шефы – господа и, как все господа, считают охранников своей личной собственностью. Хотя, с другой стороны, случается, что охранники считают своей собственностью тех, кого они охраняют – и такое бывает. Впрочем, шефов своих на «ты» они не зовут. Эти отношения – господина к своей личной собственности – и рождают то пренебрежительно-братское «ты», то отдаляющее на расстояние вытянутой руки «вы». Белозерцев не был исключением из правил, он являлся типичным господином…

– Четыре тысячи долларов, – последовал ответ Высторобца.

Белозерцев откинулся назад, сложил руки вместе и стал большими пальцами крутить мельницу – нарисовалась этакая красочная картинка чиновника, решающего, кому чего дать, а кому ничего не дать – орденок, допустим, или лауреатскую медальку, – кого пущать, а кого не пущать – в закордонье, скажем, кого одарить, а кого ничем не одаривать: в этой игре Белозерцев был кошкой, а Высторобец – мышкой. Одно крыло носа у шефа задергалось, приподнялось вместе с краем губы, затем задрожала щека, и Высторобец отвел взгляд в сторону.

– Тысячу долларов отдал за это «тьфу»? – вновь послышался неожиданно спокойный вопрос Белозерцева.

Высторобец не понимал своего начальника – сам Высторобец сделал бы невесть что на месте шефа «Белфаста», перестрелял бы половину Москвы, рассчитываясь с городом, за неверность любимой женщины, вторую половину просто бы упек в каталажку… Но Белозерцев был иным человеком и вел себя по-иному.

– Тысячу, – поспешно подтвердил Высторобец.

– Свои отдавал, из своего кармана?

– Из своего кармана.

– Копия пленки есть?

– Нет. Пленка сделана в одном экземпляре.

– Кто снимал?

– Съемка велась автоматически. Человек, который устанавливал аппаратуру, не знает ни вас, ни Ирину Константиновну.

– А этого… – Белозерцев невольно поморщился, щека у него снова дернулась.

– Ирина Константиновна зовет его Олежкой, – произнес Высторобец и поймал себя на том, что слишком неосторожно назвал героя-любовника уменьшительным именем, это Белозерцеву будет неприятно. Но, с другой стороны, из песни же слова не выкинешь – к нему так обращалась Ирина Константиновна.

– Ну хорошо… Олежку этого хорошо знаешь?

– Шапочно.

– Где находился оператор во время съемки? – продолжая морщиться, машинально, хотя и с прежним напором, спросил Белозерцев и в ту же секунду спохватился: – Впрочем, что это я – он же установил аппаратуру и ушел съемка-то велась автоматически, живой оператор снял бы весь этот позор по-другому…

– Да, съемка велась автоматически, – быстро подтвердил Высторобец. Он понял, что сейчас особенно заботит Белозерцева, и это беспокойство было, по его разумению, сущим пустяком по сравнению с тем, что произошло, видел ли кто еще обнаженное тело Ирины. Белозерцев стеснялся этого, ему было стыдно, он и себя почувствовал обнаженным, вот ведь как.

– Сколько долларов вы заплатили этому самому… установщику аппаратуры?

– Триста.

«Врешь, скотина, эта работа стоит на сто – сто пятьдесят долларов меньше, – спокойно отметил Белозерцев, кожа на лице у него одеревенела, стала чужой, щека больше не дергалась. Он хотел родить в себе неприязнь, ненависть к Высторобцу, но до конца справиться с этой задачей не смог. – Ладно, все это ерунда, чушь на постном масле, Высторобец снял это “кино”, чтобы шантажировать меня, загнать при случае в угол, прижать коленом к стене, Получить за пленку хорошие деньги… Знаем мы все это, проходили не раз. С другой стороны, пленка, сделанная в двух экземплярах, стоит в два раза меньше… Да не в два – в четыре! Это истина, которую Высторобец знает хорошо. Но если кто-то даст Высторобцу больше, чем я, то Высторобец продаст пленку ему. Впрочем, уже не продаст. Пленка-то находится у меня. Надо отдать должное, Высторобец поступил честно, принеся ее мне…»

– И все-таки скажи, Высторобец, только честно… Зачем ты снял эту пленку, зачем дал ее мне?

– Я хотел, чтобы вы все знали, Вячеслав Юрьевич, чтобы не строили иллюзий насчет того, что у вас надежный тыл и все прочее, что фланги прикрыты… Ничего у вас не прикрыто!

– Хватит! – обрезал его Белозерцев.

Высторобец умолк, звучно вздохнул, так что было слышно, как в горле у него затрещал какой-то хрящ.

– Тысяча долларов плюс триста – тысяча триста, плюс пять долларов за кассету – тысяча триста пять, плюс сто девяносто пять долларов за ваши организационные услуги – итого тысяча пятьсот «зеленых».

Выдвинув нижний, специально укрепленный железными пластинами ящик стола и чувствуя духоту, внезапно навалившуюся на него, спрессовавшую пространство, Белозерцев достал пачку стодолларовых банкнот, отсчитал полторы тысячи «зеленых», протянул их Высторобцу.

– Мы в расчете, Высторобец. Пересчитайте, пожалуйста.

Пока Высторобец мусолил пальцами кредитки, вяло шевелил губами и морщил лоб в раздумье, как быть дальше – он побаивался Белозерцева, его неожиданной резкости, всплесков злости, сменяющихся холодным, почти мертвецким спокойствием, – Белозерцев отсчитал еще четыре тысячи долларов, отделил их от пачки, потом к четырем тысячам также добавил четыре, сложил вместе. Остатки сунул в стол. Делал он все это стремительно, движения были короткими, точными, духота, как ни странно, в этот раз добавила ему энергии, и Белозерцев спешил быстрее отделаться от начальника своей охраны.

– Вот еще восемь тысяч долларов, – он перекинул пачку денег через стол, доллары зеленовато-плесневелым веером рассыпались по скользкой лаковой поверхности. – Пересчитайте и их.

Будь на месте Высторобца другой человек, он вряд ли бы стал пересчитывать, сказал бы, что верит шефу, отшутился бы, все свел бы к какой-нибудь остроумной ерунде, но Высторобец этого не сделал: зная характер своего начальника, он стал придирчиво, с озабоченно-нахмуренным видом считать деньги, шевеля губами и поплевывая на кончики пальцев. Белозерцев никак не мог понять, специально он это делает или нет, иронически поглядывал на него.

Закончив пересчитывать доллары, Высторобец поднял свои маленькие, неожиданно сделавшиеся влажными глаза на Белозерцева, немо раздвинул сухие побелевшие губы, словно бы спрашивая что-то у шефа. Белозерцев с досадой махнул рукой, будто отсекая все былое: было, мол, и ушло – все осталось в прошлом, а кто прошлое помянет – тому глаз вон!

– Это ваша зарплата за два месяца, – ровным, без единой трещинки голосом произнес Белозерцев, окончательно переходя с Высторобцем на «вы» и отдаляя его от себя, – и в зависимости от того, что вам удастся сделать в ближайшие полтора дня… нет, полтора суток… тьфу, так ведь не говорят! – воскликнул от с досадой. – В общем, в ближайшие тридцать шесть часов, до… – он отвернул испачканный каплями коньяка, обшлаг рубашки, посмотрел на циферблат своего титанового «роллекса», – до четырех часов утра двадцать третьего сентября, будет зависеть, станет эта сумма вашим выходным пособием, после которого вам придется искать себе работу, либо окажется обычной премией – прибавкой к ежемесячному заработку. Надеюсь, все понятно? Или я что-то упустил?

– Что же, я в четыре часа утра буду вам звонить? – тупо спросил Высторобец.

«Не то, совсем не то-о, – ежась от духоты, от боли, снова затеплившейся в нем, от тяжести, засевшей в затылке, подумал Белозерцев, – когда в башке нет извилин – никакое хирургическое вмешательство не поможет, медицина тут бессильна… Разве об этом надо спрашивать?»

– Да, в четыре часа утра, или ночи – как хотите, – спокойно произнес Белозерцев, – мои телефоны, и домашний и служебный, вам известны.

– Что я должен сделать, чтобы оправдать… – Высторобец споткнулся, кадык у него подпрыгнул с сухим бульканьем и тихо сполз вниз, кожа на шее покрылась складками, – чтобы быть вам полезным?

– А вот что, – Белозерцев постучал пальцем по пластмассовому футляру видеокассеты, потом перечеркнул в воздухе выразительным крестом. – Эти граждане – лишние в современном обществе.

– Ка-ак? – щеки у Высторобца сделались серыми, на лбу выступил обильный пот.

– Вот так. Я все сказал. Повторить?

– И-и… ваша жена…

– Я спрашиваю: повторить?

– Не надо, – приходя в себя, произнес Высторобец. – Я к повторам плохо отношусь, Вячеслав Юрьевич. Извините!

– Люблю сообразительных людей, – Белозерцев подумал, не открыть ли бутылку «Варцихе», не налить ли Высторобцу коньяка, чтобы тот немного пришел в себя, потом решил, что не будет тратить на Высторобца напиток. Свое отношение к этому человеку он определил. – Все, можете идти!

Фигура у Высторобца сделалась скорбной, будто у бронзового изваяния, поставленного на чью-то могилу – скульпторы очень любят украшать могилы скорбными, с отрешенными лицами, очень выразительными, огорбатевшими от горя людскими изваяниями; вполне возможно, они считают, что так можно и выразить свои собственные страдания, и прославиться. Сейчас Высторобец, мокрый от пота и волнения, очень напоминал подобное изваяние.

Белозерцев не сдержал невольной усмешки – кривоватой от боли, половинчатой, когда одна половина рта смеется, другая рыдает, незнакомой – Высторобец еще никогда не видел, чтобы шеф так улыбался.

Когда Высторобец ушел, Белозерцев выпил еще коньяка, в очередной раз нехорошо подивился тому, что крепкий напиток не берет его, а вот сердце отреагировало, дало о себе знать, заколотилось неожиданно оглушающе, беспорядочно, отозвалось железным стуком в висках, в затылке и долго не могло успокоиться.

В нем возникло сомнение – не слишком ли жестоко он поступает с женой? Ведь она мать его ребенка, хранительница его очага, его тыл – вернее, была его тылом, – может быть, с ней просто развестись и поставить на этом точку? Он потянулся было к кнопке звонка, чтобы задержать Высторобца, но в следующий миг в нем запалился злой огонь, заполнил все внутри, заставил опять приложиться к бутылке: Ирина заслуживает то, что заслужила. А заслужила она… в общем, останавливать Высторобца он не будет. Каждая женщина должна носить те серьги и те украшения, которые заработала. Своей добродетелью. – у него на лице снова возникла чужая кривоватая улыбка, стянула кожу на щеках – либо… Слово «недобродетель» было слишком мягким, Белозерцев хотел выговорить другое слово, но не смог – что-то удержало его, и вслух он произнес коротко и невыразительно:

– Дрянь!

Конечно, насчет того, чтобы Высторобец звонил ему ночью, Белозерцев перегнул – дома он уже не появится. Не появится до тех пор, пока не выручит Костика. Под этой маркой он должен пока ночевать в офисе, у телефонов. А когда вернется Костик, тогда все и определится… Пока же – увы, пока домой ни шагу, пока он будет жить в офисе, находиться с Ириной под одной крышей он уже не сумеет никогда. Кроме офиса он может ночевать у друзей, у знакомых – у того же Пусечки, например, Пусечка никогда не откажет ему в крове, – жить в гостинице, за городом, на даче, у Вики…

Вспомнив о Вике, Белозерцев размягченно вздохнул: только она одна у него и осталась. Она да Костик – ближе у него уже никого нет.

Он потянулся у трубке, чтобы позвонить Вике, но остановился, холодно и трезво глянул на собственную руку, словно бы это была рука постороннего человека, отдернул пальцы от телефона: а вдруг именно в этот момент ему звонят и наткнутся на частый гудок – тогда все пролетит впустую, Белозерцев задавленно всхлипнул и откинулся на спинку кресла.

Нет ничего мучительнее такого вот ожидания, когда секунды становятся часами, а минуты сутками, время, будто резина, растягивается до абсурдных размеров, высасывает из человека мозг, причиняет боль, заставляет заполошно биться сердце – ползут минуты томительно, изматывают, оглушают, звон в ушах стоит такой, что, того гляди, лопнут барабанные перепонки, под черепной коробкой все сжимается в комок, мозг, набрякший свинцовой тяжестью, становится чужим, яркий солнечный день вот уже столько часов – серый, хмурый, в нем ни одного радостного промелька, все плохо, очень плохо… Так плохо, что хоть побитой собакой вой… Или волком.

Воздух в помещении затхлый, давит на легкие, ноздри забиты пылью, дышать становится все тяжелее и тяжелее. Худо было Белозерцеву.

Ну когда же раздастся телефонный звонок и хотя бы чуточку сдвинет камень с души? Он с ненавистью глянул на один телефонный аппарат, на другой, перевел взгляд на свою руку – она ему показалась мертвой, вспухшей, это была рука другого человека, не его, какого-то утопленника, удавленника, мертвеца – и снова взялся за коньячную бутылку. Вике он позвонит позже, чуть позже, минут через пятнадцать-двадцать, когда сам получит звонок. Он отер пальцами глаза, поглядел на кончики – пальцы были мокрыми, значит, он плакал, ревел, как белуга, но не ощущал своих слез. Вика, Вика. Она нужна была ему сейчас больше всех – до стона, до боли, до слез.

Тогда, может, отставить все планы с Пусечкой и ему самому жениться на Вике? Ведь Пусечка, если вдуматься, – это очень оскорбительно для Вики. Пусечка же только рад будет такому повороту событий – очень уж испуганная морда была у него. Черед Пусечки придет в следующий раз. Может, отменить сегодняшнюю встречу в ресторане «Пекин»?

А зачем, собственно, отменять?

Нет, отменять он ничего не будет. Пусть уж все идет так, как идет, без поправок. В конце концов все будет в порядке, Белозерцев верил в свою звезду. Итак, первым номером – Костик, главное – выкупить его, вторым номером – Вика, а все остальное – потом. К встрече с Викой надо будет приобрести какую-нибудь дорогую безделушку, чем дороже – тем лучше: бриллиант в золотой или платиновой оправе. Вика будет довольна, а бриллиант… он снимет все обиды. Что же касается Ирины… В конце концов, Зверев поможет – на Белозерцева на падет даже тень подозрения.

Да кроме всего существует испытаннейшее средство – деньги. Деньги – это оправдательный приговор в любом, даже самом мокром, деле, в этом Белозерцев был уверен твердо.

20 сентября, среда, 15 час. 50 мин.

Прикурив от золоченой, с узким тяжелым телом зажигалки, Полина Евгеньевна с наслаждением затянулась дымом, придвинула к себе стопку бумаг, отпечатанных на дорогой, светящейся сахарной бумаге – бумага была такой белой, что казалось, она светится, – на которой был тиснут новый российский герб, а внизу четко пропечатано «Президент Российской Федерации», пробежала глазами по тексту. Это был указ о присвоении чиновникам государственных званий. Сродни воинским – от референта госслужбы третьего класса до государственного советника. Полина Евгеньевна рассмеялась, лицо ее приобрело ехидное выражение и оттого стало незнакомым – скоро разные конторские служаки будут носить канты на штанах и погоны с набором звездочек: старший бухгалтер жэка – один просвет на погонах и одна звездочка, начальник конторы – четыре звездочки на том же погоне либо одна звездочка при погоне с двумя просветами, начальник чуть повыше будет иметь две звездочки на погоне с двумя просветами, чиновник еще выше – три звездочки и так далее. Будут свои генералы и свои маршалы – гражданские, «штатские шпаки», как пели когда-то про них в частушках.

– Все, мы дошли до ручки, дальше идти некуда. И ехать тоже некуда, – Полина Евгеньевна согнула бумажки в небольшой рулон, заклеила срез липкой лентой, чтобы никто этот рулон не обнаружил – все-таки секретная бумага окажется на свалке, и, сунув рулон в пластмассовое мусорное ведерко, придвинула к себе телефон. Набрала на кнопках номер – будто по музыкальному инструменту пробежалась.

– Читал новую указивку за высокой подписью? – спросила она человека, отозвавшегося на том конце провода. – Какую указивку? Разве не знаешь? Ах, понимаю, понимаю, нынче указы выходят по любому поводу: как сморкаться, как гладить кальсоны, как льстить начальству, как сдавать мочу, извини, на анализ, как пользоваться пипифаксом и так далее. Я понимаю, это хамство, это грубо, но из песни слова не выкинешь. И какой это… дур-рак, извини еще раз, сочинил указ о званиях для всей нашей учрежденческой лимиты? Ладно, ладно, я знаю, что не ты… да ты и не дурак, это тоже всей президентской администрации известно… Теперь скажи, какое звание будет у меня, к чему готовиться? Кто я, полковничиха или генеральша? Кто-кто? Государственный советник третьего класса? А чему это соответствует в армии, например, какому званию? Генерал-майора? Недурственно. Это что же, на юбку придется нашивать лампасы? Не знаешь? А кто знает? Ладно, все это шуточки, мура. А у тебя какое звание будет? Ах, на одну звездочку больше… А если перевести на армейские чины? Генерал-лейтенант? Разве генерал-лейтенант больше генерал-майора? Никогда не знала. В армии ведь майор всегда был больше лейтенанта. Ну что ж, я тебя поздравляю. Теперь посмотри на часы. Сколько там набежало? Без семи минут четыре. Пора нажимать на кнопку: ровно в четыре часа должен раздаться звонок нашему… душечке, – Полина Евгеньевна рассмеялась. – Пленку, кстати, получили? Смонтировали? Нет? А почему, пардон за выражение, телитесь? Не телитесь, не телитесь, господин генерал-лейтенант… или как там положено обращаться: ваше превосходительство? Итак, напоминаю – через семь минут – звонок. Да-да, душечке. Я его знаю, он – настоящий душечка. Нет-нет, не по Чехову. Я это говорю искренне, – она рассмеялась какой-то остроте, отпущенной ее собеседником и положила трубку на рычаг.

Судя по тону, каким Полина Евгеньевна говорила со своим собеседником, не он был «штатским» генерал-лейтенантом, а она, и не она подчинялась ему, а он ей.

Она просмотрела еще несколько бумаг, в том числе и с грифом «СС» – «совершенно секретно», швырнула их, как и указ, украшенный «курицей» (так в ее кругу звали двухглавого орла, перекочевавшего на деловые бумаги с допотопных денег времен Керенского), в урну, затем проверила себя: все ли о кей, на месте ли массивная золотая цепочка, прочно ли сидят в ушах бриллианты, – и поднялась.

За окном было душно, воздух набряк горячечной тяжестью – такой погода бывает только перед сильной грозой, но какая гроза может разразиться в сентябре? Сумасшествие какое-то, бред… Пора гроз прошла, наступило время невесомой серебряной паутины и домашнего, как от печки, тепла бабьего лета. Бабье лето, романтическая пора…

Она прислушалась: не раздастся ли где-нибудь неподалеку раскат грома? А так захотелось, чтобы гром раздался! Вначале один, задавленный, глухой раскат, потом второй и третий, затем по улице пробежится резвый разбойный ветер, он обязательно должен пробежаться – ветер, собирающий в кучки разный мусор, пластиковые пакеты из-под печенья и орехов, обертки «баунти» и «марса», тортовые картонки и плоские, похожие на книги коробки с намертво – не соскрести, – прилипшими остатками пиццы, фантики, алюминиевую облатку различных заморских шоколадов, прочую дрянь; потом ветер утихнет, развернется где-то вдалеке и вновь промчится по улице, вызывая ощущение легкости, невесомости, после второго круга почета сделает третий, а следом, после минутной паузы, когда бывает слышно, что творится даже на облаках, в землю с барабанным грохотом врежутся первые капли дождя. Тяжелые, как свинец.

И пойдет тогда, и пойдет. Старухи в такой дождь молодеют, превращаются в юных, по-ведьмински опасных вертлявых девчонок, способных грешить где угодно и с кем угодно, мертвецы радостно бряцают своими костями в могилах. Он заставляет жить, этот дождь, заставляет петь, заставляет сбрасывать с себя годы, будто громоздкий ненужный груз…

И город, он совсем иным становится во время дождя. Особенно если дождь этот идет летом. Летние дожди – они как праздники. Праздники же, известно всем, долго длиться не могут, бесконечные праздники надоедают, бывают горьки. Праздники должны быть короткими. Так и дожди.

Летние дожди не в пример осенним – короткие.

Очень хотелось, чтобы сейчас прошел дождь, город мигом бы вздохнул свободнее, слишком уж тяжело он переносит необычную сентябрьскую жару. Город давит на людей, давит на самого себя, и гнетущее впечатление от этого пресса уже долго не исчезает – оно никак не может пройти. Складывается такое впечатление, что оно вряд ли пройдет вообще.

Ну что, гремит гром или нет? Увы. Доносится лишь многослойный шум улицы и больше ничего. Даже криков птиц не слышно. То ли покинули птицы Москву, то ли затаились.

20 сентября, среда, 15 час. 55 мин.

У Высторобца имелась в офисе своя комнатенка – глухая, будто фоб, без единой щели, выводящей на улицу, с медной решеточкой воздуховода, врезанной в потолок. В комнатенке пахло хорошей кожей – Высторобец купил полтора десятка подмышечных кобур для пистолетов, восемь штук раздал – пять охранникам, две вручил шефу – Белозерцеву тоже потребовались кобуры для личного пользования, одну отдал первому заместителю Белозерцева, а семь штук развесил по стене, будто предметы прикладного искусства, призванные украшать всякий безрадостный интерьер. Запах от кобур стоял, как от целого кожевенного завода – резкий, цепкий, способный впитываться в ткань, в химические покрытия, в мех, в шерсть – даже если Высторобец сдернет весь этот «декоративный» набор со стены, запах все равно останется. Поселился он здесь надолго.

Высторобец открыл сейф. Главной «мебелью» – или «аснавной мебэл», как иногда на чеченский манер выражался Высторобец, в комнатенке начальника безопасности «Белфаста» был сейф – тяжелый, старый, производства давно угасшей немецкой фирмы, его невозможно было взять даже противотанковой гранатой, так добротно был он сварен. Все остальное, что находилось в комнате, было лишь приложением к сейфу. Высторобец положил пачку полученных от Белозерцева долларов в конверт, заклеил прозрачной липучкой, сверху написал крупно, печатными буквами: «В случае, если я погибну, прошу передать моей жене Елене Алексеевне». Подписался.

Потом из трех помповых «винчестеров», находящихся в сейфе, он взял один, с черным тусклым ложем, подкинул в руке, проверяя, как ружье ложится в ладонь, отрицательно покачал головой – тяжеловатое, неудобное, шума от него много. Можно было взять пистолет – их в сейфе было около десятка, – имелись и старые, фронтовые, совершенно безотказные, с облезлой сталью ТТ, ставшие любимым оружием у киллеров, и «макаровы», ни разу не побывавшие в деле, густо обработанные тавотом, и нарядный вальтер с дубовыми щечками, врезанными в рукоять, и испанский «стар».

Поначалу он решил взять с собой два пистолета ТТ и «макаров», но, поразмышляв немного, положил пистолеты на полку, несколько минут молча смотрел на весь этот «подведомственный» арсенал; от запаха масла, перебившего даже крепкий спиртовый дух хорошо выделанной толстой кожи, из которой были сшиты подмышечные кобуры, в горле начало першить, перед глазами возник туман, кадык на шее Высторобца дернулся расстроенно, и он отвернулся от шкафа с оружием.

В конце концов всегда на всем приходится ставить точку – и на каком-нибудь непростом, ставшим дорогим деле, и на любви, и на учебе, и на ушедшем друге, и на предавшем товарище, – у всего есть свой закономерный итог, в том числе и у жизни. Исключений нет, кто бы как бы ни пытался тужиться и обманывать природу. Обманывать природу – значит обманывать самого себя: природа в дураках никогда не останется, человек же – всегда.

Он глянул вверх, на нарядную бронзовую – или какая она там, латунная, медная? – решеточку вентиляции, подумал о том, что решетку эту давно надо было поддеть отверткой да устроить там тайник – наверняка за ней есть лазы по воздуховоду влево и вправо, – сожалеюще вздохнул: сейчас об этом говорить поздно, сейчас надо заниматься другим.

Из шкафа он достал легкую куртку неопределенного цвета – так называемого немаркого, когда почти все севшие на ткань пятна бывают невидимы, со светлой изнанкой, – куртка была двухсторонняя, повесил ее на руку и закрыл дверь комнатенки. Произнес про себя: «Дай бог, чтобы я сюда вернулся», постоял еще немного с молитвенным выражением на лице – он и вправду молился, хотя был неверующим человеком – и покинул офис «Белфаста». Ни один человек не видел, как Высторобец вышел из помещения.

20 сентября, среда, 16 час. 00 мин.

Хоть и ждал Белозерцев звонка, был готов к нему, а раздался звонок неожиданно, пробил словно бы током, с головы до ног, – по коже даже пошла колючая мелкая сыпь, голова дернулась в сторону, как от удара. Белозерцев вдруг почувствовал себя обреченным, подтянул на шее галстук – вид его сразу сделался благообразным, как у старых интеллигентов, поправил манжеты с вдетыми в них крупными золотыми запонками, недовольно приподнял бровь, заметив на правом манжете яркое коньячное пятно. Он так долго ожидал звонка, что в нем практически все уже угасло, перекипело, плоть обратилась в прах – он стремился к этой минуте, не один раз проиграв ее в мозгу, знал, как будет себя вести при разговоре, а теперь в нем все надломилось, рухнуло, тщательно сколоченная конструкция оказалась обычной кучей хлама, валяющейся на земле, – вот Белозерцев и оттягивал разговор. Он неожиданно начал бояться телефона.

«Панасоник» зазвонил снова, звук у него был мелодичный, многоголосый, как у целого оркестра. Белозерцев сжал зубы, поддел рукой кресло, чтобы было удобнее подъехать к столу, мотнул головой упрямо, одолевая самого себя – ему важно было перепрыгнуть через странную заплотку, через барьер, образовавшийся внутри, задавить холод, скопившийся в груди, под самым сердцем – в конце концов одолел себя, громко выругался матом и схватил телефонную трубку.

– Белозерцев слушает!

– Ты чего, арбуз, так долго к телефону не подходишь? Тебе что, судьба собственного сына не дорога?

– Занят был, – смято пробормотал Белозерцев. – У меня люди находились.

– Может, ты не выспался? – с неожиданной заботой поинтересовался телефонный собеседник. – А? Это бывает со всеми нами – поднять поднимут, а разбудить забудут.

Человек этот, ощущая собственное превосходство, издевался над Белозерцевым, и Белозерцеву ничего не оставалось делать, как принимать эти издевки, сжимать кулаки и, страдая, соглашаться – собственно, Белозерцев на все был готов, лишь бы похитители не сделали чего худого Костику.

– Где Костик? – едва умолк собеседник, спросил Белозерцев. – С Костиком все в порядке? Вы обещали мне видеокассету. Где видеокассета?

– Не торопись сверкать лапками, арбуз! Не гони машину, чтобы раньше времени не оказаться в кювете. Кассету получишь завтра, когда будешь передавать деньги.

– Деньги я готов передать уже сегодня.

– Молодец, арбуз, – похвалил Белозерцева собеседник, – четко работаешь, Марчелло. Но сверкать лапками не торопись, я же сказал тебе. Принять деньги сегодня мы не готовы, сейф еще не отремонтирован, – собеседник Белозерцева хрипло засмеялся.

«С-суки, – со злостью и унижением подумал Белозерцев, – не готовы! Да готовы вы, давно готовы, даже задницей готовы хапать “зелень”, только боитесь: а вдруг задница в капкан попадет? Проверяете меня, Зверева проверяете – иначе с чего бы вам прослушивать наши разговоры? С-суки! Но милиция чего такая беспомощная? Позволяет, что у нее даже генералов прослушивают! Сказать об этом Звереву или не говорить? – Белозерцев почувствовал, как внутри у него все ошпарило холодом, перед глазами вновь возникла, пролилась сверху вниз черной струйкой надоедливая строчка. – Нет, об этом пока рано говорить, это потом, потом… Не то Костику будет хуже. Вот времена наступили, ы-ыть твою!..» – о том, что он сам причастен к этим временам, Белозерцев не думал – все-таки он был русским человеком, а русские люди, как известно, неисправимы.

– Где Костик? – повторил вопрос Белозерцев.

– В надежном месте. Не найдешь, даже если будешь искать его на пару со своим генералом-мусором! – он словно бы подслушал мысль Белозерцева. – Со свечками в руках… Все равно не найдете. Ни ты, ни он.

– Костик сыт хоть?

– И сыт, и обласкан, с ним все в порядке. Как в Государственной думе.

– Государственная дума, – Белозерцев не удержался, лицо у него сморщилось, будто он сжевал что-то кислое, – ну и сравнение!

– Что, не нравится? – собеседник захохотал. – Чем тебе Дума насолила, арбуз? А? Такие хорошие ребята, там и наши есть, – телефонный собеседник не выдержал и буквально захлебнулся в хохоте, мысль насчет «наших» ему понравилась. – Они еще покажут таким, как ты, арбуз, где раки зимуют. Ну, Змей Гаврилыч, рассмешил ты меня…

«Чего он тянет, почему смеется, почему ничего не говорит, почему не назначает место встречи?» – целый десяток «почему?» беспрерывной лентой пронесся в воспаленном мозгу Белозерцева, пока его собеседник веселился, рычал от хохота – хохот был таким, будто тот в своем металлическом рту прокатывал дробь.

– Где Костик? – вновь упрямо и тупо, чувствуя, что этого не надо делать, но он уже не мог сдержать себя, спросил Белозерцев.

Смех оборвался.

– Значит так, арбуз. Ты сам понимаешь, у нас целая организация, я в ней человек не самый последний, но и не самый первый. Я решаю только за себя и своих людей, за всех решают другие. Но кто бы что бы ни решал, скажу: если ты выполнишь наши условия – Костик завтра к вечеру будет у тебя…

«Господи, что он говорит, что за нудная деревянная речь? – Белозерцев, морщась, покачал головой. – “Себя”, “своих людей”… Разве это люди? По ним автоматная очередь плачет. Либо хорошо намыленная петля из синтетической веревки – такой, чтобы ни одного узла на ней не было, – легко затягивалась на шее…»

– К чему вы мне все это говорите? – неприязненно – не смог больше сдерживать себя, – спросил Белозерцев.

– А к тому, чтобы ты, арбуз, послушал сейчас одну пленочку… Она взбодрит тебя, как стакан хорошей табуретовки.

– Я же сказал – готов заплатить деньги хоть сейчас!

– А у меня есть инструкция – я должен продемонстрировать тебе эту пленочку.

«Давят, с-собаки, прессуют, как жмых, хотят, чтобы я инвалидом стал и не смог оказать никакого сопротивления», – подумал Белозерцев и в следующий миг услышал совсем рядом, очень громко – звук был в несколько раз усилен, он оглушал, – отчаянный, пропитанный слезами вскрик Костика: «Папа, папа, возьми меня отсюда! Ну, пожалуйста, папа!»

– Ко-остик! – Белозерцев рванулся с кресла вместе с телефонным аппаратом, охнул от боли и жалости, мигом располосовавших ему сердце, серое угрюмое пространство перед ним окрасилось розовиной, будто где-то в углу кабинета зажегся ровный сильный огонь, ему сделалось жарко, и Белозерцев снова резко потянул угол галстука вниз, вскричал: – Костик, где ты?

Но Костик не слышал его. Телефонный аппарат грохнулся на пол, приподнялся на растянутой спирали шнура, опустился, Белозерцев, боясь, что произойдет отключение, поспешно плюхнулся в кресло, потянулся дрожащей, странно ослабшей рукой к аппарату, и в ту же секунду по нему снова, буквально разрезая его тело пополам с головы до ног, прошелся надорванно-слезный голос сына: «Папа, папа, возьми меня отсюда! Ну, пожалуйста, папа!»

– Ко-остик! – вновь вскрикнул Белозерцев и вторично взметнулся, приподнимаясь над креслом, услышал, как подпрыгнувший с пола аппарат ударился боком о сиденье с изнаночной стороны. – Я еду к тебе, Костик? Я сейчас! – голос у Белозерцева надсекся, он подавился им, закашлялся, на кашель горячей болью отозвалось сердце – оно не выдерживало такой нагрузки, не выдерживало крика, коньяка, который изнутри сдавливал Белозерцеву горло, жары, – розовина истаяла из серого пространства, откуда-то сбоку пробился жиденький, странно влажный свет, Белозерцев не понял, почему он был влажным, выкашлял из себя: – Где ты, Костик?

Но Костик по-прежнему не слышал отца, его крик повторился: «Папа, папа, возьми меня отсюда! Ну, пожалуйста, папа!» Только сейчас Белозерцев понял, что Костиков голос был записан один раз на пленку, а потом несколько раз повторен, и эти повторы действовали на него, как выстрелы в упор – прошибали насквозь. Часто дыша, чувствуя, что ему не хватает воздуха, а перед глазами все плывет, двоится, троится, источает сырость, Белозерцев вновь повалился в кресло.

– Ну что, арбуз, получил удовольствие? – услышал он в телефонной трубке, бессильно сжал руку в кулак, дернулся от внутреннего взрыда, затем, чуть отдышавшись, промычал в трубку что-то невразумительное. – Я же говорил: то, что ты услышишь, – взбодрит! Как двести пятьдесят граммов с хорошим селедочным бутербродом.

– Где Костик? – в очередной раз обессиленно, тупо, не слыша собственного голоса, спросил Белозерцев.

– Значит так, арбуз, запоминай, что я скажу! Через два часа, ровно в шесть ноль-ноль вечера, ты должен стоять у входа в метро «Тверская». К тебе подойдет наш человек. От него все узнаешь… Узнаешь, как надо действовать, где состоится передача денег, каким образом тебе будет возвращен Костик и так далее. Все понял, арбуз?

Белозерцев почувствовал, что у него из-под ног уходит земля, уплывает прямо из-под кресла, все ползет в сторону, рушится в какой-то холодный страшный провал, в преисподнюю, и он, сопротивляясь этому, упрямо помотал головой, выбил из себя вместе с горькой – кажется, коньячной, – мокротой:

– Нет!

– Не понял? – изумился телефонный собеседник, в голосе его снова послышались издевательские нотки. – Ты что, арбуз, действительно не понял?

– Действительно не понял… Метро «Тверская» – это где?

– Ах да, я и забыл, что ты, арбуз, теперь небожитель, высший свет, в метро уже не ездишь, ты не человек, ты – бог.

– Я не бог, но я честно не знаю, где это – метро «Тверская»?

– Смотри, за консультацию мы тебе набросим еще тысяч десять «зеленых». Чтоб меньше задавал вопросов. «Тверская» – это редакция «Известий». Ты «Известия», арбуз, читаешь? Главную капиталистическую газету России. Редакция где находится, знаешь?

– На улице Горького, – машинально, морщась от того, что перед ним вновь возникла, хвостом свесившись с потолка, прозрачная черная строчка, по ней, как по фитилю, поползло, заструилось что-то вниз.

– На Тверской улице, – повысив голос, поправил его собеседник, – улица Горького осталась в твоем коммунистическом прошлом, арбуз. Там рядом с входом в «Известия» – вход в метро. В шесть часов к тебе подойдет наш человек. Так что стой и жди! И не забудь арбуз, что две ошибки ты уже сделал, сделаешь третью – эта ошибка будет последней. Сына своего уже никогда не увидишь, ясно? Аривидерчи, Марчелло!

Гудок отбоя оглушил Белозерцева, он бросил трубку на пол, схватился руками за подлокотники кресла, сдавил. Он был мокрым, словно попал под дождь – пока говорил по телефону, из него выветрился, вытек с потом весь коньяк.

Разговор обессилил Белозерцева, почвы под ногами не было, впрочем, час назад ее тоже не было, ожидание вытянуло из него жизнь, высушило мозги, выжало все соки, – он стал ненавидеть время, – теперь эта пытка должна продлиться. Правда, в одном он уверился твердо – Костик жив. – Хоть это-то было хорошо.

20 сентября, среда, 16 час. 25 мин.

Когда Белозерцеву позвонил налетчик с железным голосом, генерал Зверев уже находился в техническом помещении, в так называемой «аппаратной» – хотя какая, к шутам, это аппаратная, – обычная, заставленная магнитофонами, радиоблоками, разными приборами комната, опутанная проводами, шнурами, кабелями разных диаметров; один кабель был толстый, бронированный, прибитый гвоздями прямо к стене, второй покоился в свинцовой одежке, проходил под самым потолком – этакое разведывательное заведение, а не аппаратная. Зверев, едва войдя в эту комнату, сощурился оценивающе:

– Шпионский отсек! – потом, оглядевшись немного, добавил одобрительно: – А хорошо, однако, живете, товарищи шпионы!

– Однако да, товарищ генерал, – эхом отозвалась на его высказывание дежурная операторша – девчонка с погонами старшего сержанта на хрупких плечиках – сосредоточенно-хмурая, серьезная, из тех девчонок, что, превращаясь в старушек, напрочь отказываются от шуток и веселья – так и умирают, ни разу не подтрунив над собственной старостью. – Если бы нам еще шпионские надбавки платили – было бы совсем хорошо.

– Что, мало зарабатываете?

– Мало!

– Ну-ну, – генерал покхекхекал в кулак, приподнял одну густую, словно у Брежнева, бровь, затем, кряхтя, по-дедовски стал примерять к своей голове наушники, – ну-ну, кхе-кхе-кхе! – Зверев подумал с неожиданной грустью, что он и эта девочка-сержант с хмурыми, почти мужскими глазами никогда не поймут друг друга, – слишком велика разница в возрасте и сами они слишком разные: между ними как минимум находится два поколения, а учитывая стремительное современное взросление, может быть, даже и три. «Вот тебе, Зверев, и Юрьев, кхе-кхе-кхе, день, – произнес он немо, едва приметно шевельнув губами, – пора, брат, в мусорный контейнер, кхе-кхе. Мусора – в мусорный контейнер. Хорошо звучит, как в частушке». Вслух же повторил громко, ни к кому не обращаясь: – Ну-ну!

Зверев не относился к тем людям, которые склонны много рассуждать – иногда вообще встречаются редкие типы, в том числе и в милиции, которые разглагольствованиям посвящают целую жизнь – политработники, например… И неплохие деньги заколачивают на этом, вот ведь, хотя на задания никогда не ходят и собой не риcкуют. Рабочий инструмент у них один – собственный рот и собрать его перед переходом на другую работу либо на повышение ничего не стоит: закрыл рот и отбыл.

– Ну-ну, кхе-кхе, – в очередной раз произнес Зверев, с выражением некой не свойственной ему растерянности, подумал о том, как же он выглядит перед этой девчонкой. Как, как – обычной старой галошей, больше никем и ничем – галоша и галоша! Кивнул ответно – сделал это с большой готовностью, словно бы зависел от нее, – когда она подала ему сигнал, и в ту же секунду невольно поежился от резкого звука, с двух сторон проколовшего ему барабанные перепонки: это был в несколько раз усиленный писк телефонного зуммера.

В следующий миг он услышал знакомый голос Белозерцева – очень спокойный, взвешенный, словно бы Белозерцев говорил не с бандитом, а проводил очередное совещание в своем «Белфасте», понял, насколько тяжело дается это Белозерцеву, и посочувствовал ему. Зверев хорошо знал, чего это стоит – у Белозерцева сейчас на голове, наверное, седеют волосы, а у рта твердеют скорбные старческие морщины – люди стареют именно в такие минуты.

Налетчик был напорист, груб, Зверев понял, что эти качества не были для него наживными или позаимствованными только для одного-единственного разговора – бандит он и есть бандит, мамка родила его таким, молоко у нее вырабатывалось такое, бандитов вскармливающее, налетчик был таким от природы. Способность грабить, творить зло была заложена в нем матерью с отцом.

– В-вот сучье! – не удержавшись, выругался генерал.

– Гад ползучий! Ладно, свое ты получишь.

Девушка-оператор не расслышала, что говорил генерал, – на голове у нее тоже громоздились наушники, – но засекла сам звук, строго, непрощающе поглядела на генерала и прижала палец к губам.

Зверев, подчиняясь ей, мелко-мелко покивал головой в ответ. Ему важно было сейчас понять не «текст» – текст, сами слова будут записаны на пленку – вон, сразу на двух магнитофонах медленно вращаются бобины, – важно было понять «подтекст», то, что стоит за словами и что не в состоянии уловить чуткий организм магнитофона. Вот что было важно – мелодия, а не слова. Он вслушивался в грубый железный голос, ни на минуту не переставая удивляться ему – надо же, чего учудила матушка-природа, каким голоском наградила преступника, – болезненно вытягивал голову, слушая Белозерцева, спрашивающего о сыне, сжимал рот в упругую твердую линию – вел себя, в общем, как охотник, выслеживающий дичь.

Когда разговор был закончен, он стянул с головы наушники, сложил их, спросил у девушки-оператора, продолжавшей сидеть в кресле с угрюмой улыбкой на губах, хотя по уставу она должна была вскочить с испуганным видом – перед ней находился все-таки генерал, а она была лишь сержантом, и доложить об окончании работы, но Зверев не сделал ей замечания, спросил лишь:

– Разговор, естественно, записали?

– Естественно.

– Пленку перегоните, пожалуйста, на компакт-кассету и – ко мне в кабинет.

– Хорошо.

Зверев не выдержал, наклонился к девушке, собираясь поправить ее: «Не “хорошо” надо говорить, а “есть” или, в крайнем случае, – “слушаюсь”! Все-таки милиция – это вторая армия, а в армии дисциплина – штука, которая будет поважнее горячего первого и сваренной с салом каши» и вообще призвать эту пионерку к почтительности, но вместо этого спросил:

– Как вас зовут? Извините, а то я даже не поинтересовался.

– Что, товарищ генерал, собираетесь пригласить меня на свидание? – хмурые глаза девушки сделались еще более хмурыми, потемнели.

– Нет, не собираюсь, – Зверев удрученно развел руки в стороны. – Стар я для этого. На танцы не хожу, только в баню. – Выпрямился, одернул на себе одежду. – Когда из района вернется майор… э-э-э… в общем, пусть сразу пожалует ко мне.

Придя в кабинет, Зверев привычно покхекхекал в руку, помял пальцами подбородок – делал массу ненужных вещей, прокручивая в мозгу разговор Белозерцева с налетчиком, – потом позвонил по вертушке на Лубянку, Иванову.

– Вениамин Константинович, мы записали еще один разговор нашего друга… кхе-кхе… с нашим недругом.

– Мы тоже.

– Значит, ты в курсе?

– В курсе. Надо посмотреть, кто явится на свидание к «Известиям» и взять этого человека под колпак. Дальше посмотрим что делать – обстановка, как говорится, покажет.

– Знаю я эту вашу обстановку, кхе-кхе, – Зверев не удержался, рассмеялся – смех его был мелким, добродушным. – А в результате – восемь трупов и человек сорок арестантов. Живые сидят, мертвые скучают в морге – очередная операция проведена на «ять».

– Это в тебе, Константиныч, зависть говорит – завидуешь нашему профессионализму.

– Нет, не завидую. От ваших профессионалов остались только рожки да ножки. А если честно, то и ножек уже нет – только рожки. С ушками.

– Все равно завидуешь.

– Ну что, действовать будем вместе?

– Как прикажешь, так и будем действовать. Вместе так вместе.

Дверь в кабинет Зверева открылась, показался дежурный офицер с пленкой в руках, Зверев поманил его пальцем – давай пленку сюда! Продолжая разговаривать, Зверев повертел в пальцах небольшую ладную кассету, потом сунул ее в черную узкую прорезь магнитофона, похожую на чей-то беззубый рот и нажал на клавишу.

– Хочешь послушать, чего тут налетчик наговорил? Мне только что кассету принесли.

– Не надо. Тебе кассету принесли только что, а у меня она пять минут как стоит в магнитофоне.

– Понимаю, понимаю, товарищ генерал-майор, разговор еще не состоялся, а твои орлы его уже записали.

– Во всяком случае, кассета была, когда ты мне еще и звонить не думал.

– Люблю чекистов за проворность, кхе-кхе-кхе, впереди собственных брюк носятся, – из магнитофонного нутра в это время вырвался железный голос налетчика, и Зверев поспешно нажал на клавишу, останавливая пленку. – Ладно, не хочешь, так не хочешь, мое дело – предложить, твое – отказаться.

– Что-то ты, Константиныч, разговорчив больно стал. Стареешь, что ли?

– Старею, – признался Зверев.

Договорившись с Ивановым о взаимодействии, он повесил трубку и, повернувшись вместе с креслом к пульту, поддел пальцем рычажок нужного тумблера.

– Место, откуда шел разговор, засекли?

– Так точно. Место старое, квадрат Жэ.

20 сентября, среда, 16 час. 25 мин.

Как ни странно, разговор с налетчиком подбодрил Белозерцева, он понял, что у этой жуткой истории должен быть счастливый конец, хеппи-энд, во всяком случае, он уже вырисовывается на горизонте; размышляя, выпил еще коньяка, перекрестился, поглядев в пустой угол кабинета. Сколько раз он говорил этой Зое Космодемьянской, чтобы купила икону, освятила ее и повесила в кабинет – все без толку! Хоть кол на голове теши! Он с досадой стукнул костяшками пальцев по столу.

А к иконе надо купить и лампаду – набор должен быть полным. И на клиентов это хорошо подействует: иностранцы любят тех, кто верит в Бога. Выгода двойная: с одной стороны, самому, когда трудно, помолиться можно, с другой – размягчить собственной набожностью ледяное сердце клиента.

«Встреча в восемнадцать ноль-ноль – в шесть часов вечера, выходит… “В шесть часов вечера после войны”. Был когда-то такой фильм. Был да сплыл. Раз встреча состоится, – значит, есть какая-то определенность, значит, Котька жив. Но как он кричал, как кричал!» – Белозерцев не выдержал, расстроенно потряс головой, прошептал:

– Бедный Котька, сын… Ты держись, Коть, ты держись, осталось чуть-чуть, – Белозерцев ударил кулаком о кулак, поймал себя на этом движении – слишком много в нем сегодня агрессивного, перебор, двадцать два… А с другой стороны, как он должен себя вести? Лечь спать, поехать в ресторан и напиться, хохотать от нервного напряжения, устроить в центре Москвы автоматную стрельбу – как?

Любой нормальный человек, который попадет в его положение, будет вести себя так, словно бы он упал в воду, в реку, в ручей с сильным холодным течением, вода несет его, крутит, будто щепку, – неведомо на какую землю, на какой берег вышвырнет. Он не чувствовал собственного веса, того, что он земной, мясной и костяной, обладает тяжестью – нет, щепка он всего-навсего, щепка, вот и несет его… Белозерцев поежился, передернул плечами:

– Холодно!

Хотя было жарко, последние двадцать лет ни разу не было зарегистрирована в сентябре такая высокая температура. Он взялся за бутылку «Варцихе», встряхнул ее – коньяка оставалось совсем немного, на полторы стопки, не больше, но остановил себя, поджал губы – довольно! С хрустом загнал в бутылку пластмассовую пробку, бросил коньяк в ящик.

– Весь покрытый зеленью, абсолютно весь, остров невезения в океане есть, – пропел он хрипло, незнакомо, отметил про себя, что если сейчас его увидит Зоя Космодемьянская, бдительно охраняющая начальническую дверь, то как пить дать решит: дорогой шеф свихнулся, сошел с ума – хрипит чего-то, то ли поет, то ли рыдает, то ли ругается… Хотя слова у этой ругани знакомые. Белозерцев придвинул к себе «панасоник», набрал телефон Виолетты. Попал с первого раза, ему повезло – и телефон занят не был, и Вика находилась дома.

– Вика – произнес он жалобно, тихо и неожиданно для самого себя замолчал – он не мог говорить: к вискам, к горлу, к глазам прихлынуло тепло, дыхание сдавило.

– Что с тобой? – встревожилась Вика, повысила голос: – Ответь? пожалуйста! Что с тобой? Ну не молчи же! – в следующую секунду Вика не выдержала, перешла на крик: – Ва-ва!

– Вика, – снова пробормотал он зажато, почувствовал, что немного отпустило, хотя голос его был по-прежнему сдавленный, влажный, слабый, что-то в нем прохудилось, в трещину засочилась вода, перед глазами опять возникла черная строчка, Белозерцев сжался, из глаз его потекли слезы, из горла вырвался тоненький жалобный звук – то ли плач, то ли писк, то ли сдавленный вой.

– Что с тобой? Ну не молчи же! Пожалуйста!

Белозерцев невольно дернулся – его проколола боль, – слово «пожалуйста» Вика произнесла в той же интонации, что и Костик, сходство поразило его: до чего же они, оказывается, похожи друг на друга, Вика и Костик, – родственные души, они даже говорят одинаково.

– Вика, у меня украли сына.

– Ка-ак? – ахнула Виолетта и так же, как и Белозерцев, заскулила в телефон. – Я сейчас к тебе приеду.

– Не надо, – Белозерцев отрицательно мотнул головой, – не надо, Вика.

– К-кто украл?

– Если бы я знал… Злые люди. Требуют выкуп, большие деньги… Пятьсот тысяч долларов.

– Вава, милый, – произнесла Вика расстроенно и замолчала.

– Я так хотел услышать твой голос. Вечером мы встречаемся, в семь у «Пекина». За тобой прислать машину?

– Не надо, доберусь сама. Что же делать, а? Как выручить Костика?

– Только деньгами, другого пути нет.

– В милицию звонил?

– Звонил. Милиция бессильна. Кроме того, звонки мои засекли… Эти самые, – Белозерцев повертел рукой в воздухе, подбирая нужное слово, – ну-у…

– Бандюги. Похитители, – подсказала Вика.

– Они самые. Засекли и предупредили, что еще один звонок – и они изрежут Костика. Знаешь, как они это делают? Предупреждают, что если будешь звонить – отрежут, мол, ребенку уши, а на самом деле полосуют целиком. Почитай газеты, это происходит каждый день. Укладывают разрезанных детей в трехлитровые банки и отправляют родителям.

– Звери, – шепотом, словно не веря тому, что слышит, проговорила Вика. – Ох, какие звери!

– Вика, ты мне нужна, – жалобно произнес Белозерцев.

– Я приеду к тебе. Прямо сейчас.

– Нельзя. Пока нельзя, – трезвея и освобождаясь от слез, отказался Белозерцев, – но очень скоро будет можно.

– Ты отвлекись, сделай психологическое переключение на что-то – на что угодно, только не думай о Костике. Это поможет тебе собраться, сгруппироваться, как говорят спортсмены. Ну скажи, что ты делал за минуту до того, как позвонил мне?

– Собирался выпить коньяка.

– Коньяк пить не стал… Молодец. Последнее это дело – коньяк с горем пополам, эта смесь сжигает людей живьем. Эх, Вава, Вава, – произнесла она нежно и укоризненно. – Что еще делал?

– Не поверишь… От горя я, наверное, схожу с ума.

– Не поверю, – перебив его, согласилась Вика. – На тебя это не похоже. Такие люди, как ты, никогда не сходят с ума.

– Я пел песенку… «Весь покрытый зеленью, абсолютно весь, остров невезения в океане есть…» Что такое зелень, известно всем. И ты знаешь тоже.

– Доллары, – безошибочно, как на экзамене, ответила Вика.

– Весь покрытый зеленью…

– Абсолютно весь!

– Все, с макушки до пупка, ходят в долларах. Доллары едят, долларами подтираются. И нищие старухи на улицах. И ветераны войны, которых убивают молодые подонки, чтобы завладеть их квартирами… И… – он помахал в воздухе рукой, словно бы призывая кого-то на помощь – сегодня ему явно не хватало слов, он забыл многие слова.

– Ну слава богу, – облегченно вздохнула Вика, – теперь я узнаю тебя. Несмотря ни на что, ты все-таки в порядке.

– В порядке? – с тупым удивлением спросил Белозерцев.

– В порядке, в порядке, за тебя можно быть спокойной.

– Вика, мне так не хватает тебя…

– Судя по утреннему объяснению, не очень-то не хватает, – не удержалась Вика от подковырки. – Хватает!

– Ты даже не представляешь, как мне не хватает тебя, – не слушая Вику, проговорил Белозерцев жалобно и растроганно.

Он подумал о том, как время – какие-то короткие часы – всего восемь или десять, ничто, пустяк в рамках человеческой жизни, – все ставят на свои места: вон как чаша весов потянула в Викину сторону.

А с Ириной все, жить с ней он больше не станет. И ее самой не станет – Высторобец выполнит задание. Надо только снять охрану с квартиры.

Перед милицией, перед прокуратурой ее убийство не будет иметь ничего загадочного – убили, сводя счеты с Белозерцевым. А с Белозерцевым счеты сводить могут многие.

20 сентября, среда, 16 час. 30 мин.

Рынки всегда вызывали у Высторобца чувство удивления, немного восторга – не тем, что лежало на прилавках, а тем, что можно было обнаружить под прилавками. На прилавки солнечно-рыжими грудами были навалены абхазские-мандарины, под прилавками лежали штабельки новеньких, в смазке, пистолетов Макарова, тайком вывезенных из Тулы, чешских «чезетт» и «скорпионов», можно было обнаружить и АК – лучшие в мире автоматы, на которые молятся солдаты и бандиты всего мира, – обычные, с деревянным прикладом, либо с откидывающейся скобой для упора в плечо и пластмассовым торчком рукояти, и укороченные десантные, безотказные, – десантный автомат Высторобец полгода назад добыл для Белозерцева… На прилавке выставлены душистые чимкентские и кулябские дыни, под прилавком – ящики с лимонками – убойными гранатами, которые остановят любого разбойника, наверху для какой-нибудь беззубой бабушки демонстрируется мягкий сыр «Сулугуни» и козий творожок, полезно действующий на желудок, а внизу – гранатометы «Муха», запросто оставляющие дыру в броне самого грозного танка.

Лица у всех продавцов одинаковые, доброжелательно-приветливые, улыбчивые – иногда улыбка сияет во все тридцать два зуба, у этих людей можно не только «чезетту» достать, но и карманную атомную бомбу, и атомную бомбу «взрослую», обычного размера, и новенькую, только что со стапелей подводную лодку с запасом баллистических ракет, и зенитный комплекс, разрезающий самолет пополам прямо в воздухе – здесь все предается и все покупается. Были бы только деньги.

Высторобцу нужно было приобрести два пистолета. Пистолеты на рынке надо покупать с умом – это не завод, здесь обмануть могут в два счета, от этого тут только получают удовольствие. Но Высторобцу был хорошо известен рыночный стреляющий товар, его вряд ли обведут вокруг пальца. Если для долговременного пользования, то лучше всего приобрести удобный, прямо-таки приклеивающийся к руке вальтер, либо тяжелый старый ТТ – фронтовой еще, помнящий войну и крики политруков, поднимающих людей в атаку, или современный «макаров» отечественного производства, если же на раз, на два, не больше, то и покупать надо соответствующее оружие, какие-нибудь поделки типа того же ТТ, произведенные на коленке в Бердичеве, под Киевом или в Праге, – после четырех-пяти выстрелов пуля в таких пистолетах свободно гуляет по стволу, а вырвавшись на волю – летит куда хочет. Говорят, может даже самого стрелка зацепить. Такие пистолеты дешевые – они разовые.

Разовые пистолеты и были нужны Высторобцу.

А с другой стороны, неплох пистолет с патронной подстраховкой, имеющий универсальный калибр. Под него подходят патроны самого распространенного размера. Например, от браунинга, калибра 7,65. Этими патронами можно стрелять из того же «скорпиона» и «чезетты», из венгерского «тага», из вальтера. Вальтер Высторобец предпочитал любому другому оружию. Но вальтер, даже старый, расхлябанный, не купишь за ту же цену, что разовый ТТ – вальтер стоит больших денег. И пистолеты с подстраховкой – тоже. Зато следователь, ведущий дело об убийстве, никогда не узнает, из какого оружия произведен выстрел.

Оружие в Москве можно купить на любом рынке – от Черемушкинского до Преображенского, надо только знать, у кого покупать. Да и самого торговца найти. Его можно вычислить по глазам. Ничего сверхъестественного в этом нет, лишь обычная арифметика: по глазам всегда можно понять, имеется у торговца оружие или нет. Высторобец был готов биться об заклад – узнать можно не только это, но и тип оружия. «Зрачки у торговца всегда имеют форму товара, который он продает – как-то доказывал ему один бывший комитетчик, ушедший из органов и подрабатывающий теперь киллерским делом, – форму пистолета, гранатомета, автомата, безоткатной пушки. Чем гражданин торгует, то и высвечивается у него в глазах. Как на табло электронно-счетной машины». И верно ведь – есть в этом утверждении доля истины.

Высторобец поехал в «Лужу» – рынок, расположенный в Лужниках – самый громоздкий, самый неуправляемый и самый опасный из всех московских рынков.

Выбравшись из метро на боковую улочку – выход на площадь перед стадионом был перекрыт суровыми омоновцами с автоматами, Высторобец по тесной, забитой улочке прошел на площадь, широкой плоской лентой уползающей под мост к решетке стадиона, и вклинился в толпу.

– Дядя, купи насадку для обогрева воды, отдаю недорого, прямо с завода, только что привез партию, – подскочил к нему паренек с квохчущим голосом и сальным петушиным коком, смешно подпрыгивающим на голове.

Высторобец оценивающе оглядел его: есть оружие у кошкарского петуха или нет? Оружия у этого парня не было – глаза щурились пусто и устало. «Обыкновенный работяга, приторговывает, чтобы свести концы с концами», – понял Высторобец и сделал отрицательный жест.

– Я дешево отдам, в магазине стоит в два раза дороже.

«Раз в магазине в два раза дороже, значит, товар ворованный», – подумал Высторобец.

– Спасибо, в следующий раз, – бросил он равнодушно и тут же забыл о парне.

Следом на него налетела старушка с двумя кусками мыла в нарядной упаковке, повертела мыло у Высторобца перед лицом:

– Не надо ли, милок? Тальянское.

«Тальянское, – озадаченно глянул на старушку Высторобец. – Итальянское, что ли? Ну народ! Бессмертный» – ничего не ответив старушке, двинулся дальше.

Раньше оружие всегда можно было купить на Центральном рынке, что около старого цирка, на Цветном бульваре, но Центральный рынок закрыт – то ли ремонт прилавков идет – дыры латают и крыс морят, то ли затеялась грандиозная перестройка, после которой рынок вообще перестает быть рынком.

Так это, кстати, произошло с любимым пивным подвалом высторобцевской молодости, расположенным на Пушкинской улице – в институте Высторобец бегал туда после каждой стипендии, пил в подвале холодное пиво, заедал горячими, сваренными с лавровым листом и горошинами перца креветками, разводя руками дым, шумно восхищался жизнью, бегал в гальюн мочиться, с удовольствием вступал в различные разговоры о совковом быте и политике, рассказывал анекдоты и всякий раз выбирался из этого пивного царства, переполненный впечатлениями на целую неделю… А что на Пушкинской сейчас?

Перестройка. Имени господина… то ли Горбачева, то ли еще кого. Дешевой пивной там уже никогда не будет, а будет нечто дорогое, бестолковое, для господ богатеньких… Возможно, ресторан, возможно, варьете, возможно, бордель – не понять пока. Идет перестройка.

В «Луже» мандаринами не торговали, кавказских кепок-аэродромов было мало, а раз нет аэродромов, то нет ни халвы, ни хурмы, ни перца с персиками, ни сочных, янтарно светящихся груш, есть дешевая безродная косметика с косо налепленными этикетками лучших фирм мира, – пудры, одеколоны, кремы для бритья и после бритья – «освежающие», после которых на лице могут объявиться чирьи. Тут продавались носки, колготки, рубашки, майки, много кожи, куда ни глянь – всюду хрустит, скрипит, распространяет жесткий спиртовый дух турецкая кожа – хромовые куртки и полупальто, козловые штаны, шевровые сумки, перчатки из спилка, кепки и кроссовки, выходные туфли и башмаки на каждый день, бахилы и ботфорты, шляпы с фанерными краями и бумажники с «крокодиловым» тиснением, кошельки с латунными застежками и невесомые, гнущиеся, словно бумага, мокасины. Раньше в Москве кожи столько не было. А если честно – ее не было вообще. Но главное – запах кожи перебил запах оружия. «То ли омоновцы здесь все почистили, обрубили корешки у дерева, рождающего гранаты и пистолеты, то ли оружейная барахолка переместилась в другое место – не понять… Не пахнет оружием, нет», – Высторобец разочарованно прищурился. Поглядел на солнце – печет по-летнему, а через четыре дня стрелки уже надо переводить на зимнее время – зима на носу, но вон как лихо разъярилось лето на прощание.

Наконец он заметил около ободранного бортами машин редколистного дерева скучающего человека с орлиным носом и синевато-черными курчавыми волосами. Человек стоял, прислонившись спиной к стволу, и с неким высокомерным равнодушием поглядывал на рыночную толчею – до нее ему не было никакого дела. «Он, – понял Высторобец, – где-то рядом должен быть страховщик. Та-ак… Где страховщик?»

Страховщика он обнаружил сидящим на груде картонных ящиков с товаром – судя по упаковке, в ящиках были носки с колготками, произведенные все в той же благословенной Турции, – страховщик, цепко поглядывая из-под сросшихся широких бровей на людей, ел шашлык и запивал его тоником прямо из большой пластмассовой бутыли, колечки лука, попадавшие вместе с мясом в рот, он выдергивал пальцами прямо из зубов и швырял себе под ноги.

«Гурман, ничего не скажешь. Где-то недалеко должен быть еще один страховщик, напарник этого гурмана, – Высторобец продолжал оглядываться. Второго страховщика не было. – Мелко работают джигиты, раз второго страховщика нет. Может, он стоит где-нибудь за лотком и торгует колготками?»

Высторобец прошел дальше. От грохота музыки, треска портативных телевизоров, работающих на батарейках, пьяного хохота и вскриков всевозможных популярных игрушек – резиновых пиратов, попугаев, мертвецов и собак со звероватыми, совершенно несобачьими мордами – можно было оглохнуть, а от прогорклого шашлычного духа, запаха пота и дешевой косметики – задохнуться.

Вскоре он нашел еще одного нужного человека – худого, совершенно лишенного мышц, обтянутого лишь кожей – кожа да кости, больше ничего у этого человека не было, еще имелись глаза – невыразительные, со старческой задымленностью, да уши, похожие на две саперные лопатки, снятые с черенка.

«Человек-кожа, – невольно отметил Высторобец, – одни только уши и кожа с костями». Страховщик его находился неподалеку – расставил на фанерке бутылки с пепси-колой, на горлышки нахлобучил картонные стаканы и лениво оглядывал людей. Если кто-то подходил взять бутылку пепси – отпускал, не меняя сосредоточенно-замкнутого выражения лица. И – ни улыбки, ни ласкового взгляда для покупателя, только сосредоточенность и хмурость, больше ничего.

Такие лица были хорошо известны Высторобцу. «Где второй страховщик?» Искать второго не надо было – эта команда, похоже, не отличалась особой изобретательностью: второй страховщик также торговал пепси-колой, и выражение лица у него было точно таким же, как и у первого страховщика – с жестким прищуром узких глаз и легкими сосредоточенными складочками морщин на лбу, словно бы он считал деньги и боялся ошибиться.

Допускать промахи в общении с этими людьми нельзя, как нельзя торговаться либо носиться по всей «Луже» и искать, где пистолеты дешевле. В этом разе уже минут через пятнадцать можно быть трупом – отведут в сторонку, чтобы показать какой-нибудь редкостный, но дешевый пистолетик, накинут на шею стальку – прочный стальной провод и удавят – даже прохрипеть ничего не сумеешь. Потом привяжут к шее кусок бетонного пасынка и опустят на дно Москвы-реки – отдыхать, принимать ванны, сторожить рыб.

А в остальном страховщики имели неприметный вид – если смешаются с толпой, то вмиг растворятся в ней, лица и у одного и у другого были совершенно незапоминающимися и – вот ведь как – похожими. Хотя один был белобрыс, льняные волосы куделями налезали на уши, другой темен, лысоват, у одного нос был задран вверх, будто туфелька, у другого округлен рулем и опущен вниз, один был ушаст, как и предводитель этой команды – хрящеватые крупные уши, будто грибы, приросли к боковине головы, у второго уши были маленькие, по-женски аккуратные. В общем, внешне страховщики являли полную противоположность друг другу и вместе с тем они были словно бы одной матерью рождены.

Высторобец понял, что эти люди его тоже засекли, отсеяли от остальной массы и теперь наблюдают за ним. Видать, на лице его было написано нечто такое, что выделяло из остальных, озабоченно-шумных, потных от возбуждения и тесноты людей. Интересно было взглянуть на себя со стороны. Или хотя бы в зеркало – что же выдает его? А что выдает торговцев оружием, выделяет их из огромного числа других торговцев?

Он отошел в сторону, не выпуская из вида ни торговца оружием, ни его страховщиков, поискал глазами: а нет ли в этой компании еще и четвертого человека, страховщика страховщиков?

Быть, конечно, не должно, но береженого Бог бережет. Случается, что и ворона получает по морде от воробья. Высторобец почувствовал, как между лопатками у него потекла холодная струйка пота. Странное дело – на улице жара, рубашка липнет к телу, кругом разгоряченные люди, каждый похож на печку, так и пышет, а у него – омерзительно холодный пот между лопатками. Разволновался, что ли?

Может, еще поискать торговцев? Тут, в «Луже», их должно быть не менее шести человек, а Высторобец нашел пока двоих. Он глянул на большие плоские часы, пришпиленные к груде кожаных турецких чемоданов – коробейник этот специализировался на часах и чемоданах, у него было странное направление в торговле, – времени было мало.

Высторобец решил больше не искать, прикинул, куда же можно будет отступить в случае, если его вздумают надуть, отобрать деньги или даже пришить – торговцы оружием этим промыслом никогда не брезговали – площадку, где находились торговец и страховщики, покинуть было легко, торговец словно бы специально выбрал ее для Высторобца, а с другой стороны, он выбирал ее для себя, ориентируясь на то же, что и Высторобец – на быструю «эвакуацию», хотя это мало что значило. «Торговый зал» и место передачи товара – это вещи разные, и ландшафт у них очень разный. Главное, чтобы там, на месте передачи товара, имелись пути для поспешного отступления.

Высторобец протолкался сквозь толпу к торговцу, засек, как насторожились страховщики. «Ишь, сразу ушки – на макушку! – невольно отметил он. – Волки! Беспощадные ребята. Эти, если что, сентиментальничать и чикаться не будут».

– Ищу товар, – остановившись около торговца и глянув ему в задымленные подслеповатые глаза, тихо проговорил Высторобец.

– Все ищут товар, – философски отозвался торговец, качнулся в сторону, словно бы его, желая завалить, поддел под локоть ветер, выпрямился, – только каждый ищет свой. Какой товар ищешь ты?

«Слишком много слов, – недовольно отметил Высторобец. – Восточный человек. По ушастой роже не поймешь, кто он, русский или узбек – скорее всего русский, выросший в Средней Азии, там ведь все русские быстро становятся “кыргызами” – по истечении лет и скулы на лице обозначаются, и глаза становятся маленькими, по-китайски раскосыми – азиат и азиат. Так и этот торговец – человек-кожа».

Прежде чем завести разговор о деле, он долго будет талдычить о здоровье, о домашних, о погоде, о дороговизне товаров – замучает и только потом перейдет к сути. Тьфу!

– Стрелящее железо, – не стал скрывать Высторобец, ответил так же по-восточному, открыто глянул на торговца.

У того ничто не дрогнуло на лице, ни один мускул.

– Получше, похуже? – ровным голосом поинтересовался торговец. – Подешевле, подороже?

– Можно бросовое, но четыре выстрела должны быть сделаны… Желательно, чтобы пуля не уходила по кривой за угол дома.

– Значит, дешевое. Желтой сборочкой, значит, интересуетесь. Чешской или югославской?

– Лучше югославской.

– ТТ или беретта?

– ТТ.

– Сколько стволов будете брать?

– Два.

– Чего так мало?

Высторобец не ответил, он удивился вопросу: торговец оружием задавать такие вопросы не имеет права. Может, он еще собирается спросить, кто именно будет стрелять и в кого конкретно? Высторобец ощутил, как у него потяжелело, сделалось деревянным лицо, торговец, успокаивая покупателя, сделал выразительный жест: не мое, дескать, это дело, произнес бесцветно, так, чтобы услышал только Высторобец и больше никто:

– Если возмешь пять стволов – продам по оптовой цене.

– Пять не надо. Два!

Даже если будет и оптовая цена, этот кожаный призрак все равно выгоду не упустит – свое возьмет. Боковым зрением Высторобец засек, что один из страховщиков снялся с места и уже перебазировался, находится совсем рядом. Это был белобрысый, с носом-туфелькой и сильными огрубелыми руками парень – этакая обезьяна мокшанско-рязанского происхождения. Второй – лысоватый, с темными нестрижеными волосами, продолжал сидеть на своем месте. Но тоже насторожился – тоже ушки колом, словно у волка: Высторобца с торговцем он держит под контролем.

– Каждый ствол стоит четыреста баксов.

– Дорого, – сказал Высторобец. – Здесь же, в «Луже», ТТ желтой сборки продают за триста пятьдесят.

– Это было месяц назад, – мягко, не повышая голоса, возразил продавец, оттопыренные уши его вдруг свекольно зарделись, сделались яркими, будто внутри их зажглось по лампочке, – с тех пор цены поднялись.

– Ладно, – согласился Высторобец: в конце концов, где триста пятьдесят «зеленых», там и четыреста, разница уже никакого значения не имеет. Ни для победы, ни для поражения. А победит ли он либо, напротив, получит удар ногою в подлых, Высторобец не знал. И сердце, обычно чуткое, ничего ему не подсказывало.

Хотя раньше бывало – за три дня до того, как что-то произойдет, начинало ныть: Высторобец еще не знал, с кем придется схлестнуться, может быть, даже неожиданно для себя пропустить прямой удар в драке и заработать большой синий фонарь под глазом, а сердце уже знало, ныло, сжималось в груди болезненно, перед лицом летали красные мухи, а сейчас, да и вообще в последнее время – нет. Что-то в сердце сломалось, сработалось окончательно, либо оно просто огрубело.

– Где и когда я смогу посмотреть товар?

– Деньги при себе?

– При себе.

Продавец, продолжая алеть ушами, сделал едва приметный знак, и в ту же секунду из-за своей фанерки поднялся черноволосый, подскочил к шефу.

– Что, клиент созрел?

– Отведи на плешку, покажи пару желтков югославских из последней партии.

Глаза у черноволосого сделались твердыми, будто шляпки гвоздей, он широким движением провел рукой по воздуху, словно собираясь распахнуть дверцу машины, уткнулся кулаком в бок какой-то толстой даме, затянутой в заморский шелк, пробормотал что-то невнятное. Торговец сделал второй едва приметный жест, и в двух шагах от черноволосого очутился второй страховщик, угрюмый молчун с льняной головой.

– Я следом, – сказал торговец черноволосому.

Плешка, как понял Высторобец, находилась от «офиса» недалеко. Стоило только чуть обойти стадион, как шум «Лужи» стих, с недалекой реки повеяло свежестью, и низко, почти цепляясь перьями за кусты, прошла утка – молодая, запоздалая, еще не научившаяся толком летать.

На людей она не обратила внимания – привыкла.

– Вона, для нее даже охотничий сезон – не помеха, – не выдержав, произнес дрогнувшим голосом Высторобец, проводил утку неожиданно растроганным взглядом: заядлый охотник, он ни разу в этом году не был на охоте. Не довелось ни зимой, ни весной, ни осенью. Да разве с таким сумасшедшим шефом, как Белозерцев, соберешься куда-либо? Все нет и нет времени.

Страховщик на его слова никак не среагировал – даже не повернул головы. Он шел впереди – костистый, кривоватый, с ногами, изогнутыми по-кавалерийски внутрь, обутый в дорогие кожаные кроссовки.

Прошли одну аллею, другую, свернули на боковую асфальтовую дорожку. Река стала ощущаться сильнее, горячий воздух был наполнен сыростью, запахом рыбы, какой-то легкой гнили. Московскую рыбу, этих безглазых, трехноздрих, пахнущих соляркой и серой бесхвостых мутантов, есть нельзя – никакой желудок не примет, а если примет, то едоку – конец. Больница уготована во всех случаях просто обязательно.

В конце дорожки стояла новенькая красная «тойота» с блестящими дырчатыми дисками на колесах. В кабине сидел человек с небритым лицом, жевал сигарету. Кладовщик. Взгляд тот же самый, знакомый, что и у торговца со страховщиками. Было видно, что он ждал страховщика с клиентом. Высторобец понял, что человек-кожа сообщил этому душману по радио – идет, дескать, один… Вполне возможно, набит долларами. «Если бы да кабы, – усмехнулся Высторобец, – будь я действительно набит “зеленью”, вряд бы шустрил по сомнительным плешкам. Нажал бы на кнопку – пугачи мне бы домой принесли. Да что домой – в почтовый ящик вместе с газетами засунули бы».

Плешка оказалась квадратным асфальтовым пятаком. Исчезнуть отсюда «тойота» могла в несколько секунд. Небритый с неохотой вылез из машины, достал с заднего сиденья обувную коробку с нарисованным на ней нарядным средневековым башмаком – королевским, с бриллиантовой пряжкой, открыл и молча протянул Высторобцу.

В коробке лежал смазанный, завернутый в прозрачную жесткую бумагу ТТ. С первого взгляда было видно – не наш, с тульским самоваром ни в каком родстве не состоит: слишком изящные линии, присутствует некая отточенность, какой нет у родных отечественных пистолетов. Отечественные особым изяществом никогда не отличались, и сталь родная такого блеска не имеет, ведь наша оборонка ТТ не для красоты производит – для дела. Высторобец знал оружие, умел не глядя отличать «желтую» сборку от «серо-буро-малиновой», произведенной на коленке где-нибудь в грязном цехе под угрюмым минским или сараевским небом.

– Последний завоз, поставка через Прибалтику, – сказал черноволосый, – а прибалты туфту поставлять не любят. Бронежилет дырявит насквозь.

«Это ты врешь, парень, ТТ “желтой” сборки никогда не оставляет дырок в бронежилете – лишь вмятины. Дыры образуются только от нашей сборки», – Высторобец покосился на страховщика и ничего не сказал.

– Первые десять выстрелов гарантирую – жилет пробьют, – гнул страховщик свое, – а дальше – как получится.

Он хотел содрать с Высторобца не четыреста долларов, а все пятьсот. Или даже шестьсот.

Высторобец взял пистолет в руку, он был легче настоящего ТТ – на войну с таким не идти, подведет, а на раз, на два раза, пока новый – годится.

– Где второй? – спросил Высторобец. – Мне два ствола нужно.

Кладовщик всунулся в окно «тойоты», достал с сиденья еще одну коробку, также молча, словно был немым, протянул Высторобцу.

Второй пистолет ничем не отличался от первого – та же «желтая» сборка, то же угрюмое изящество линий, тот же мрачный холод металла и – полная ненадежность. Это оружие поставляют специально для киллеров – наемные убийцы почти всегда бросают оружие около своих жертв. Чтобы милиция не мучилась, не искала черной ночью черного кота в черной глухой комнате.

– Упакуй в одну коробку, – сказал Высторобец кладовщику, полез в карман, отщипнул от стопки долларов несколько сотенных бумажек – новых, арбузно хрустящих, протянул кладовщику. Тот молча взял деньги, сложил два пистолета вместе, сунул в обувную коробку и заклеил липкой глинистого цвета лентой.

– Двухсот долларов не хватает, – угрожающе проговорил черноволосый. – Каждый ствол стоит пятьсот баксов.

– Мы с вашим шефом договорились о четырехстах.

– Мне он ничего не сказал.

– Сейчас придет и все скажет.

– Он не придет, – в кладовщике неожиданно прорезался голос.

«Значит, я не ошибся, у них налажена связь по радио», – как-то тускло и слишком спокойно подумал Высторобец, отметил злой жестяной блеск, возникший в глазах черноволосого, понял, что тот готов замахнуться уже не на двести долларов, а гораздо на большее, его теперь интересовала уже вся пачка, имевшаяся у клиента. Высторобец засек, как тот напружинился, присел на прочных кривых ногах в «качковой» стойке – может теперь качаться на них, как стебель, влево, вправо, вверх, вниз, – сейчас будет нападать. Кладовщик хорошо понимал своего напарника – они спелись и выпотрошили, видать, не одного полоротого покупателя. Хотя киллеров, покупающих у них оружие, они не трогали – это слишком опасно, один опытный киллер-скорострел запросто может уложить всю эту шайку-лейку, трогали только простодырных доверчивых новичков, вообще не знающих, что такое оружие и с чем его едят, Высторобца они тоже приняли за простодырного дядю – две сопелки в носу и одна извилина в заду, – которого выпотрошить ничего не стоит.

«Ошиблись вы, ребята, ой, ошиблись», – спокойно, даже как-то равнодушно, подумал Высторобец, стараясь не выпускать из поля зрения ни одного, ни другого подельника. И когда к нему боком, кривовато, находясь в подвижной боевой стойке, начал перемещаться страховщик, Высторобец качнулся к кладовщику – человеку ленивому, замедленному, с мышцами, оплывшими жиром, ткнул ему в руки коробку с пистолетами:

– Подержи!

Высторобец рассчитал, что эта простая вещь – очень примитивная, вроде «детской неожиданности», сработает – и она сработала: кладовщик с опешившим видом принял коробку, он не мог допустить – даже в мыслях, чтобы дорогой товар шлепнулся на землю, – тех двух мгновений, пока коробка находилась у него в руках, Высторобцу было достаточно, чтобы разделаться со страховщиком. А страховщик подгребся уже совсем близко, маленькие глазки его сделались железными, Высторобец поймал этот взгляд – очень важно было теперь его не выпускать, сделал легкий шаг навстречу страховщику и опередил его буквально на мгновение, – развернулся боком и одновременно выкинул перед собой ногу и руку, спаренным, общим движением, когда нога уравновешивает руку и наоборот, угодил ребром ботинка страховщику в горло, а рукой в переносицу. Тот задавленно икнул, из груди у него вырвался хриплый взвизг, словно из проколотого автомобильного колеса, – удар был таким сильным, что кривоватые прочные ноги его в кожаных кроссовках оторвались от асфальта, страховщик взнялся над самим собой и, сметая все на пути, давя какие-то кустики, рядких цветов, прорубил спиной тоннель в густой декоративной гряде – так называемой живой стенке, плотной, черно-зеленой, будто перезрелый чайный ряд, – листья этого кустарника действительно были похожи на чайные, и цвет имели такой же, – и исчез.

– Космический корабль, – не удержавшись, прокомментировал Высторобец.

С места приземления «космического корабля» послышалось глухое уханье, затем – громкий стон.

«Раз стонет – значит, живой, – удовлетворенно отметил Высторобец. – Во всяком случае, в эту минуту он еще не умер, а то, что будет минутой позже, для суда уже не имеет решающего значения, – он ударил рукой о руку, будто стряхивая что-то с ладоней, подумал с опаской: – А ведь где-то недалеко находится второй страховщик… Что-то его задержало. Но что? Уверенность шефа в том, что с неказистым Высторобцем разделается один чернявый? Или задержало что-то еще?» – Высторобец резко повернулся к кладовщику, спросил, недобро сощурил глаза:

– Может, ты тоже хочешь долларовой прибавки? Зелени в суп? Чтобы вкуснее было, а?

Кладовщик испуганно помотал головой – он не тянул против жилистого, хотя и растерявшего свою форму, но еще крепкого Высторобца, – раскатать эту квашню Высторобцу было несложно.

– Не слышу ответа! – рявкнул Высторобец.

– Н-нет, не хочу, – давясь собственными словами, пробормотал кладовщик, и Высторобец одобрительно наклонил голову:

– Ладно, верю, – забрался в карман, достал оттуда пачечку долларов, засек блеск, возникший в глазах кладовщика, этот качок недалеко ушел от своего напарника – те же запросы, только возможности не те, усмехнулся издевательски, отслоил от пачки одну стодолларовую бумажку, швырнул под ноги кладовщику:

– Держи! Считай, что ваша взяла. Драться из-за этой зелени грешно. Дерьмо все это. Скажи своему напарнику, когда он очнется.

Хотя в том, что страховщик очнется, Высторобец не был уверен – слишком сильный он нанес удар, и хорошо угодил, – от такого удара у страховщика должна была отлететь, отломиться от позвоночного столба голова – но это уже забота самого страховщика и этого жирного небритого дурака.

Выдернув у него обувную коробку из рук, Высторобец хотел было нырнуть за живую изгородь – пора уходить, пока не подоспел второй страховщик, но задержался и спросил:

– Веревка, чтобы коробку перевязать, есть хоть? А то склейка эта, – он поддел пальцем глинистую ленту, – тьфу!

Кладовщик невольно вздрогнул, – слишком бытовым и потому необычным был вопрос Высторобца, испугался и закивал головой, поспешно бормоча:

– Есть, есть.

– Давай веревку, – и пока кладовщик лазал в машину за веревкой, хотя из салона он мог достать не только веревку, а и пистолет и продырявить драчливого покупателя, но Высторобец был уверен: кладовщик никогда этого не сделает, кишка просто тонка, Высторобец слушал пространство – не пробирается ли к нему по кустам второй страховщик с шефом, и одновременно держал кладовщика на прицеле – даже если бы тот высунулся из «тойоты» с пистолетом, Высторобец все равно опередил бы его.

Наконец кладовщик вылез из машины, подал Высторобцу кусок крученой бумажной бечевки.

– Ничего другого у меня нет.

– И не надо, – сказал Высторобец, выдернул у кладовщика из рук веревку, поинтересовался, кивнув на гряду, за которой валялся страховщик – любопытно стало:

– Небось черный пояс у качка?

Кладовщик гулко сглотнул, небритое лицо его обиженно затряслось – почудилось, что Высторобец сейчас приложит и его, пробормотал, отодвигаясь в сторону:

– Черный.

– Скажи ему, когда проснется, что он не только на черный пояс – даже на желтый не тянет.

Впрочем, проснется он нескоро. И сам виноват, дурак, не просчитал клиента, не понял, кто к нему пожаловал, раскупорил рот широко, чтобы отхватить кус пожирнее, и поплатился за это. Высторобец бросил на прощанье красноречивый взгляд на кладовщика, втиснулся спиной в кусты, поднял в воздух кучу неряшливых, по-комариному противно гудящих мошек и исчез.

20 сентября, среда, 16 час. 35 мин.

Пить больше было нельзя, если он будет пить – совсем расклеится, и тогда его надо будет собирать по частям. Белозерцев вытянул из стола вторую бутылку «Варцихе», подержал ее с минуту в руке, потом с сожалением засунул обратно.

Как у всех солидных руководителей, у Белозерцева сзади кабинета имелся еще один кабинет, небольшой – комната с умывальником и зеркалом, лакированным столиком на гнутых ножках и компактным туалетом, с кишкой душа, повешенной на нержавеющий стальной торчок, вбитый в стену, с холодильником, прикрепленным к стенке, в котором Зоя Космодемьянская постоянно обновляла запас продуктов, чтобы не заветривались, – в общем, Белозерцев всегда мог уединиться, перекусить в одиночестве, поразмышлять, вытянуть ноги на кожаном диванчике, что, кстати, требовалось сделать и сейчас. Он вызвал секретаршу, сказал ей:

– Мне надо прийти в себя… В течение получаса никого не пускай в кабинет.

– А телефон? – спросила Оля.

– И по телефону не соединяй.

– А вдруг позвонит жена?

У Белозерцева сама по себе, будто у паралитика, дернулась голова – мысль о каком бы то ни было разговоре с Ириной была неприятна ему, то, что он увидел, никак не хотело вытряхиваться из мозгов, давило на него. На щеках, на лбу, на спине возникал нехороший пот, виски ломило.

– Тоже не соединяй. Скажи, что меня нет. Отбыл. Куда отбыл – неизвестно. На Южный полюс. На лыжах, мол. С одним знакомым норвежцем. Спасать тамошних пингвинов.

Бесцветное Олино лицо неожиданно обрело краски: она эту шутку приняла, хотя юмора вообще не признавала, считала его чем-то… ну, в общем, здорово мешающим жизни. Если бы не юмор, народ, по ее мнению, жил бы лучше.

Хоть и муторно было Белозерцеву, а реакция Зои Космодемьянской вызвала у него улыбку – тяжелую, чуть перекосившую лицо. Секретарша хотела что-то сказать, даже открыла рот, но остановила себя – улыбка Белозерцева испугала ее.

– Хорошо, Вячеслав Юрьевич, – ни с кем не соединять, никого не впускать – полчаса личного времени…

– Если будут другие звонки, записывай, кто звонил – действуй, в общем, как обычно. И номера записывай. Сотовый аппарат возьму с собой.

Зоя Космодемьянская покивала ему молча, все так же с открытым ртом, словно у нее сломалось специальное запирающее устройство, и знакомо, на манер Пусечки, задом выдавила себя из кабинета.

Конечно, секретарша у него неаппетитна, как зеленая тыква – у многих его коллег секретарши совсем другие, их можно взять и на бал и в баню, они блещут красотой, манерами, внешне неприступны, а за неприступностью – сама податливость, легкость необыкновенная, Белозерцев сам баловался секретаршами своих друзей, Зоя Космодемьянская – ничто по сравнению с ними, действительно, зеленая тыква, но Белозерцев был в ней уверен, как в самом себе. Хотя в постели этот горький овощ может оказаться не таким уж и горьким.

Всякая мало-мальски приметная контора старается ныне обзавестись своей службой безопасности, день и ночь охраняет каждую свою дверь, каждую дыру в офисе, тратит миллионы на пятнистых ребят-сторожей, ставит на входах телекамеры, стальные решетки, загораживается сейфовым железом, которое невозможно взять даже тротилом, но все это – ничто по сравнению с одной болтливой секретаршей; целый батальон пятнистых мужиков не может принести столько вреда, сколько может одна секретарша, попав в постель с «заинтересованным лицом» и выболтав под сексуальный шумок какой-нибудь секрет. А впрочем, это может произойти не только в постели. До Зои Космодемьянской у Белозерцева была другая секретарша – кстати, ее звали Зоей, – эффектная, большеглазая, с точеным лицом и редкостной фигурой, – она приняла подарок от владельца фирмы «ТРТ» Терентьева – золоченый «монблан», «лучшую в мире авторучку», как расхваливал свой подарок хитрый Терентьев – бывший секретарь райкома партии. Расхваливал, надо заметить, справедливо, «монблан» – действительно ручка для очень богатых людей, Зоя ею гордилась, часто, чтобы записать какую-нибудь чепуху, доставала из сумочки дорогой «монблан».

Однажды она стенографировала «монбланом» переговоры, которые проводил Белозерцев. Сумма, что должен был получить в результате переговоров «Белфаст», была фантастическая – «Белфаст» таких денег еще не зарабатывал…

Велика была ярость Белозерцева, когда он узнал, что контракт у него перехватил Терентьев. Откуда тот все выведал, кто ему рассказал о переговорах? Ведь переговоры были секретными, и посланец, прибывший в «Белфаст» из Франции, нигде, кроме конторы Белозерцева, не объявлялся, жил на роскошной даче, снятой специально для него в Переделкино, ездил на машине, прикрепленной к нему Белозерцевым, охраняли его люди Высторобца – тоже свои, много раз проверенные, – а контракт ушел на сторону. И перешиб-то Терентьев каким-то лишним полупроцентом, отчисленным от прибыли – всего лишь полупроцентом…

Стали разбираться. Проверили все предметы в офисе, которые имели хотя бы отдаленное отношение к Терентьеву – либо он их дарил, либо просто брал в руки – в общем, цеплялись за каждую мелочь. Ничего не нашли. Тогда взялись за обслуживающий персонал. Вышли на секретаршу. Оказывается, в «монблан» был вмонтирован мелкий передатчик, и все, что говорили в тот раз, записали на магнитофон двое молодых людей, сидевших в машине в соседнем проулке.

Зою вместе с «монбланом» пришлось выкинуть из «Белфаста». Без выходного пособия и с характеристикой, с которой ныне не возьмут даже в уборщицы.

Сдернув наконец с себя галстук, который никак не хотел уступать – будто живой был, змеюга, вот ведь как, – Белозерцев бросил его на пол, с мучительным кряхтеньем стянул с себя рубашку и тоже бросил на пол.

На столе зазвонил телефон. «Панасоник». «Это не они, они до шести звонить не будут», – мелькнуло в голове встревоженное, в следующий миг он подавил в себе тревогу: они не только до шести не позвонят – не позвонят и до семи. А с другой стороны, трубку может поднять и Зоя Космодемьянская… Нет. На этот звонок он ответит сам. Что же касается семи часов вечера, то в семь он собрался с Виолеттой и Пусечкой в ресторан. Может, Пусечку отменить? Теперь он – лишний в их компании, третий…

Нет, отменять пока ничего не надо, время для этого еще есть – стоя под душем, он хорошенько все обдумает, под шум воды всегда хорошо думается, беспокойство, скопившееся внутри, исчезает – пропадает даже боль, – все, смытое сильной струей, стечет под ноги, всочитcя в решетчатое оконце слива и исчезнет.

«Панасоник» вновь напомнил о себе. Странный все-таки у него голос: то мелодичный, приятный, словно звук органа, то по-лягушачьи квакающий, вызывающий усмешку, то вообще неприятный, как сейчас, – не звук, а задавленное бабье рыдание. Белозерцев снял трубку.

– Это я, – услышал он близкий, сырой от слез голос жены.

Белозерцев вздохнул: вон как получилось – хотел спастись от жены, да не спасся.

– Узнаю, – сказал он. Поежившись и сделав неимоверное усилие над собой, – Белозерцева даже перекосило, словно его живого начали полосовать ножом, – он спросил сухо: – Что случилось?

– Ничего, просто я очень плохо себя чувствую. Может, мне вызвать врача?

– Можно вызвать и врача. Но надо ли? Это нервное, от расстройства, от того, что беда вошла в наш дом, – Белозерцев заторопился, начал глотать слова, он больше всего сейчас боялся, что Ирина вздумает вызвать врача – Ирину надо обязательно остановить, никто, кроме нее, в квартире не должен оставаться. До той поры, пока не приедет Высторобец. А то, что Высторобец обязательно приедет к нему домой, Белозерцев знал точно. Он просчитал схему действий Высторобца – собственно, зная модель, саму формулу поведения Высторобца, это было сделать несложно. – Да, беда, Костика у нас с тобой нет, но Костик вернется…

А уйдет Высторобец из его дома – пожалуйста, в квартиру пусть хоть вся московская милиция пожалует. Он неожиданно поймал себя на мысли, что говорит слишком угрожающим тоном, – слова произносит красивые, слишком красивые: «Беда вошла в наш дом», а тон хрипучий, будто у бандита, чужой, с угрозой. Белозерцев замолчал.

– Ты чего молчишь? – в голосе Ирины еще сильнее проступили слезы. «Слишком быстро выделяется разная мокрота», – едва сдерживая себя, подумал Белозерцев, покосился на телефонный аппарат, словно тот был в чем-то виноват. – Не молчи, пожалуйста, – попросила Ирина.

– Это пройдет, – сказал Белозерцев. – Прими какую-нибудь таблетку, «упсу», аспирин Байера, выпей немецкого успокоительного чая…

– Ты считаешь, что пройдет? – Ирина не верила Белозерцеву, она что-то чувствовала. Но каким бы тонким чутьем она ни обладала – поезд уже ушел, Иринина песенка спета, да и Высторобца сейчас не остановить – поздно, Высторобца уже просто не найти.

– Да, пройдет. Сколько раз уже такое бывало, вспомни… И с тобой, и со мной.

– Бывало, верно, но сейчас происходит что-то особенное, – Ирина замялась, ей словно бы не хватало слов, – не знаю даже, что…

– Ясно, – не сдержавшись, хмуро произнес Белозерцев – неприязнь, словно песок, попавший на зубы, заскрипела в его голосе, Белозерцев споткнулся и перевел дыхание, ему было трудно говорить. – Стареем мы! – Белозерцев скинул с ноги один ботинок, второй же, как ни упирался им в носок, даже задник помял у тесной обуви, скинуть не мог. – Потому болезни и допекают нас: то невроз, то колики в боку, то излишнее соплевыделение…

– Ты не думаешь о том, что говоришь слишком обидные вещи?

– Нет! – резко ответил Белозерцев.

– Мог бы быть потеплее, понежнее…

– Вот именно – потеплее, понежнее, – не выдержал Белозерцев, напрягся и, наконец содрав с ноги второй ботинок, раздраженно отшвырнул его в сторону. Удивился тому, что может еще с Ириной говорить нормальным голосом, – потеплее, понежнее… У нас сына с тобой украли, сына, а ты?!

Непрочен все-таки человек, слаб, дунь – и пепловым, песчаным столбом ссыплется под ноги, вот и Белозерцев такой же – на него дунули, и он оказался пеплом, ссыпался кучкой на землю. Не смог даже разговор с женой – с бывшей, скажем так, женой, потому им все равно уже вместе не жить, да и осталось Ирине дышать воздухом всего ничего – провести нормально, сорвался. Сорвался, словно дамочка, которую допекают чирьи. Вместо того чтобы говорить холодно и спокойно, он растекся, раскис. Это не украшает мужчину. Да плевать, в конце концов, на то, что украшает и что не украшает, этим пусть специалисты по чирьям занимаются, но то, что он не смог справиться с собой, было неприятно.

Ирина заскулила на той стороне провода.

«Раньше надо было скулить, не сейчас, – зло подумал Белозерцев, – сейчас скулить поздно».

– Прекрати! – произнес он прежним резким тоном.

Ирина незамедлительно среагировала на эту резкость, перестала скулить – все-таки она что-то чувствовала. Прошептала нечетко, словно губы у нее склеились от слез, и слова получились слипшимися:

– Я прекратила… Все, все!

– На некоторое время я сниму с дома охрану, – сказал Белозерцев, – ребята мне здесь нужны. Предстоит кое с кем встретиться…

– Да-да, – поспешно согласилась Ирина, – они в соседней комнате, я сейчас позову.

– Подожди! – Белозерцеву показалось, что кто-то еще слушает их разговор – словно бы притаился в притеми двери человек, выставил большое хрящеватое ухо наружу и все засекает. Белозерцев вгляделся в дверь – есть там кто-нибудь или нет? Дверь, вернее, сам тамбурок, в котором она была утоплена, чернела пустотой. Никого. Но тогда откуда же ощущение, что его подслушивают? Неприятное чувство, от которого охота засунуть голову в землю. Но разве раньше его не прослушивали, разве два его разговора со Зверевым не были засечены? Он поежился, словно бы от холода, свел вместе лопатки, развел. – В шесть часов вечера у меня встреча. С этими самыми…

– С похитителями, – подсказала Ирина.

– Да, если можно их так назвать, – голос у Белозерцева выровнялся. – Не знаю, брать мне на это первое свидание деньги или не брать? Если возьму, то мне понадобится вся служба «Белфаста», все люди, – он врал, не боясь, что Ирина раскусит его. А ведь если она раскусит его, то, вполне возможно, сделает следующий ход – уйдет из дома. Исчезнет. И вряд ли он тогда ее найдет. И Выcторобец не найдет. Но Белозерцев не боялся этого. И деньги, хоть они и собраны целиком, нельзя отдавать все сразу, пока он не будет держать Костика за руку, пока не посадит его в собственную машину под охрану Бори. Белозерцев закряхтел, словно на плечи ему взвалили тяжелый мешок. Пора было заканчивать разговор. – В общем, ты все понимаешь, – произнес он бесцветно.

– Конечно, конечно…

– Потом я этих ребят снова верну в дом, – Белозерцеву было важно убрать охранников, которых он сам же и привел в квартиру. Но тогда, четыре часа назад, была другая ситуация. Если он не уберет Фоминых, то у Высторобца могут возникнуть сложности. – Собственно, они со мной же и вернутся, – сказал Белозерцев. – Ты согласна?

– Согласна, – поспешно и обреченно отозвалась Ирина.

– А теперь позови к телефону кого-нибудь из этих орлов. Любого.

– Сейчас, сейчас, – поспешность Ирины, обреченность ее ослабшего голоса, покорность снова вызвали у Белозерцева приступ злости.

– Слушаю вас, – громыхнул в трубку бодрый солдатский бас.

– Это кто? Володя, Андрей? Андрей, возвращайтесь с братом в контору, вы оба нужны здесь. Машину посылать за вами не буду, в разгоне нет ни одной. Доберетесь общественным транспортом. Лады? Ну и хорошо. Нет, Ирине Константиновне трубку не надо передавать, мы с ней обо всем договорились… – но тем не менее голос Ирины снова раздался в трубке. Слушать ее Белозерцев уже не мог, вытянулся резко, словно по спине его мазнуло свалившимся с крыши камнем, дернул плечом, сопротивляясь боли, которая должна была вот-вот оглушить его, и резко бросил трубку на аппарат.

Уже стоя под душем, мотая головой от частых сильных струй, он услышал, как «панасоник» зазвонил вторично. Голос у телефона на этот раз был блеющим, бараньим, жалобным – позвонил, позвонил «панасоник» и умолк.

20 сентября, среда, 16 час. 40 мин.

Через пять минут после разговора Белозерцева с женой Звереву принесли пленку с записью. Зверев внимательно прослушал ее, покхекхекал в кулак, прослушал снова. В глазах у него промелькнуло недоумение:

– Либо я ничего не понимаю в жареных шкварках, либо старым, как Рабиндранат Тагор, стал. Зачем он снимает охрану с квартиры, а? Убей меня бог – не понимаю. Усиливает свою охрану для встречи с этими вяхирями у «Известий»? Но ведь он прекрасно знает, что туда можно являться вообще без охраны, это безопасно. Опасно будет потом. Тогда в чем же дело, а? Нет, я что-то совсем перестал разбираться в кулинарии.

20 сентября, среда, 16 час. 45 мин.

В маленькой, тесной, с единственным отверстием, выходящим в потолок, комнате сидел плотный человек с невыразительным лицом и округлыми плечами, в костюме, застегнутом на все пуговицы, и внимательным взглядом прощупывал Волошина. Волошин понял сразу – с Лубянки, из новичков – скорее всего переведен в Москву с периферии, обживается в Белокаменной, по старой привычке в каждом иностранце видит шпиона, в каждом дворнике – завербованного агента, сволочь, предавшую свою Родину, – иначе с чего бы ему застегиваться в жаркий день на все пуговицы? В штатском пиджаке сидит, будто в форменном кителе. Макаронник! Но строевой давно не занимался. И что такое зарядка, не знает. Пуговицы у него едва держатся – мочки пиджака от напора совсем расползлись, а сами пуговицы вот-вот отщелкнутся. Тяжеловат, задаст, слишком откормлен для своей должности – явно не самой крупной на Лубянке. Обычный тонтон-макут.

И с оружием. Под мышкой бугрится кобура с табельным пистолетом. Пистолет у него Макарова либо Стечкина. М-да, макаронник, он и есть макаронник. Макаронниками в пору волошинской молодости, когда он тянул лямку на срочной службе, звали сверхсрочников.

Те, необразованные, с семью классами за плечами (чаще всего такое образование прячут в рюкзак, чтобы никто не видел и было удобно носить), – слово «лыжи» пишут с двумя «ы», а в нехитром сочетании слов «воронья слободка» или «дедушка Мазай» допускают сразу тринадцать ошибок, – охотно оставались в армии на сверхсрочную службу, гоняли солдат до обмороков и за лишнюю лычку на погонах готовы были пристрелить родную матушку.

А ведь наверняка этот «безпековец» служил когда-то в армии сверхсрочную.

– Документы! – потребовал «безпековец».

Волошин протянул ему красное «муровcкое» удостоверение, сработанное из какой-то бракованной, быстро облезающей клеенки – с таким удостоверением даже ходить неудобно. «Безпековец» двумя пальцами взял его, развернул, сличил фотокарточку с оригиналом. Волошин не выдержал, спросил:

– Похож?

«Безпековец» поджал нижнюю губу.

– Не очень, – щелкнул корками удостоверения, вернул Волошину. – Чему обязан?

– Назовите, пожалуйста, свою фамилию.

– Старший лейтенант Бобэнко Николай Николаевич.

«Каково! – не замедлил восхититься про себя Волошин. – Хар-рош Бобэнко. А фамилия пишется небось через “е”. Бобенко! М-да, верно сказано в хороших стихах: “Топтался дождик у дверей и пахло винной пробкой”. Такие люди никогда не прощают другим, что те живут на белом свете. Бобенко – не просто из провинции, из-под какой-нибудь Читы или губернского города Замухрышен-ска – он из зарубежной провинции, из так называемого ближнего зарубежья».

– Итак, чем могу быть полезен? – спросил Бобенко, голос у него был певучим, тонким, с «прижимом» – Бобенко сдерживал свой голос. Видать, он хорошо пел.

– Ничем.

– Тогда, извините за любопытство, какую задачу вы здесь, на телефонной станции, решаете?

– Это вам может объяснить мой непосредственный руководитель – генерал-майор Зверев. Его телефон… – Волошин одну за другой перечислил семь цифр, как в шифровке, каждую цифру отдельно, – позвоните ему, товарищ лейтенант, думаю, он вам все доложит. Я же такими полномочиями не наделен.

Бобенко стиснул зубы и заиграл желваками. Была бы его воля – сварил бы Волошина в супе. Звонить милицейскому генералу Бобенко не стал – получил бы от него хорошую нахлобучку, а потом, вдогонку, и нахлобучку от собственного генерала. «И на это быдло с семиклассным образованием, на таких макаронников мы променяли высоких спецов, работавших ранее в “конторе глубокого бурения”?» – невольно подумал Волошин. Хотя и его акции в глазах этого «безпековца» тоже были невысоки – «безпековец», не зная о Волошине ничего, уже ненавидел его.

– Ладно, можете быть свободны, – милостиво, сквозь зубы, проговорил «безпековец».

– А вы меня и не задерживали, лейтенант, – так же сквозь зубы ответил ему Волошин. – Я правильно вас понял? – Волошин специально в звании «безпековца» убирал приставку «старший», очень уж этот «певец трудового народа» не понравился ему, – ушел, с силой хлопнув дверью бетонной комнатенки.

В коридоре его ждали подчиненные – два сотрудника технического отдела, два старлея – Афонин и Тур. Афонин – высокий со «стальной выправкой хребта», в тяжелых роговых очках, надежно усевшихся на нос, интеллигентный до мозга костей, и Тур – разбитной, катающийся по земле, как надувной шарик, веселый, лицом очень похожий на царя Николая Второго – правда, изрядно потрепанного. Если обрамить его бородкой, приклеить усы с колечками на концах – получится вылитый Николай Александрович.

– И откуда только взялся этот ракообразный! – не выдержав, бросил Волошин, растянул с усмешкой: – Бобэ-энко!

– На ракообразного он не тянет, – возразил Тур, – корсета нет, у него из рубашки складки жира вываливаются, собираются в колбасы – какой же это ракообразный? Посмотришь на такого «рака» – пиво пить расхочется.

– Что хоть он тут делает? – спросил Волошин и тут же спохватился: – Фу, о чем это я!

Действительно, будто Волошин не знает, что делает тут «безпека», которая после КГБ то АФБ – Агентством федеральной безопасности стала, то МБ – Министерством безопасности, то ФСК – Федеральной службой контрразведки, при каждом переименовании ее здорово перетряхивали, после всякой «усушки и утруски» от нее остаются кожа да кости, а теперь вот ФСБ стала. Все старо, как мир, с той только разницей, что ФСК возглавлял генерал-лейтенант, а ФСБ должен возглавлять генерал армии, этакий пехотный маршал, с большой звездой на погонах, как у господина Грачева, а так – ничего нового. И в дальнейшем будет все то же, что было и раньше..

– И право, «фу»! – согласился Тур. – Слишком много развелось специалистов по прослушиванию чужих телефонных разговоров. Раньше, чтобы прослушать какого-нибудь, извините за выражение, гада, редиску, надо было тысячу виз и две тысячи разрешений получить, чуть ли не к Генеральному прокурору всего Советского Союза сбегать, а сейчас все кому не лень слушают. Лубянка слушает, охрана президента слушает, МВД слушает, налоговая полиция слушает, охрана правительства слушает, служба «вертушек» слушает, да еще телефонистки интересуются жизнью богатых людей – все слушают. Все кому не лень. И ни слова в защиту того, кого слушают – господина обывателя, обиженного и облапошенного.

– Чего-то ты уж слишком разошелся, – заметил Волошин. – К чему бы это? Похоже, не к добру.

– Не к добру, когда я не с той ноги встаю.

– Ладно, ближе к телу, как в свое время любили говорить продавцы мандаринов с жарких гор Кавказа. Что насчет утечки тока на сторону? Кто нас пеленговал?

– Есть кое-какие соображения. Пока предварительные. Непроверенные.

– Выкладывай!

Тур взял Волошина за короткий рукав ковбойки, потянул за собой:

– Отойдем в сторону, а то сейчас к нам этот гепеушник прикнопится.

Встали у батареи с проржавевшим верхом – скоро здоровенная чугунная гармошка вообще сгниет. Тур помял рукой подбородок, сгреб в кучу рыжеватые, проволочно затрещавшие волосы.

– Проверили всех, – сообщил он Волошину. – Даже девочек, которые заполняют абонентские карточки и выписывают штрафы неплательщикам – все чисто. Но один человек привлек наше внимание. Такой душка, что без мыла в задницу влезает – обаятельный, тщательно причесанный, улыбчивый, всегда готов банкой пива угостить или даже шампанским. Цены в коммерческих ларьках его не пугают, пивом он может залиться по макушку, значит, деньги у него есть. И заработаны они не на телефонном узле. Вхож во все помещения. К номеру Зверева есть следы подсоединений, мы на всякий случай собрали отпечатки пальцев.

– В лабораторию отправили?

– Так точно.

– А отпечатки пальцев… этого… любителя шампанского с пивом? Отдельно, для сравнения с общим сбором.

– И они есть. С байки «Гессера». Очень четкие. Как лапы медведя на картине Шишкина.

– Хорошо, – похвалил Волошин, – недаром хлебушек, господа, едите.

– За такую работу, товарищ майор, еще и масло положено.

– Ладно. Уговорил. Пойду в магазин, куплю тебе граммов сто, на хлеб намазать.

– Тьфу! – отплюнулся Тур.

– Как фамилия этого баночника?

– Гуревич.

– Гуревич… Гуревич, – Волошин наморщил лоб, соображая, говорит ему что-нибудь эта фамилия или ничего не говорит? Фамилия ничего не говорила.

– И еще. Детальку одну мы нашли на полу. Со следами пайки. Тоже приплюсовали к общему кладу.

– Результаты есть?

– Ждем-с! – популярным словцом, сползшим в народ с телевизионной рекламы, ответил Тур.

20 сентября, среда, 17 час. 00 мин.

Совещание у Зверева было коротким – уложились в десять минут: Зверев расставил посты, определил, кто где должен находиться в семнадцать сорок пять – предстартовое время операции, на пятнадцать минут раньше времени «Чэ», – а временем «Чэ» был определен момент встречи Белозерцева с похитителями, и кто что должен делать, если бандиты вздумают захватить Белозерцева. Кроме, естественно, деталей. Детали определит сама обстановка.

На совещании присутствовал «человек с Лубянки» – подполковник из управления генерала Вениамина Иванова.

20 сентября, среда, 17 час. 10 мин.

Покидая «Лужу» с покупкой, запакованной в обувную коробку, Высторобец на несколько минут задержался у входа в метро. Там волновалась, раскачиваясь из стороны в сторону и по-грачиному галдя, толпа: какие-то бабки с волосатыми бородавчатыми лицами совали жидкие, светящиеся оренбургские платки, отдаленно напоминавшие пуховые, дамские лаковые туфли, хотя Высторобец меньше всего походил на даму; какая-то золотозубая, цыганского вида женщина пыталась ему вручить дырчатые шоферские перчатки за цену, достойную самого автомобиля; бритоголовый юнец орал ему в ухо что-то невнятное и тряс перед глазами набором усатых презервативов; угрюмый молодец милицейской наружности тыкал в бок японским зонтиком – купи, мол, дядя, не то хуже будет!

Высторобец остановился около старухи, торгующей с рук тайваньскими, с длинными козырьками кепками, взял одну из кепок – зеленовато-серую, неприметного, немаркого цвета, с названием какого-то малоизвестного хоккейного клуба, вышитой шелком на околыше, примерил.

– Она, милый мой, безразмерная, – сообщила ему старуха. – Там сзади дырочки имеются, и шпенек – на любую голову можно расставить.

– Сколько? – коротко спросил Высторобец.

Старуха назвала цену, вызвавшую у Высторобца невольную усмешку – слишком завышенную. Но рынок – особенно такой, стихийный, неуправляемый, однобокий, где торговцев не обманывают, обманывают только покупателей, – на то и рынок, что на нем можно торговаться. Это не магазин «Ле Монти» или торговый дом «Кутузовский проспект».

– Вай-вай-вай, – произнес Высторобец укоризненно и сделал шаг в сторону, собираясь уйти от старухи и одновременно приглядываясь, не пасет ли кто его.

– Называй свою цену, – быстро, слепив все слова в одно, выпалила старуха, – называй! – Выставила маленькое, мягкое, похожее на вареный лесной гриб ухо, приложила к нему руку. – Ну, мой милый!

Высторобец назвал.

– Мало! – старуха убрала руку. – За эти деньги не кепку – только нитки, чтобы приладить пупырышек вот сюда, к кепочной макушке, можешь купить. Более ничего. – Когда Высторобец немного добавил, старуха, собрав длинный вялый рот в крупную морщинистую щепоть, отрицательно покачала головой: – И этого мало.

– Тогда называю последнюю цену, – сказал Высторобец, умолк на мгновение: такая неприметно-приметная кепка была ему нужна, головной убор, он здорово меняет человека, меняет даже больше, чем одежда. С одеждой у Высторобца все было в порядке – он был одет в двухстороннюю куртку: с лица темную, с изнанки светлую, – в любую минуту, нырнув в подъезд, можно вывернуть куртку наизнанку и надеть – из подъезда выйдет уже совсем другой человек. А если при этом он нахлобучит на голову кепку, то его никто не узнает. Высторобец назвал последнюю цену, которую он давал бабке. – Давайте, мадам, хлопнем по рукам и разойдемся! – сказал он.

Рынок не уважает тех людей, которые не торгуются. Более того – презирает. Высторобец понял – надо немного, хотя бы чуть-чуть, поторговаться, чтобы эта бабка не смотрела на него с нескрываемой насмешкой и не считала глупым московским лохом. А с другой стороны, Высторобцу было все равно, покупать кепку по цене, назначенной бабкой, либо по цене в два раза выше, цена для него не имела значения: он мог все кепки купить по цене, равной стоимости кожаного турецкого пальто. Мог, да не будет этого делать…

А торговаться надо. Вона, поторговался чуть – и старая карга начала смотреть на него другими глазами. Во всяком случае, не козьими.

Старуха молчала.

– Ну что? – Высторобец улыбнулся открыто, по-мальчишески чисто: все-таки старуха его психологию знала лучше, чем он ее.

– Давай! – согласилась старуха. – По рукам! Выкладывай, мой милый, тугрики!

Легкая натура была у этой бабки. Высторобец купил у нее две кепки – пусть будет запас, что карман, как известно, не трет, сложил плоско, чтобы не мялись, подсунул под бечевку, которой была перевязана обувная коробка с югославскими ТТ. Теперь он был экипирован полностью.

На метро он доехал до центра, там выбрался на поверхность, сел в автобус. Ни такси, ни собственным автомобилем, ни левыми машинами Высторобец не пользовался – нельзя было, чтобы его засекли, запомнили, даже вообще просто обратили внимание. Самое лучшее – быть невидимым, раствориться в массе, стать одним из многих тысяч других людей, а кем конкретно из них – неведомо. Это люди без лица. А Высторобцу больше всего на свете сейчас надо было стать человеком без лица.

Он ехал в автобусе и мысленно ощупывал себя, словно вещь – чего в нем есть приметного? – и пришел к выводу: ничего нет, потом послушал собственный организм, словно врач – а что там? Внутри было пусто, холодно, спокойно, словно Высторобец стал мертвецом. Это ощущение он познал давным-давно, еще в пору своей молодости, – и сейчас к нему будто бы вернулось прошлое, в лицо ударил свежий, пахнущий горькой горной травой ветер – дух этот был знаком ему по Таджикистану, по памирским ночевкам, по Афганистану, по разным бесшабашным кочевьям и стычкам под Гератом и Мазари-Шарифом. Он в эти минуты словно бы возвращался к самому себе, к тому, оставшемуся в бывшести Высторобцу, который, как он разумел, был куда лучше Высторобца нынешнего.

У Олега Скобликова – Олежки, с которым была близка Ирина Белозерцева, имелась своя мастерская – подвальная, закопченная, как колбасный цех, до черноты – полгода назад у Олежки случился пожар, он едва спас самое ценное, что хранилось у него, – альбомы швейцарского издательства «Скира» и небольшой этюд Петрова-Водкина, доставшийся в наследство от тетки, все остальное спасти не сумел, да и не захотел, если честно: продавленный, начиненный клопами диван, найденный им на чердаке, два разномастных стула, четыре подрамника с натянутыми на них негрунтованными дешевенькими холстами, к которым Олежка так и не приступил, и большую, тяжелую, как бабушкин сундук, электроплиту. У электроплиты было целых четыре тарелки обогрева – газ в подвал так и не провели, поэтому Олег Скобликов пользовался электричеством. Сгоревшее имущество он быстро восстановил, поскольку мебели сейчас полным полно на свалках – «новые русские» обзаводятся дорогими итальянскими гарнитурами, а прежние, верой и правдой служившие диваны выбрасывают на помойки. Олегу не стоило большого труда составить себе довольно приличный «ансамбль», как он называл убранство мастерской – все нашел на помойке: электроплиту – роскошную, турецкую, выдаваемую за итальянскую, он купил в подворотне у какого-то вора (не на Иринины – на свои деньги), а вот насчет того, чтобы отдраить стены, очистить их от копоти, зашпаклевать выковырины и щели, окрасить в радостный светлый колер, оказался слаб – не хватило ни сил, ни пороха, ни денег. Однажды он даже пригласил сюда Ирину Белозерцеву, но она, зажав двумя пальцами нос, пожаловалась, что у нее от горелого запаха болит голова, и потребовала, чтобы Олежка увез ее куда-нибудь в другое место.

«Ка-ак? – вскричал тогда Олежка громко и возмущенно. – Я собирался начать твой рисунок. А работать я могу только у себя в мастерской, больше нигде!»

«Поехали к тебе на квартиру, – потребовала Ирина с неумолимой твердостью, – либо я отправляюсь к себе домой». «Поехали ко мне, – незамедлительно согласился Олежка. – Дома у меня, кстати, подготовлена подборка стихов, свеженькая совсем, только что написана, еще не везде расставлены запятые… Я ее тебе прочитаю. Давай только купим хорошего красного вина… Можно купить мартини. Ты знаешь, как много значат запятые в поэзии?»

Вообще-то, приглашать Ирину к себе домой Олег Скобликов побаивался. Все дело в том, что дома у него кроме Ирины бывал кое-кто еще. От визитов этих часто оставались разные женские премудрости – завязочки всякие, трусики, колечки на память, сережки – да мало ли каким барахлом напичкан современный прекрасный пол! – а Ирину Белозерцеву терять он не мог, это было бы крушением его жизни. Ирина помогала ему держаться на плаву, Ирина баловала его, Ирина давала деньга. Конечно, разные женские предметы оставались у него и в мастерской, но здесь происхождение их было объяснимо: в мастерскую к нему часто приходили натурщицы, раздевались, он работал над «голыми пейзажами», да и Ирина уже знала, что художники относятся к натурщицам, как к неодушевленным предметам, и женщин в этих женщинах никто не видит. Квартира же – не мастерская, квартира – это другое дело…

Высторобец познакомился с Олегом Скобликовым случайно – есть все-таки дирижер на небесах, который сводит людей с людьми. Как-то, когда ему было крайне тошно, Высторобец пошел в Дом журналистов на Суворовский бульвар, куда имел постоянный пропуск – попить пива, облущить пару вобл, завершить пир стопкой «Абсолюта» и бутербродом со свежей ветчиной. В баре народа было – не продохнуть, за столик к Высторобцу подсел оживленный длинноволосый человек с ярким бантом под подбородком.

– Олег Олегович Скобликов, – манерно, с чувством превосходства представился он и протянул Высторобцу руку. – Художник, поэт, искусствовед, журналист.

«Винегрет какой-то, – невольно отметил Высторобец. – Мужски портной, он же и медам. Ходила когда-то шуточка про искусного одесского портного, простодушного еврея, который, представляясь, назывался так: “Мужски портной, он же и медам”». Высторобец протянул ответно руку.

– Сергеев. – Помедлив чуть, добавил: – Владимир Владимирович. Советский Союз, – усмехнулся весело, – бывший.

– А по профессии? – неожиданно заинтересовался Скобликов.

– Нет у меня профессии, – с еще большей веселостью усмехнулся Высторобец. – Разве безработный – это профессия?

– Естественно, не профессия, скорее – социальное положение. – Скобликов сдул с бокала, украшенного фирменной лаковой нашлепочкой «Хейникен», шапку пены, с удовольствием отпил, блаженно сощурил глаза.

– Что, хорошо оттягивает? – спросил Высторобец, поняв, что вчера этот славный, с приятной внешностью парень со вкусом погулял, а теперь гасит внутри «горящие колосники».

– Оттягивает хорошо, хотя вчера никакой пьянки не было. – Скобликов снова сделал несколько крупных глотков, сладко почмокал, – все равно хорошо. Безработный – это, конечно, не профессия и даже не положение, это творческое состояние, скажем так… Но до творческого состояния какая-то профессия все-таки была? Техник по радиоаппаратуре, допустим, либо инженер по металлопрокату, или драматург. Или что-то еще… Было ведь?

– Было. Армия. Я служил в армии. Кому сейчас нужны эти люди?

– Из офицеров, кстати, получаются хорошие коммерсанты.

– Это от безысходности. Поскольку армия приучила их всем заниматься серьезно, работать до посинения, с полной выкладкой, вот они и работают до посинения, на совесть. И если попадают в коммерцию, то становятся хорошими бизнесменами. – Высторобец тоже отхлебнул из бокала немного пива – горьковатого, пахнущего хлебом и солодом, холодного, заел сухой рыбной долькой.

– На Западе пиво с рыбой не пьют, – сказал Скобликов, – нет у них такого понятия: вобла к пиву. В лучшем случае – орешки. А что такое орешки для русского человека? Ничего. Пустой звук, попавший на зуб. Щелкнул – и все. Вам доводилось бывать на Западе?

– Нет.

– А в Афганистане? – внимательно поглядев на Высторобца и что-то высчитав, спросил Скобликов.

– В Афганистане бывал. Что, не заметно разве?

– Как раз заметно. Афганистан на тех, кто в нем побывал, накладывает свой отпечаток. Навсегда.

– Я это знаю.

Разговор за пивным столиком часто бывает сродни разговору в дороге: люди охотно вступают в контакт друг с другом, рассказывают о таких вещах, о каких в иные разы предпочитали бы молчать, никогда не заикались бы о том, что дома нелады, идет война, жена, неряшливая и страшная, как черная осенняя ночь, в которой кружат хороводы ведьм, одерживает в кухонных баталиях верх, дети потихоньку употребляют травку, колются и вовсю хлещут водку, «Столичную» пьют, как воду, на работе приходится приворовывать, чтобы свести концы с концами, и как об обычном говорят об интиме – кто с кем переспал, какие последствия от этого поимел и, конечно же, сыплют налево-направо анекдотами. Чем грязнее анекдот – тем лучше.

– Тут я один анекдотец недавно услышал, очень славный, – сказал новый знакомый Высторобца, – про нынешних богатых людей, которые в зубах ковыряют рыбьими костями, сделанными из золота, – привыкли к рыбьим костям и никак не могут от старых привычек отделаться.

– «Нью рашенз».

– Да-да. Приходит один такой «нью рашен» к стоматологу, открывает рот, а у него все зубы из чистого золота самой высокой пробы, ни одного незолотого нет. «Да у вас тут все в порядке, лечить нечего», – сказал ему стоматолог. «А я и не хочу лечить. Мне сигнализацию поставить надо».

Высторобец рассмеялся. Из вежливости. Анекдот ему не понравился. Да что анекдот – это мелочь, чепуха по сравнению с жизнью. А в жизни «новые русские» бриллианты готовы не только в зубы, как африканские аборигены, вставлять, не только в уши, часы, браслеты, подлокотники сидений в автомобилях, авторучки и пепельницы, – готовы вставлять их даже в нос, в глаза, в череп, в задницу, чтобы похвастаться в бане. Да стараются подобрать «брюлики» посверкучее, подороже, чтобы издали было видно и все обратили внимание. А некоторые начали в сортир ходить со стодолларовыми кредитками. Бумага, говорят, качественная, и еще, говорят, приятно с мордой американского президента собственную задницу знакомить.

– У тебя, афганец, любимая женщина есть? – на «ты», разворачивая разговор в другую сторону, спросил Скобликов: ему вообще, как успел подметить Высторобец, была присуща манера внезапных переключений с одного на другое, крутых поворотов – только что говорил об одном, неожиданно остановился, сощурился хитро, словно разглядел в собеседнике нечто такое, что не поддается анализу, расшифровке и вообще является тайной, о которой никому нельзя сообщать, сделал паузу, словно передвигал стрелки на старом рельсовом пути и теперь решил направить поезд вместе с усталым локомотивом по другой колее.

– Есть, – не стал отрицать Высторобец. – В нашей жизни, когда, куда ни глянь – всюду черные цветы, должны же быть светлые пятна… Это и есть наши любимые.

– И у меня есть, – внезапно дрогнувшим помягчевшим голосом сообщил Скобликов, лицо его сделалось по-детски сосредоточенным, мечтательным, в глазах запалилось жадное пламя, – только очень уж крутая – муж у нее такой величественный, из «нью рашенз», а она вся в мужа… Но настоящая. Настоящая! Не женщина, а поэма Сергея Александровича Есенина. Хочешь, фото покажу!

– Надо ли? – усомнился Высторобец.

– Надо, Федя, надо, она стоит того, – Скобликов запустил руку во внутренний карман пиджака, достал оттуда фотокарточку, поднес к лицу и звучно чмокнул. – Не женщина, а богиня! Тебя ведь Володей зовут?

– Владимиром Владимировичем.

– Двойной тезка Маяковского. А тот не дурак был по женской части. Смотри, какая это великая женщина! – он протянул снимок Высторобцу. – Поэма!

Высторобец взял небольшой, отливающий цветным глянцем плотный прямоугольник бумаги в руки и чуть не вздрогнул, у него неприятно заломило ключицы и на лбу появился пот. Он проверил свое лицо – все ли в нем в порядке? – нет, ничего вроде бы не изменилось, как улыбался он, так и продолжает улыбаться, хотя в глазах, может быть, промелькнуло незнакомое изумленное выражение. Высторобец внимательно посмотрел на собеседника: заметил тот что-нибудь или нет? Похоже, пронесло. Скобликов восхищенно прищелкнул языком и показал глазами на фотокарточку:

– Нет, ты только погляди, какая женщина!

С фотографии на Высторобца смотрела Ирина Белозерцева.

– Хороша, – наконец справившись с собой, а точнее – со своей речью, произнес Высторобец. – Действительно удивительная женщина! – Он не врал, поскольку не единожды сопровождал шефа вместе с супругой на разные презентации и прочие увеселительные мероприятия и относился к ней именно как к удивительной женщине.

– Я до сих пор не могу поверить, что знаком с ней, – Скобликов снова чмокнул фотокарточку. – А какова она в постели-и-и… О-о, афганец, если расскажу – не поверишь. Райское наслаждение, как в рекламе «Баунти». Ни с чем не сравнимо.

Высторобец поежился, словно почувствовал опасность: иногда возникает такое ощущение – вроде бы все тихо, ничто не угрожает, а тело само чувствует опасность, угадывает возможную боль, слышит свист пули. Такое с Высторобцем не раз бывало в Афганистане. И тем не менее он одолел себя – словно бы перепрыгнул через некий заборчик, благополучно приземлился, спросил спокойным недрогнувшим голосом:

– Ну, и какова же она в постели?

Лицо у Скобликова сделалось мечтательным, тающим, он вновь чмокнул фотокарточку и бережно спрятал в карман, сухо щелкнул там чем-то – то ли кошельком, то ли жесткими корками удостоверения.

– Это словами невозможно передать – слов не хватит.

Это можно, наверное, только показывать в кино. Язык кино, он гораздо убедительнее любого другого языка.

– И что, вы считаете, это можно снять в кино? – осторожно спросил Высторобец.

– Еще как можно! И не просто снять, а получить «Оскара».

– Не понял, – Высторобец красноречиво помотал головой, словно бы хотел вытряхнуть услышанное из ушей.

– А тут и понимать нечего. Надо ставить камеру в потайном углу и снимать ролик. Про то, как мы с ней… – Скобликов выразительно похлопал по карману, где была спрятана фотокарточка, – все действо. А потом за большие деньги показывать где-нибудь в Саудовской Аравии. Или в Арабских Эмиратах.

– Что, так сильно нужны деньги?

– Нужны.

У Высторобца никак не укладывалось в голове то, что он слышал. А с другой стороны, раз на него налетела такая дичь – надо стрелять. Охота есть охота.

– А как же… как ее муж? – Высторобец невольно помял пальцами воздух. – Он же крутой, он обо всем узнает. Да и потом… это же неприлично

– Неприлично? – Скобликов фыркнул. – Во всем мире прилично, а у нас неприлично. Не страна, а сплошной синий чулок. Все прилично! Да потом ты сейчас хороший жест сделал, – Скобликов, повторяя жест Высторобца, помял пальцами воздух – изящно, вкусно. И вообще жесты у него обладали одним качеством – они были вкусными. – За эту пленку можно получить такие деньги, такие деньги!.. Никакой муж, в общем, не будет нужен. Подумаешь, муж объелся груш! А с другой стороны… – Скобликов неожиданно умолк и сделался задумчивым. По-детски выпятил губы, подвигал ими из стороны в сторону. – С другой стороны, ты, афганец, возможно, и прав, – он стал называть Высторобца на «ты» постоянно, Высторобец в ответ только усмехнулся: этот парень, похоже, относится к нему, как господин к своему лакею. Ну что ж, может быть, так оно и лучше. – То, что приемлемо для операторши бензоколонки, совсем неприемлемо для королевы…

Хоть и засомневался сосед по пивному столику, а лицо его говорило, что он и минуты сомневаться не будет, если показать ему бумажку достоинством в десять долларов, он проглотит эту «зелень», будто голодный пескарь крючок с желанной наживкой.

– Но кино снять все-таки хочется, – подначил его Высторобец.

– Хочется, – не стал скрывать Скобликов, часто, как-то по-утиному покивал головой. – И заработать хочется, – раскинул руки, извиняясь: – Все мы грешные. Все мы смертные…

– Кино можно снять, – сказал Высторобец. – Только не на всю планету, а для двоих – для тебя и для меня. И при этом, – он знакомо помял пальцами воздух, – состричь малость купонов. Немного, но купоны будут, – он доверительно понизил голос: – У меня шеф – импотент, пересмотрел все эротические фильмы, они на него совсем не действуют: Запад – это не Россия, он хочет чего-нибудь очень российского – и чтобы баба стонала по-российски, и чтобы мужик кончал, как истинный россиянин – это на него подействует. Думаю, что за съемку он хорошо заплатит.

– Тысячу баксов даст?

– Даст, – немного поколебавшись, ответил Высторобец. – Только это… скажи, твоя партнерша будет знать о съемке?

– А зачем? Не думаю, что ей надо об этом знать, – Скобликов вновь по-ребячьи вытянул губы, рот у него сделался некрасивым, щучьим, подергал их пальцами, словно собирался что-то выдоить. Высторобец ощутил в себе гадливость, подумал с невольной горечью: «И что Белозерцева нашла в этом сверчке? Слизняк, улитка, кузнечик! Жалко шефа – рогат он, как северный олень. И то с нами делают женщины! Охо-хо!» А Скобликов тем временем продолжил: – Нет, говорить не надо.

– И я так думаю, – одобрил Скобликова Высторобец.

– Ну что, хлопнем еще по паре кружек пива?

– Лучше по паре бокалов.

– Пусть будет так, раз кружек нету. Но я люблю из кружек. Из кружек пьется вкуснее, да и традиция в России – кружечная!

– А на Западе – бокальная. Я же человек западный, – Скобликов легко, как-то безмятежно рассмеялся – его совершенно не беспокоили вещи, которые беспокоили Высторобца, они словно бы были выходцами с разных планет, Скобликов и Высторобец, и Высторобец почувствовал подкатившую к горлу горечь.

«Может, не надо… съемок этих, может, не надо? – заколебавшись, спросил он самого себя, покосился на розового, сытого, довольного собой, жизнью своей, холодным пивом, любовницей, собственной персоной Скобликова и ответил, больше уже не колеблясь: – Надо!»

Вот так и родилась кассета, которую Высторобец, спасая себя, преподнес Белозерцеву, – и сейчас ему было тошно от того, что он сделал – внутри, там, где располагается душа и бьется сердце, словно бы нарост грязи образовался, не продраться сквозь него никакому живому ростку – бесполезно.

Тысячу долларов Олежка за съемку получил, дело свое сделал, деньги положил в карман и был счастлив. Куда он их дел – Высторобца это не касалось…

Где сейчас мог находиться этот красавец-сладкоежка? «Красавьец!» В мастерской, дома, у друзей за столом, у какой-нибудь бэ? Что он сейчас делает: со вкусом поедает кровяной бифштекс или торгуется с путаной, пробуя сбить цену за услуги? Пока ясно одно – он находится в Москве.

Поразмышляв немного, Высторобец поехал к Олежке в мастерскую, время сейчас – стыковое, день состыковывается с вечером, вполне возможно, что Скобликов еще скребет карандашом по бумаге, изображая очередную «вещь» – творения его Высторобец считал бездарными и относился к ним соответственно, хотя в искусстве не разбирался и мог чего-нибудь напутать, очередной «изм» принять за творческое бесплодие. Ехать к красавчику домой было опасно: тот жил в квартире с такими дырявыми стенками, что каждый пук звучал, будто ружейный выстрел. И что же тут говорить о выстреле настоящем?

Он поехал на «Октябрьское Поле». Там, в сорока шагах от метро, в доме, где располагался овощной магазин, красавчик-сладкоежка имел мастерскую. «Погорелую» – с копотью на стенах и пороховыми разводами на потолке, но и в такой мастерской, как справедливо полагал Олежка, что-то было – этакий мужественный шарм.

Вход в мастерскую, как, собственно, и во всякий подвал, был отдельным, из маленького предподъездного тамбурка, вместо окон были две небольшие зарешеченные щели, которые Скобликов специально огородил, вставил стекла – из вентиляционных дыр получились окошки. Стекла, конечно, хлипенькие, решетки – еще более хлипкие, их можно сковырнуть пальцем, – впрочем, все, что делал этот красавчик, было ненадежным, хлипким… И что же все-таки в нем нашла Ирина Белозерцева? Неисповедимы пути измены, загадочна женская душа… Конечно, и эти стены, а особенно эти стекла звук не удержат, выстрел кое-кто услышит, но у Высторобца не было выхода.

Он присел на уголок старой ободранной скамейки, стоявшей под деревом. Во дворе колготилось много народа и это было на руку. К заднему входу в овощной магазин подъехали две грузовые машины, одна привезла помидоры в ящиках и бутылки ядовито-оранжевой, вредной для всякого нормального желудка «фанты», другая – яблоки и бананы в картонных коробках, украшенных броскими надписями «Эквадор». Было шумно. Вверху, в листве, пронзительно орали воробьи. Какая-то бабка с прямым гренадерским станом и усатым лицом выгуливала беспородную собаку – дворнягу с унылой заспанной мордой. Грузчики весело хватали коробки с бананами, гикали и с кавалерийской лихостью волокли их в чрево магазина. Два карапуза, одетых в одинаковые малиновые курточки – формой своей они словно бы были приобщены к некому таинственному братству, – сосредоточенно ковырялись в горке свежего песка, что-то строили. Все были заняты своими делами и никого не касалось, что делают другие.

Высторобец поднялся. Нельзя было ничего упускать из виду, ни одну мелочь, и вообще, надо было засекать не только предметы, но даже запахи.

Он вошел в предподъездный тамбур, неряшливый, испещренный, словно уборная, надписями. Слева находилась дверь с кодовым замком – вход в жилой подъезд, справа – железный прямоугольник с привинченной болтами железной ручкой – вход в мастерскую Скобликова. Высторобец надавил на выпуклую черную пуговку звонка, вытянул голову, стараясь услышать ржавый застойный звук. Нет, слышно ничего не было. Высторобец удовлетворенно наклонил голову и нажал на кнопку вторично.

Олега Скобликова в мастерской не было. Высторобец неторопливо поковырялся в заднем кармане брюк, достал несколько тонких, зубчатых, с разными бородками пластинок, сунул одну из них в дверь, нервно вскинулся: показалось, что в подъезде по лестнице кто-то спускается.

Нет, никого, это ему показалось – в подъезде было тихо, лишь с улицы доносилось лихое гиканье грузчиков. Он надавил на пластинку, чуть подвернул ее, проверил, есть ли захват, просунул дальше – у Скобликова стоял довольно примитивный замок тьмутараканского или курятниковского производства, где изделия клепают прямо на обеденных столах, нисколько не беспокоясь о том, что их продукция никогда не сможет конкурировать со шведскими и американскими замками, – и через минуту открыл дверь.

По обшарпанной бетонной лестнице Высторобец спустился в подвал. Тут было темно, свет через скудные зарешеченные щели пробивался едва-едва, сочился слабой гнилой струйкой, растворялся на полпути, и то, что находилось под ногами, не было дано увидеть, пахло гарью, сигарным дымом, одеколоном и масляными красками. «Запах искусства, – Высторобец невольно улыбнулся, – только тот ли это запах?»

На широком, с прочными, добротно сработанными лапами мольберте стоял холст, на котором была нарисована женщина – Скобликов сделал заготовку для живописного подмалевка, Высторобец, щурясь, попытался разобрать: не Белозерцева ли Ирина это изображена?

Нет, не Белозерцева, на угольном рисунке была изображена девочка с тонкой цыплячьей шеей и большими, какими-то уж очень невыразительными глазами – видать, Скобликов не справился с задачей, не сумел передать живой взгляд этой цыпушки, – грудка у модели была крохотной, с крупными, как пальцы, дерзко стоящими сосками. «На соски эти красавьец наш клюнул, на соски». Высторобец сел на тахту, развязал коробку, достал из нее один пистолет – увесистый, с тяжелой ручкой, протер его бумагой, выбил наружу обойму. Проверил ее, пальцем прижал пружину и загнал в железный пенал два новеньких, нарядно, будто игрушки, поблескивающих патрона. Вставил обойму в рукоять. Потом передернул затвор, послал один патрон, верхний в обойме, в ствол. Вот и все, оружие к «бою» готово.

Высторобец положил пистолет рядом с собой, достал из куртки перчатки, натянул их на руки и, подтащив к себе старый плед, валявшийся тут же, на тахте, тщательно протер им пистолет, глянул на него сквозь жиденькую сукровицу света, льющуюся в мастерскую через потолочные цели – нет ли где следов?

Впрочем, он мог и не смотреть – следов не было, свою работу Высторобец знал, и чего-чего, а отпечатков на оружии, которое потом попадало в милицию, не оставлял.

Внутри было гадостно, пусто, и легче ему вряд ли будет, такой уж выдался день 20 сентября, среда, почти «очко» вроде бы – 20, а день не соответствует «очку»: сплошные проигрыши и ни одного выигрыша. Высторобец закрыл коробку со вторым пистолетом, снова обвязал бечевкой и, прислушиваясь к звукам, доносящимся с улицы, стал ждать.

20 сентября, среда, 18 час. 00 мин.

Белозерцев, оставив машину около «Макдональдса» на платной стоянке, охраняемой двумя молодыми, коротко остриженными «быками» в пятнистой форме, с американскими резиновыми дубинками в руках, сказал водителю Боре:

– Машину не покидай, жди меня здесь!

Боря вытянул из-под сиденья короткоствольный десантный автомат, от которого запахло боевым металлом и масляной смазкой:

– Может, возьмете, Вячеслав Юрьевич? В портфель, он как раз в «дипломат» входит.

– Не надо.

Около «Макдональдса» было полно людей. «И чего толпятся? – Белозерцев неприязненно посмотрел на колготящуюся очередь, увернулся от крепкоскулого грудастого паренька, прокладывающего себе дорогу с выставленными в боксерской позе кулаками, не очень удачно обошел бомжа, от которого воняло калом – притерся к нему боком и наверняка подхватил пару вшей, но Белозерцеву было не до огорчений. – И чего хорошего находят люди в этой третьеразрядной забегаловке? То, что она американская?»

Брезгливо обошел кучу свежего лошадиного помета, наваленного прямо на тротуар – на конях гарцевала муниципальная милиция, это их след, пахнущий «сельским хозяйством» из-под хвоста, – в общем-то, это обычный сортирный аромат, который отбивает всякую охоту к умиленным вскрикам и целованию лошадок, до чего очень уж охочими стали разные мокрицы из «новых русских». Белозерцев прибавил шагу. Время поджимало.

Почти бегом спустился в шумный переход, забитый продавцами газет и всякими кумушками, торгующими носками, сосисками, кефиром, бюстгалтерами, губной помадой, воблой, прочим товаром, протиснулся сквозь толпу и словно бы свежего воздуха глотнул, когда снова очутился на поверхности. Открыл по-рыбьи рот – он задыхался, ему не хватало кислорода.

Правы японцы, которые в центре перенаселенного Токио ставят автоматы с кислородом – сунул в щель автомата монетку в сто йен, глотнул «свежанинки» и, взбодренный, помчался дальше – и сердце уже, глядишь, не так загнанно бьется, и в ушах звон угас, и пота на физиономии поубавилось. Неплохо бы и в Москве установить такие автоматы. Как колонки бензозаправки. А что, надо подумать. В будущем этот бизнес очень прибыльным может оказаться.

Цепко, быстро, стараясь схватить все сразу, Белозерцев глянул влево, глянул вправо – не видать ли откормленных парней с бугристыми, коротко остриженными затылками – Костиковых похитителей? Белозерцев считал, что они должны быть именно такими – амбалами с короткой стрижкой, их можно засечь издали, да и форму эти ребята обычно носят приметную, как муниципальная милиция: шелковые спортивные штаны, украшенные цветными прямоугольными нашлепками, яркие футболки, кожаные куртки, как пилоты Второй мировой войны, и фальшивые «адидасы» – белые кроссовки… Нет, парней этих не было видно. Ни слева, ни справа. И сзади тоже не было видно – никто не подпирал его из галдящего подземного тоннеля, никто не дышал водкой в затылок.

Белозерцев сморщился, у него заныло сердце: неужели обманули либо что-то произошло с Костиком? Костика могли пришибить рукояткой пистолета, просто кулаком, удавить в назидание Белозерцеву. За то, что он, например, позвонил в милицию. Такая история произошла в Грузии: там удавленного ребенка сбросили из проезжающей машины прямо под ноги родителям, которые понадеялись на помощь милиции, – или что там в Грузии ныне есть вместо милиции? – полиция? – а полиция оказалась бессильной. С Костиком могли сделать что-нибудь еще. Ноги у Белозерцева ослабли, стали ватными, согнулись в коленях, поступь превратилась в старческую.

Оставалось одно – ждать. Пять минут ждать, десять, пятнадцать, тридцать минут… сколько нужно, столько и ждать.

Он подошел к стеклянной двери метро, заглянул через стекло внутрь. Около пункта обмена валюты стояли три девчонки – очень разные и одновременно очень похожие друг на друга. Белозерцев не сразу понял, что это путаны. «Прости меня, Господи», как в старину звали проституток. Все трое повернулись к Белозерцеву, внимательно оглядели его и приветливо улыбнулись. Улыбка их была общей, дежурной, словно бы одна на всех, зубы безукоризненными, хотя и испачканными губной помадой. Около аптечного киоска, расположенного напротив обменного пункта, стоял темнолицый, арабского типа человек в толстом, с ватными плечами; пиджаке – сутенер. Белозерцев сплюнул под ноги и отвернулся: противно было смотреть на его смуглую сладковатую физиономию.

Сутенер покосился на Белозерцева и тоже отвернулся с презрительным выражением лица: не клиент. Клиентов он чувствовал нюхом, носом-шнобелем, корнями волос, мигом определял, на какую сумму – в долларах – одет человек и что водится у него в бумажнике. Отогнув рукав, Белозерцев глянул на свой титановый «роллекс» – прошло уже пять минут, а от похитителей – ни привета, ни ответа. Они что, прощупывают его, изучают, один он пришел или в сопровождении группы милиционеров? Огляделся, стараясь не пропускать ни одного человека, и не обнаружил никого, кто мог бы пасти его. Да и вряд ли генерал Зверев будет пускать по следам Белозерцева своих людей – он уже расписался в собственной слабости, в бессилии милиции. Если только после драки решил пару раз взмахнуть кулаками?

К человеку с арабским лицом подошли двое, в одинаковых зеленых пиджаках и черных брюках, с бритыми складчатыми затылками – Белозерцев вначале подумал, что это и есть похитители, но потом понял – провинциальные миллиардеры, привыкшие есть черную икру не ложками – поварешками, зачерпывать ее из таза стеклянными поллитровыми банками и «культурственно» стряхивать в рот – очень уж отъевшиеся это были ребята. Оба сунули арабу задаток – Белозерцев успел засечь долларовые бумажки, – один выбрал белесую длинноволосую девицу, другой – крашеную шатенку. Обе девушки были одинаково тонконоги, на вихляющихся каблуках, с яркими ртами и рано развитой грудью.

«Десятиклассницы, – невольно отметил Белозерцев. – Таким еще в школе арифметику с родной речью зубрить надо, учиться правописанию, а они… Ну чего они подкладываются под прыщавых провинциалов?»

Качки-провинциалы были низшим слоем «нью рашенз», различимым невооруженным глазом. Несмотря на свои миллиарды. Высший слой не будет одеваться, как этот: ребята наряжены в одинаково дорогие безвкусные костюмы, которые можно купить в любом магазине от ЦУМа до «Весны» – столичные пижоны от них уже давно воротят нос, а у многочисленных боевиков, охранников и рэкетиров есть своя форма.

Он надавил себе пальцами на кадык, словно бы хотел перекрыть дыхание – вторично показалось, что его обманули. Костика убили, а его обманули. Он ощутил, как у него сами по себе, произвольно, затряслись губы, Белозерцев сморгнул слезу с глаз – пробила такая острая обида, что хоть со светом белым прощайся: он кругом обойден, он везде остался в проигрыше.

За Белозерцевым в этот миг наблюдали примерно пять пар глаз: милицейская группа во главе с майором Родиным, тройка чекистов, которыми руководил плечистый, с жестким лицом и седыми висками человек, назвавшийся Никитиным, но Никитин из него был, как из Родина Джавахарлал Неру, – Никитин был чистокровным азиатом, узбеком либо казахом. Наблюдал и Деверь, вместе с Клопом приехавший на свидание.

Свой обновленный «жигуль» популярного цвета «коррида» они поставили у старого здания «Известий», ближе к кинотеатру «Россия». Клоп восхищенно потыкал машину ботинком в колесо, произнес громко:

– А! Ни одна зараза в мире ведь не узнает, что этот аппарат утром побывал в деле.

Деверь сжал глаза в уничтожающие щелочки, будто сквозь прицел глянул на Клопа, оглянулся с опаской:

– А ты, дур-рак, тише говорить можешь?

– Собственно, что особенного я сказал? Я про аппарат искусственной почки, который утром видел в деле и собираюсь купить тестю, а ты про что?

– Дважды дур-рак, – прошипел Деверь, правая щека у него задергалась.

Они прошли к памятнику Пушкину, сели на красный каменный парапет спиной к «Известиям». Клоп стремительно оглянулся, дохнул Деверю на ухо:

– Пришел. Стоит. Он! Я его точно сфотографировал… Он!

– Один или с компанией?

– Пара проституток около него вьется…

– Они-то и могут оказаться ментами, лейтенантами в юбках. Давай-ка смотаемся на противоположную сторону улицы, к «Наташе».

По запруженному народом проходу одолели Тверскую, шуганули какую-то бабку, торгующую плавленными сырками – пищей для алкашей, бедная старуха сделалась свекольно-красной, видать, от испуга зашлось сердце, – остановились около «Наташи» под троллейбусным грибком. Вгляделись в сгорбленную фигуру, застывшую около стеклянного входа в метро.

– Постарел, гад, – отметил Клоп, – не нравится ему все, что с ним происходит. А истина проста, как круговорот соплей в природе: не грабь людей, не присваивай себе то, что принадлежит другим, не лопайся от жира и спи себе спокойно, дорогой товарищ, никто тебя не тронет.

– Видишь хорошо? Точно он?

– А кто же еще?

– Ладно, – пробормотал Деверь, принимая решение, – пасти клиента вроде бы никто не пасет, ментовка, кажется, на самом деле отшатнулась от него, а он нажимать не стал, послушался нас… Все тип-топ, Клоп, плывем к своему берегу, надо докладывать адмиралу, что фарватер чист, но кое-что может лежать на дне…

Через пять минут Белозерцева тронул за руку мальчишка – черноглазый вихрастый цыганенок в замызганном спортивном костюме «Адидас», крупные белые зубы, похожие на саперные лопатки, у него влажно блестели.

– Дядя! А, дядь!

Белозерцев вздрогнул, стремительно обернулся и, увидев чумазого пацаненка, невольно взялся рукой за сердце:

– Чего тебе?

– Велено передать, – цыганенок протянул ему ладонь, в которой лежала сложенная в несколько раз бумажка, выдранная из записной книжки, с приклеенной буквицей «я».

– Мне? Мне велено? – мгновенно севшим, будто бы проколотым гвоздем, голосом спросил Белозерцев.

– Тебе, не ему же, – цыганенок, не глядя, ткнул пальцем в сторону памятника Пушкину.

Белозерцев трясущимися пальцами взял записку, хотел развернуть, но его остановил цыганенок.

– А это самое, – он звонко пощелкал пальцами – выразительный жест, который не спутаешь ни с каким другим, – гонорар!

В кармане брюк Белозерцев нашел смятую кредитку, достал – десять долларов. Конечно, многовато для цыганенка, но ладно – будем считать, что тому подфартило. Цыганенок задорно улыбнулся, блеснул крепкими завидными зубами – проволоку перекусывать можно, – рассмеялся счастливо:

– Молодец, дядя, не жмот! – и исчез, словно бы его и не было – даже тени на бетонных плитах не осталось, хотя тень, хитрая бестия, не остается никогда.

Белозерцев развернул бумажку, почувствовал, как у него дрогнуло сердце, скакнуло вверх, во рту сделалось сухо – неужели эти суки что-то сделали с Костиком? Печатные буквы, испещрившие бумажку, были мелкими, безликими, хоть и писал их человек, старавшийся, чтобы почерк его не был узнан, а все равно рука выдавала его – мало приходится этому злодею иметь дело с бумагой и ручкой, больше с другими предметами: есть много людей, у которых почерк до самой старости остается детским. Так и этот.

Буквы расплывались перед глазами, Белозерцев не сразу разобрал их.

«Пройди к памятнику Пушкина. Вторая скамейка слева, в пачке сигарет “Кент” возьми инструкцию». И все – ни подписи, ни… А чего еще надо? Он вскинулся, поискал глазами цыганенка, выкрикнул неверяще, будто выкашлял из себя:

– Эй! Ты где?

Но цыганенка и след простыл, он, подогретый десятидолларовой банкнотой, набрал вторую космическую скорость и находится сейчас уже где-нибудь около «Маяковской» – следующей станции метро.

Где расположена эта скамейка? Слева? Справа? Если встать лицом, скажем, к Тверской улице. А если лицом к памятнику, то все будет наоборот. А вдруг эту сигаретную коробку уже кто-то распотрошил и читает теперь инструкцию, как секретное шпионское донесение. Лицо Белозерцева исказилось, он развернулся и бегом понесся к памятнику Пушкину.

У памятника остановился, глянул в бесстрастное чугунное лицо поэта, вспомнил, что в записке есть орфографическая ошибка – не «памятник Пушкина» надо писать, а «памятник Пушкину», протестующе помотал перед собой рукой – еще не хватало на всякую пыль обращать внимание: похитители Оксфорд не кончали…

Нет, на какой все-таки стороне должна лежать смятая пачка «Кента» – в том, что пачка будет смята, Белозерцев не сомневался, несмятую пачку сразу поднимет какой-нибудь любопытный бомж или вороватый цыганенок, это похитители явно учитывали, напрасно Белозерцев опасался – слева, если стоять к Пушкину лицом, или слева, если к нему стоять спиной? И тут он увидел пачку – она словно бы сама подползла к нему, к глазам, задавленно всхлипнул, схватил, трясущимися пальцами выскреб оттуда бумажку.

Написано теми же буквами, что и цидулька, переданная цыганенком, – печатными, по-детски кривоватыми, заваливающимися то в одну сторону, то в другую. Единственное, что отличало инструкцию от цидули, – написано крупнее.

«Завтра в 10.00 утра будь на Боровском шоссе. Поезжай медленно от деревни Ликино к развилке, там направо пойдет дорога на станцию Внуково. Не доезжая 300 метров до развилки, передашь деньги в машину, которая поравняется с тобой. На шофере будет американская кепка с надписью “Кент”. Шофер скажет: “В вашей машине стучит карданный вал”. Это будет пароль. Взамен получишь видеокассету. О, сыне не беспокойся. Если не передашь деньги, обманешь – сына убьем».

– Та-ак, – чувствуя, что буквы прыгают у него перед глазами, валятся друг на друга, рушат строчки, пробормотал Белозерцев, – так-так….

Он понимал, что похитители перестраховываются, явно следят за ним, стараются понять, привел он хвост или нет, потому и придумали две ступени записок, не стали ничего говорить по телефону, но должна же быть и третья ступень, конечная… Белозерцев со злостью ударил кулаком о кулак. Люди, находившиеся рядом, невольно обратили на него внимание: сумасшедший! Хотя одет прилично, ни за что не скажешь, что свихнулся.

Наверное, он сам виноват в том, что третьей ступени на сегодня не оказалось, сам… Не надо было звонить Звереву. Но кто знал, что эти деятели контролируют телефонную станцию и прослушивают разговоры? Он снова вгляделся в послание, буквы прыгали, как живые, пропадали в мути, застилавшей взор, он поднес записку поближе к глазам.

В это время на Белозерцева налетел кто-то взъерошенный, с огромными темными очками, нахлобученными на конец носа – и как только очки эти держались, не слетали с «руля», непонятно, – ударил в плечо, и записка неожиданно выпала у Белозерцева из рук. То ли сама вылетела, то ли ее выбили…

– Виноват! – извинился перед Белозерцевым очкастый по-солдатски коротко и неопределенно. – Виноват!

Он стремительно нагнулся, поднял с земли записку, ладонью сбил с нее соринки, развернул, протягивая Белозерцеву.

– Глядеть надо! – хриплым чужим голосом выкрикнул ему Белозерцев.

– Еще раз виноват! – лохматый трогательным движением приложил руку к груди. – Вы правы – загляделся я. На памятник Александру Сергеевичу. Из провинции приехал, из Омска… Сами понимаете, в Москве первый раз, а в первый раз все так интересно, – сожалеющий ток лохматого заставлял верить: первый раз все-таки человек в Москве, варежку распахнул случайно, к столичной толпе непривычен, и Белозерцев оттаял.

– Поаккуратнее надо, – пробормотал он, – все же это Москва, так и под машину влететь недолго.

– Тысячу раз виноват, – лохматый снова приложил руку к груди, вид у него был расстроенный, тощая гибкая фигурка вызывала жалость, – две тысячи раз виноват.

«Что у них в Омске продуктов нет, что ли? Людей не кормят, – невольно подумал Белозерцев, сделал слабое движение рукой, словно бы отпуская грехи, и лохматый вприпрыжку пустился в сторону сгоревшего здания ВТО, в котором когда-то находился любимый Белозерцевым ресторан, – опять полетел, не разбирая дороги…»

В человеке этом сейчас даже сам генерал Зверев вряд ли узнал бы майора Родина.

20 сентября, среда, 18 час. 20 мин.

Мокрый отпечаток с подложенными вниз несколькими листами бумаги принесли к Звереву, тот, сощурившись сильно, – глаза начали сдавать, слишком много писанины попадает на генеральский стол и все приходится читать, – вгляделся в отпечаток.

– Кхе-кхе-кхе… Что, подсушить не могли? – проговорил он недовольно. – Не то я с этим снимком, как журавль с манной кашей, размазанной по тарелке, – хожу рядом с вытянутой шеей, а рассмотреть толком не могу.

– Спешили, товарищ генерал, потому отпечаток и не подсушили, – у стола, вытянувшись солдатиком, стоящим на почетном посту, поедал глазами Зверева молодой, с жидкими белесыми усиками старший лейтенант – сотрудник технического отдела.

– Новенький, кхе-кхе? – спросил Зверев. – А где Волошин? Кефир в буфете пьет или уже выпил и поскакал домой?

– Волошин на телефонной станции.

– Как, еще не вернулся, кхе-кхе? – Зверев прекрасно знал, где находится и что делает Волошин, но сдержать брюзжания не мог: брюзжать генералу положено просто по должности, он поднял глаза от снимка и дружески подмигнул старшему лейтенанту: не дрейфь, мол, старый милицейский генерал – не самая важная шишка в здешних коридорах. – Ну что ж, это хорошо, что наш друг получил записочку. – Зверев наклонил голову, прочитал текст записки, сфотографированной Родиным, – кхе-кхе! Осторожничают ребята, нас боятся. И правильно делают. Молодец, Родин, – похвалил он майора, сидевшего здесь же, в кабинете, за приставным столиком, – сфотографировал…. Как удалось?

– Ловкость рук, товарищ генерал, и никакого мошенства.

– Знаем мы вас, таких шустрых, вы вначале клиента укокошите, а уж потом записочку у него из холодеющей руки выдернете, чтобы сфотографировать, кхе-кхе! – Зверев нагнулся к пульту, щелкнул рычажком, спросил: – Ну что наружка? Засекла клиентов?

– К сожалению, нет, товарищ генерал, – послышался в динамике виноватый голос, – слишком сложно было.

– Сложно, сложно, кхе-кхе. Вам только зарплату получать несложно, – Зверев ткнул пальцем в рычажок, отключаясь. – Ладно, еще не все потеряно. Завтра в десять узнаем, что за писатели завелись в нашем городе, – повернулся к Родину. – Оперативным группам до восьми ноль-ноль – отбой! А мы с вами, майор, немного у карты помозгуем, поизучаем, что там за развилка, какие звери вокруг водятся и вообще какого цвета трава в том краю?

– Может, одну группу оставим, товарищ генерал? А вдруг что-нибудь произойдет?

– Ничего не произойдет. Абсолютно ничего. Полный отбой! – генерал неожиданно засмеялся, оттолкнул от себя мокрый фотоснимок записки. – Автомобильные страсти какие-то, словно в романе про железное бытие на резиновом ходу. «В вашей машине стучит карданный вал». А если не стучит?

20 сентября, среда, 18 час. 40 мин.

В глухих бетонных отсеках телефонной станции пахло сухой пылью, подгорелой резиной, старой разлагающейся пластмассой, еще чем-то кислым, острым, словно бы неподалеку действительно разлили кислоту либо кто-то повесил сушить прелые портянки.

Волошин сидел в уголке отсека на старом пластиковом ящике, слившись с пространством, невидимый и неслышимый, фильтровал звуки, доносящиеся до него: тихую музыку зуммеров, треск блоков, щелканье переключателей, какие-то монотонные хрипы, что доносились из-за панелей; ему казалось, что он находится в чреве странного механического животного, недоброго, но умного, способного существовать без людей. Он следил за этим животным изнутри, а животное, казалось, следило за ним.

Афонин страховал его на выходе, Тур же пребывал в свободном полете – важно было, чтобы его видели, чтобы он отмечался в самых разных местах – его должны были засекать те или один из тех, кого сейчас дожидался Волошин. Волошин изучил блоки обслуживания – их называли ступенями, куда входили милицейские телефоны – в частности, телефон Зверева, нашел для себя много интересного. Милицейские телефоны постоянно пасли, и не просто подслушивали, а записывали на пленку, следы подсоединений были хорошо видны, стоило только Волошину осмотреть блок через лупу, а некоторые детали были видны и без лупы.

Работали, конечно же, свои, атээсовские, – дядя с улицы, какой-нибудь дворник из Столешникова либо отставник с дубиной, промышляющий на Трубной площади, вряд ли сюда войдут, а если попробуют войти – тысячу раз будут остановлены и полторы тысячи раз им будут скручены руки. Тут не только пропуск нужен, но и допуск, и специальное удостоверение, и вообще бог знает что.

Волошин ждал.

Он потерял счет времени, когда в неровное убаюкивающее дыхание машины, внутри которой он находился, вкрался посторонний звук – мягкий, шаркающий, осторожно-неспешный. Волошин приготовился: наступает момент, ради которого он сидит в этой консервной банке.

Через две минуты в бетонном отсеке появился человек в синем халате, из кармана которого торчали сразу три авторучки, пробник и еще какой-то прибор с посеребренными проводками, вываливающимися наружу, остановился на пороге отсека, словно бы что-то почувствовав, потянул носом, воздух. «Вот животное, – невольно удивился Волошин, – чует меня, явно чует, только понять ничего не может! Кто это? Гуревич, о котором рассказывал Тур, или кто-то еще?»

Человек в синем халате внимательно оглядел зал, задумчиво помял пальцами щеку – что-то останавливало его, он чувствовал опасность и хотел понять, откуда она приходит. Волошин замер – неужели этот синий халат и впрямь так чувствителен, что засек его? Если бы была возможность раствориться в воздухе, растаять, будто сахар, стать невидимым, Волошин растворился бы…

Но мерное пощелкивание блоков, тихая многослойная песня зуммеров, схожая с полетом; стаи больших шмелей, успокаивали, убаюкивали, у человека в халате оттаяло, сделалось добродушным лицо, и он вошел в зал.

Конечно, это мог оказаться и обычный инженер, пришедший проверить аппаратуру – ведь тут наряду с современными квазиэлектронными и электронными блоками стояли еще и старые, времен Русско-японской войны, координатные и даже декадно-саговые, отжившие свое, тысячу раз чиненные-перечиненные блоки, а за этим хозяйством глаз да глаз нужен, но вряд ли бы обыкновенный инженер так вел себя. Да и чутье, оно тоже заставляло Волошина сделать охотничью стойку. Осталось только, чтобы этот человек засветился у милицейского блока. Тогда его можно будет смело брать.

Волошин зажал в себе дыхание, он его буквально стиснул зубами, чтобы ничего не вырывалось наружу, собрался в пружину, чтобы в любой миг распрямиться, выпрыгнуть из укрытия, облизал сухие губы. Хотелось пить. От напряжения стало щипать глаза..

Человек в синем халате прошел близко от него, стремительно оглянулся и застыл в позе сторожевой собаки, вытянул голову. Шея у него была жилистой – толстые узловатые борозды напряглись, вздулись, стали похожими на некие веревки, которыми голова этого человека была притянута к туловищу. Рот был маленький, округлый, с пухлыми мальчишескими ямочками в углах, в разъеме губ виднелись мелкие желтоватые зубы. «Никотином подточены, – понял Волошин, – по пачке какой-нибудь заморской пакости высасывает за полдня. Кто это все-таки? Гуревич или кто-то еще?» Человек стоял совсем рядом, до него можно было дотянуться рукой.

«Вот чутье! – Волошин не удержался, снова восхищенно покрутил головой. – Неужели рыба сорвется? Стоит возле крючка, принюхивается к червяку, а не трогает. Жрать хочет, но не берет». В нем неожиданно возникло чувство уважения к синему халату – это было профессиональное: не нос имел этот дядя, а миноискатель.

Из бокового кармана халата человек достал очки, натянул на лицо и стремительно, уже нигде не задерживаясь, шагнул к милицейскому блоку.

«Все, карп открыл пасть, сейчас заглотит червяка». Человек в синем халате небольшой тонкой отверткой быстро освободил шурупы блока, снял крышку, обнажая мудреное, набитое цветными проводками и серебряными пластинами нутро. Положил крышку на пол около ног. Волошин поглядел на дверь – как там Афонин, ловит мух или не ловит? Афонин ничем не выдавал своего присутствия.

Когда человек в синем халате забрался в блок, подсоединил к клеммам концы переносной телефонной трубки, имеющей усилитель, Волошин понял: синий халат подсоединился к зверевскому телефону, он ковырялся именно там, и одновременно понял другое: не все милицейские телефоны прослушивает этот человек, и не все подряд пишет – он сидит только на зверевском телефоне. И то лишь потому, что случайно засек разговор со Зверевым Белозерцева. Все, колечко замкнулось. Группа, в которую входит этот деятель, контролирует лишь операцию с Белозерцевым, остальная деятельность милиции их не интересует. «Вот сволочи, куда забрались, – невольно отметил Волошин, – их время наступило, их! Время зубастых волков и худых коров. Но не все еще потеряно, не все-е…» В следующий миг Волошин услышал громкий голос Зверева, тот говорил по телефону с Житной улицей, где располагалось Министерство внутренних дел России, с полковником, которого Волошин знал.

«Ну все, – подумал Волошин со злостью, – финита ля комедия», – поднялся. Движение было стремительным, бесшумным, синий халат не засек его, и Волошин окликнул негромко:

– Гуревич! – хотя не знал точно, Гуревич это или нет.

Человек в синем халате вскинулся, лицо его побледнело, сделалось плоским, каким-то опрокинутым – лица обычно опрокидываются у очень испугавшихся людей, очки тихо сползли с носа – сами по себе, он поспешно подхватил их, сунул в карман, следом сунул отвертку, потом, словно бы вспомнив о чем-то, вытащил отвертку и выставил перед собой, словно оружие.

– Вот видите, – синий халат неуверенно, как-то очень бледно улыбнулся, – приходится заниматься ремонтом на ходу. То одно летит, то другое, техника стала никуда не годной, выработала свое. Она еще московского генерал-губернатора в девятьсот пятом году обслуживала.

– Вы арестованы, Гуревич!

– Как «арестован»? Да вы чего-о? Шутить изволите?

– Никак нет, Гуревич, не изволим, – Волошин сделал шаг к синему халату. – Ни розыгрышей, ни шуток – чистая правда. Вот постановление об аресте, – он нащупал в кармане сложенную вчетверо бумажку.

– Шутите, шутите, друг мой! Небось пивка захотелось? Хотите пива? Я тут всех угощаю пивом!

– М-да, тем и известен! – мрачно проговорил Волошин.

– Ну, не только, – Гуревич поднял с пола крышку блока, поставил на место, выругался: – Чертова нахлобучка! – В следующий миг, оттолкнувшись обеими руками от блока, словно гимнаст от стенки, совершил длинный козлиный прыжок в сторону и понесся к двери.

Волошин даже малого движения не сделал вслед, посмотрел лишь сожалеюще на этого человека: Гуревич был винтиком, маленьким и слабым, в чьей-то машине, и вот сейчас винтик этот сломался. Интересно, остановится машина или нет? Гуревич в прыжке одолел порог и в следующую секунду заверещал по-заячьи громко, слезно: его сбил с ног Афонин, навалился сверху, заломил руки за спину. Гуревич, ободрав себе лицо о холодный грязный пол, заверещал еще громче.

– А ну, тихо! – рявкнул на него Афонин.

Гуревич дернулся, ерзнул щекой по бетону, ободрал еще раз и попросил жалобно:

– Отпустите!

– На кого работаешь, макака? Выкладывай! – Волошин подошел к нему, приподнял голову, глянул в замутненные от страха глаза. – Давай, давай не стесняйся. Раньше надо было стесняться.

В ответ Гуревич прохрипел что-то невнятное, широко открыл набитый слюной рот, Волошин увидел большой, покрытый налетом древесного цвета язык, понял, что у Гуревича – больной желудок, только желудочные неполадки делают язык таким «цветным», зубы были съеденные, в частых точках пломб, из рта пахло табаком и гнилью, Волошина невольно передернуло, он отодвинулся чуть от Гуревича, снова тряхнул его за волосы.

– Товарищ майор, надо вызывать машину, – сказал Афонин, – чего тут с ним чикаться?

– Погоди! – Волошин еще больше приподнял голову Гуревича, глянул ему в глаза, спросил холодно, очень спокойно, в голосе не было ни одной сочувственной нотки: – Хочешь, я сейчас тебе голову об этот бетон расколочу? И всем скажу, что так и было – ты с такой головой родился. Хочешь, нет? Если не хочешь, тогда выкладывай, какому господину служишь. – Волошин сжал волосы на голове Гуревича в комок, натянул их, на лице Гуревича проступили кирпичные сизоватые пятна, и он взвыл. – Говори! – потребовал Волошин.

Действовал Волошин так, как обычно действуют милицейские оперативники: старался выколотить из задержанного хоть какие-то сведения по горячим следам – пока тот, испуганный, в шоке, не соображает, что происходит, может выдать ценную информацию, а дальше он придет в себя, оглянется и начнет врать напропалую, тогда признание из него можно будет выбить только кулаками.

– По… по… по… – зачастил Гуревич, сильно заикаясь, изо рта на бетон у него пролилась слюна, и Волошина передернуло от брезгливости – того гляди, этот любитель пива наблюет сейчас на пол, убирать за ним придется.

– Ну! – тряхнул Гуревича Волошин. – По… по… – это понятно. А дальше как?

– По… по…

– Попо – это, повторяю, еще не все, только часть. Попов? Попович? Поповкин? – Волошин невольно отметил, что фамилии в голову лезут все какие-то известные: Попов – изобретатель радио, Попович – космонавт, Поповкин… Тоже что-то было. Писатель, кажется, такой жил на заре туманной юности… – Попандопуло? Попоян? Попоруллин? – каждый раз после каждой фамилии Гуревич дергал головой, будто Волошин всаживал в него по гвоздю – похоже, боялся попадания. – А ты не боись, милый, – посоветовал Волошин Гуревичу, – давай, давай выкладывай! Этот Попо тебя уже никогда не достанет!

Неправ был Волошин, и он знал это – деньги достают ныне кого угодно и где угодно – в милиции, в подвалах бывшего КГБ, за пазухой у президента, в Кремле, на Кипре и в Танзании, в тамошней крапиве, куда иной нарушитель закона забирается, чтобы переждать смутное время, а потом воспользоваться нахапанным, – и если кому-то предписывали свернуть набок голову, то голова у того в один прекрасный момент оказывалась свернутой.

– Никогда Попо тебя не достанет, – вторично соврал Волошин, заглядывая Гуревичу в замутненные глаза. – А вот пара дырок в твоем глупом черепке запросто может образоваться! – Тут он был прав. – Сечешь или ничего не сечешь? – Волошин вновь с силой сжал волосы у Гуревича, потянул вверх, выдрал клок. Гуревич застонал, изо рта у него вылетел ошметок слюны. – Сейчас я тебе в глотку твой собственный ботинок засуну, чтобы не плевался, – пригрозил Волошин. – Ну, раскололся ты на Попо, давай раскалывайся дальше!

Он еще не знал, что Попо, а точнее, По… по… – это Полина Евгеньевна Остапова – фигура приметная, вхожая в высшие милицейские круги, а если бы узнал, то, возможно, и не стал бы выколачивать из бедного Гуревича то, чего тот не хотел сообщать. Это было первое «По», а второе «По» – Келопов, подполковник из Главного управления внутренних дел Москвы, близкий родич человека по кличке Клоп.

20 сентября, среда, 18 час. 45 мин.

Высторобец придвинул к себе, огладил его пальцами: к оружию он всегда испытывал нежность – как всякий человек, который привык больше полагаться на патроны, чем на друзей: друзья подводят куда чаще оружия, оружие может дать осечку один раз из пятидесяти, друзья дают осечку через раз. Он приподнял ТТ, пробуя его на вес – хоть и тяжела югославская машинка, а все легче нашей будет. Наши и увесистее – пистолет руку оттягивает вниз гирей, и надежнее сделаны. Хороший пистолет изобрел когда-то товарищ Токарев: из «макарова», из «стечкина» бронежилет вряд ли пробьешь – пуля только вмятину оставляет, еще может оглушить клиента – и все, а «токарев» в бронежилете делает хорошую дыру, потому платные киллеры предпочитают ТТ всем другим пистолетам.

Судя по слабенькой вечерней сукровице, льющейся из-под потолка, солнце совсем подкатило к обрези горизонта и собиралось нырнуть в «кровать», чтобы отдохнуть после трудного дня. В мастерской сделалось совсем темно.

Когда сидишь в схоронке, в засаде, как здесь, всякое лезет в голову, вся жизнь, бывает, неспешно проходит в памяти: год за годом, кадр за кадром – и детство тут, – какие же без него могут быть воспоминания, и юность с первой любовью – неумелой пухлогубой девчонкой, и первая пуля, просвистевшая около виска и чуть не загнавшая его в землю, – все это было, было, было, и не надо, чтобы эта бывшесть когда-нибудь возвращалась… От воспоминаний Высторобец невольно осунулся, под глазами у него набрякли мешки – что-то неладное происходило с почками, нарушился обмен, полез песок, надо бы наведаться к врачам, но идти к медикам он опасался: найдут какую-нибудь неизлечимую хворь, объявят о ней – и тогда у Высторобца будет одно лечение – пуля в висок, да потом очень уж не хочется сидеть у врача под дверью, ожидая приговора. Такое ожидание хуже смерти, оно старит и сводит на нет даже очень здоровых людей.

Вот как состарился Белозерцев, его сегодня даже невозможно было узнать. Хотя состарило его не ожидание медицинского приговора – совсем другое.

В мастерской было уже совсем темно, когда в двери послышалось скрежетанье ключа, раздался гулкий удар ноги о листовое железо, которым была обита дверь, на порог упал косой луч электрического света и послышался веселый голос Скобликова – Олежка, как всегда, дурачился, несерьезный человек, – говорил на этот раз с грузинским акцентом:

– Захады, гостэм будэш!

Такого сюжетного поворота Высторобец не ожидал: Скобликов пришел не один, а с каким-то мазилой, таким же, как и он, художником – от слова «худо», – м-да, не ожидал, хотя должен был подготовиться к разным вариантам. «Что ж, придется убирать двоих, хотя и жаль».

– Нет, старше, я заходить не буду, я на секунду, иначе ты знаешь, как бывает – заходишь на две минуты чашку чаялынить, а задерживаешься на два дня. И выпиваешь не чашку чая, а три литра водки. Потом целую неделю приходится голову поправлять. Все это нам хорошо известно…

– Ну, это осталось в прошлом, когда мы были неотразимыми бабниками и лихими выпивохами: садились за стол с девочками в субботу утром, а выбирались из-за стола лишь в пятницу вечером.

– Да, и недели как ни бывало! – охотно подхватил гость звонким голосом. На шее у него, как и у Скобликова, болтался бант.

«Баба! – брезгливо подумал Высторобец. – Похож на куклу. Но если уйдет – будет лучше. Хоть и баба, а все равно жаль убивать».

– Так, чего тебе дать? – Скобликов щелкнул выключателем, движения его сделались озабоченными, суетливыми.

– Две картонки грунтованные размером тридцать на сорок пять, три тюбика белил, один – кадмия лимонного, два – краплака и два – ультрамарина.

– Только с отдачей! – брюзгливо предупредил Скобликов.

– Олежка, мог бы и не напоминать – как договорились, так и будет. Я всегда отдаю долги.

Поковырявшись в ящике, Олежка нашел для гостя несколько тюбиков краски, сунул ему в руки, потом из стопки картонок изъял две, ловко перехватил в углах прозрачной лентой, чтобы картонки не разъезжались.

– Держи. А то у меня времени в обрез – мне еще к визиту прекрасной дамы надо приготовиться, – сказал Олежка и азартным движением потер руки, – фрукты нужно помыть, лед к шампанскому достать из морозилки… Хочешь – оставайся! Я сегодня утром хороший гонорар сгреб, в «зелени», – не удержался он, похвалился.

– Фью-ють! – восхищенно присвистнул приятель. – За что же?

– Картину продал… дамочке одной. Не бог весть что за картина, но дамочке понравилась. Муж у нее из богатых кабанов, денег куры не клюют, сорит «зелеными» направо-налево.

«Уж не Ирина ли Константиновна? – Высторобец сжал зубы. – А кабан – это Белозерцев». Высторобец уже слышал, что кабанами в Москве стали звать «новых русских», и снова искренне пожалел Белозерцева. Несмотря ни на что – ни на собственное унижение, когда он, стоя в кабинете Белозерцева, буквально раздевался перед ним, вылезал не только из одежды, но и из кожи, а тот сек его нещадно, размазывал, как манную кашу, не жалея слов, не сдерживая себя, хотя мог, обязан был сдержаться, мог не опускаться до избиения, но Белозерцев опустился, словно бы получал от этого внутреннее удовлетворение…

Белозерцев знал, что у Высторобца нет выхода – если он уйдет из «Белфаста», то без рекомендательного письма и устного «одобрям-с» никогда никуда не устроится, – он должен работать на Белозерцева, он прикован к нему цепью, словно раб…

– А веревки у тебя, Олежка, нету? – спросил гость. – Боюсь, картон по дороге растеряю.

– Я же скрепил его скотчем, – недовольно проговорил Олег. – Подожди, сейчас посмотрю, – он подошел к дивану, на котором всего три минуты назад сидел Высторобец, кряхтя, заглянул под него, потом пошарил рукой по полу, ничего не нашел, с брезгливым видом стряхнул с пальцев пыль, заглянул за ширму. – Нет, старик, ни хвоста, ни конца, ни шнурка, ни бечевки от зонтика. Если бы у меня была москательная лавка – явно нашел бы!

Через минуту гость ушел, – Олежка перед уходом еще раз предложил ему остаться, но тот предпочел откланяться и уйти, – Олежка запер за ним дверь, проворно выскочил на середину мастерской, выдвинул из угла тяжелый деревянный мольберт, предназначенный для «крупномасштабных» полотен, установил на него готовый холст, укрепил верхний край старинным дубовым винтом-зажимом, каким, наверное, пользовались еще Левитан с Репиным, откинулся назад, похмыкал довольно, разглядывая полотно. Хотя на холсте ничего особенного изображено не было – обычный натюрморт: бутылка темного стекла, тарелка с грушами, отдельно – снизка бананов и две стопки на высоких ножках – этакий намек, что предстоит выпивка для двоих: для него и для нее. Сейчас тоже предстояла выпивка на двоих.

Неспешно выбравшись из укрытия, Высторобец кашлянул. Олежка вытянул голову, стремительно повернулся, лицо у него сделалось восковым, мертвым.

– Что? Кто это? Вы-ы? – протянул он неверяще.

– Я, – подтвердил Высторобец, – я. А вы кого ждете, сударь?

– Как вы попали в мастерскую?

– Через дверь, как и все.

– Разве я вас сюда впускал? – выражение глаз у Олежки Скобликова стало озадаченным – хоть и испугался он Высторобца, но не настолько, чтобы трястись, как осиновый лист, губы поехали в сторону в неуверенной улыбке.

– Впускал, – сказал Высторобец, – собственноручно! Так кто ожидается в гости? Ирина Константиновна?

– Оставим это! – резко оборвал его Олежка. – Что, у шефа-импотента появились лишние деньги? Скопилась очередная тысяча «зеленых», чтобы снять новый фильм? Я готов! – Олежка вскинул голову.

«Дурак, – с сожалением подумал Высторобец. – Такой дурак, что даже на конкурсе дураков первое место взять не сможет. Только второе. И насчет гонорара я прав – он взял деньги у жены Белозерцева. Явно утром, еще до похищения сына. Муж уехал на работу, а она шлифовкой его рогов занялась – любовничка к себе пригласила», – Высторобец неожиданно восхитился смелостью этой женщины: ведь в любую минуту могла погореть… Но нет!

– Работа есть, – устало проговорил Высторобец, – только другая – покойничка сыграть.

До Олежки смысл сказанного не дошел. Он весело подмигнул Высторобцу.

– И оплата хорошая?

– Металл, во всяком случае, качественный.

– Золото, платина?

– Свинец.

– Шутить изволите?

– Увы, нет, – Высторобец выразительно покачал головой, вздохнул и достал ТТ, который он засунул за ремень, едва Олежка начал скрести ключом в замочной скважине, звучно дунул в ствол, – я не шучу… – он усмехнулся, – и не изволю.

Лицо Олежки стремительно потяжелело, глаза заплыли слезами.

– Нет, – все поняв, тихо произнес он, – нет! Возьми все, что хочешь, только не это… не надо! – Олежка умоляюще поглядел на пистолет. – Ну, пожалуйста! У меня есть доллары, есть золотые украшения – все отдам! – он медленно опустился на колени и, пачкая брюки о грязный пол, пополз к Высторобцу.

– Если бы это зависело от меня, – проговорил Высторобец печально, отодвинулся от Олежки. – Я выполняю приказ. И шансов выжить у вас, старина, ни одного.

– Нет!

– Не бойтесь, больно не будет, смерть безболезненная и мгновенная. Еще Иоанн Златоуст учил людей не бояться смерти.

– Но я-то… я-то тут при чем?

– Я же сказал: это не моя воля. У меня – приказ.

Всхлипнув, Олежка снова пополз на коленях к Высторобцу.

– Давай тогда подъедем… – в горле у него что-то булькнуло, зашипело, Олежка сглотнул звук, – подъедем к тому, кто отдал приказ, а? И все уладим, а? Я заплачу, хорошо заплачу… Долларами!

– Вряд ли уладим, – качнул головой Высторобец: ему было жаль этого раздавленного, пустого и, в общем-то, безобидного человека, которого Белозерцев никогда не видел, но тем не менее подвел черту под его жизнью, но сделать для Олежки Высторобец ничего не мог.

Он мог только одно: оттянуть момент, когда в лоб тому должна влепиться горячая свинцовая плошка – мог дать Олежке несколько минут передышки, больше ничего не мог – и щедро дарил Скобликову эти минуты. С другой стороны, вряд ли это было благом: страх через несколько минут превратит Скобликова в ничто, да и сам Высторобец тоже превратится в ничто – ведь он имеет такую же душу, как и этот герой-любовник, и так же страдает. Проще стрелять сразу, чтобы не видеть слез, не слышать кашля, не лицезреть всю эту блевотину, – перед смертью клиента всегда выворачивает наизнанку.

– Уладим, уладим… – убежденно забормотал Олежка, приподнимаясь с коленей на ноги, – я заплачу.

– Не уладим. Знаешь, кто приказал тебя убить?

– Кто?

– Белозерцев. Вячеслав Юрьевич Белозерцев.

– М-муж? Муж, этой? – Олежка снова хлопнулся на колени, всхлипнул тонко, обреченно. – В-вот рогатая скотина! Бы-ык!

Вздохнув, Высторобец поднял пистолет. Что-то он очень квел сегодня, не в форме – и все потому, что его выбил из колеи Белозерцев, – и пытается он забраться в свою таратайку. Вскочить в нее на ходу, но ничего у Высторобца не получается. Нельзя тянуть с этим, никак нельзя, а он тянет.

Но вряд ли бы Высторобец стал тянуть, если бы Олежка обрел способность защищаться, схватился бы за стул, за нож, обрушил бы на Высторобца мольберт или постарался выбить из его руки ТТ – тогда бы у Высторобца разом бы оказались развязанными руки, и он, не задумываясь, поставил бы печать на Олежкином лбу, но Олежка раскис, он молил Высторобца, он был готов слюнявить ботинки, грызть пол, лишь бы Высторобец оставил его в живых. А оставить Олежку в живых Высторобец не мог – при таком развитии «сюжета» Высторобец сам оказывается в положении Олежки и по приказу Белозерцева тогда уже не Олежке, а ему вышибут мозги. Тут два пути: либо-либо, – только два, третьего пути нет. Тяжело стрелять в раскисшего человека, для этого надо иметь натуру палача, человека без нервов, а Высторобец ее не имел.

– Ну схвати какой-нибудь молоток, лом, доску, ножку от табурета, кинься на меня – мне тогда стрелять легче будет! – неожиданно взмолился Высторобец, продолжая отступать от ползущего Олежки. Олежка крутил головой, выл, размазывал кулаками слезы по лицу, тело его пробивала крупная дрожь. Высторобец сделал еще несколько шагов назад и остановился. Покривившись лицом, чувствуя, что внутри у него тоже все дрожит, трясется – вот-вот откажет что-нибудь, сказал себе: «Все! Дальше пятиться нельзя».

Хуже всего – ковыряться в себе, в своем тряпье и в тряпье посторонних людей, в гнилье чужих решений, в том помете, что оставляют после себя «новые русские». Высторобец почувствовал, что у него перекосилось лицо, он со свистом втянул в себя воздух, задержал внутри дыхание и прицелился Олежке в голову.

Олежка неожиданно пружинисто вскочил с пола, прыгнул в сторону, к стене, оттолкнулся от нее ногой, чтобы на лету навалиться на Высторобца, сбить его с ног, выколотить из руки ТТ, выкрикнул что-то бессвязное, сиплое, и у Высторобца мигом отлегло на душе. Он словно бы отпущение грехов получил. Олежка взвыл, на лету выбросил перед собой руки, намереваясь схватить Высторобца за горло, Высторобец качнулся чуть вправо, пропуская Олежку. Олежка со всего маху врезался в кучу какого-то художественного хлама, взбил столб пыли, снова рванулся к Высторобцу, и тот спокойно, даже не думая о том, что делает – это произошло автоматически, – нажал на спусковой крючок.

Раздался гулкий сырой выстрел, на Олежкином лбу образовалось круглое кровяное пятно, он остановился – пуля не отбила его назад, как это бывает с людьми, попавшими под близкий выстрел, а только остановила, рот его распахнулся широко, безвольно, словно пуля перебила какой-то сцеп, изо рта вывалился язык, и Олежка рухнул к ногам Высторобца, не достав до него немного – буквально нескольких сантиметров.

Изящная, с длинными пальцами Олежкина рука впилась ногтями в пол, с хрустом сломала их, вцепилась в гильзу, выбитую отбойником из пистолета, сплющила ее. Олежка был мертв, а рука его все еще жила и будет жить несколько минут, пока в жилах ее, в артериях не остановится кровь. Высторобец подивился силе мертвого человека: парень был не геркулесовского сложения, такие редко с обычными скрепками справляются, не то что с патронами, а тут попалась прочная гильза – и сплющил ее, словно бумажный стаканчик из-под мороженого,

– Прости меня, – сказал Высторобец мертвому Олежке и выстрелил в него еще раз. В голову. Контрольный выстрел был обязателен, это входило в правила игры, в которую Высторобец должен был играть. Хотя и не под свою, а под чужую дуду: ведь если Олежка хотя бы на секунду восстанет из небытия, Высторобец также не будет жить. Впрочем, вполне возможно, что Белозерцеву тоже не жить: под шумок с ним попытается свести счеты кто-нибудь из деловых партнеров.

Он сдернул у Олежки с шеи платок, протер им пистолет, бросил платок на пол, сверху положил ТТ, подумал, что получился хороший натюрморт и, постояв с полминуты у двери, послушав лестницу, дом – не взбудоражили ли кого два гулких хлопка, раздавшихся в подвале, и убедившись, что жильцам все равно, есть жизнь в их подвале или нет, покинул мастерскую.

20 сентября, среда, 19 час. 00 мин.

Когда Белозерцев подъехал к «Пекину», Пусечка был уже там – расхаживал около двери с букетом белых роз, крепко зажатым в правой руке.

Джентльмен в Пусечке сидел крепко, раз он не пожалел бешеных денег, чтобы купить такие цветы. Одет Пусечка был, как манекен на витрине «Ле Монти», – во все новое, тщательно отглаженное: клубный костюм его был безукоризнен – синий пиджак отутюжен, ни одной морщинки, в нагрудном кармане пышным бутоном распустился платок, подобранный в цвет галстуку, стрелки на брюках были словно бы отбиты по линейке.

– Молодец! – одобрительно заметил Белозерцев. – Выглядишь, как английский барон. Я искал тебя, искал в офисе, хотел забрать и приехать сюда с тобой, а ты вона – дома, оказывается, марафет наводил.

– М-да-с, – нехотя отозвался Пусечка.

– Вот на что ты используешь дорогое рабочее время, – Белозерцев дружески, словно бы заигрывая, толкнул Пусечку локтем в бок. Огляделся: Вики еще не было.

– Почем товар? – он щелкнул пальцем по руке, в которой Пусечка держал розы. – Признайся, ползарплаты ведь отвалил?

Пусечка скромно потупил глаза.

– Ага, значит, за ценой мы не стоим! – громко произнес Белозерцев, и Пусечка от этих слов невольно вздрогнул – он вообще не любил громкие речи, всякий шум, гром небесный с дождем – всему предпочитал тихость, бушующему ливню – шуршащий мелкий дождь, справедливо полагая, что ливень сносит все на своем пути, а после пылевидных дождиков на земле ничего не бывает, кроме грибов, которые Пусечка обожал. – Молодец! Придется выписать тебе премию, – сказал Белозерцев, – за то, что ты один из нас двоих оказался джентльменом.

Несколько оживившись, Пусечка согласно склонил голову.

– Благодарю, ты очень добр ко мне, – пробормотал он.

– Давай цветы сюда, – Белозерцев протянул руку к букету. – Молодец, что купил!

На Пусечкином лице возникло что-то протестующее, изо рта сам по себе выдавился неопределенный звук.

– Кончай мычать! Давай, родимый, не жмись! Я ведь, ты знаешь, в долгу никогда не остаюсь, – Белозерцев перехватил пальцами букет, выдавил его из пусечкиной руки, понюхал розы. – Вот заразы, ничем не пахнут.

– Голландские.

– Это еще не оправдание. Скорее наоборот. А красивы, сволочи, невероятно. И кто только такое чудо природы изобрел: среди шипов – нежные, даже дышать опасно, бутоны. Вот тебе и весь покрытый зеленью, абсолютно весь!

– Чего-чего? – не понял Пусечка.

– Да песня одна, универсальная – на все случаи современной жизни – к чему хочешь, к тому и можно приложить, к политике, к бизнесу, к любви, к ненависти… Редкостная штука, – Белозерцев говорил не останавливаясь, взмахивал свободной рукой перед носом растерянного Пусечки, во второй крепко держал букет. Был он бледен, кожа на щеках ввалилась, словно бы всосалась в подскулья. И вообще Белозерцев сейчас выглядел старше своих лет.

«Начинающий старик, – неожиданно мелькнуло в голове у Пусечки. – А ведь это, ей-ей, так и есть – начинающий старик. Очень хороший образ».

Неожиданно Белозерцев закончил говорить, словно бы в нем отключился блок питания либо вообще сгорели провода, звук пропал, и он вяло помахал рукой, словно ощутил неудобство за свою речь.

– Слушай, старик, сколько ты отдал за это сено? – он приподнял букет роз.

– Пятьдесят долларов:

– На тебе сто – и мы квиты. – Он запустил руку в карман пиджака, не глядя, достал несколько кредиток, не считая, сунул Пусечке, сказал: —Тут больше ста долларов.

Пусечка, так же не считая, опустил деньги в свой карман.

– Спасибо! – Поглядел на часы: – Уже пять минут восьмого.

– Прекрасные дамы тем и прекрасны, что умеют опаздывать. Это целое искусство – опаздывать. Опаздывать на три минуты, опаздывать на пять минут, на восемь или десять – у каждой дамы свой тариф: зависит от того, на сколько она выглядит, – Белозерцев поднял указательный палец. – Не «насколько», а «на сколько», – голосом он подчеркнул разницу между этими словами.

– Век живи – век учись, – пробормотал Пусечка.

Дверь приоткрылась, в щель с почтительным видом выглянул швейцар, расшитый золотом, важный, как начальник генерального штаба какой-нибудь крупной банановой страны:

– Вячеслав Юрьевич, что же вы не заходите? Стол уже ждет вас, накрыт-с!

– Подожди, мой милый, подожди! – отмахнулся от него Белозерцев. – Разве ты не видишь – ждем…

– Ждем-с! – подобострастным эхом отозвался швейцар и исчез за дверью. В следующий миг на его месте оказался ослепительно выбритый, безукоризненно причесанный, благоухающий – это чувствовалось даже на расстоянии – человек в дорогом, яркого брусничного цвета костюме – это был сам… Сам мэтр, распорядитель столиков и блюд «Пекина» – он лично вышел на площадку перед дверью ресторана и широко раскинул руки:

– Вячеслав Юрьевич, дорогой!

– Жан Семенович! Давненько не встречались!

– Я как узнал, что вы будете, специально попридержал кое-чего для вас, – он подошел к Белозерцеву, поздоровался за руку, на Пусечку же не обратил внимания. – Первое – уточку по-пекински, свежайшую, не нашего, не здешнего приготовления, а тамошнюю – прямо из Китая получили самолетом, второе – заставил шеф-повара сварить черепаховый суп со старой крымской мадерой, в межблюдье будет предложен плавниковый супец, акулий, наш фирменный, к которому у вас, Вячеслав Юрьевич, никогда не было претензий, третье – есть иранская икра, экологически чистая, английская поставка, засолена на «голубой гранатке»… Знаете, что такое «голубая гранатка»? А, Вячеслав Юрьевич? – благоухающий мэтр, словно учитель на экзаменах, оценивающе сощурил один глаз: ответит Белозерцев на вопрос, который ставит в тупик всех знаменитых московских гурманов или нет?

– Соль голубого цвета, взятая с большой глубины, – та, которой икру совершенно невозможно пересолить. Правильно?

– Так точно! – Жан Семенович невольно зааплодировал.

– Ладно, Жан Семенович, чего похваляться – лучше ставь все на стол. Все, что есть. И шампанское, шампанское… Какое ты там для меня приберег? «Мадам Клико», «Редерер»?

– Две бутылочки «Редерера» числятся в заначке, обе стоят в холодильнике.

– Жан, они мои! Запиши их за мной!

В это время из-за угла вышла Виолетта, в строгом костюме из бежевого шелка, почти без украшений, только на шее поблескивала тоненькая золотая цепочка. Ее туфли и сумка точно совпадали своим цветом с цветом шелка. Впечатление она производила ошеломляющее. Жан Семенович споткнулся на полуслове, от изумления у него даже задрожал подбородок, а Пусечка… Пусечка неожиданно сделался ниже ростом, увял, превращаясь в какое-то мелкое растение – на Пусечку навалился шок. Белозерцев стремительными шагами двинулся навстречу Виолетте, держа перед собой розы, словно ружье…

Через несколько минут они уже сидели за столом.

Вика критически оглядела Пусечку, губы у нее насмешливо дрогнули, она склонилась к Белозерцеву, спросила тихо:

– А это что за… суслик? Неужто тот самый?

– Тот самый, – Белозерцев мог ответить уклончиво, но он не стал лгать – когда пытаешься что-то скрыть, это «что-то» обязательно возвращается: вранье возвращается враньем, издевка издевкой, смех смехом, правда правдой – плата за содеянное никогда не меняется, и вообще есть люди, есть силы, которые за всем этим внимательно следят, сидя там, наверху. Вранье имеет еще одну плохую особенность – о нем забываешь, а забыв, никогда уже не повторишь то, что сказал.

– Ну, Белозерцев! – растроенно качнула головой Вика.

– Я понимаю, я все понимаю… Как выразился один современник: «Нет слов – душат слезы!» Извини меня, но никакого сводничества не будет, я его взял только потому, чтобы сказать тебе: я был неправ. Не я сводник, сводником будет этот… Как ты сказала? Этот суслик…

– То есть?

– На всяком сватовстве нужны кумы, дружки, шаферы… как они еще там величаются? Так вот, считай, что этот парень и есть шафер.

– Ничего не понимаю, – проговорила Вика прежним, едва слышимым голосом и, не стесняясь ни Пусечки, ни официанта, стоявшего около их столика, как часовой на посту номер один подле мавзолея, коснулась губами его уха, – совершенно ничего не понимаю. Единственное, что могу сказать – мне этого суслика не надо.

– Не суслика – Пусечки.

– Все равно.

– Давай вначале выпьем шампанского, а потом я тебе все объясню, – Белозерцев потянулся рукой за шампанским, стоявшим в серебряном ведерке, но возникший, словно бы из-под земли, Жан Семенович перехватил бутылку.

– Позвольте, позвольте, – Жан Семенович ловко раскрутил уздечку, почти бесшумно – хлопок был слабый, едва-едва слышимый, – открыл. – Сами российские цари предпочитали шампанское производства великого Луи Редерера, – Жан Семенович виртуозно, не обронив на стол ни одной капли, разлил напиток, – и пили его только из хрустальных бокалов. Пить из стекла было запрещено.

– Энциклопедист! – похвалил Белозерцев Жана Семеновича.

– Почитываем кое-какую литературу, почитываем-с, – наклонил голову польщенный Жан Семенович. – И модное «Спуманте», производимое из бананов, за шампанское не считаем. И не держим-с. Шипучка – это шипучка, а шампанское – это шампанское. Прошу! – Жан Семенович поставил бутылку в ведерко со спекшимся сухим льдом, отступил назад. – Прошу!

– Ну, Жан, ну, виртуоз! – пробормотал растроганный Белозерцев. По его виду нельзя было понять, что у него случилась большая беда, в душе пусто и холодно, внутри носится ледяной ветер, морозит слезы, – он подготовился к этой встрече, он одолел самого себя, пережил и все телефонные звонки, и «подарок» Высторобца, и то, что его предают друзья – взять, например, любимого «парного» генерала Зверева, отказавшегося ему помочь…

«Все познается в беде… В биде», – не удержавшись, усмехнулся он, взял узкий длинный бокал с изящной ножкой, потянулся к Вике, стукнул ребрышком о ее бокал. К Пусечке даже не повернулся. Пусечка для него словно бы не существовал.

– Знаешь, Вика, я очень многое пережил за эти несколько часов…

– Знаю, – отозвалась Вика, и он, поняв все, улыбнулся ей благодарно, сделал нежный кивок.

– Я постарел на несколько лет, я понял то, чего не понимал никогда. И вообще, Вика, как сказал один поэт, «пока на грудь, и холодно и душно, не ляжет смерть, как женщина в пальто», мы суетимся, суетимся… А чего суетиться-то? Мы – никто! Знаешь, чьи это стихи? – неожиданно перескочил он с одного на другое, замер на секунду – он не ожидал ответа и хотел говорить дальше, но Вика ответила:

– Бальмонта.

– Нет. Был один талантливый поэт-эмигрант. Покончил с собой, или с ним покончили – этого не знает никто. Очень уж любил писать о женщинах и смерти – это был его конек. Однажды он заявил, что есть нечто большее, чем смерть, хотя выше смерти не может стоять ничто. И что же это? Прекрасное чувство, которое испытывает мужчина к женщине и женщина к мужчине… Мое чувство, Вика, к тебе. Я женюсь на тебе, Вика, я – не он, – проговорил Белозерцев быстро, не глядя в сторону Пусечки.

– Неожиданный поворот событий. Вот так литературное произведение, – изумленно вздрогнув, произнесла Вика. – Совершенно новый сюжетный ход!

– Вот именно. Жан! – позвал Белозерцев.

– Я здесь, – исчезнувший на несколько минут метрдотель вытаял словно бы из ничего, – как джинн из воздуха, отряхнул на себе форменный пиджак.

– Ты ангел, Жан. Налей себе шампанского и выпей с нами. Для этого есть повод – я женюсь!

Изумленно-восторженное «О-о!» вырвалось у Жана Семеновича, он сделал знак официанту, дежурившему у стола, и тот мигом исчез – видно, знал, что надо делать в таких случаях, – в следующий миг Жан Семенович чуть не задохнулся от восторга:

– Вячеслав Юрьевич, золотко!

– Алмаз! Бриллиант! Изумруд! Не только золотко, – поддержал его Белозерцев. – Не стесняйся в выражениях, Жан, оплачу по высшей ставке. Как ни в одной редакции не платят. Говори! Иэ-эх!

Под это громкое, с далекой слезой «Иэ-эх!» метрдотель взял и саданул бокал с шампанским об пол. Воскликнул:

– На счастье!

– Посуду бьют пустую – не полную, – трезвея, заметил Белозерцев.

– Это смотря в какой деревне, Вячеслав Юрьевич, в нашем селе всегда лупили полную. Стакан с водкой либо фужер с вином – чтоб вровень с краями. И об пол! – Жан Семенович пощелкал пальцами.

На щелканье явились сразу два официанта с белыми накрахмаленными полотенцами в руках. Жан Семенович показал им на осколки – убрать! Через несколько секунд на полу ничего не было. На смену двум официантам явился третий – с выправкой часового и преданными глазами, знающими только одного хозяина – такие вымуштрованные подчиненные нравились Белозерцеву, хотя в «Белфасте» им нечего было делать.

Официант принес поднос, на котором стояло большое серебряное блюдо, с верхом наполненное черной икрой, в икру была воткнута столовая ложка, сработанная из серебра той же пробы, что и блюдо, по обе стороны блюда высились, словно часовые, две бутылки шампанского «Редерер», все та же знаменитая французская фирма. Бутылки украшены тускловатыми старыми этикетками, на этикетках – двуглавый орел и надпись: «Поставщик Двора Его Императорского Величества». Выходит, в заначке у Жана Семеновича имелось кое-что сверх того, что он выставил на стол Белозерцева.

– Прошу! – торжественно объявил Жан Семенович, и официант водрузил поднос на стол.

– Мам-ма мия! – хлопнул в ладони Белозерцев. У Вики засияли глаза.

– Что желаете к икре? – поинтересовался Жан Семенович. – Могу посоветовать: икру хорошо намазывать на теплую шейку омара, есть другой рецепт – класть ее в плод авокадо, в углубление, оставшееся от косточки, можно есть с теплыми перепелиными яйцами – черная икра любит что-нибудь теплое.

– Шейка омара… Звучит, как название хорошего зарубежного романа, – сказал Белозерцев. – Мне шейку омара. – Спросил у Вики: – А тебе?

– Шейку омара.

– А вам? – Жан Семенович склонился к Пусечке.

– Я бы тоже… примкнул бы… – пробормотал Пусечка, он чувствовал себя здесь лишним, был ущемлен и, если честно, ему было не до шампанского, в душе что-то надорвалось, и лучшим лекарством для Пусечки были бы две стопки хорошей холодной водки – «Абсолюта» или «Финляндии», он хотел попросить водки, но робко глянул на Вику, в горле у него что-то тоненько пискнуло, щелкнуло, словно там лопнул таракан, мученическая тень поползла у Пусечки по лицу. Он сжал губы.

– Итак, три шейки омара, – провозгласил Жан Семенович.

– Четыре.

– Три шейки омара и один авокадо. Икру я предпочитаю есть с мякотью авокадо – полезно и вкусно, – сказал Жан Семенович. – Понимаю, что в этом нет никакой романтики – икра и мякоть авокадо, но кому что нравится…

Вика зааплодировала:

– Браво!

Жан Семенович снова щелкнул пальцами, и официант исчез. В таких застольях всегда образуется особая атмосфера, в человеке все словно бы ослабевает, появляется ощущение вселенского доверия – он верит всем, и врагам и друзьям, все для него одинаково хороши, в душе рождается тепло. А если рядом еще находится и красивая женщина… Белозерцев влюбленными глазами посмотрел на Вику.

– И все-таки вначале шампанское, а икра – потом, – объявил он, поднял свой бокал, поймал глазами свет, идущий от дорогого напитка. – Я объявляю официально и во всеуслышанье, пока в узком кругу, а потом и в широком, что я женюсь на Вике, – он потянулся к ней, Вика подставила щеку, Белозерцев громко чмокнул ее. – Развожусь со своей мадамой – хватит терпеть домашние концерты на исходе двадцатого века, покупаю ей двухкомнатную квартиру, назначаю пенсию, чтобы ни в чем не нуждалась, оставляю у себя сына и женюсь на Вике.

– Все, конечно, хорошо, но… – Вика неожиданно сощурилась, приподнялась к кресле. – А моего согласия тебе что… совсем не требуется?

– Согласие у тебя я спросил давно, еще четыре года назад. А что, откажешь?

– Нет, – Вика улыбнулась и покачала головой.

Появился официант с новым подносом.

– Фирма успела вовремя, – довольно объявил Жан Семенович. – Вот что значит веников не вяжем! – Он был прав: шейки лангустов надо было сварить, потом остудить, чтобы они были не горячими, а теплыми – в общем, подчиненный Жану Семеновичу повар обладал одним из двух качеств – либо был признанным чемпионом-скоростником в своей области, либо большим хитрецом, что, собственно, на лангустах не отразилось – они, как и икра, были превосходными. Чокнулись. Выпили.

– А если я не буду сочетаться с твоей работой – ты допускаешь такую мысль? – Вика умела предугадывать, видеть то, чего не видел и никак не мог учуять, хотя и имел хороший нюх, Белозерцев, – ликующее нежное лицо ее угасло, сделалось задумчивым.

– Не понял, – проговорил Белозерцев, опустил руку в карман – там лежал подарок для Вики.

– Профессия мужчины – зарабатывать деньги, профессия женщины – тратить их.

– А-а-а… хи-хи, – неожиданно захихикал Пусечка, – есть такой анекдот… Армянское радио спрашивают, может ли женщина сделать мужчину миллионером? Армянское радио отвечает: может, если мужчина – миллиардер.

Белозерцев даже головы не повернул в сторону Пусечки. Пусечка невольно сжался.

– Ну и что? Это же прекрасно! Трать то, что я буду зарабатывать.

– Разрешаешь?

– Разрешаю. Ну а за то, что ты отказала в моем сватовстве, хотя оно и выглядело, скажем мягко, не таким, каким всегда бывало на Руси, – аванс. Маленький презент, подарок, взятка – как хочешь, так и называй, – Белозерцев вытащил из кармана коробочку, перевязанную плоской блескучей проволочкой, раскрыл, и из коробочки вырвался слепящий луч света – вначале он был зеленым, очень ярким, потом к зелени прибавились карминные тона, затем вплелась фиолетовая нить, следом фиолетовый цвет пробила желтизна… Только один камень на белом свете мог рождать такую радостную игру, так ослеплять, вызывать восторг, онемение – бриллиант.

В прорезь бархатной подушечки было вставлено платиновое кольцо, украшенное крупным, редкостной чистоты бриллиантом. Виолетта не сдержалась, неверяще прижала к губам ладонь.

– Браво! – тихо проговорил Жан Семенович – камень удивил даже его, старого разбойника и знатока драгоценностей, он оценивающе сощурил глаза. – Браво! Такой подарок требует шампанского.

– Снова шампанское! – Пусечка поежился, словно услышал что-то неприличное. На этот раз на него обратили внимание.

Белозерцев тоже повернулся к нему, спросил удивленно:

– Чего же ты хочешь? – голос у него был негромким, неприятным, каким-то чужим.

– Водки хочу, – сказал Пусечка.

– Принести водки! – приказал Белозерцев.

Жан Семенович привычно щелкнул пальцами, передавая приказ официанту:

– Сто пятьдесят холодной!

– Нет, водка не должна быть холодной, – капризно произнес Белозерцев. – От холодной водки Пусечка простудится.

– Водку подогреть! – внес коррективы в свой приказ Жан Семенович.

– Сильно подогреть? – официант не удивился поправке. – Она же превратится в пар.

– Не до кипения же, – зашипел на официанта Жан Семенович, – тепленькая должна быть. Как чаек. Чтобы горлу приятно было.

Официант наклонил голову, щелкнул каблуками и исчез.

– А остальным – шампанское, – увидев, что Пусечка сник, плечи у него обиженно сползли вниз, Белозерцев удовлетворенно кивнул. – Выпьем за женщин, за тех, кто нас любит, – повернулся к Вике, – и прежде всего – за тебя! Ты – та самая чаша, которую нельзя расплескать – ни одной капли не должно упасть на пол, это все равно что расплескать жизнь, – Белозерцев говорил, как ему казалось, усложненно, красиво, но он не видел себя со стороны, не видел, что глаза у Вики сделались строгими и насмешливыми, у Пусечки нервно задергалось одно плечо, а Жан Семенович стал очень скучным – он словно бы попал на лекцию о происхождении жизни на Марсе.

А Белозерцев продолжал говорить. Он говорил о том, что женщины – это украшение жизни, это драгоценные камни, которые, как этот бриллиант – Белозерцев ткнул пальцем в сверкающую каплю: алмаза, – должны иметь настоящую оправу, – не медь и не латунь, а чистое золото. Еще лучше – платину, едва он произнес слово «платина», как появился официант с подогретой водкой. Поставил графин перед Пусечкой.

– Вы что, издеваетесь надо мной? – Пусечка сморщился, лицо у него сделалось, как у старого лилипута.

– Никак нет-с, – бесстрастно возразил официант и наклонил тщательно причесанную голову, прической своей он напоминал Жана Семеновича – тут любили подражать своему начальству, – как велено-с было, так я и поступил.

– Принести холодной водки, – потребовал Пусечка.

– Холодной водки нет, – прежним бесстрастным, лишенным всяких живых оттенков голосом произнес официант.

– Во всем ресторане нет?

– Во всем ресторане!

– Пусечка, ты что, хочешь мне испортить праздник? – удивленно поинтересовался Белозерцев.

– Да катись ты! – Пусечка рывком поднялся из-за стола. Повернулся всем корпусом к официанту. – Ну ты, рожа! Принеси немедленно холодной водки, кому сказано?

Белозерцев с удивлением присвистнул, хотел было разозлиться на Пусечку, но злости не было.

– Пусечка, я сейчас прикажу, и тебя отнесут в туалет и спустят в унитаз, как блевотину, понял? – сказал он.

– Не трогай его! – у Вики натянулся голос. – Разве ты не видишь – он не в себе, с ним что-то происходит!

Пусечка вновь подергал одним плечом, левым, словно птица с подрубленным крылом, в следующий миг обмяк и успокоился. Пробурчал, будто обиженный пионер:

– Ничего со мною не происходит! Просто я хочу холодной водки.

– Странно, в первый раз у меня на плавучем корыте взбунтовался боцман, – произнес Белозерцев удивленно и угрожающе одновременно – он действительно не мог понять, что происходит с Пусечкой, с человеком, которого он мог уничтожить одним плевком, который даже дышать на него боялся, не то чтобы повышать голос. – Хотя все когда-нибудь происходит в первый раз. Ты на кого баллон катишь, Пусечка? На меня?

– На тебя, – кивнул Пусечка.

– Ладно, – не удержался от вздоха Белозерцев. – Жан Семенович, не в службу, а в дружбу – двести граммов холодной водки…

– И лист бумаги, – попросил Пусечка.

– И лист бумаги, – Белозерцев хоть и удивился, но тем не менее кивком подтвердил просьбу Пусечки.

– Ты все слышал? – спросил Жан Семенович у официанта, приказал с генеральским рыканьем: – Действуй!

Потом, чуть наклонившись, поинтересовался у Пусечки:

– А бумага зачем? Заедать холодную водку?

Пусечка промолчал, на выпад не ответил. Жан Семенович разлил шампанское по бокалам, вежливо чокнулся с Викой:

– За вашу красоту, сударыня, пусть она будет вечной, и чтобы ваш султан всегда вас украшал, – Жан Семенович поймал глазами зеленый бриллиантовый лучик, выплеснувшийся из коробочки, повернулся к Белозерцеву, – и чтоб вам, Вячеслав Юрьевич…

– Султан, – Белозерцев засмеялся.

– Да, султан Вячеслав Юрьевич, чтоб вам всегда было кого украшать. Хоть и рано произносить «горько», но тем не менее пьется что-то очень горько! – он демонстративно отпил немного из бокала, пожаловался: – М-да, шампанское очень вкусное, фирменное, а пьется чего-то не так… Горчит! И черная икра с авокадо не может эту горечь погасить.

Белозерцев поднял обе руки – сдаюсь, мол, разбит, как швед под Полтавой, наклонился к Вике, поцеловал ее.

– Мало, – с сожалеющим вздохом произнес Жан Семенович.

Белозерцев поцеловал Вику еще раз.

– Все равно мало!

Белозерцев вновь наклонился к Вике, манерно прошептал ей на ухо: «Ты – моя жизнь, сейчас я понял это окончательно. И как я не мог осознать такую простую истину?» Поцеловал ее в третий раз.

– Ну вот вроде бы и горечи меньше стало, – объявил Жан Семенович, закусил шампанское икрой – выгреб ложечкой из фиолетовой дольки авокадо желтоватую слабую мякоть, отправил в рот, следом отправил ложку икры.

Около стола вновь появился официант с небольшой посудиной для Пусечки – водка на этот раз действительно была холодная, но вот какая штука: посудина оказалась обычной склянкой из-под соевого соуса, с китайскими иероглифами, нанесенными желтой краской. Пусечка все понял, но на лице его не дрогнула ни одна мышца, ни одна жилка, он согласно кивнул, взял с подноса лист бумаги, положил перед собой.

Некоторое время вглядывался в него, словно видел там какие-то незримые тайные письмена, потом достал из кармана ручку – обыкновенное шариковое «стило» с надписью «Союз», сделал размашистое движение в воздухе, словно примерялся ручкой к бумаге. «Союз»… Это ведь что-то доперестроечное, сделанное в Ленинграде. Город с несуществующим ныне названием, страна, канувшая в прошлое… Наверное, в этом и был сокрыт весь Пусечка – довольно презентабельный, современный снаружи и допотопный, примитивно-простой, как это «стило», внутри.

Быстро, с резким нажимом Пусечка написал несколько строчек, подписался, отодвинул лист от себя.

Потом выплеснул шампанское из бокала под стол – Жан Семенович вздрогнул и побледнел: ведь это же благороднейший «Родерер» по сорок девять долларов за бутылку, – налил в освободившийся бокал водки, полностью, до краев, с сожалением посмотрел на посудину из-под соевого соуса – в ней оставалось немного водки, – осушил бокал в несколько крупных глотков. Потом добавил к выпитому то, что оставалось в посудине из-под соуса, выпил прямо из горлышка. Покосился на Вику и произнес глухо, словно бы для самого себя:

– Извините! Уж кого-кого, а вас я никак не хотел обидеть! – И всем своим мягким, схожим с пирожком телом повернулся к Жану Семеновичу: – А ты, ресторанное рыло, если еще хоть раз схамишь, не икру будешь есть, а дробь крупного калибра и летать по воздуху с вилкой в заду. Понял, холуй? – Пусечка резко отодвинул от себя стул, тот завалился на перегородку, но Пусечка поправлять его не стал, швырнул на стол салфетку и ушел.

– Ничего себе, друг юности, – присвистнул Белозерцев, – я его никогда таким не видел. Вот так дружочек, от юности кружочек!

Он перегнулся через стол, взял лист бумаги, на котором Пусечка оставил свой автограф.

– Чего он написал? – спросила Вика.

– Заявление об уходе.

20 сентября, среда, 20 час. 00 мин.

Костик лежал, свернувшись калачиком на кушетке, и плакал. Плакал безудержно – не остановить, горько, будто ему никогда уже не было дано увидеть отца с матерью и вообще выбраться из этого страшного дома. Он трясся всем телом, скулил, пытался забыться, но плач не давал ему забыться, он возникал сам по себе вновь и вновь, перетряхивал в нем все нутро. Костик пробовал закрывать глаза – перед ним сразу же возникало одно и то же видение – огромная морда крысы с красным светящимся взором и лихими гвардейскими усами, какие носили солдаты царских полков, изображенные в красочном альбоме, подаренном Костику отцом. Крыса пугала его, тело обдувало холодом, и Костик плакал еще сильнее. Открывал глаза – крыса исчезала. Зато были видны другие лица, не менее страшные, чем крысиная морда: костлявое, с подвижным, будто у рыбы, ртом и двумя шишками, похожими на рога, вылезающими из волос, – Деверя, золотозубое, мятое, словно старая подушка, – Клопа, бабье, невыразительное, сонное – Медузы.

К вечеру в доме появился еще один охранник – прислали на место убитого Хряка, усилив охрану на ночь, – по прозвищу Рокфор – с бритым затылком, задумчивый, с длинным, будто вырезанным из дерева, носом, Буратино, а не Рокфор, с реденькой мохнатостью под носом. Усы у Рокфора не росли, но он почему-то очень хотел, чтобы у него были усы – гусарские, щегольские – а поскольку усы у него никак не хотели расти, то жиденьким своим кустарничком, вспухшим под носом, он напоминал Костику крысу и без закрытых глаз.

Костик смотрел на него, видел перед собой страшную крысу и плакал.

Рокфор в недоумении подходил к нему, выставлял перед собою два пальца наподобие рогов – раздумывал, ткнуть пащенку этими рогами в глаза или не тыкать, и с сожалеющим видом отходил. У него был наказ, как и у всех остальных – у Деверя, Клопа и Медузы, – с головы этого юного замухрышки не должен упасть ни один волосок. На лбу у Рокфора собиралась лесенка морщин – каждая морщина похожа на ступеньку, пыль можно укладывать, как землю, сажать что-нибудь.

Костик плакал, сжимался, стараясь как можно меньше занимать места в пространстве, превратиться в жучка, в таракашку, в маленькую козявку – он очень хотел исчезнуть, скрыться, с глаз этих страшных людей, но у него ничего не получалось; он молил Бога, неведомого доброго дядю, архангелов и ангелов, чтобы они забрали его к себе, но чуда не происходило… Он не понимал, почему эти люди называют друг друга странными кличками, а не по именам… Разве у них нет обыкновенных человеческих имен или хотя бы фамилий? И клички у них какие-то неудобные, отскакивающие от языка – Деверь, Медуза, Рокфор. Одни не сразу выговоришь, другие прилипают, словно жвачка.

– Ты можешь заткнуться или нет? – услышал Костик железный голос Деверя. – Если не перестанешь скулить, я тебе в глотку ножку от табурета засуну, ясно? Подумай хорошенько, что лучше – ножка от табурета в глотке или молчание вместо громких соплей? А, арбуз!

Костик почувствовал, как в горле у него застряло что-то твердое – то ли слюна, то ли костяшка какая, случайно попавшая, он захлебнулся, дернулся и замер.

– Молодец! – похвалил Деверь. – Ты все правильно понял.

Минут через двадцать охранники собрались за столом. Из холодильника достали еду, водку, воду в бокастых пластиковых бутылках, из морозилки – лед, – Деверь предпочитал пить водку со льдом, Клоп на этот счет позволил себе ворчание: «Так водку можно в воду, мля, превратить. Дорогой напиток – в пустое пуканье, в пхих», на что Деверь отозвался довольно миролюбиво: «Если понадобится, я лед так жрать буду, я лед люблю!» В доме быстро распространился аппетитный запах. Рокфор обрадованно потер руки:

– Йех! Люблю это дело!

– Раз любишь, то чего тогда пуза нет? – поинтересовался Клоп.

– Не знаю. Ем, ем, а вес не набираю.

– Больной, – высказал свою точку зрения Деверь.

– У меня сегодня пятьдесят тысяч фальшивыми оказалось, – пожаловался Рокфор. – Покупал ветчину, дал кассирше пятьдесят тысяч, а она сунула деньги в свою машинку и вернула обратно. Фальшбанкнота, говорит. Пришлось дать другую, нефальшь которая…

– А фальшивую куда дел?

– Пошел в другой магазин, там приняли.

– Что пятидесятитысячные – это ерунда, у нас, говорят, фальшивых стодолларовых бумажек полно – каждая пятая фальшивая. В Иране производят.

– Одни считают, что в Иране, а другие – в Турции.

– Вот американцы и решили новые стодолларовые напечатать.

– А в России, я читал, испокон веков, мля, этим баловались, – сказал Клоп.

– Чем «этим»? – поинтересовался Деверь. – Называй вещи своими именами.

– Ну этим, денежками домашнего производства. В газете одной было написано, что триста с лишним лет назад в России тоже реформа была, как у нас при Гайдаре, и там тоже «эксченчи» для обмена денег появились. Одну большую медяшку меняли на одну малую серебрушку, так наш брат-умелец тут же нашел выход – изладился покрывать медяшки ртутью.

– Во рашен-старашен! – не удержавшись, коротко, с металлическим бряцаньем в голосе, захохотал Деверь. – Быстро ребята сообразили. Молотки! А наказание было?

– Было. В отличие от нашего царя Стакана там царь посуровее был. Кто в ту пору царствовал? Алексей Михалыч, кажись?

– А хрен его знает.

– Тех, кого ловили, немедленно волокли на дыбу. Отрубали правую руку, а горло заливали расплавленным свинцом.

– Сурово!

Когда охранники сели за стол, Костик по тахте подгребся к окну, поднырнул под портьеру, тихо раздвинул металлические пластины жалюзы, вгляделся в улицу – знакомая или нет? Дома, дома, и слева, и справа одинаковые дома, но не такие, как в центре города, дома эти скорее сельские, дачные, одно– и двухэтажные – нет тех высоких, девятиэтажек, что располагаются в центре, в модных московских районах, которыми Костик любовался, проезжая с отцом в машине, – значит он находится в дачном месте. Но в каком, где, как называется это дачное место? Костик вздохнул – не по плечу ему эта задача.

В окно было вставлено две рамы, между рамами впаяна железная, покрашенная в белый цвет решетка. Костик прислушался к галдежу, раздающемуся из-за стола, понял, что о нем на время обеда забыли, просунул голову сквозь пластины жалюзи, притиснулся носом к стеклу, не удержался – слезы брызнули на стекло, потекли… «Ма-ма-а, беззвучно стараясь, чтобы его не услышали охранники, плакал Костик, возил носом по стеклу, оставляя мокрые следы. – Па-па-а».

Через несколько минут успокоился и, задерживая в себе всхлипы, примерился головой к решетке – пройдет голова или нет? Костику показалось – пройдет. А раз голова пролезет через решетку, то тело вслед за головой протиснется куда угодно, хоть в червячью нору. Осталось дело за малым – расколотить два стекла.

Хоть и плакал Костик горько, и страшился крысиной морды, а в слезах кое-что приметил – под тахтой лежал пустой «огнетушитель» – большая бутылка темного стекла, из-под какого-то плохого вина. Костик тихо, стараясь не дышать, нырнул под тахту, достал бутылку, потом снова подлез под портьеру, под жалюзи, примерился бутылкой к стеклу и, заваливаясь спиной назад – он все делал, как опытный взрослый человек, – размахнулся что было мочи и ударил по стеклу.

Взрыв стекла оглушил его, некая неведомая сила толкнула Костика назад, он едва удержался на ногах, но все-таки удержался, вскрикнул, хватаясь одной рукой за решетку, и ткнул дном бутылки во второе стекло – то не поддалось, уцелело. Костик ткнул в него еще раз – бесполезно, стекло было сильнее его, и Костик закричал слезно, отчаянно, давясь собственным криком, воздухом, остатками солнца, которые он видел, втиснулся головой в решетку, но до конца не пролез, застрял, закричал еще сильнее. Сзади в него вцепились сразу несколько рук, дернули, у Костика надорвалось ухо, зажатое железным прутом, на подоконник закапала кровь, боль и вид крови оглушили его, Костик захлебнулся в крике и стих…

20 сентября, среда, 20 час. 20 мин.

Высторобец сидел на скамейке под деревом и наблюдал за окнами белозерцевской квартиры: он знал, что там могут находиться два охранника – исполнительные, хорошо натасканные братья-близнецы Фомины, Володя и Андрей, – и тот, и другой имели черный пояс по каратэ и были серьезными противниками, надо было выяснить, снял их Белозерцев с поста или не снял?

По всем статьям должен был снять, иначе бессмысленно давать задание, которое он дал Высторобцу, ну, а с другой стороны, кто знает, что на уме у этих богатых буратино? Белозерцев способен был иногда почудить, выкинуть коленце. Только для Белозерцева это было именно коленце, обычная прихоть, а для Высторобца – жизнь, Белозерцев не рисковал ничем, а Высторобец рисковал всем.

Несколько раз в окне мелькнуло женское лицо, Высторобец его засек, мужское лицо не мелькнуло ни разу. Значит, шеф все-таки снял близнецов Фоминых с поста.

Подождав еще немного, Высторобец вошел в подъезд – чистый, без единого пятнеца на каменном полированном полу, пахнущий в отличие от других подъездов заморским одеколоном, у Высторобца от этого духа даже защипало в носу; другие подъезды мышами пахнут, мочой, загажены вонью немытого тела, чего-то трупного, гадостного, оставляемого бомжами, а здесь – одеколон.

Обычно в таких подъездах дежурит седенькая бабушка с круглым добрым лицом, с вязаньем или с книгой в натруженных руках, в очках, прикрученных к пучку волос – плотному клубку, свитому на затылке, – ботиночным шнурком, чтобы очки не сваливались, а здесь – ни бабушки, ни пятнистого молодца, – эти бравые ребята, наряженные в камуфляж, в общем-то, такие же безобидные, как и подслеповатые божьи одуванчики, но они начали активно вытеснять бабуль – пусто в подъезде. И чисто. Так чисто, как порой не бывает и у иной хозяйки в доме.

По лестнице – лифта он избежал сознательно – Высторобец поднялся на площадку, где была расположена квартира Белозерцева. Постоял, замерев, прислушиваясь к звукам – не донесется ли что из-за громоздкой металлической двери? – но что может донестись из этого сейфа? Тихо. Ничего не было слышно, кроме каких-то посторонних шумов, треска, шорохов, чьих-то далеких голосов, никакого отношения к квартире его шефа не имеющих.

День сходил уже на нет, простые обыватели сидели в своих квартирах за чашкой чая, вели невеселые разговоры, некоторые уже пристроились к телевизорам – надо было как-то убить время, за первым днем убить второй, потом третий и четвертый – и так до самой смерти; кое-кто из них звал эту смерть к себе, кое-кто страшился ее, хотя чего страшиться-то? А те, кто побогаче, собирались в валютные кабаки, чтобы покутить там вволю, оставить в ресторанной кассе пятьсот-семьсот долларов. У каждого были свои заботы.

Он достал из коробки пистолет, передернул затвор, загоняя патрон из обоймы в ствол, сунул за пазуху, кожей своей, порами ощутил холодную тяжесть оружия. Ботиночную коробку снова перетянул бечевкой, положил у двери так, чтобы она не была видна в глазок, потянулся пальцем к звонку и остановил себя… А вдруг близнецы-чернопоясники, Володька и Андрей, все-таки находятся там?

Если они там, то придется убирать и их, хотя парни эти ни в чем не провинились и ничего худого от Высторобца не ожидают. Вот проклятая жизнь, проклятый Белозерцев!

Он достал еще один патрон, вытер об одежду, чтобы не было следов, и, зажав полой куртки, загнал в обойму, невесть зачем дунул в ствол ТТ, услышал горьковатый низкий звук, выругал себя – тоже игрок, нашел музыкальный инструмент.

Позвонил в дверь. Никто не отозвался. Высторобец поежился от неприятного ощущения, от усталости, оттого, что где-то глубоко внутри у него прогорела плоть, образовалась дыра, есть над чем задуматься, позвонил еще раз.

Наконец за дверным монолитом щелкнула задвижка и дверь приоткрылась – Ирина Белозерцева даже не поинтересовалась, кто пожаловал к ней в гости.

Высторобец едва сдержал изумление: Ирина Константиновна не была похожа на себя – седые неряшливые пряди волос торчали в разные стороны, глаза размазаны, через всю правую щеку протянулся черный след, сполз на шею, помада на губах тоже была размазана. От Белозерцевой исходил крепкий спиртной дух.

– Что же вы даже не интересуетесь, кто звонит? – спросил Высторобец, поймав себя на том, что задает слишком глупый вопрос. Но не спросить он не мог.

– А зачем?

– Ну мало ли кто может пожаловать?

– Вы знаете, сейчас мне это как-то все равно, – она хрипло и горько рассмеялась, резко оборвала смех. – Я сейчас открою дверь любому, кто сюда заявится, – я жду известий о сыне.

– Никаких известий нет?

– Нет. Я уже все глаза выплакала, ничего не осталось. Теперь вот пополняю запас слез, – только сейчас Высторобец заметил, что в руке у нее находится фужер с золотистой жидкостью и льдом. – Виски, – пояснила Белозерцева и подняла фужер. – Хотите?

– А ребята где? Фомины… Володька с Андреем?

– Белозерцев отозвал их.

– Давно?

– Уже порядочно. Часа два, а может, три назад. Не помню точно. Вас Белозерцев прислал?

– Да, – Высторобец говорил правду: его прислал Белозерцев.

– Проходите, – она посторонилась, пропуская Высторобца в дверь, и, не сдержавшись, всхлипнула, выдавив из себя с трудом: – Ко-остик! – но в следующий миг справилась с собой, вздохнула громко. – Зачем присылать ко мне кого-то… зачем? Не надо мне никого, никакой охраны! Разве Белозерцев этого не понимает? – она снова всхлипнула.

– Белозерцев понимает все.

– Ничего он не понимает, это вам только кажется, что он все понимает, – произнесла она сварливо, по-бабьи, с бывалой интонацией и, достав откуда-то из-за рукава, похоже, из особого кармашка, платок – смятый шелковый клочок, пропитанный сыростью, – вытерла нос, – ваш Белозерцев… Ваш!

«Ой такой же, голубушка, наш, как и ваш», – подумал Высторобец, с неожиданным интересом оглядел Ирину Константиновну: никогда бы не позарился на такую – что-то старческое, подавленное, расплющенное было сокрыто в ней. И на что только клюнул Олежка, оставшийся гнить у себя в подвале? На деньги? На шанс стать вторым Белозерцевым? Еще на что-то? Или же сработала обычная привычка бабника не пропускать мимо себя ни одной юбки, бросаться на все, что шевелится и раздвигает ноги? А с другой стороны, эта Белозерцева совсем не похожа на ту, что запечатлена на видеопленке – молодую, яростную, хищную, красивую.

– Не-ет, Вячеслав Юрьевич Белозерцев понимает все, – медленно и тихо проговорил Высторобец. – К сожалению. И знает все.

– Все знают только дураки, – голос Ирины Константиновны сделался излишне категоричным. Впрочем, ее можно было понять: она выбита из колеи, вылетела на полном ходу, перед ней померкли все краски. Ирина Константиновна даже не понимала, что говорит. И не знала, что ее ждет. Для этой женщины не существовало градаций: вот это – грубое слово, а это – нежное, это – неприличное, а это можно произносить в любом, самом изысканном, обществе.

– Все знают только все, – сказал Высторобец.

– Зачем он вас прислал ко мне? Охранять? – Белозерцева, несмотря на душевную квелость, смятость, слезы, старалась держать себя в руках и, хотя у женщин душевное обоняние развито лучше, чем у мужчин, ничего пока не чувствовала.

– Нет, не охранять.

– Тогда зачем же?

– Убить вас.

Она приняла эти слова за шутку, захихикала заинтересованно, с пониманием – шутка ей понравилась.

– И каким же способом? Защекотать, пристрелить огрызком соленого огурца, облить шампанским и выставить на жару?

– Зачем же шампанским, зачем же на жару и зачем на это тратить дорогие соленые огурцы – символ государства Российского? Для этого есть вот что, – Высторобец достал пистолет, тяжелый угрюмый ТТ.

Он поймал себя на том, что поведение его неправильное, он действует, будто в одури: ну зачем показывать Ирине Белозерцевой пистолет, когда надо стрелять ей в голову и уходить? Он что, находится во сне, в забытьи? Где угодно, в чем угодно, но никак не в яви. Ну зачем он достал пистолет? Стрелять надо, стрелять!

Ирина Константиновна очень спокойно и даже как-то заинтересованно – в глазах у нее появилась хитреца – посмотрела на пистолет, стерла со щеки черный косметический след – почувствовала непорядок в собственной внешности, – спокойно допила виски, лихо поцеловала фужер в донышко – мужской жест, который не может украсить женщину, но ее он украсил – и произнесла недрогнувшим насмешливым голосом:

– Что ж, нет ничего более простого, чем умереть. Я готова! – она словно бы забыла про Костика, про собственный недавний плач по сыну и вела сейчас себя, как обычная пьяная баба. – Стреляйте! Ну!

Высторобец понял, что он не сможет выстрелить – ему проще выстрелить в самого себя, чем в эту женщину. Он загнал себя в угол, поставил в сложные условия, ему надо сделать невероятное усилие над собой, чтобы нажать на спусковую собачку.

Высторобцу разом сделалось жарко, он стер рукой пот со лба. Белозерцева посмотрела на него пристально, с сожалением:

– Не можете?

– Не могу, – признался Высторобец.

– Вы понимаете, мне ничего не стоит умереть, я сегодня слишком многое поняла: вы только избавите меня от мук. Самой же застрелиться – увы, не хватает сил, душевного пороха. Это слишком большой грех, преступление перед Богом, на которое я не пойду. А если вы это сделаете – совершите добрый поступок, избавите меня от мук, от боли. Единственный человек, которого мне жалко, – Костик, – она все-таки вспомнила о сыне. – Но с Костиком все будет в порядке. В чем, в чем, а в этом я уверена… Кто вас послал убить меня? Белозерцев?

– Белозерцев, – помедлив – внутри было муторно, происходила борьба, он был недоволен собой, – подтвердил Высторобец. – Не надо было мне вам говорить об этом, но…

– Ну почему же! Не сказать – это нечестно. Я готова умереть. Стреляйте только, чтобы я не видела, – в затылок. Не люблю смотреть в зрачок пистолета…

Высторобец наконец-то понял: Ирина Белозерцева пьяна настолько, что не соображает, что говорит, – она по-мужски, по-гусарски рисуется перед собой, рисуется перед ним, у нее совершенно нет испуга – лишь муть в размазанных глазах да улыбка на мятых, со следами съеденной помады губах. Она ничего не понимает, ничего не боится.

– Но у меня есть просьба. У всякого человека перед смертью есть право на просьбу. Можно?

– Можно, – морщась, проговорил Высторобец: ему вновь сделалось не по себе, он разваливался, распадался на глазах и сам же наблюдал за собственным распадом, ему казалось, что у него умирает тело, мышцы начали отслаиваться от костей, все, что находится внутри, отказывается работать, скоро отнимутся руки и ноги.

– Ответьте, только честно, не обманывая… Все равно я Никому ничего не скажу и эту тайну унесу с собой, – Ирина Константиновна сделала выразительный жест, взбила пальцами воздух, – сколько вам заплатил Белозерцев?

– Нисколько. Это обычное рабочее поручение.

– Ничего себе работка у вас! – Ирина Константиновна хмыкнула. – И чем же я прогневала своего мужа?

– Вам знаком человек по имени Олег? Олежка… Олег Олегович Скобликов.

– Олежка? Конечно, – на лице Ирины Константиновны ничего не отразилось.

– Ну вот вам и разгадка. Ваш муж все знает… О вас и об Олежке.

Глаза у Ирины Константиновны сделались старыми и очень усталыми.

– Интересно, и кто же из его «шестерок» выследил, донес?

– Я – эта «шестерка», – признался Высторобец.

– Почему сказали ему, а не мне? Я бы вам хорошо заплатила.

– Я получаю зарплату у вашего мужа, а не у вас, Ирина Константиновна. Потому и работаю на него…

– Из других рук корм не берете? – в голосе Белозерцевой послышалась неприкрытая издевка.

– Не беру, Ирина Константиновна.

– Вы меня убьете, это мне понятно как божий день, – Белозерцева вздохнула, ее поведение невольно вызывало уважение, даже некое восхищение – пусть баба и пьяна, как сапожник, пусть ни черта не соображает, но как держится, как держится! Ни один человек из известных Высторобцу не держался так, как Ирина Белозерцева. – Но могу ли я перед смертью сделать вам заказ?

– Какой? – не удержался от вопроса Высторобец.

– Чтобы вы убили Белозерцева.

– Ничего себе! – Высторобец поморщился. – А как же Костик, сын ваш? С кем он останется?

– Костик не пропадет, не дадут. Да потом Белозерцев не сможет воспитывать его, он женится на этой своей профурсетке, на Виоле, или Виолетте – не хочу знать, как ее зовут… И что ей Костик? Ничто. Ей и Белозерцев – ничто. Все-таки, сколько вам заплатил Белозерцев? Восемь тысяч долларов?

Высторобец чуть не вздрогнул: ведь в яблочко попала.

– Я же сказал – ничего. Я у Вячеслава Юрьевича Белозерцева нахожусь на службе.

– Плачу пятнадцать тысяч долларов – и вы убираете Белозерцева. Поверьте, он не стоит этих денег, раз ничего не понял в этой жизни. И я ничего не поняла. Что же касается того, что… что вы предали меня – я вас прощаю.

– Я никогда никого не предавал.

– Да ну? – насмешливо повысила голос Ирина Константиновна. – Позвольте вам не поверить. Все вы, мужики, продаетесь за деньги. И чем больше вам платят, тем больше вы продаетесь. У вас нет ни Бога, ни совести, ни партии – ни КПСС, ни… никакой, в общем, партии, даже партии пива – никого и ничего! – она повернулась к зеркалу, увидела себя, страшную, с размазанными глазами, патлатую, постаревшую; нехорошее удивление возникло у нее на лице, рот изогнулся плаксивой скобкой, и в ту же секунду Высторобец, словно бы почувствовав, что ему перестали спутывать руки, выстрелил.

Ирина Константиновна повалилась на пол. У нее задергалась одна обнажившаяся до бедра нога, вытянулась, словно она хотела крашеными пальцами достать до Высторобца, лягнуть и замерла – Ирина Белозерцева была мертва.

Контрольный выстрел можно было не делать – и так все понятно. Высторобец с шумом вздохнул, покрутил тоскливо головой: а ведь она не верила, что он выстрелит, думала пройти по тонюсенькой проволоке, по лезвию ножа и не завалиться. Она даже не спросила, а произошло ли это с Олежкой или только одна она отвечает за измену. Видать, все это ей было неинтересно – она уже одолела те науки, которые не проходили ни Высторобец, ни Белозерцев.

В конце концов он выполнил ее пожелание – стрелял не в глаза, она не видела ствола ТТ, не засекла оранжевую вспышку, ярко окрасившую зрачок пистолета. Высторобец отер пистолет, положил его рядом с покойной и бесшумно выскользнул за дверь квартиры Белозерцева.

Он не знал, совершенно не представлял, что делать дальше, – понимал только, что выполнил задание, данное ему Белозерцевым, но ведь кроме задания есть еще что-то… Например, то, о чем просила Ирина Константиновна. Высторобец почувствовал, что он раздваивается…

Подхватив пустую обувную коробку, он бесшумными осторожными шагами двинулся вниз по лестнице.

20 сентября, среда, 20 час. 40 мин.

Перед Зверевым в его кабинете сидел подполковник Келопов – круглолицый, с лапками морщин, украсившими уголки глаз, добродушный, с плохими, почерневшими у корешков зубами – словно бы когда-то переболел цингой, – совершенно неиспуганный, хотя быть испуганным у него имелись все основания. Напротив Келопова по обратную сторону приставного столика сидел Волошин.

Только сейчас Волошин понял, что лицо золотозубого полного человека, которого он видел около дома номер пятнадцать в квадрате Ж-56 или 57, он не помнил числа, и лицо подполковника Келопова – одно и то же, словно бы это были близнецы-братья. Только у того деятеля во рту золота было напихано с перебором, а у Келопова золота нет – сплошь порченые зубы.

– Очень интересна мне ваша жизнь, подполковник, – сказал Келопову Зверев, задумчиво побарабанил пальцами по столу – прилипчивое механическое действие, от которого, как от всего лишнего, избавляться очень трудно, не менее трудно, чем от общеизвестного зверевского кхекхеканья. – Кхе-кхе-кхе. До перестройки и после перестройки, а особенно – в перестройку.

– Жизнь как жизнь, товарищ генерал, она у всех нас одинаковая: школа, учеба, комсомол, работа.

– Одинаковая, да не у всех… Не у всех одинаковая! Из комсомольцев, этих преданных ленинцев, вышли самые матерые разбойники – клейма ставить негде. А вы – комсомол!

– Все равно, наше поколение прошло через комсомол и через партию почти целиком. Да не почти, а целиком.

– Через огонь, воду и медные трубы. – Зверев словно бы специально не давал говорить Келопову, сбивал его, выводил из себя, Келопов покорно замолкал, вытягивал по-гусиному шею, враз становясь смешным – на тонком непрочном стебле раскачивалась из стороны в сторону тяжелая круглая голова.

– И через это тоже, товарищ генерал.

– Теперь ответь, Келопов, как на духу, кто тебе дал команду прослушивать разговоры милицейского руководства, верхушки ГУВД, а кхе-кхе?

Келопов вздрогнул, отвел взгляд в сторону.

– Не могу ответить на этот вопрос, товарищ генерал.

– Смотри, Келопов, не ошибись. А то потом поправлять поздно будет. Кто? ФСК… э-э-э, как оно ныне зовется? ФСБ? Прокуратура? Товарищи из Министерства внутренних дел России?

Подполковник медленно склонил голову на плечо, взгляд у него сделался отсутствующим.

– Не имею права говорить, товарищ генерал.

– А брать нас под колпак имеешь право? Ну, Келопов!

Хитер, бобер! «Не имею права», – передразнил его Зверев, – я тебя предупредил, Келопов. Пойдешь работать в ФСБ, там выше сержантских лычек тебе не дадут. Так кто тебе, Келопов, дал указание прослушивать разговоры Главного управления внутренних дел города Москвы? Отвечай, Келопов!

Келопов ронял голову на плечо, поднимал ее, смотреть старался в сторону – так ему было проще не отвечать на вопросы, – круглое, с внезапно обвисшими серыми брылами лицо его было покрыто потом, он начал бормотать заведенно, словно бы в нем что-то застопорилось, заело, иголка, поставленная на пластинку, не могла сдвинуться с места, выгрызала в крутящейся пластинке борозду – с брачком будет отныне Келопов:

– Не имею права… не имею права, не имею права…

А в том, что подполковник отныне будет помечен печатью и от него будут шарахаться сотрудники, Зверев не сомневался; даже если кто-то постарается помочь Келопову, начнет выгораживать его, Зверев не даст.

– Простите, товарищ генерал, можно ли задать вопрос товарищу подполковнику? – по всей форме обратился Волошин – для него и Зверев, и Келопов были одинаково «товарищами», с Келопова погоны еще никто не снимал, и обращаться по-иному Волошин не имел права.

– Задавай, – разрешил Зверев.

– Товарищ подполковник, у вас есть брат? – спросил Волошин.

Вопрос для подполковника был неожиданным, он вздрогнул, приподнял плечи, словно бы собирался от чего-то защищаться, предупреждающе выставил перед собой руку, глаза у него, как у китайца, втянулись в кожаные мешочки, их не стало видно, одно крыло носа брезгливо приподнялось. Да, у Келопова был брат, которого он не указывал в своих документах, – Володька. По кличке Клоп. Но у него и фамилия была другая, материнская, и прошлое он имел такое, за которое Келопова наверняка погнали бы из органов – слишком много Володька наследил.

А так, это был парень как парень – «шебутной, знал кучу анекдотов, лихо водил машину, если бы не уголовные заслуги – был бы известным автогонщиком, – и ныне Володька занимался тем, чем и раньше. Ныне таким ребятам созданы все условия для успешной деятельности.

Но не может быть, чтобы Клопа засекли.

– Нет, майор, у меня брата, – ответил подполковник Келопов.

– Точно нет?

– Точно.

– Что, майор, имеется информация или родился какой-нибудь план, кхе-кхе? Либо возникли особые соображения? – Зверев задумчиво постучал пальцами по столу. – А?

– Разрешите доложить об этом позже.

– Разрешите, разрешите… – раздраженно пробормотал генерал.

«Ни фига у вас нет, – успокаивая себя, подумал Келопов. – Володьку вы никогда не поймаете, у него прекрасная крыша и высокая государственная защита – Полина. Полинина крыша, пожалуй, повыше будет, чем у этого попугая с лампасами – настоящая генеральская, не с какой-нибудь одной звездочкой на погоне. Даже если меня и выпрут из милиции, я уже никогда не пропаду, не сдохну – титями-митями я обеспечен на всю жизнь».

– Не хочешь говорить, Келопов, не надо, – Зверев вздохнул, – передаю тебя коллегам с Лубянки.

Он набрал номер вертушки генерал-майора Иванова, и через десять минут машина увезла потного, с замкнувшимся испуганным лицом Келопова в «домик на горке», как называли здание бывшего КГБ.

– Ну чего там у тебя было, майор, выкладывай! Что за подозрения? – Зверев приподнял одну бровь – здоровую, мохнатую, как сапожная щетка, мягкую, из-под брови на Волошина глянул молодой и задорный, будто у пионера, глаз.

«А он совсем не старый, не такой, каким иногда кажется, – невольно отметил Волошин, – побрить, почистить, прокупоросить – совсем молодой дядек получится, с жениховскими, достоинствами – хоть сейчас сажай на бабу».

– Ну! – подогнал Волошина генерал.

– Видел я одного великовозрастного качка, охранника, – там, в доме около телефона-автомата в квадрате Жэ, – он как две капли воды похож на Келопова. Ну просто вылитый Келопов!

– Это еще ни о чем не говорит. А может, тот, кого ты за качка принимаешь, – обычный огородник, специалист по огуречной рассаде. Или с бывшими пионерами собирает металлолом. Себе на памятник. Планирует на собственной могиле мавзолей отгрохать. Из черного карельского чугуна. И о Келопове слыхом не слыхивал, кхе-кхе, а?

– Все допускаю. Но раз возникло сомнение, его надо высказать.

– Верно. Задержать бы того качка для проверки документов.

– Нет ничего проще. Главное, чтобы он вышел за забор.

– Вот именно. А если он не выйдет? Сунуться туда – частная собственность, права человека, интересы хозяина и так далее – весь дерьмом будешь измазан. Подослать участкового? А если там действительно, как мы предполагаем, малина? Парню ухватом проломят голову и спустят в унитаз. М-да. Понапринимали зак-конов, эт-твою! Законодатели! Скоро милиция не то чтобы стрелять из пистолетов – пукать из собственных задниц будет опасаться: а вдруг пук попадет в лавочника, в огородника, в самогонщика и вообще – в частную собственность! Вот времечко наступило!

– А что делать?

– Что, что… Один пишем, два в уме. Держи этого качка на примете. Скоро все узнаем, все-е-е…

20 сентября, среда, 21 час. 20 мин.

Высторобец, проехав несколько остановок на метро, вышел на бывшей площади Дзержинского, мрачно глянул на затененное, без единого светящегося окна здание, потом на гранитный кругляк, оставшийся от памятника первому чекисту, сплюнул себе под ноги и двинулся по молчаливо-гулкой полупустой улице в глубину квартала, в сторону строений бывшего ЦК партии.

Пустынно как-то стало в городе в вечерние часы: чуть смеркнется – и люди уже забиваются в свои дома, в квартиры – боятся. Если раньше в городе звучало в год два выстрела и вся московская милиция немедленно переходила на казарменное положение, стараясь отыскать того, кто так необдуманно нажал на пистолетный курок, то сейчас в Москве два выстрела раздаются каждую минуту, и никому до этого нет дела.

Он шел по асфальтовому гулкому проулку и слушал свои шаги, звук их был каким-то мокрым, словно он шел по болоту, по воде, как библейский святой. Высторобец искал место, где можно было бы остановиться, присесть, перевести дух. Два трупа за один вечер – дело нешуточное, нужно было отдышаться.

Хоть и развелось в последнее время много разных шалманчиков, бистро, баров, ресторанов и вообще обычных забегаловок – все, конечно же, валютные, у всех эксклюзивное право на увеселение клиента, – ан нет, не – то чтобы «эксклюзив», простая пивнушка даже не встречается. Только коммерческие ларьки, заставленные сомнительной выпивкой, с небритыми рожами, настороженно выглядывающими в смотровые – то ли для отпуска товара, то ли для пулемета – бойницы.

Эх, была когда-то родная «яма» на Пушкинской улице – милое душе и желудку пивное заведение, – была да сплыла, нет сегодня «ямы». С «ямой» исчезло и прошлое.

В пустом проулке, по которому он сейчас шел, остра пахло бензином, дома были угрюмы, как скалы, потертости на стенах казались налетами гнили, плесень – ржавчиной, временами бензиновый дух перебивал запах тлена – в этих домах были сырые подвалы.

У двери, над которой горела неоновая вывеска с полуабстрактным изображением, похожим на смятое утюгом сердце, он остановился, нерешительно взялся за витиеватую, начищенную, как труба у музыканта, медную ручку, но дверь открывать не стал – ему непонятно было, что это – ресторан, бардак или танцевальный зал для прыщавых мальчиков, ищущих приключений.

Его засекли с той стороны двери – то ли через потайной глазок, то ли телевизионная машинка была вмонтирована под козырек входа, – дверь открылась и на пороге появился щекастый молодец в фирменном бордовом пиджаке с золочеными пуговицами. «Холуй местного значения, вышибала, – определил Высторобец. – Типичный качок. Думает, что он владеет каратэ, а на самом деле умеет лишь давать щелчки в лоб пацанам, которые моют окна автомобилей».

– Ну что? – осведомился щекастый. Откормлен он был на славу, как кабан к октябрьским праздникам.

– Чего, чего… Да ничего! Знаешь такой анекдот? Пиво холодное есть?

– Есть, – несколько опешив от такой речи, ответил вышибала.

– Какой марки?

– «Будвайзер».

– Светлое, темное?

– И то, и другое.

– Годится, – сказал Высторобец и шагнул вперед, в дверь. Подумал, что если этот щекастый пиджак вздумает задержать его, то лечение этого холуя обойдется владельцу ресторана дороже всей утвари, которой напичкано это помещение. С трех ударов Высторобец переломит пиджаку челюсть – чтобы ел поменьше, отобьет почки – чтобы сортир посещал почаще, и сделает кое-что еще – чтобы за девками не бегал. А то небось всю округу уже перепортил.

Хоть и тупой был пиджак, а все понял – наверное, Высторобца выдали глаза, глаза богатого человека, знающего, как надо обращаться с холуями. Красный пиджак, естественно, должен был спросить, есть ли у Высторобца деньги – несмотря на то что у Высторобца глаза богатого человека, а одежда – увы, одежда подкачала, – но вышибала поприкидывал у себя малость в уме различные варианты и не задал своего поганенького вопроса. Если бы задал – Высторобец выколол бы ему глаза. И ни один человек, даже если в охране этого заведения находился Чак Норрис или Жан Клод ван Дамм, не сумел бы задержать его.

Наверху, рядом с раздевалкой, располагался буфет – черная стойка, украшенная флажками разных стран – «интернэшнл», значит, зеркала на стене, дорогие напитки – от банановой водки «Кеглевич», «Кампари» и «Баллантайнза» до немецких сладких ликеров, перцового «Абсолюта», мартини и семизвездной греческой «Метаксы». Из буфета вниз, в тускло освещенный красным подвал, вела крутая деревянная лестница с блестящими поручнями.

«Бордель, явно бордель, – отметил про себя Высторобец, – красные фонари, девицы в комбинашках, а под комбинашками – ничего, холодное шампанское в ведрах, блуд и крепкий алкоголь».

– А внизу что, ресторан? – спросил он громко.

– Ресторан, – нехотя ответил качок.

Ага, налево, значит, ресторан, направо – бардак. Высторобец пошел налево: хотелось есть, хотелось пить, усталость душила его, ноги гудели – руки были нормальные, хотя и вялые, а ноги гудели тяжело, саднили, словно в них был поражен грибком мозг, либо его вообще выкачали из костей.

Ресторан был пустой, только за одним квадратным, на двоих, черным столиком теснилось человек пять громко, голосых иностранцев с высокими узкими бокалами пива в руках. Высторобец сел за один такой столик, под самый светильник, так, чтобы свет бил ему в макушку, а лица не было видно.

Голенастая девочка-официантка в черных колготках и черных, очень коротких, больше похожих на женские трусишки шортиках положила перед ним тяжелое, в роскошной шевровой папке меню.

– У нас сегодня мало народу, – сказала она – сказала, похоже, лишь для того, чтобы что-то сказать: это было видно и без нее. – А вчера было много, вчера у нас выступали цыгане.

«Цыгане. Только этого для полноты счастья не хватало, – угрюмо подумал Высторобец. – Вначале цыгане, конечно же, спели и сыграли на гитаре, станцевали, выполнив полный репертуар, а потом их препроводили на кухню, где пустили на еду: одних на антрекоты, других – на азу с бефстрогановом, третьих – на лягушатину, – он усмехнулся и углубился в меню. – А лягушатину действительно надо заказать, если она тут есть».

Лягушатина была, называлась по-куриному окорочками – «окорочка крупных лягушек», так было указано в меню, стоила дорого – двадцать долларов порция, но что такое двадцать «зеленых» после того, когда позади остались два трупа? Ничто, воздух, пустота. В том, что его не найдут, Высторобец не сомневался; нынешней милиции невыгодно искать киллеров – и дорого, и накладно, и опасно.

Он заказал себе лягушатину, королевские креветки – крупные, больше смахивающие на раков, чем на тощих усатых тараканов, к которым мы привыкли, – пиво в высоком бокале и текилу – ставшую здесь модной латиноамериканскую самогонку.

Не успел он взять лягушачью ножку за сухую, выжаренную до сахарной хрупкости косточку и отпить из бокала немного пива, как перед ним появилась тонкая, как прутинка, с ангельским личиком девушка, призывно моргнула накрашенными ресницами.

– Господи, сколько же тебе лет? – изумился Высторобец.

– Пятнадцать.

– Пятнадцать? Да ты же, девочка, еще указница. Знаешь, что такое указница?

– Нет.

– Ты явно не из России, – догадался Высторобец. – Откуда?

– С Вкраины.

– С Вкраины, – передразнил ее Высторобец, ткнул лягушачьей лапкой в стул напротив. – Садись. Нет такой страны – Вкраины.

– Есть. Украина называется.

– А город какой?

– Откуда я приехала? Из Чопа.

– Чоп. Окно в Европу, значит, дыра в заднице, – он щелчком подозвал голенастую официантку, которая так же, как и пятнадцатилетняя украинка из Чопа, с интересом поглядывала на него. – Еще порцию текилы, кружку пива, тарелку с прибором и блины с икрой. У вас там есть в меню блины, я видел.

Официантка кивнула, сглотнула слюну и ушла.

– Как тебя зовут? – спросил у украинки Высторобец.

– Оксана.

– А живешь где?

Он задавал незначительные, неинтересные, совершенно рядовые вопросы – ему нужна была информация, пакет информации, чтобы принять решение: где остановиться на ночь. Дома он не собирался появляться, он чувствовал – может произойти всякое.

– Снимаю квартиру. Однокомнатную.

– Сама снимаешь или эти вот… – он повел головой в сторону лестницы, – эти носороги?

– Сама снимаю, а носорогам плачу за право работать в ресторане.

– Пей текилу. Черт, а зачем тут лимон с сахарной пудрой? – Высторобец только сейчас заметил, что на край небольшого винного бокальчика нахлобучен сочный кругляш лимона; а бровка бокала, сам срез, присыпан ровной дорожкой мучнистой сахарной пудры.

Оксана захихикала.

– Это не сахарная пудра.

– А что же?

– Соль. Солевая пудра. А пьют текилу с солью так… это очень вкусно, хозяин рецепт привез из Бразилии, – Оксана проворно сдернула лимон с бокальчика, помазала им себе руку – бугор у большого пальца, сам корень, провела по губам, облизнулась, словно юная кошка, лихо опрокинула в себя текилу и губами слизнула с края посуды дорожку солевой пудры.

Высторобец одобрительно хмыкнул – каких только диковинок ни бывает на белом свете, неужели это беспородное вонючее пойло можно чем-то облагородить? – повторил все, что сделала Оксана. Действительно, оказалось довольно вкусно.

– И сколько ты берешь за ночевку с собой?

– Триста долларов.

– Недорого. Телефон у тебя на квартире есть?

– Есть.

– Хочешь еще текилы? – спросил Высторобец, увидев, что к столу идет голенастая официантка с жадными глазами – словно бы на выпивку с закуской напрашивается. А заодно и на постель.

– Хочу. Эту девочку зовут Альбиной.

– А как она в постели? Небось вертится, как рыба?

– Ленивая и холодная.

– Альбина, нам еще по текиле, – сказал Высторобец, когда голенастая остановилась около их столика, завидующе глянула на «поле боя», потом, словно бы смирившись с чем-то, покорно кивнула и ушла, дразняще виляя бедрами. Высторобец посмотрел на нее внимательно и усмехнулся про себя: Оксана сказала ему неправду. Если эту девочку, Альбину эту раскочегарить, она такое Бородино может устроить, что… – И заработка хватает? – спросил он у Оксаны.

– Хватает. Я даже родителям помогаю.

– Как же ты пересылаешь деньги? В Чоп ныне их переслать труднее, чем в Вермонт или в Оклахому.

– А у меня родная тетка – материна сестра – проводницей на поезде «Москва – Чоп» ездит, я с ней и передаю. Деньги и продукты.

– Классов сколько окончила?

– Восемь.

«Раньше за восьмиклассницу мужики по пятнадцать лет получали и позор на всю жизнь, а сейчас? Вот времечко наступило! Да в ней, в этой глисте Оксанке еще ничего нет: ни кожи, ни рожи, один пух… Ни удовольствия, но… Впрочем, у Карпентьера один герой получал несказанное удовольствие, одевая проституток под гимназисток и заваливая их в постель. У каждого – свой вкус».

Выпили еще по текиле. Высторобец расплатился, встал – усталое медное гудение в ногах прекратилось, чувствовал он себя лучше.

– Ну что, Оксана, пошли?

– Пошли!

20 сентября, среда, 21 час. 25 мин.

– Зря ты с ним так поступил, Вава, – с сожалением произнесла Вика, отпила из крохотной фарфоровой чашки крепкого – очень крепкого, – буквально дерущего горло кофе: после такого напитка можно не спать всю ночь, втянула в себя щекотный дух – кофе здесь умели готовить по-настоящему.

– С кем, с ним?

– Ну с этим… с женишком.

– А, с Пусечкой? С Пусечкой все уладится. Где его заявление?

– Под ведром мерзнет, – Вика вытащила из-под серебряного, с холодной изморозью ведерка сложенный вчетверо мокрый лист бумаги, украшенный чернильными разводами. – Исторический документ, – она специально сделала ударение на «у», помахала бумагой в воздухе, – восстановлению, пожалуй, не подлежит.

– И не надо. Завтра Пусечка прикатит на работу как ни в чем не бывало. Будет крутить хвостом, словно лиса, и делать вид, что ничего не было. Пусечку я знаю тысячу лет.

– А если он не появится?

– Могу поспорить, что появится.

– Не надо. Не люблю споров.

– Ах ты, Вика, Вика, – увлажнившимся голосом произнес Белозерцев и взял ее руку в свою. – Знаешь, что я еще приобрел? – он потянулся к портфелю, ткнул пальцем в несколько крохотных кнопок – кожаный, с твердыми углами портфель раскрылся, – верхняя половинка, будто по движению волшебной палочки, приподнялась сама, нутро у кожаного портфеля было богатое. Белозерцев вытащил из него две коробочки. – Вот. Можешь открыть. Одна коробочка твоя, другая моя. Вика чуть приоткрыла одну коробочку, лицо ее вспыхнуло смугло, она вместе со стулом придвинулась к Белозерцеву.

– Ты самый предусмотрительный… нет, ты самый лучший человек на свете, – произнесла она тихо, так, чтобы слышал только Белозерцев и больше никто, – ты это знаешь?

– Знаю, – не стал отнекиваться Белозерцев. – А ты можешь сказать это громко, при всех?

– Могу. Сказать?

– Не надо.

– Вообще, я восхищена тобой. Твоей выдержкой, мужеством, – лицо Вики по-прежнему смугло горело, было радостным, хотя сейчас на него словно бы тень наползла – что-то горькое, мимолетное проскользнуло по нему и исчезло. – Все-таки у тебя такая беда… Костик…

– Костик… – Белозерцев вскинулся и сник. – Я тут ем, пью, веселюсь, а Костик… – он выдернул из кармана платок, промокнул им глаза. – Костик… Я молю Бога, чтобы с Костиком все было в порядке – пусть лучше со мной что-нибудь произойдет, но не с Костиком.

– Не надо ни того, ни другого. В этой истории все должны быть и целы, и сыты.

– И овцы, и волки? Так бывает редко. В кино. Дома я боюсь появляться.

– Твоя благоверная небось сходит с ума, ревет как белуга…

– Поэтому я и не появляюсь дома.

– Поехали ночевать ко мне.

– Нет, – Белозерцев отвернул обшлаг, глянул на часы, – я и домой не поеду и к тебе, Вика, не поеду… Хотя очень хочется. Я буду ночевать в офисе.

– Сурово с собой обходишься.

– Жду звонка.

– Переведи стрелку, пусть звонят мне домой – ты сам будешь поднимать трубку. Если у тебя есть какие-то производственные секреты, я никому их не выдам. Я вообще мало чего в них смыслю. Даже если буду специально слушать – все равно ничего не запомню.

– От тебя, Вика, у меня секретов нет.

– Я же не враг тебе, – Вика не удержалась, вздохнула.

– Ты – моя жена.

– Еще не жена.

– В данном случае жена с печатью в паспорте или без пяти минут жена – это одно и то же. С другой стороны, и штамп в паспорте может ничего не значить – люди легко теряют друг друга, – Белозерцев вновь отвернул обшлаг рубашки – наверняка расторопный и исполнительный Высторобец уже звонит ему. Зевнул – хотелось спать.

20 сентября, среда, 21 час. 30 мин.

Зверев еще находился у себя в кабинете, морщился недовольно – подташнивало, словно бы он съел что-то нехорошее, до слез саднило горло, настроение было поганое! Подташнивает – это осеннее, уже привычное, у Зверева были нелады с желудком, а желудочники два раза в год, весной и осенью, страдают как великомученики – боли бывают такие, что белый свет делается серым, в чернь, маленьким, словно старая, обкромсанная со всех сторон и здорово съежившаяся от времени овчинка, – у Зверева начиналось осеннее обострение язвы желудка.

– Час от часу не легче, – пробормотал он, поискал в столе соду – должна же быть сода, с весны оставалась в пенальчике из-под «упсы» – французского аспирина, и ложечка маленькая, пластмассовая, из аэрофлотовского пакета, была, насколько помнил Зверев, к ней приложена, специально перетянутая резинкой… Но соды в столе не было. Боль сделалась сильнее.

Секретарши закончила работу еще три с половиной часа назад и исчезла – нянчить внуков и варить яблочный джем, пока яблоки на лотках дешевые, – в общем, послать за содой некого. Посылать дежурного – значит объяснять, зачем нужна сода, а этого Звереву не хотелось. Он поморщился, посопел раздраженно, потом приложил к животу руку – боль ведь можно заговаривать. И делается это очень просто: кладешь на больное место руку, так, чтобы тепло руки проникало сквозь кожу, и начинаешь шептать разные нежные, трогательно-ласковые слова, успокаивать ее, уговаривать, и боль понемногу отступает, делается все тише и тише…

В молодости Зверев с этим изнуряющим желудочным нытьем справлялся очень просто: когда становилось невмоготу, залпом выпивал стакан водки и заедал его куском сливочного масла. И чем больше съедал он масла, тем было лучше. Водка смывала с оголившейся язвы всякую дрянь, уносила ее в кишечник, а масло смазывало, смягчало больное место, – и Звереву делалось легче. Сейчас уже прыть не та – стакан водки может сделать дырку в сердце.

Хотелось в баню. Но еще больше хотелось домой. Уйти Зверев пока не мог – ждал звонка с Лубянки, от генерала Иванова.

– Работает, как при Сталине, – пробурчал Зверев, недовольно, снова раздраженно посопел, стараясь совладать с болью, – а живем при Ельцине. Условия разные.

При Сталине икра была, да только есть ее не хотелось – надоедала быстро, а сейчас не надоедает, но есть тоже не хочется – банка черной зернистой икры стоит две минимальные зарплаты. Ее лишь Белозерцев и может трескать. Да еще Ельцин, пожалуй. И кое-кто из его окружения.

Зверев раздраженно дернул головой – что-то в последнее время дергаться, как припадочный, начал. Годы работы в милиции все-таки сказываются – ни к шутам стало не только просквоженное, продырявленное, окончательно запущенное от недостатка внимания нутро, ни к черту сделались и нервы, таким же стало и сердце – сопит, хрипит, бултыхается впустую, с трудом и с болью, едва уже прослушивается в груди – вот-вот остановится.

Звонок прозвучал, когда он уже и ждать его перестал. Зверев не глядя поднял трубку вертушки.

– Слушаю тебя, кхе-кхе, Алексей Константинович!

– А если это не я, а кто-нибудь другой? Леонид Кравчук, например, – генерал Иванов устало рассмеялся в телефонную трубку, – или кравчукча?

– Ну и речи ты ведешь, Алексей… Выработался за день, супа в котелке совсем не осталось.

– Это верно, – оборвав смех, согласился Иванов, – не самое удачное имечко я выбрал. Хотя все мы, пока Кравчук был у власти, мужиков-украинцев звали кравчукчами, женщин – кравчучками, а самого Леню – хорошо что не Голубкова – Леонидом Таврическим. И ты так звал, и я.

– Мир очень тесный, и стукачи у нас с тобой, Алексей, одни и те же. Мне то же самое говорили.

– Ну, насчет того, что «стук-бряк» у нас одни и те же – неверно. Мы больше платим. А кто больше платит – тот больше знает.

– Все равно деньги из одного и того же кармана. Ну и чего там подполковник?..

– Ведет себя покладисто. Всех назвал, ничего не скрыл, сейчас сидит в камере, обдумывает житье-бытье, сопли утирает, в порядок себя приводит.

– Интересно, интересно… И кого же он назвал?

– Полину Евгеньевну Остапову.

– Это кто же, кхе-кхе, такая?

– Да есть одна дама, без пяти минут министерша, из теневых фигур… Там, в заоблачных высях летает. Иногда ее годами не слышно, будто и нет на белом свете, а на самом деле она есть. Только» лишь по телевизору не мелькает – ни разу ее не видел…

Внимательно слушая Иванова и покхекхекивая в трубку – жив, дескать, все засекаю, – Зверев крупными печатными буквами записал в блокноте: «Полина Евгеньевна Остапова». Эту фамилию раньше он нигде не встречал, хотя должен был и услышать, и засечь, но… ловкая, видать, дамочка. Умная. Он раздраженно постучал пальцами по столу. Память, обычно услужливая, на этот раз молчала, ничего ему не подсказывала.

20 сентября, среда, 22 час. 10 мин.

Белозерцев ночевал в кабинете на кожаном пухово-мягком, с бездонным, казалось бы, нутром диване. Два комплекта белья и две подушки со свежими наволочками Зоя Космодемьянская всегда держала для него в задней комнате – в общем, ущемленным по части удобств он себя не ощущал.

Позвонил домой. В ответ – молчание.

«Ну что, все? – спросил он сам себя, и что-то острое, незнакомое всадилось ему в грудную клетку, в кость, дыхание осеклось, стало прерывистым. – Нет, все-таки Высторобец, несмотря на всю свою сноровку, не мог так быстро сработать, он мужик медлительный, любит все обставлять, а тут? Обидно даже – прихлопнул Ирку, словно букашку. Хряп ладонью – и нет ее! Действительно обидно».

Позвонил снова – квартирный телефон по-прежнему молчал.

«Ну и ну», – Белозерцев печально повертел головой, распустил тугой узел галстука.

Он разделся до трусов, одежду развесил по креслам и собрался было прошлепать в душ, когда зазвонил «панасоник». Все разговоры сегодня, все откровения пропустил через себя этот аппарат. «Панасоник» так много знал, что его пора было уничтожать – хрястнуть об асфальт либо опечатать сверху молотком, чтобы никому ничего не выдал.

– Это я, Вячеслав Юрьевич, – услышал он голос Высторобца. «Ну вот, легок на помине».

– Что нового?

– Задание выполнено.

– По двум адресам?

– По двум.

– Фью-ють! – не удержал нехорошего изумления Белозерцев, хотя рассчитывал услышать именно то, что услышал, пробормотал в трубку что-то невнятное – он неожиданно понял сейчас, пришел к твердому решению, что теперь надо убирать и самого Высторобца. Как исполнителя, как человека, который может выдать Белозерцева. Слишком много он знает. Высокие заказные убийства проходят именно по этому сценарию – киллера обязательно убирают. Хоть и есть у Белозерцева хорошее прикрытие, есть старый кашлюн Зверев, есть генерал Веня, который за бутерброд с килькой и стопку холодной водки Родину продаст, есть вояки с лампасами, при больших звездах на груди и погонах – на любой вкус, есть деньги, легко вытаскивающие всякого набедокурившего капиталиста за уши из грязи – да мало ли что есть в арсенале у Белозерцева! Но Высторобца надо убирать. От греха подальше – не дай бог где-нибудь протреплется… – Фью-ю-ють! – вторично, длинно, на этот раз задумчиво присвистнул Белозерцев.

«А что, если сделать это сейчас? – возникала у него тяжелая, не по возвышенному легкому настроению мысль. – Ночь – самая удобная пора для того, чтобы прятать концы в воду!»

– Как прикажете действовать дальше? – спросил Высторобец.

– Где вы сейчас находитесь?

– В гостях.

– Приехать на работу можете?

– Сейчас? – удивленно спросил Высторобец, голос у него неожиданно дрогнул, сделался глухим.

– Сейчас.

– Нет, – твердо ответил Высторобец. Он хорошо знал правила игры и, хотя никак не мог вычислить, о чем думает сейчас шеф – мозги, для этого надо иметь совершенно иные, понял, что замышляет Белозерцев. Шеф «Белфаста» недооценивал своего подчиненного.

Белозерцев в свою очередь так же обо всем догадался. «Вот, собака, чутье имеет какое, – невольно отметил он. – Нос у него кулак чувствует за три дня до драки. Но все равно, батенька, раскусить тебе меня не дано – кишка, батенька, тонка… Или толста, как хочешь, так и считай». Белозерцев по-гусиному приподнял одну ногу, поджал под себя – стоять на полу было холодно.

– Жаль, – сказал он, – а то бы мы сейчас кое-чего обсудили, коньяку б выпили…

– Мне тоже жаль, – с прежней твердостью произнес Высторобец, – коньяк – потом.

– Завтра, в восемь тридцать жду у себя в офисе, – Белозерцев, не дожидаясь ответа Высторобца, повесил трубку. Пошлепал в душ.

«Все», – вздохнул он свобожденно…

20 сентября, среда, 22 час. 40 мин.

Это был вечер, нет, за окном уже вступила в свои угрюмые права ночь, стало тихо, лишь запоздалые машины, подвывая моторами, торопились скорее укрыться в надежном месте, а на тротуарах не виднелось ни одного прохожего, – это была ночь телефонных звонков. Все звонили друг другу: Высторобец Белозерцеву, Белозерцев – домой, проверочно, и двум братьям-охранникам, Володе и Андрею Фоминым, один из которых должен был теперь занять место Высторобца, чтобы те завтра в восемь ноль-ноль явились с оружием в «Белфаст» – вечернее дежурство сегодня было не их, другие охраняли покой Белозерцева в офисе и это было не очень здорово, с другой стороны, пусть мужики спокойно выспятся, отдохнут перед завтрашним делом; Иванов звонил Звереву, Зверев Иванову, Волошин Корочкину и так далее… Вика тоже звонила. Она сделала один-единственный звонок.

– Я встретилась с ним, – сказала она человеку, которому звонила, – да-да, все было о'кей, мы провели неплохой вечер. Я получила хороший подарок, да-да… Что? Каков его денежный эквивалент? Не знаю. Но подарок действительно хороший, мне, во всяком случае, нравится. Да, он готов платить и собрал уже всю сумму… Повторяю – всю! Поэтому давай подумаем, как вести себя завтра. Надо менять схему. Самое лучшее – взять в один прием деньги и вернуть ребенка. Но это вряд ли уже получится, поэтому давай сократим процедуру с трех приемов до двух. Продумай это в деталях – все надо сделать так, чтобы комар носа не подточил, В течение часа жду от тебя звонка. Если сегодня не сможешь все подогнать – жду звонка завтра в восемь тридцать. Неважно, что рано, неважно, что я люблю поспать, – дело есть дело.

Несколько минут Вика сидела у телефона с расслабленным усталым лицом, размышляла, все ли у нее в жизни сходится и вообще так ли она живет? Потом выдернула из розовой кожаной кошелки с фирменной надписью «Нина Риччи» ватный тампон, специальный, сбитый, словно сливки, из какого-то особого волокна, стала снимать с себя макияж: тушь, пудру, помаду.

Ее разговор не засек никто, ни одна душа в мире, – знали только двое, те, кто в нем участвовал, Вика и еще один человек, но о последующих разговорах стали знать уже многие – через десять минут после этого разговора телефон ее был взят под «колпак», на прослушивание.

20 сентября, среда, 22 час. 45 мин.

Похоже, что Белозерцев считал Высторобца недалеким человеком – этаким тюфяком с пролежнями и ржавыми следами, оставленными кровавой сеткой, способным только на разовые задания, – и напрасно. Высторобец раскусил Белозерцева, понял, что тот собирается сделать.

– Ах ты, с-сука, – едва слышно шевельнул побелевшими губами Высторобец, повесив трубку.

– Ты чего? – лениво поинтересовалась из комнаты Оксана. – У тебя что, неприятности?

Хоть и маленькая она, «указница», а все понимает, все чувствует – кожа тонкая, не огрубела еще, да и душа у нее провинциальная, а провинциалочки всегда отличались от москвичек. В постели она еще ничего не умела делать, но это было поправимо – года через два миловидная Оксана будет давать всем путанам такую фору, что… в общем, берегись московские «жрицы любви»!

– Есть кое-что, – неохотно отозвался Высторобец, продолжая про себя ругаться: «Вот с-сука!» Теперь он точно знал – проиграл Белозерцев! Белозерцев схлопочет по полной, целиковую порцию – это мороженое он будет есть столовой ложкой! И вообще, все может сложиться так, что последнюю просьбу Ирины Константиновны Высторобец выполнит.

– Большие неприятности или малые? – голос Оксаны уже слипался от сна.

– Ни большие, ни малые. Спи.

– Тогда чего же ты ругаешься?

Высторобец удивился: как же Оксана могла услышать его? Он же вслух ничего не произносил, матерился только про себя.

– Я не ругаюсь.

– Ну и правильно!

В следующий миг Оксана уже спала. Лицо ее раскраснелось, раскупорилось, было оно еще совсем детским, жалобным и испуганным одновременно, Высторобцу даже больно сделалось: «Эх, девочка!» Он налил себе шампанского, выпил залпом, поморщился – показалось, что стреляющие горькие пузырьки прилипли к небу, к языку, рот оказался словно бы кашей набит. Повозил языком по небу, счищая налипь. Бесполезно. Вздохнул зажато – а ведь сейчас Белозерцев будет его обкладывать. Пока еще не начал, но с утра начнет.

Интересно только, кому он это дело поручит – своим доморощенным пинкертонам, выпестованным им же, Высторобцем, или наймет кого-то на стороне? Если на стороне – будет худо. Высторобцу их практически не вычислить, если же свои… то кто конкретно?

Он перебрал службу безопасности «Белфаста» по пальцам, поименно. Больше всего для этой роли подходили Фомины. Только вряд ли братья потянут на него… А с другой стороны, почему бы и нет?

«Ладно, утро вечера мудренее, надо укладываться, – решил он. – За постой уплачено, условия, правда, хуже, чем в “Кемпинском”, но все же…» Высторобец налил себе еще шампанского, выпил залпом, словно водку. Заел какой-то иностранной кислятиной, взятой в ресторане, – то ли морской, то ли земляной, размножающейся, как картошка, подумал о том, что от всей этой диковинной пищи можно только расстройство желудка заработать, покосился на окно, на простенькую «рабоче-крестьянскую» занавеску.

«Не фонтан живет Оксана, эти коблы из подвала обирают ее», – подумал он расслабленно, сонно, прицелился куда бы лечь, как вдруг Оксана проснулась, села на постели и по-детски потерла кулаками глаза.

– Ты чего? Спи! – сказал ей Высторобец.

– Шампанского хочу, – капризно протянула Оксана.

– Сейчас принесу.

– Не надо. Я сама принесу. И сяду с тобой за стол.

– А спать? – тупо спросил Высторобец, понял, что сказал не то, но поправлять себя не стал – не было сил.

– Спать? – весело, уже окончательно отойдя от сна, хмыкнула Оксана. Вот что значит здоровый юный организм: забылась всего на пятнадцать минут и стала свеженькой, будто лесная земляника. – Спать, отсыпаться после будем. А ты… ты ложись, у тебя глаза усталые.

Что-то насторожило Высторобца – что конкретно, он и сам не понял – то ли сама фраза, то ли интонация, то ли неожиданная забота, совершенно не присущая юной путане, то ли вообще факт, что она вскочила, словно на работу, хотя в ее возрасте люди очень любят спать, Высторобец стиснул зубы, с силой растер пальцами виски, отгоняя сон.

Обхватив бутылку обеими руками, Оксана хотела налить шампанского себе и Высторобцу, потом с озабоченным видом поставила черную, с матовыми боками бутылку на стод.

– Стаканы-то грязные… Чего мы пьем с тобой такое хорошее шампанское из грязных стаканов, когда есть чистые? Ты подожди, я мигом!

Она была очень проворной, юная хохлушечка Оксана, – даже излишне проворной по ночному времени, и это еще больше насторожило Высторобца.

Принеся с кухни два чистых стакана, она с лихим стуком поставила их на стол – один перед Высторобцем, другой перед собой. В стакане, который находился перед Высторобцем, на дне бугрилось несколько прозрачных капелек – вода и вода, а может, и не вода, – стакан же Оксаны был сух.

– Вот это совсем другое дело, – объявила она с бывалой взрослой интонацией, сбила стаканы потеснее, в одну кучу, чтобы было удобнее наливать, и лихо наполнила их шампанским – сделала это куда лучше, проворнее и опытнее, чем это сделал бы Высторобец.

Приподняла опустевшую бутылку за горлышко, посмотрела на свет – не осталось ли чего? Произнесла с сожалением:

– Вот и еще один «огнетушитель» остался в прошлом.

– Это поправимо, – внимательно глядя на Оксану, произнес Высторобец.

– Поправимо не только это, в жизни вообще все поправимо, – Оксана водрузила бутылку на стол. В ней неожиданно появилась странная гвардейская лихость:

– Кто же ставит пустую бутылку на стол? – упрекнул Оксану Высторобец.

– Что, плохая примета?

– Если хочешь, чтобы в доме у тебя вообще ничего не было, тогда можешь всю опорожненную посуду, всю до последней бутылки, выставлять – действует безотказно: вскоре у тебя даже ниток не будет, чтобы пришить пуговицу.

Настороженное, зверушечье выражение промелькнуло во взгляде Оксаны, она вытянулась свечкой и проворно смахнула бутылку со стола.

– А верно ведь. Я и раньше об этом слышала, только забыла.

– Это не самый большой грех на белом свете, – успокоил ее Высторобец.

– Я сейчас, – Оксана с пустой бутылкой метнулась на кухню.

Отсутствовала она всего ничего – несколько мгновений, но этого Высторобцу было достаточно, чтобы совершить «ченч» – свой стакан передвинуть на Оксанину сторону, а ее переместить к себе.

Оксана проворным раскрасневшимся зверьком вылетела из кухни, подхватила стакан, стоящий на ее половине.

– Ну что, не пьем, а лечимся? Не алкоголя ради, а здоровья для?

– Лечимся, – подтвердил Высторобец, поднял свой стакан и чокнулся с Оксаной.

Взгляд у той сделался заинтересованным, она не выдержала, прищурилась: выпьет клиент шампанского или не выпьет? Высторобец медленно поднес стакан ко рту, с удовольствием отпил несколько глотков, кивнул удовлетворенно – шампанское было хорошее, – потом отпил еще несколько глотков, в третий заход осушил стакан до конца, перевернул его горлом вниз и выразительно постучал пальцем по донышку.

– 3а тебя, маленькая! Как видишь, ни одной капли не осталось.

Оксана расцвела, напряженное лицо ее ослабло, она, подскочив к Высторобцу, чмокнула его в щеку:

– Спасибо тебе! – потом маленькими вкусными глотками, не отрываясь, одолела свой стакан – она пила шампанское, как водку, – затем, так же как и Высторобец, перевернула стакан дном вверх и красноречиво стукнула крашеным розовым коготком по стеклу. – А вот и я! – объявила она. – Как видишь – не отстала!

Реакция последовала буквально через несколько минут – видать, те капельки обладали немалой силой, – у Оксаны начала безвольно клониться набок голова – не держалась, падала, словно подрубленный кочан капусты, на плечо, глаза сжались в две узкие прорези – хоть спички туда засовывай, так поспешно начали они слипаться.

– Ой, что это со мной? – Оксана хихикнула с вялым смущением. – Спать хочу невероятно. Устала, наверное… Ты простишь меня, если я пару минут покемарю? А потом мы с тобой займемся… чем хочешь, тем и займемся.

– Покемарь, покемарь, – добродушно разрешил Высторобец.

Через минуту Океана сломалась совсем, уснула прямо за столом. Высторобец пожалел ее – упадет со стула, расшибется, внешность себе испортит, хотя жалеть не надо было, он уже хорошо знал, как будут развиваться события, – взял Оксану на руки и, вялую, уже слабо похрапывающую, сложившуюся безвольным комом, отнес на тахту.

Увидев на кресле плед, сдернул его, накрыл Оксану. «Спи, ты сама себя наказала…» О том, что Оксана была виновата, Высторобец не думал – да и не так это, наверное, – Оксана тоже попала в тиски обстоятельств. Высторобец хотел было уйти – в конце концов, он может снять еще одну Оксану. Проблем нет, возьмет девушку постарше, не «указницу», с машиной, с квартирой побогаче, – пока у Высторобца были деньги, он имел возможность маневрировать. Но уйти Высторобец не успел – в замочной скважине послышалось характерное железное карябанье ключа.

Вот и свидетельство того, что Оксана работает в паре с ресторанными качками… Само пожаловало, без «вызова». Да разве может она работать в одиночку? Это только Высторобец мог поверить в заявление этой девочки, которая в школе еще не успела пройти курс алгебры, рассупонился, развесил уши… Наивный человек Высторобец. Он глянул на Оксану – спит, как сурок, – пожалел, что под руками нет пустой бутылки – Оксана унесла ее на кухню, – очень пригодилась бы, но идти на кухню и искать ее там было уже поздно и Высторобец, матюкнувшись, встал в прихожей за вешалкой, на которой висел старый армейский плащ из негнущейся прорезиненной ткани, прикрылся чуть этим плащом, примерился – правой ногой он сшибал как минимум двух человек… Да и вряд ли больше станет толпиться в дверях, просто не вместится, – сшибет двоих, а там видно будет. Отер рукой вспотевшее, сделавшееся каким-то чужим лицо.

Неизвестный гость слишком долго ковырял ключом в скважине – похоже, с этой квартирой не был знаком, – делал это аккуратно, воровато, явно чего-то боясь. Высторобец успел напоследок выключить свет и, когда дверь наконец распахнулась, увидел в проеме знакомого щекастого качка-распорядителя. Только фирменный пиджачок качок с себя скинул, надел другой, песочного цвета, с оловянными пуговицами.

Качок стоял в проеме и слепо помаргивал глазами – к темноте прихожей надо было привыкнуть, – за ним высился еще один качок, с налитыми силой плечами, сквозь ткань пиджака приметно выпирало мясо – витые железные мускулы, – при себе он, похоже, имел оружие, но на рассуждения, с оружием пришел этот качок или нет, времени не было. И разбираться в самом себе – что там внутри, екает все; сжимается от страха или ничего этого нет – времени тоже не было. Неправда, что у киллеров не бывает страха, киллер – такой же человек, мясной, костяной, состоит из жил и крови, и у него есть все, что есть у других людей. Высторобец резко шагнул вперед и нанес любимый свой удар – бесшумно и сильно выбросил вперед руку и ногу. Вместе. Спаренно.

Он угодил в яблочко – ногой, самим ребром, попал щекастому качку в грудь, услышал, как в тиши хрустнула кость, кулаком разнес переносицу. Качок всхлипнул, словно лишился сил, взмахнул руками, заваливаясь назад. Качок, шедший следом, подхватил его на руки, но не удержал – щекастый немалым весом своим сбил его с ног. Высторобец прыгнул вперед и снова нанес спаренный удар ногой и рукой. Этот страшный удар получался у него лучше иных ударов, недаром он был любимым, – ногу Высторобец пронес вперед, чтобы достать второго качка – и достал, – рукой он добавил первому качку, хотя с того уже хватало, свое он получил, – оба качка рухнули на лестничную площадку.

Высторобец выскочил из квартиры. Поднимутся качки или нет? Краснощекий вяло шевелился, открывая и закрывая рот, из ноздрей у него вытекли две алые свежие струйки, второй качок вообще не шевелился – Высторобец разнес ему ногой все лицо. В углу рта висел на тонкой и страшной кровяной нитке выбитый зуб.

Подхватив щекастого под руки, Высторобец втащил его в квартиру. Пока тащил, невольно морщился от того, что у щекастого конвульсивно дергалась рука, сокращалась сама по себе, словно Высторобец перебил ему некую мышцу или нерв. Было понятно: если оклемается – лечиться придется долго. «За что боролся – на то и напоролся», – зло подумал Высторобец.

Он бросил щекастого посреди квартиры, поспешил за вторым качком. Не хватало еще, чтобы кто-нибудь из соседей выглянул на лестничную площадку. Если выглянет – сразу все поймет и немедленно вызовет по телефону милицию, а встречаться с милицией Высторобцу не хотелось. Он за ноги втащил в квартиру второго качка, положил рядом с первым. Отвернул у него борт пиджака – у этого гуся под мышкой должен быть пистолет.

Пистолет был – небольшой, дамский, засунутый в матерчатую, мокрую от пота кобуру. «Спешил товарищ, – понял Высторобец, – по мою душу спешил. Даже кобура взмокла, не только сам».

Отметил, что пистолетик слабоват – только по мухам из него стрелять. Следом он обшарил первого качка, продолжавшего судорожно дергать одной рукой, в кармане у него нашел паспорт на грузинскую фамилию, хотя щекастый качок никак не был похож на гордого сына гор, деньги – доллары и пачку родных, «деревянных». Поколебавшись немного, взял триста долларов – компенсацию за то, что он потратил на Оксану, ресторан и прочие вечерние прелести. Перевернул качка лицом вниз, поскольку подмышечной кобуры у него не было, и, хотя тот не должен был иметь оружие – лишняя тяжесть при приставленном охраннике, да и хлопот не оберешься, если угодишь к омоновцам, – нашел пистолет – вполне приличный «макаров», заткнутый за ремень «макаров» – это не короткоствольная пукалка, которой был вооружен его напарник, это серьезное оружие. Высторобец засунул его себе за ремень – на манер качка, – бесшумно скользнул к двери, прислушался. Было тихо.

Можно было, конечно, и остаться здесь – перетянуть руки и ноги качкам, чтобы не подползли, пока он будет спать, худосочная Оксана все равно проснется нескоро, – отдохнуть, прийти в себя, но это будет не отдых. Нужно уходить.

Он еще немного послушал лестничную площадку, подъезд, не обнаружил ничего опасного и ушел, беззвучно затворив за собой дверь.

20 сентября, среда, 24 час. 00 мин.

Г-господи, сколько всего случается в этот ночной час в Москве – городе некогда тихом, пристойном, дисциплинированном, никогда не отличавшемся хапужничеством и кровожадностью, – люди душат друг друга, режут, колют штыками, жгут огнем, выковыривают друг другу глаза, полосуют спины на лапшу, проламывают головы утюгами и чугунными сковородками, обливают ацетоном, бензином, скипидаром, прочей горючей жидкостью и тут же подносят спичку… Москва преобразилась неузнаваемо, от этого города отвернулся Бог.

21 сентября, четверг, 8 час. 00 мин.

Белозерцев спал плохо – просыпался в поту от того, что ему являлись разные страхи, видения, вертел головой, пытаясь понять, где он находится – неужели его взяли налетчики и засунули в подвал? Зажимал зубами крик, рвущийся из груди на волю, проводил рукой по мокрому лбу, потом зажигал свет и вздыхал облегченно – нет, не взяли, все в порядке, он находится у себя в конторе… Тянулся к телефонам, поднимал одну трубку, другую, словно бы хотел услышать добрые слова поддержки, но из трубки доносились только назойливые визгливые гудки, и Белозерцев, встряхиваясь от одури, клал телефонные трубки на место, тяжело опускал голову на подушку и засыпал снова.

Встал он с тяжелой головой, забрался под душ, побрился; прополоскал шведским эликсиром рот – хоть и пил он вчера первоклассные напитки, а осадок от них остался такой, как и от обычной сивухи – тяжесть в желудке, будто он наелся земли, и вонь изо рта невероятная – помойкой несет, обычной помойкой, на которую побрызгали одеколоном, и еще, может быть, самую малость – коньячком.

Подумал: «Не позвонить ли домой?» Ведь что бы там ни пели ему Зверев с генералом Веней, жизнь граждан, в том числе и его, контролируется – с помощью «жучков», «паучков», прочих элементов прослушивания. Все засекается, как никогда, и какой-нибудь неведомый оператор, лакей в чине младшего лейтенанта, ухмыляется, теребит пальцами тонкогубый рот, слушая, как тут изголяется в своих речах Белозерцев. Белозерцев уже заранее ненавидел этого младшего лейтенанта, ненавидел люто – у него зудели руки, чесались костяшки кулаков, едва он начинал думать о нем. Да, прослушивают невинных граждан ныне все, кому не лень, и его тоже прослушивают – ведь он ничем не лучше и не хуже других. Поэтому лучше сделать звонок, чем не делать его. «Зачем? – с внезапно подступившей тоской спросил он себя. – Прежнего дома уже нет. И Ирки нет. Все!» Но звонок сделать надо было, и он это понимал. Он взял трубку. Прошелся пальцами по кнопкам набора и, когда раздались длинные гудки, дунул в трубку и выкрикнул громко:

– Алло! – Ему показалось, что те, кто должен услышать его, засечь, не слышат ничего, и он выкрикнул еще раз: – Алло! – потом произнес с досадою: – Дрыхнет, нерадивая жена! – и бросил трубку на рычаг.

А с другой стороны, чего ему бояться, когда есть на свете близкие друзья Зверев и Иванов? Абсолютно нечего. И тем не менее что-то протестующее, рождающее в душе муть, некий далекий озноб, возникло в нем: Зверев с Ивановым, конечно же, выручат его, но вдруг за ними, как за старыми, той еще, советской, поры кадрами, следят? Ведь нынешним властям брежневские чиновники совсем не нужны.

Через десять минут он вызвал к себе братьев Фоминых. Те вошли в его кабинет, крупнотелые, с отточенными движениями, с приветливыми улыбчивыми лицами, с которыми никак не совмещалась настороженность, застывшая в глазах.

– Есть одно дело, хлебное, – сказал он им, – и очень деликатное. Хочу поручить его вам, больше поручать некому. Справитесь?

– Попробуем, – ответил за двоих Андрей Фомин, – только что за дело?

– Надо убрать Высторобца, – не стал скрывать Белозерцев: он понимал, что об этом лучше сказать сразу, не ходя вокруг да около…

– В смысле? – лицо у Андрея Фомина побледнело.

– Смысл один – убрать и все. Сможете?

– Это можно… дело это нехитрое, – Андрей Фомин покрутил шеей, словно ему нечем было дышать, – только…

– Что «только»? – нетерпеливо, с напором поинтересовался Белозерцев. – Что «только»?

– Все-таки он наш шеф. Брал нас на работу. Проверял… доверял, ничего худого мы от него не видели… И вдруг?

– Все дело в том, что прыщи на чистой коже не возникают – вскакивают там, где грязь, на пораженных участках. А Высторобец – это сплошной пораженный участок. Его надо убирать, срезать, и чем раньше – тем лучше. Я не буду вам излагать, что произошло. Как говорится: меньше знаешь – лучше спишь… Высторобец сам подписал себе приговор. Сам! – Белозерцев открыл стол, достал оттуда две пачки долларов. – Здесь аванс, по полторы тысячи на брата. Выполните задание – получите еще столько же. Как убрать Высторобца – подумайте сами, не мне вас учить. В восемь тридцать Высторобец будет у меня. Хотелось бы, – Белозерцев энергично перечеркнул рукой пространство, словно располосовал чей-то предвыборный плакат, – в общем, хотелось… – он выразительно посмотрел на братьев, – сами понимаете, чего хотелось, а точнее, хочется. Превратить настоящее время в прошедшее – ваша задача. Берите деньги, – он придвинул пачки долларов братьям, – и за дело!

– А если мы откажемся? – неестественно застывшим голосом спросил один из братьев, Владимир.

– Мне будет очень жаль, – Белозерцев вздохнул: он начал игру и не имел права ее прерывать либо выходить, это для него было смертельно опасно – даст слабину, попробует отработать назад, и все – на самом себе он может ставить крест. – Я бы тысячу раз подумал, прежде чем задавать такой вопрос. Больше ничего предлагать я вам не буду.

– Это мой брат так, Вячеслав Юрьевич… сдуру ляпнул, – Андрей Фомин потянулся за деньгами, взял одну пачку, положил перед братом, буркнул: – Это тебе. – Вторую сунул в карман куртки. – В восемь тридцать, говорите, Вячеслав Юрьевич?

– Я рад, что вы меня поняли. В восемь тридцать.

– Добро, – сказал Андрей Фомин и улыбнулся, у него была очень подкупающая улыбка, у брата его, собственно, была точно такая же, позвал: – Пошли, Вовк!

21 сентября, четверг, 8 час. 30 мин.

Белозерцев обдумал предстоящий разговор с Высторобцем и решил не мудрствовать лукаво – выплатить ему деньги за выполненное задание – ну, скажем, за охрану шести грузовиков, доставивших из Италии модную обувь, или сопровождение танкера с нефтью из Одессы в Грецию, а затем объявить о разрыве контракта. Или нет – не о разрыве объявлять, а поступить хитрее – отправить на отдых. Поработал, мол, на славу, теперь пора на солнышке погреться. А потом – прошу снова в родной «Белфаст», господин Высторобец…

Да только не дано господину Высторобцу греть кости на солнце, братья Фомины уберут его через полчаса. Белозерцев сдвинул обшлаг рубашки, глянул на циферблат «роллекса» – что-то господин этот, Высторобец который, опаздывает: В последнее время он вообще привык опаздывать. Все, хватит! Больше этого не будет. Надо совершить последний рывок, один из последних, ведь кроме Высторобца есть еще кое-какие заботы – и убитая Ирина, которую надо похоронить по-человечески, и Костик, находящийся в лапах похитителей, и… но все равно он уже находится на финишной прямой. «Котька, бедный, как ты там?» – Белозерцев пожевал ртом, сдерживая себя. Осталось немного. Котьке надо потерпеть еще чуть-чуть, сегодня он будет дома. «Дома? Ведь там же Ирина… Так где же будет ночевать Костик? Тьфу! Вот новая забота! Ладно, обо всем по порядку. Для начала – Высторобец и братья Фомины… Приготовились ли братья взять Высторобца на короткий поводок и придавить? Наверное, уже приготовились».

А Фомины в этот момент находились через две стенки от Белозерцева, в свободной комнате, где шеф «Белфаста» обычно проводил переговоры, начиненной сильной заморской электротехникой, которая находилась под особой опекой службы безопасности «Белфаста». За ней тщательно следили, проверяли перед всякими «кофепитиями», прощупывали каждый сантиметр, прозванивали специальным прибором – искателем «жучков», «тараканов», «сверчков», прочих насекомых, – и все равно случались проколы. Однажды «Белфаст» здорово подставила смазливая секретарша – эту историю в качестве назидания рассказывали каждому новому сотруднику, приходящему на работу в их контору.

– Ну, что скажешь, Андрюха? – спросил один Фомин у другого.

– Не нравится мне все это.

– Мне тоже.

– Что будем делать?

– Надо поразмышлять.

– Т-с-с, – Андрей Фомин приложил палец к губам и выразительно обвел глазами пространство.

Размышляли они недолго: если откажутся от задания, то сами будут уничтожены – Белозерцев дал это понять совершенно недвусмысленно, – значит, задание надо выполнять. Но и опыта такого, чтобы без особых осложнений завалить матерого Высторобца, у них тоже нет. Но, в конце концов, не так страшен серый волк, как его малюют. Братья Фомины принялись готовить оружие для встречи с Высторобцем.

Но Высторобец на встречу с Белозерцевым не явился.

– Во-от сучье! – выругался Белозерцев, в очередной раз глянув на часы. – Неужели все просек? И перехитрил, а? Вот сучье! – Белозерцев с досадой громыхнул кулаком о стол. – Ну погоди-и! Вместо легкой кончины ты за все свои спектакли получишь то, что… Ты даже сам не представляешь, что получишь, Высторобец! Всякие афганские и прочие страсти-мордасти будут детским лепетом по сравнению с тем, что ты получишь!..

21 сентября, четверг, 8 час. 40 мин.

– Ну, чего мы имеем с гуся? – спросил Зверев по телефону у руководителя группы «топтунов» – службы наружного слежения. – Приходил кто-нибудь к Белозерцевым, кхе-кхе, ночью? Никто не появлялся? Хорошо. И мину никто не подкдадывал? Тоже хорошо. Хотя зачем подкладывать ему мину? Его беречь надо, чтобы он деньги собирал… – лицо у Зверева приняло обиженное выражение, словно бы его обманули. – А где ночевал Белозерцев? У себя в офисе? Ладно, подполковник, спасибо за информацию. Ее трэба разжуваты. Людей пока не снимайте, пусть дежурят. Да так, чтобы ни одна муха незамеченной не пролетела.

Позвонил по другому телефону.

– Ну что там, Волошин, есть пальчики в эфире или кхе-кхе. Никто нашему подопечному не звонил? Странно, странно. А сам он куда-нибудь звонил? Домой? Один только раз, и все? Ладно, майор, спасибо за информацию!

Зверев положил трубку на рычаг, откинулся в кресле, скрестил на животе руки и начал большими пальцами вертеть «мельницу» – несколько движений вперед, потом несколько движений назад, затем снова вперед, – лысый лоб у него прорезала вертикальная длинная складка: Зверев чувствовал, что-то произошло – дух беды наполнил воздух, неприятно щекотал ноздри, лез в глотку, – а вот что произошло, что за беда навалилась, не знал и поэтому нервничал.

Сдвинул на селекторе один из рычажков. Селектор ожил, отозвался грубым просквоженным голосом.

– Ну как там, люди к десяти часам дня готовы? Имейте в виду, возможна стрельба.

– В девять ноль-ноль обе группы выедут на место. К стрельбе готовы.

– Ну, насчет стрельбы я, кхе-кхе, погорячился, лучше обойтись без всякого «пиф-паф». Стрелять только в крайнем случае, понятно? – Зверев отключил селектор и снова откинулся назад.

«Интересно, почему друг Белозерцев ночевал не дома, а в офисе, и вообще, что произошло?» Глаза у него приобрели тяжелое, тусклое выражение, в виски ввинтилась боль: было похоже, что он подхватил грипп.

– Этого еще не хватало, – вслух произнес Зверев, достал из портфеля пенальчик с растворимым аспирином. В этот аспирин, изобретенный неким Бауэром, Зверев верил как в некое чудодейственное средство – от всех болезней спасение: от ломоты в крестце, от рези в паху, от сонливости, от переохлаждения организма, от простуды, когда из носа течет, как из плохого водопроводного крана, от перебоев в дыхании, от свистов и неровного стука в сердце – что болит, то чудодейственный аспирин и лечит.

Налив из графина воды в стакан, Зверев бросил туда плоскую белую лепешечку. Лепешка задергалась, заерзала в воде, словно живая, застреляла острыми колючими пузырьками, которые выпрыгивали из воды, как блохи – резво и далеко, нырнула на дно стакана, оттолкнулась от него, снова очутилась на поверхности.

– Кхе-кхе, – не удержался от кашля Зверев, потом, не желая больше смотреть на чехарду прыгучей белой лепешки, скосил глаза в сторону, взгляд у него сделался совсем тусклым – что-то произошло или происходит, может быть, даже в эти минуты происходит, а он этого не знает, только чувствует… А ведь, вполне возможно, от того, что происходит, будет зависеть и его судьба. Все в мире взаимосвязано, один обрывок веревки обязательно бывает соединен с другим таким же обрывком – и если нигде нет узла, отсутствует соединение, то это все… – Кхе-кхе-кхе, – снова невольно закашлялся Зверев.

Таблетка в стакане успокоилась, на дне остались несколько белых солевых крупинок, Зверев залпом выпил лекарство, крупинки сплюнул на пол.

21 сентября, четверг, 8 час. 45 мин.

Высторобец лежал у слухового окна на чердаке небольшого дома, расположенного напротив «Белфаста», и наблюдал за родной конторой. Высторобцу важно было понять расписание Белозерцева, засечь изменения в жизни конторы, если они, конечно, появились, – по деталям, по мелочам он определит, что происходит, вычислит события.

В том, что Белозерцев будет его убирать, Высторобец теперь был уверен на все сто – нет, на сто пятьдесят – процентов. Если ночью у него и возникли некоторые сомнения, то сейчас сомнений не было.

Ночевал он здесь же, на чердаке, на ложе, обустроенном неизвестным бомжем, – бомж на место ночевки давно не приходил, оно было брошенным, да и вполне возможно, бомжа этого давно уже не существовало на свете, он превратился в пыль.

Пыль. Пыли здесь было много. Ее запахом на чердаке пропиталось все: бугристые ряды стекловаты, сложенной у столбов-подпорок, куски листового железа, снятого с крыши во время ремонта, дерево стропил, старые школьные тетради, которые неведомый бомж аккуратно разложил, прежде чем накрыть дырявым, выцветшим и, странное дело, довольно чистым матрацем, – пыль рождала пыль, поэтому и неудивительно, что человек в конце концов тоже обращается в пыль.

«Это что же, и я стану пылью? – возникла у Высторобца нехорошая мысль. – Бомж стал, а теперь и я? Моя очередь?» Он вытащил из-под матраца тетрадку, открыл ее.

«Старость, заботы, страхи, болезнь, недовольство собой – все унеслось на широких и легких крыльях песни. Не потому, что она значительна, глубока, богата, но потому, что за ней молодость», – прочитал Высторобец, медленно и вяло шевеля тубами, подивился языку этих двух фраз – хорошему, целостному, емкому. Есть, оказывается, кроме грязи, наносов нынешнего времени и чистые высокие понятия, дивный слог, литература, перед которой можно опуститься на колено. Интересно, кто это написал? Высторобец перелистал тетрадку, фамилии не нашел – у тетрадки было вырвано начало.

Вздохнув, тихо засунул тетрадку под матрац – пусть пока покоится там. До следующего прихода. Если, конечно, следующий приход будет. Он продолжал наблюдать за конторой, благо наблюдать было удобно – он находился много выше особняка, в котором располагался «Белфаст», – весь особняк вместе с трубой, украшенной блестящим, с рисунчатыми краями колпаком – прихоть Белозерцева, пожелавшего чем-нибудь обязательно украсить несуразную кирпичную колонну, – находился у него, будто на ладони. Белозерцев не показывался. Но то, что он находился в особняке, Высторобец знал точно – и машина его стояла тут же, на асфальтовом квадрате слева от входа – там располагалось персональное место для двух машин шефа, – и водитель Белозерцева, толстогубый Боря, несколько раз выходил из дверей, ковырялся в «вольво», чего-то доставал, чего-то укладывал, чего-то приносил – суетился, словом, – это тоже признак того, что Белозерцев находился где-то рядом. Имелись еще косвенные приметы того, что Белозерцев не покидал особняк.

Вот появились ребята, которых Высторобец брал на работу, – братья Фомины, немногословные, добродушные, – Высторобец к ним всегда испытывал симпатию, – рослые, внимательно поглядели на дом, в котором сейчас находился Высторобец.

У Высторобца невольно дрогнуло сердце – показалось, что Фомины видят его – слишком уж внимательно они рассматривают дом, изучают каждое окно… Нет, Высторобца они, естественно, не видят, но по той особой внимательности, с которой они оглядывают каждое окошко, подъезд и вообще все вокруг, Высторобец понял, что Белозерцев предпринимает особые меры для собственной защиты. Он сделает все, чтобы накрыть сачком Высторобца.

Потом один их Фоминых – кажется, Андрей, с верхотуры не было видно, кто именно – приставил лестницу к стенке особняка и забрался на крышу. Высторобец обеспокоенно шевельнулся на своем ложе.

Фомин снова, уже с «крышевой» точки, оглядел здание, где находился Высторобец, окинул глазами макушки деревьев с редкой посеченной листвой – в центре Москвы гибнет вся зелень, через пару лет останутся лишь голые стволы, – потом повернулся к Высторобцу спиной и, приподняв железный люк, заглянул в него.

Про этот люк Высторобец знал – он вообще как шеф безопасности должен знать каждую щель в особняке, каждую паутину, свитую пауками на чердаке, но, честно говоря, не думал о нем. А зря – люк наводил на определенные мысли.

Фомин обследовал чердак и ушел, лестницу оставил на месте. Словно бы специально для Высторобца. Впрочем, это для Высторобца ничего не значило. Если он изберет чердачный вариант, то обойдется и без лестницы. А с другой стороны – пусть лестница будет, она никогда не помешает.

Выходит, братьям Фоминым и поручили охоту на него… Высторобец досадливо вздохнул, засипел простуженно – попал ночью под сквозняк, вот внутри все и разладилось, расстроилось. Стоит только попасть в условия, скажем так, недомашние, как в организме появляются сбои. Покусал ноготь, продолжая наблюдать за Фоминым.

А по дому он здорово скучает – привык… Раньше мог запросто променять теплую домашнюю койку на бивуак где-нибудь под вершиной горы или на спанье в дырявом меховом кукуле – спальном мешке, поднимался в три минуты и исчезал, – сейчас это делать стало тяжело. И тоска по дому, по Ленке – жене, появилась, выходит, стареть начал.

«Значит, братья Фомины… Ну что ж, пусть будут братья Фомины. Все равно, в конце концов. Хоть и жаль».

Высторобец выжидал, он должен был просчитать день Белозерцева, вычислить, выждать, когда тот поедет на первую встречу с налетчиками – если Белозерцев на ней не побывает, Костика могут убить, Высторобец учитывал и это, – а уж потом от этой встречи, как ст порожка, действовать. Неожиданно совсем рядом с собой он увидел мышонка – крохотного, с черными точечками глаз, ушастого, смелого.

– Ты чего? – шепотом спросил у него Высторобец.

Мышонок в ответ шевельнул длинными черными усами, сделал несколько маленьких шажков к Высторобцу – человека он не боялся. Наверное, потому, что до этой поры никогда не видел человека – дернул розовой точечкой носа, словно бы собираясь чихнуть.

– Ну ты даешь, – сказал ему Высторобец. – Я понимаю, тебе хлеб нужен. Я тоже здорово проголодался. – Он действительно здорово проголодался, Высторобец, с удовольствием доел бы и допил то, что не доел, не допил вчера. Но что не дано, то не дано. Высторобец не сдержал сожалеющего вздоха.

Надо бы пробраться к себе в дом, там жена мигом все соорудит, но в дом нельзя: пока жив Белозерцев, нельзя – его люди сразу же сядут на хвост, на голову накинут мешок. Когда Белозерцева не станет, его приказ отомрет сам по себе – кто же выполняет приказы мертвых людей? И как же это он поверил Белозерцеву, взялся за устранение его жены и этого петуха с бараньим голосом – думал, что Белозерцев благодарен будет, перестанет придираться за мертвого Агафонова, а вышло вон что… Ведь он же тертый калач, Высторобец, как же это он поверил блудливому шефу, почему же он посчитал, что из правил возможны исключения?

Первый раз убил человека Высторобец в Афганистане, в восемьдесят втором году. «Соляра», как на афганском солдатском жаргоне звали пехоту, никак не могла взять в горах один кишлак – слишком уж он был неприступен, – более того, пехота умудрилась оставить там своих людей, угодивших в ловушку.

В кишлак вела одна дорога, на ней душманы, которых наши солдаты звали «прохорами», ставили пулемет со сменными стволами и косили всех подряд. Только перегревающиеея стволы меняли.

Чтобы выручить пленных, в кишлак решили бросить взвод офицеров спецназа, недавно прибывших из Москвы. Во взводе находился и старший лейтенант Высторобец. Взвод был сброшен двумя вертолетами на каменный выступ, нависший над кишлаком, спецназовцы скатились с него на крыши домов. Высторобец перемахнул через какую-то хлипкую стенку, потом одолел вторую, угодил в овечий загон – овцы с блеянием шарахнулись от него в угол, сбились в огромный шевелящийся шерстяной ком, перепрыгнул еще через один, неровно слепленный глиняный забор-дувал. Почти беззвучно приземлился. То, что он увидел, привело его в состояние шока, у него перехватило дыхание, ноги и руки сделались чужими, ватными: рыжебородый кряжистый душман в грязной зеленой чалме рубил большим топором голову тонкошеему пареньку с сержантскими погонами на гимнастерке.

Душман опустил топор прежде, чем Высторобец сообразил, что надо делать – одним ударом отделил голову от туловища, и голова с широко распахнутыми голубыми ребячьими, еще несмышлеными глазами полетела, брызгая кровью, в сторону Высторобца.

Высторобец, опешив, сделал два шага назад.

Голова, хлопнувшись на пыльную рыжую землю, покатилась, пачкаясь собственной кровью, пылью, сухим пометом, подхватила по дороге смятый окурок – тот прилип к срезу шеи, пропитался кровью. Тело неведомого сержанта дергалось, босые ноги сами по себе скребли землю, ломали ногти, связанные за спиной руки пробовали развязаться.

Душман, поняв, что он не успеет допрыгнуть до автомата, лежащего на низкой скамеечке в трех метрах от плахи, поднял топор и, ощерившись – стали видны все его зубы, до единого, чистые, крупные, яркие, – пошел на Высторобца.

– Алла акбар! – прорычал он.

Высторобец сделал еще два шага назад и в следующую секунду, словно бы поняв, что отступать нельзя, да и некуда, нажал на спусковой крючок автомата. Короткая очередь буквально перерезала душмана пополам, в сторону полетели кровяные брызги и куски мяса, топор выпал из рук душмана прямо ему на ноги… Это был первый человек, убитый Высторобцем. А сколько их было потом, и вообще, что было – неинтересно. Всегда запоминается первый…

Как исчез мышонок, Высторобец не заметил.

Может, мышонка и не было вовсе.

21 сентября, четверг, 10 час. 00 мин.

– Ох, как разрослась Москва! – удивленно проговорил Белозерцев, когда они выехали на солнцевские просторы, расположенные за кольцевой дорогой. – Я ведь это Солнцево помню еще обычной деревней с пожарной каланчой, лесом, в который врезались огороды, железнодорожной веткой, протянутой через все село, и дурацким загсом, очень похожим на отделение милиции, куда разных дурачков силком приводили, чтобы они расписывались, не увиливали от своих брюхатых невест…

– Это было давно, – водитель Боря раздвинул толстые негритянские губы в добродушной философской улыбке – он словно бы подвергал слова Белозерцева сомнению, – и было ли?..

– А лес тут, Боря, знаешь, какой стоял? Грибы в нем росли, будто пни, огромные и без червей.

– И это тоже было давно, Вячеслав Юрьевич. Сейчас в Солнцеве ничего, кроме поганок, не растет. Если уж и остались где грибы, то в Брянской области.

– Чернобыльские, – сморщился Белозерцев, – пораженные радиацией.

– Еще в Смоленской области, – продолжал Боря, он будто бы и не слышал голоса начальства, – во Владимирской области, – ловко обошел по правой стороне иномарку серебристо-синего цвета, потом опасный жигуленок, за рулем которого сидела женщина с надменным, сильно напудренным лицом. Это самые опасные люди на дороге – женщины. Встречая их за рулем, Боря всегда нехорошо холодел. – В Новгородской области есть роскошные грибные места, на Валдае и у озера Ильмень.

– А в Карелии?

– Не знаю. Там я не был.

– Боря, хвоста за нами нет? Вчера нас с тобой пасли, а сегодня?

– Сегодня пока нет, но это ничего не значит, Вячеслав Юрьевич. Хвост непременно будет. Он просто обязан быть.

– А вчера был, – хмуро и капризно проговорил Белозерцев, развернулся на сиденье всем корпусом, поглядел назад.

Сзади, словно бы специально пристроившись им в хвост – другие полосы были свободны, – несся поток автомобилей: быстрый ручей из трех жигулят, «Волги», «ситроена», «ауди» и двух «мерседесов».

– Это не хвост, – успокоил Белозерцева Боря, – эта цепочка освобождает полосу для поворота. А хвост, он ведет себя по-другому. За тем, что происходит сзади, я смотрю очень внимательно, – Боря тронул пальцами широкое зеркало заднего обзора, висящее у него над головой, – у меня – телевизор.

Белозерцев покивал одобрительно и погрузился в себя – у него словно бы выбили землю из-под ног, все под ним сейчас качается, ползет из стороны в сторону, будто неверная штормовая палуба; и ухватиться не за что, он пробует взяться рукой за одно, за другое, и все обламывается, сминается под пальцами, рушится, он медленно опускается невесть куда, в бездну, пробует подошвой нащупать твердину, опереться на нее, но не тут-то было: почва оказывается болотной, это обычная топь, а не надежная твердь. Внутри все сыро, под сердцем пусто и холодно, оно вообще скоро обратится в издырявленный разными бедами кусок льда, и все разговоры, что сейчас ведет Белозерцев – механические, чтобы отвлечься, занять себя, попытаться удержаться на поверхности. Уж слишком быстро произошло превращение, слишком поспешно переместился он из одного состояния в другое.

Жены уже нет, и в дом свой Белозерцев боится входить, Костик еще не возвращен, единственный твердый оставшийся бережок – Вика, и в ту сторону он сейчас даже опасается дышать: а вдруг?

Ох, если бы знать, чем иногда оборачивается это «вдруг», если бы знать… Он снова, тяжело заскрипев кожаным сиденьем, оглянулся: ну что, рассосалась цепочка машин, пристроившихся им в хвост, или нет? Цепочка рассосалась. А может, хвоста и не было вовсе? Вчера понятно, почему хвост был – похитители боялись, что Белозерцев сорвет им операцию, подстраховывались, так сказать, а сегодня? Чего им следить сегодня, раз уж все обговорено и он согласен отдать этой мрази все деньги, целиком, сколько они требуют, – а это больше, чем состояние. За такую сумму, Белозерцев знал, людей не только убивали – убивали даже их семьи или целиком закапывали в землю. Живыми. Находили где угодно: в Бразилии, в Швейцарии, в Танзании – границы не имеют никакого значения, русская мафия оказалась сильнее и серьезнее полиции всех стран и прочих мафий – итальянских, испанских, колумбийских. Все прочие перед российской мафией оказались безобидными козликами, мальчиками в коротких штанишках, октябрятами, пионерами – детишками, в общем.

После Солнцева дорога сузилась, сверкающие своей белизной многоэтажки отступили назад и исчезли, слева и справа потянулись скучные деревенские дома.

– Что, Москва уже кончилась? – с неясной внутренней тоской спросил Белозерцев, словно бы Москва могла защитить его – в ней он был неприступен, мол, а за пределами города уязвим, как новорожденный цыпленок.

– Нет, это все еще Москва. Только неосвоенная.

– Хвоста нет?

– Пока не вижу.

Проскочили унылое сжатое поле, потом бравый, с солдатской выправкой лес, явно скрывающий в себе что-то военное, хотя по нынешней поре вряд ли представляющее; опасность для той же Америки – все наши; ракета, торпеды, атомные бомбы и прочее, что может летать, двигаться и взрываться, нацелены уже не на Америку, так что чего, от каких шпионов скрывать свои зубы? За леском последовало угрюмое, с пожухлой травой и убогими памятниками кладбище, затем речка, около которой стоял старый «москвич» и пенсионер в шляпе с обвисшими краями драил бока машины мягкой домашней мочалкой, – Белозерцев, ощущая нарастающую внутри тревогу, неясный страх, засекал каждую мелочь, каждую деталь, словно бы они могли отвести от него беду.

Дорога пошла в гору, напряжение нарастало.

– Боря, что там сзади? – ссохшимся трескучим голосом спросил Белозерцев.

– Сзади все спокойно.

Справа мелькнул старый автомобильный руль, прибитый к дереву и перевязанный свежей красной ленточкой – место гибели неизвестного человека, – и Белозерцев невольно дернулся, побледнел: похоронный символ на него подействовал хуже, чем кладбище, облизнул жесткие, в фанерных застругах губы. Если бы он умел креститься, то перекрестился бы. Но креститься Белозерцев не умел – не научили.

– Что там сзади? – вновь нетерпеливо спросил Белозерцев, потом, не ожидая ответа, развернулся сам, чтобы удостовериться, есть хвост или нет.

Сзади их «вольво» стремительно настигал шустрый, сверкающий свежей краской карминный жигуленок.

– Во шпарит! – одобрительно отозвался о жигуленке Боря. – Похоже, летчик, в аэропорт торопится.

– На тот свет он торопится, – раздраженно пробормотал Белозерцев, в следующий миг прижал к губам пальцы: ему почудилось, что карминный жигуленок странно себя ведет. «Неужто он?» – мелькнула у Белозерцева мысль. Он повторил вслух:

– Неужто он?

Великое дело – чутье, оно никогда не подводило Белозерцева. Он никогда не видел эту машину, не знает человека, сидящего за рулем, не знает человека, расположившегося рядом, но уверен – эти двое, находящиеся в карминном жигуленке, мчатся по его душу.

– Что вас беспокоит, Вячеслав Юрьевич? – Боря всегда точно угадывал состояние своего шефа. – Красный «жигуль»? Это крашеное пасхальное яйцо?

– Да, Боря, – сдавленно подтвердил Белозерцев. – Возьми его на заметку.

– Мы можем оторваться от него в несколько секунд. На крыльях. Хотите?

– Скоро место встречи. Уходить нам нельзя.

– Это единственное, Вячеслав Юрьевич, что нас останавливает.

За карминным жигуленком шла еще одна машина – тоже «жигули» блеклого песочного цвета с зеленоватой притемью по лобовому стеклу – защита от солнца, следом – также «жигули» немаркого навозного тона, с той же темной полоской по верху лобового стекла, чтобы водителя не слепил яркий свет. «Уж не Бенина ли это команда за мной шпарит? – мелькнула у Белозерцев в голове. – Только откуда Иванов узнал об этом? О беде моей, а? Зверев сказал? Телефоны мои прослушивал? – Белозерцев невольно поежился, солнечный, распускающийся, словно цветочный бутон, такой же яркий, но менее изнуряющий, чем вчера, день сделался темным и угрюмым. Еще не хватало, чтобы его пасла Лубянка. С Лубянкой дело иметь опасно, какие бы близкие друзья там ни работали. Самые лучшие друзья обычно и продают. За хвост селедки и огрызок огурца, если это надобно начальству. – Или это Зверев страхует меня, а? Взялся за ум и теперь страхует. Старый лысый преданный Зверев…»

День немного прояснел, в нем вновь появилось солнце.

Деревня, которую они проскочили на хорошей скорости, была бедной и пьяной, – около палисадников с зачумленной редкой сиренью Белозерцев засек трех «луноходов» – мужиков с негнущимися, подрубленными алкоголем кривыми ногами.

Налево уходила дорога к внуковскому аэропорту – разбитая, в воронках, словно бы ее посекли мелкими танковыми снарядами, грязная. Белозерцев проследил за машинами – а не свернет ли какой из «жигулей» к аэропорту?

Ни одна из машин не свернула. Неужели все они несутся, чтобы откусить от него кусок тела, часть души, страхуют друг друга? Он вытер ладони платком. Ладони были мокрыми, горячими.

Через несколько секунд деревня осталась позади – она, оказывается, была такой маленькой, усеченной, нищенской, а Белозерцеву мнилось, что она будет огромной, и он приготовился к этому, но деревню будто бы обрезало, и потянулось пустынное мятое поле с остатками какой-то хлебной растительности – какой именно, Белозерцев не знал: слаб был в сельском хозяйстве.

– Не гони! – попросил он Борю и, не сдержавшись, тоскливо и зажато вздохнул. – Уже скоро.

– Не тушуйтесь, – засек его вздох водитель, – все будет в порядке, Вячеслав Юрьевич.

– А если они стрелять начнут?

– Вряд ли. С чего бы стрелять, а? Этому нет никаких объяснений. Если только у них стоит цель – уничтожить нас, тогда да, тогда все понятно, но они хотят получить деньги… Для этого не убивают, а, наоборот, оберегают клиентов.

– Слишком умный ты, Боря.

– Весь в маму, – отозвался водитель и неожиданно захохотал, смехом своим сняв немного напряжение с Белозерцева. Белозерцев покивал согласно, вновь вытер платком ладони.

– У меня мама была очень жизнерадостным человеком, – сообщил Боря.

– А у меня нет.

– Мамы разные нужны, мама разные важны, Вячеслав Юрьевич, – поняв, что приблизился слишком вплотную к шефу, а это опасно, Боря стушевался и деликатно похмыкал себе в кулак – изобразил смущение.

Белозерцев не заметил смущения водителя. Голова была пустая, звонкая, внутреннее состояние испуганным, под сердцем сидел, словно бы навсегда поселившись в его организме, холодный ужас. Белозерцев плотно зажал руками платок, стиснул руки коленями и в следующий миг почувствовал, как из платка на сумку, стоящую в ногах, что-то потекло. Он оторопело глянул вниз. Из платка тянулась тонкая мутноватая струйка, словно бы он раздавил куриное яйцо и из него потек белок. Напряжение возрастало.

– Боря, Боря, – зашевелил Белозерцев влажными губами, – скорость поменьше, пожалуйста. И все засекай. Сейчас все и произойдет, – он снова глянул вниз, на фирменную сумку, набитую деньгами. Тоненькая струйка, выжатая из платка, перестала на нее течь.

Карминный жигуленок резко добавил скорость и начал настигать «вольво» Белозерцева. Остальные «жигули» как шли, так и продолжали идти – попыток к сближению не делали.

– Это он, Вячеслав Юрьевич, – сказал Боря. – А те, что сзади тянутся, они, кстати, тоже нечужие, они тоже отношение к этому «пасхальному яйцу» имеют.

– Вижу, Боря. Еще чуть сбавь скорость.

– Скорость уже шестьдесят. Ниже нельзя.

– Выходи на встречную полосу, жигуленок подойдет к нам с правой стороны.

Впереди не было видно ни одной машины – ну словно бы специально было это сделано, словно бы на узком Боровском шоссе специально включились все светофоры, если они, конечно, на нем были, и встречное движение замерло целиком. «Во расчет, во точность! – невольно восхитился Белозерцев, вяло шевеля мокрыми, ничего не чувствующими губами. – Та-ак, у водителя на котелок должен быть нахлобучен картуз с надписью “Кент”. И пароль… Какой же пароль он должен произнести? Забыл, забыл, г-господи!» – Белозерцев, расстроенный, сам себя не узнающий, ухватил дрожащими пальцами ручку сумки, водрузил этот денежный мешок себе на колени…

Карминный жигуленок приблизился. Белозерцев скосил глаза вправо, потом оглянулся – догоняют их других машины или нет? Трое «жигулей» самой разной масти продолжали держать прежнюю, довольно почтительную дистанцию. За рулем карминного жигуленка сидел толстощекий, с маленькими добродушными глазками, мятый человек. На круглой плотной голове у него косо сидела полотняная кепка с длинным козырьком и надписью «Кент».

Водитель карминного жигуленка улыбнулся, и Белозерцеву захотелось закрыть глаза от нестерпимого золотого сверка, вырвавшегося у него изо рта.

Рядом с золотозубым сидел хмурый, с неприятным лицом человек, покалывал Белозерцева острым взглядом: Руки он прижал к животу, словно был беременным. «С оружием, – понял Белозерцев, – наготове держит».

– Гутен таг! – весело поздоровался золотозубый водитель.

– Гутен таг! – хмуро отозвался Белозерцев.

– В вашей машине стучит карданный вал! – прокричал человек в кепке с надписью, стараясь, чтобы его хорошо было слышно, золотое, сияние чужих зубов вновь ослепило Белозерцева.

«Попадет в какую-нибудь компанию золотоискателей в кавычках, – невольно подумал Белозерцев, стараясь не обращать внимание на посторонние вещи, но из этого ничего не получилось, он по-прежнему не владел собой – руки тряслись, губы дрожали, лицо золотозубого увяло – прямо перед глазами обрело серый цвет, – те живо золото клещами из челюстей повыдирают. Ныне опасно такой товар хранить в собственной пасти. И дурацкий же пароль придумал их пахан… Разве может в “вольво” стучать карданный вал? “Вольво” – это же не похожая на телегу ржавая “волга”, “вольво” – это “вольво”, и этим все сказано».

Золотозубый, судя до всему, знал Белозерцева – видел раньше на фотоснимках, если бы не видел, то вел бы себя иначе, – он снова слепяще улыбнулся и сунул в окно машины видеокассету:

– Как и договорились, производим обмен овощами, – прокричал он, – держите!

Белозерцев поднял с колен сумку, увенчанную надписью «Белфаст», передал ее в окно золотозубому. Пот тек с Белозерцева струями, заливал глаза, щипал ноздри, было ему муторно, он боялся – боялся золотозубого, боялся его угрюмого напарника, боялся своего водителя Борю, он всего в этот момент боялся, руки у него дрожали – да ладно бы только руки, Белозерцева трясло всего.

Золотозубый принял сумку с доброжелательной улыбкой, подмигнул Белозерцеву, как старому знакомому, – он, похоже, относился ко всему с иронией и пониманием, по закваске своей был совершенно иным человеком, чем его напарник, и Белозерцев неожиданно ощутил к нему благодарность. Словно бы подтверждая его мысль, золотозубый выкрикнул на прощание:

– Не боись, родимый… С твоим сыном все в порядке! Дальнейшие указания получишь по телефону, – выкинул руку вперед, приказал: – Поезжай прямо!

Вправо уходила дорога к писательскому поселку и железнодорожной станции – искривленный асфальтовый проселок длиною километров в пять, не менее.

– Свернем или поедем прямо? – спросил Боря.

– Если свернем – нарушим правила игры. Поезжай прямо.

Карминный жигуленок резко, не сбавляя скорости и осев на вираже на один бок, ушел в сторону, «вольво», приподнявшись над взгорком, в следующий миг тяжело клюнула носом, словно самолет с остановившимся мотором, нырнула вниз. Впереди показались высокие современные дома, слепяще белые, несколько диковато смотревшиеся среди серых сельских построек.

– Все, деревня кончилась, – объявил Боря.

– За теми домами разворачиваемся и едем назад, в Москву, – приказал Белозерцев, закрыв глаза: ему хотелось как можно быстрее очутиться в городе, в своем офисе и вообще исчезнуть с этого страшного места. И из этой страшной страны, если хотите.

Но и у тех, кто исчезает, спокойной жизни за кордоном тоже не бывает – так же наваливается рэкет, терзают разные банды, гордо именующие себя мафией, налетчики и похитители, все хотят обклевать, общипать «новых русских», хотя сами тоже являются «новыми», только полагают, что меньше откусили от богатого российского пирога, – нет, исчезнуть не дано. Если, конечно, собираешься жить. Если хочешь умереть – тогда другое дело.

Он чувствовал себя выжатым, будто лимон, из которого выдавили весь сок, вышвырнули на обочину, за обочину, в кювет, и главное, в нем поселилось то, чего еще вчера не было, – страх. Белозерцев сейчас боялся. Всего боялся. Боялся золотозубого и его напарника, налетчиков, своей обустроенной и ухоженной квартиры, где лежала мертвая Ирина, городской милиции и Лубянки, собственных охранников и компаньона по «Белфасту», проживающего в Лондоне.

Он почувствовал, что Боря притормаживает, прижимается к бровке асфальтовой площадки – наверное, автобусной остановки, – и разворачивается на малом газу, но глаз не открыл.

21 сентября, четверг, 10 час. 40 мин.

– Ну и чего, кхе-кхе, имеем с гуся, господа наты энд пинкертоны? – поинтересовался Зверев в телефонную трубку. – Значит, работали они одной машиной? Примитивно, примитивно… Это значит, что они ничего не боятся. А мешок передал сам Белозерцев? Извини, сумку, сумку, я все понимаю. Я тоже, Родин, люблю точность, но случается, что кошелек из крокодиловой кожи по старческой привычке называю авоськой. Той самой продуктовой плетенкой, в которой носят картошку, так что позволь мне иногда интерпре… интетрепировать малость, кхе-кхе, манную кашу называть какашечной, а кабачки – коровьей радостью. Следили за «жигулем» аккуратно? Молодцы. А куда они сейчас направляются? По тому району у нас уже есть крупный специалист. Как «кто»? Майор Волошин. Как только загонят машины в гараж – доложи, кхе-кхе…

Несколько минут Зверев сидел неподвижно, задумчиво поджав губы и глядя в одну точку – в притемь, скопившуюся, словно пороховой налет, в углу кабинета, хотел было позвонить генералу Иванову на Лубянку и уже взялся за трубку вертушки, но передумал: рано пока общаться с Ивановым и подводить промежуточную черту.

Интересно, засекли налетчики хвост, наладившийся за ними следом или нет? Не должны засечь – машины, пока вели похитителей, менялись трижды.

Он позвонил Белозерцеву. Белозерцев не ответил – не вернулся еще в офис. Звонить Белозерцеву можно было уже без всяких опасений – хорь, поселившийся на телефонной станции и прослушивающий телефоны милиции, госбезопасности и крупных бизнесменов, из своей норы выкурен. Нора пустая. До следующего хоря. А в том, что «свято место пусто не бывает» и в ней поселится новый хорь, Зверев не сомневался. Народная поговорка – штука убедительная. Зверев печально улыбнулся: вспомнил, как сын его, когда был маленьким, вместо слова «поговорка» произносил «поговорилка».

21 сентября, четверг, 10 час. 50 мин.

Высторобец уже освоился на чердаке, наметил точки отхода – на случай, если его засекут братья Фомины, – огляделся и обжился – в общем, ему здесь нравилось. И пылью стало пахнуть меньше. По деревянным стропилам бегали, будто развлекаясь, солнечные зайчики. За массивной кирпичной трубой он нашел несколько сплющенных, со слипшимися обтрепанными страницами книг. Ничего интересного: это были старые, послевоенной поры школьные учебники по химии, алгебре, геометрии и русскому языку – вечные, в общем-то, книжки, поскольку содержание их, в отличие от учебников по истории и литературе, никогда не меняется.

Он наблюдал за отъездом Белозерцева – суматошным, с беготней и тревогой, с сомнениям – брать с собой охрану или не брать, дивился Белозерцеву: надо же, не знал за ним такого свойства, как нерешительность, ему всегда казалось, что Белозерцев – человек без сомнений, к цели идет, не вихляясь, не спотыкаясь – словно танк, подминая всякие кочки, кусты, куртины, попадающиеся по пути. В конце концов Белозерцев уехал без охраны, с водителем Борей – вся охрана осталась в офисе. Впрочем, Боря тоже вооружен. И неплохо.

Без десяти одиннадцать – Высторобец специально засек время, – Белозерцев вернулся и, выскочив из машины, бегом, зигзагами, словно по нему стреляли, пронесся в офис.

– Чего это он? – недоумевая, вслух произнес Высторобец. – Кто ему насыпал перца под хвост? К телефону позвали, что ли? Но ведь у него есть сотовый телефон, переносной, Белозерцев может звонить хоть из сортира. Тогда что же?

Он еще раз посмотрел на часы – было без десяти минут одиннадцать. Высторобец ждал – время его еще не наступило.

21 сентября, четверг, 10 час. 58 мин.

Просмотрев кассету с записью, Белозерцев зажмурился, сжал кулаки и застыл, будто обратился в камень – все в нем ныло от боли: ну будто веревкой стянули ему горло, передавили хрящи, и нет ни воздуха, ни света.

– Ну, погодите, н-ну, погодите, – шептал он едва связно, не открывая глаз и еще сильнее стискивал кулаки.

Слезные, будто раненые, вскрики Костика, его мокрые глаза, лицо, руки, протянутые прямо в объектив, – все это добило Белозерцева, лишило сил. Он сидел в кресле, вяло крутил головой и продолжал повторять с зажмуренными глазами:

– Ну погодите… н-ну, погодите…

Он мог бы при встрече с золотозубым – прямо там, на Боровском шоссе, – раскроить его харю автоматной очередью – автомат ведь находился между сиденьями, под рукой, – перепилить ровно пополам, мог швырнуть в окно жигуленка гранату и посмотреть, каков будет взгляд у того мрачного пустоглазого ублюдка – соседа золотозубого. Белозерцев вслепую ударил кулаком по столу, стиснул зубы: а с Костиком они в таком разе что сделают?

Нет автомат и граната – это не выход. Вначале надо заполучить Костика, а потом уж разрабатывать акцию возмездия. Ох, и покрутятся у него эти люди! Будет резать тупым ножом и живьем жарить на сковородке.

Раздался телефонный звонок. Белозерцев, не открывая глаз, тупо повозил рукой по воздуху, будто сопротивляясь звонку, тщетно пытаясь, его вырубить, но звонок был настырный, не прерывался, словно звонивший знал: хозяин кабинета находится на месте, и Белозерцев поднял трубку.

– Ну, как ты там, кхе-кхе, курилка? Живой? – от голоса Зверева Белозерцев раздраженно сморщился.

«Кхе-кхе! Лучше бы воров с убийцами ловил да жизнь честных граждан оберегал вместо того, чтобы носом толкать кильку в бассейне».

– А, кхе-кхе?

– Живой, – недовольно пробурчал в ответ Белозерцев.

– А… это самое, кхе-кхе, ты мне кассеточку не дашь поглядеть?

– Какую кассеточку? – раздражаясь еще больше, с визгливыми нотками в голосе спросил Белозерцев: он действительно не понял, какая «кассеточка» понадобилась лысому милицейскому прянику.

– Ну, ту, что тебе передал водитель красных «жигулей». Номер машины назвать?

– Ты что… ты все-таки следил за мной? – невольно похолодев, так, что по шее резво забегали мурашки с неприятно-колючими быстрыми ногами, спросил Белозерцев.

– А ты как думаешь?

– Ты же отказался мне помочь, сказал, чтобы я собирал деньги и платил бандитам выкуп.

– Все правильно. И это потому, что у тебя денег больше, чем у всех московских милиционеров, вместе взятых. Если бы ты отказался платить, мне бы пришлось обратиться в Госбанк и дать тебе нужную сумму, чтобы ты заплатил…

– Ничего не понимаю.

– Иначе бы они убили Костика, – Зверев специально подчеркнул слово «они».

– Опять ничего не понимаю. Извини – тупой!

– Ага, – «доцент – тупой». Ничего страшного. Такова специфика нашей работы.

– Кстати, разговор наш прослушивается. Соображай, что можно говорить, а чего нельзя.

– Уже не прослушивается.

– Что, взяли слухача с отверткой и набором телефонных блоков в руках?

– Угу: в чине подполковника. И с ним кое-кого еще.

– Ты хотя бы слово какое обронил, что ли, знак подал, чтобы я знал, – Белозерцев растер рукой шею, словно сгреб оттуда муравьев, зажмурился от яркого света, ударившего ему в лицо – в стекло откинувшейся форточки попал солнечный луч, отпрыгнул к Белозерцеву, угодил в глаза.

– А зачем тебе, кхе-кхе, знать? – Зверев рассмеялся. – У тебя своя работа, у меня – своя. И секреты также… У тебя одни, у меня – другие.

Белозерцев понял, что он недооценивал Зверева, настолько недооценивал, что однажды может утратить бдительность и выдать себя, внутренне сжался, откинулся назад, уходя от луча, мешающего смотреть, а такой промах недопустим.

– Понял, – сказал он чуть хрипловато, с внезапной одышкой. – Ладно, пленочку я тебе дам, присылай водителя.

– А ты чего дома не ночевал? Кхе-кхе. – Зверев, кажется, собирался совсем добить его, Белозерцев почувствовал, что он плывет: приятель-генерал буквально вышибает у него камни из-под ног. Белозерцев помял пальцами кадык, покрутил головой, освобождая шею. – Чего, кхе-кхе, молчишь?

– Да потому молчу, что думаю, откуда ты все это знаешь?

– Работа у меня такая, я же сказал. Из болота тащить бегемота. А ты не лезь в Бутырку.

– Ну и шуточки у тебя… господин учитель. Бутылка – Бутырка. Святое смешал с нечистой силой. Тьфу!

– Просто я велел своим ребятам присмотреть за твоей квартирой: а вдруг какие-нибудь ниндзя в нее полезут?

– Спасибо. Я как-раз собирался тебе звонить. Шофер мой, который сбрендил от страха… ну, тезка нашего министра обороны… так вот, он при мне трижды повторил одну фразу: «В моторе “жигулей” стучит один цилиндр, машина съедает много бензина». И можешь себе представить мое состояние, когда мы ехали обратно, Борис – нынешний шофер мой, говорит: «В моторе этих “жигулей” стучит один цилиндр, машина съедает много бензина». А! У меня чуть волосы на голове не зашевелились.

– От этого волосы могут зашевелиться и на заднице. Просто эта машина участвовала в налете на детский сад. Только цвета она была другого – синего, а сейчас стала красной. Они ее перекрасили. И номер, кхе-кхе, имела другой. А это вообще проще простого – сменить номер. Перевесил – и все.

– У них что, целое подпольное производство?

– Представь себе! А дома ты все-таки побывай. Жена, наверное, заждалась.

Белозерцев вновь почувствовал, как по шее у него забегали шустрые мурашки с колючими острыми лапками.

– До вечера ничего с ней не сделается, – сказал он, взяв себя в руки. – Я с Ириной в ссоре.

21 сентября, четверг, 11 час. 25 мин.

– Ну что, с почином! – Клоп потер руки над распахнутой горловиной сумки, из которой выглядывали пачки денег – целая гора. – С такими деньгами нигде не пропадешь. Даже на Северном полюсе.

– Заткнись, дурак! – грубо обрезал его Деверь.

Клоп не обиделся, вновь азартно потер руки.

– Хороший гонорар за маленький видеофильм! – вкусно потянув носом, Клоп изобразил на круглом, с брылами, лице мечтательное выражение, воскликнул незнакомым медовым голосом: – Удачу положено обмывать. А что – неплохое это дело… Обмыть бы его несколькими стопками ледяного «Абсолюта» да пивком вдогонку… А? Это, мля, класс! И пара бутербродов с ветчиной, чтоб легла на дно желудка… на самую задницу… А? Класс!

– Тебе сегодня еще за руль садиться.

– Когда?

– Когда скажут!

– За это время все выветрится.

– Я же сказал: «Нет!» – Деверь повысил голос, ожесточенно почесал страшноватую шишку, проглянувшуюся у него из волос на голове справа, смягчился: – Впрочем, бутербродами можешь хоть обожраться. И арбузенка покорми! Нам его надо держать в форме.

– Арбузенок спит. Как вчера подсыпали ему в молоко толченого димедрола, так с тех пор и спит.

– Ладно, пусть спит, – решил Деверь, оттянул створки жалюзи, поводил носом из стороны в сторону, будто чувствовал жареное. – Что-то такое не то происходит, – сказал он.

– Цицерон! – похвалил его Клоп. – «Что-то такое не то…» Тебя цитировать, как Ленина, надо.

– Можешь занести в свою записную книжку. Когда нет своих мозгов – пользуйся чужими.

– Ах-ах-ах!

– Чувствую запах пороха и крови. Только вот откуда пахнет – не пойму.

– С Петровки пахнет, да еще с Лубянки, откуда же еще!

– Ваши бы лапти да к нашим ногам. – Деверь опустил пластинку жалюзи, та с жестяным щелканьем вернулась на место. На улице было пусто, солнечно, пыльно. Ни машин, ни людей. С другой стороны, угол здешний – медвежий, в нем карнавалов и гуляний не бывает – всегда тихо и угрюмо. – Надо бы проверить оружие.

– Проверяли, когда выезжали на свиданку с твоим этим… как ты говоришь, большим арбузом.

– Надо проверить еще.

– Во, мля! – в сердцах воскликнул Клоп. Командирские замашки Деверя ему не нравились.

– А около арбузенка должен постоянно находиться человек с автоматом. Медуза, это будешь ты! – приказал Деверь.

– Когда поедем на вторую встречу с нашей дойной коровой?

– Скажут! – Деверь похлопал ладонью по чехлу сотового аппарата, висевшего у него на поясе. – Действуем по плану, который никто не отменял. Поскольку арбуз собрал все деньги целиком и сообщил нам об этом, то сегодня и произойдет ченч. Нам – деньги, все целиком, дойной корове – отпрыска. Тоже целиком, не частями.

– Хорошая была операция, – похвалил Клоп.

– Не каркай! «Была»… Она еще не закончилась, – Деверь нервно заходил по комнате. Остановился, метнулся в угол, встал за косяк окна, чтобы его не было видно, снова приподнял пластинку жалюзи, глянул на пустынную, будто бы вымершую, улицу. – Не пойму, где люди? Где люди, люди, люди? В этом городе Задрищенске люди есть?

– Успокойся! – Клоп сделал мягкое движение рукой, пытаясь усадить Деверя на стул. – Все есть, как и везде, только народ сидит на дачах, копает картошку.

– Какие могут быть дачи? Сегодня четверг, рабочий день. Четверг!

– Во, мля! – не выдержал Клоп. – И долго ты над нами измываться будешь?

Деверь ему не ответил, и когда Клоп сделал вторичное движение, стараясь успокоить его – придвинул стул, положил руку на плечо, – Деверь резко сбросил его руку с плеча.

– И телефон молчит! – Деверь колупнул ногтем кобуру сотового телефона. – С таким мешком денег мы можем запросто спечься, – он покосился на сумку с долларами, – стоит только о нем кому-нибудь узнать.

Клоп подумал о том, что перестрелять бы сейчас всех – втихую, из пистолета с накрученным на ствол глушителем, – подхватить эту сумку, выдернуть брата из его МУРа и исчезнуть. С такими тугриками где угодно не пропадешь! Он глянул на сумку, из которой выглядывала долларовая гора, облизнул губы. Деверь с треском застегнул молнию сумки, пробормотал ворчливо:

– Ладно, уговорили, славяне, – дернем по паре стопок «жидкого хлеба».

В ответ Клоп помахал в воздухе рукой – он словно бы отгонял от себя наваждение: конечно же, никогда никого он не пристрелит – внутренняя закваска у него не та, и «банан», сорванный компанией, он никогда не присвоит себе. И брат из МУРа вряд ли уйдет – там он при эполетах, а значит, при власти, при почете, при железках, которые ему ляпают на грудь одну за другой. Лицо у Клопа сожалеюще подобралось, глаза обрели задумчивый блеск, он подошел к окну, приподнял пластину жалюзи, как это только что делал Деверь.

Улица по-прежнему была пуста, словно людей в этом районе поубивали, от земли поднимался тихий прозрачный пар – по улице только что прошла поливалка, у телефона-автомата, расположенного от дома наискось, отвалилась одна петля, и дверь скособочилась, на самой будке сидела сонная жирная ворона с задумчиво склоненной набок головой, улица была не московской, а провинциальной, глухой, бедной: ни один исследователь, если улицу запечатлеть на фото, не догадается, что она – столичная.

– Чего там увидел, Клоп? – спросил Деверь.

– То, чего не увидел ты! – Клоп говорил правду, к ограде их дома подкатила черная «Волга», остановилась, мягко качнувшись на рессорах. Над крышей машины торчал бойкий хромированный шпенек радиотелефона, номер был украшен большим трехцветным флажком, что означало: машина возит важную шишку.

– То, чего не увидел я, только я и знаю, – сказал Деверь. – А вот ты не знаешь, кто из нас будет сейчас заниматься кухонными делами?

– Не-а, – ответил Клоп с безмятежной легкостью, позвал Деверя: – Иди сюда!

– Во дает! – пробормотал Деверь с яростью, готовый взорваться. – И не боится заяц, что будет бит! – он приподнял одно плечо, словно готовясь напасть на Клопа, но потом передумал и подошел к окну: – Ну?

– К нам – гости, – Клоп приподнял повыше гнущуюся жестяную планку жалюзи. – Мне кажется, ты ждал именно их.

– Мало ли чего тебе кажется! – пробормотал Деверь зло, но злое, собранное из углов и неровностей лицо его преобразилось в считанные миги – рот растянулся в готовной улыбке, глаза помягчели, шишки, выглядывающие из волос на манер рогов – старых, стесанных, округленных, но тем не менее придававших Деверю разбойный чертенячий вид, – втянулись в волосы, и Деверь пробормотал обрадованно: – Это они! – Глянул на Клопа: – Хорошо, что мы на столе еще ничего не разложили, а то бы они нас за пьянкой застали. Я нюхом, задницей чувствовал, что они вот-вот пожалуют…

Открылась дверь «Волги», Деверь увидел точеную женскую ногу, обутую в дорогую «лодочку», и ахнул: неужели сама Полина Евгеньевна приехала? Нога осторожно ощупала «лодочкой» землю, словно бы пробовала ее на прочность, и Деверь ахнул вторично: надо же, как изящна Полина Евгеньевна! – излучая радостный свет, восхищенно задержал в себе дыхание, метнулся от окна в середину комнаты, потом снова вернулся к окну, приказал:

– Клоп, немедленно прибери все в комнате!

– Во-первых, поздно, а во-вторых, у нас и так все прибрано!

Деверь всплеснул руками, словно выпускница института благородных девиц, – Клоп не узнавал его, он никогда не видел Деверя таким, ухмыльнулся злорадно, – бросился к двери и через минуту раздался его голос, источающий мед:

– Полина Евгеньевна… Как приятно вас видеть, Полина Евгеньевна!

– Откуда ты знаешь, что я – Полина Евгеньевна? – Холодно и грубо, враз отбрасывая Деверя на огромное расстояние, спросила гостья. – Мы что, за одним столиком в ресторане сидели, в одном банке деньги держим? У нас что – один круг общения?

– Нет, что вы, что вы, – стушевался Деверь, отступая от Полины Евгеньевны, с грохотом врезался спиной в простенок, – просто я о вас столько слышал, что ошибиться никак не могу. Вы ведь – Полина Евгеньевна?

– В годы войны был хороший лозунг: «Болтун – находка для врага!» И болтунов безжалостно ставили к стенке. Как немецких шпионов. И пулю – в лоб. Без всякого стеснения.

– Извините меня, ради бога! – взмолился Деверь: он знал, что с ним могла сделать Полина Евгеньевна. Больше такое не повторится. Я не из болтунов.

– Где деньги? – резко и по-прежнему холодно спросила Полина Евгеньевна.

– Здесь, здесь… В сумке. Тут все на месте. Как вручили – так и привезли.

– Деньги пересчитывали?

– Нет.

– Хоть сюда-то свой нос не сунули – и то хорошо. Отнеси сумку в машину, – сказала она человеку, сопровождающему ее, – запри в багажник.

– Мне возвращаться?

– Да. Придется еще кое-что перенести. – Она проводила взглядом своего шофера, который, когда поднимал сумку с деньгами, уважительно крякнул: хорош улов! – спросила у Деверя голосом, не допускающим никакого сближения, – Деверь был для нее человеком другой, небелой, породы (да и был ли вообще человеком, вот вопрос): – Где ребенок?

– Спит. Мы ему вчера дали снотворного, чтобы он не дергался, и он спит. До сих пор не проснулся.

– Это хорошо, – похвалила Полина Евгеньевна. – Где он находится? Здесь или в гараже?

– В соседней комнате.

Она прошла в соседнюю комнату, где на тахте мирно сопел забывшийся Костик, накрытый пятнистым, под шкуру ягуара, пледом. Сидевший рядом с ним в кресле Медуза вскочил, оторопело захлопал глазами. Автомат, который лежал у него на коленях, чуть не свалился на пол. Медуза неловко перехватил его правой рукой, отсалютовал им, будто деревянным ружьем.

– Сторож? – поинтересовалась Полина Евгеньевна неожиданно миролюбиво, не глядя на Медузу. Было понятно без всяких слов: что есть Медуза, что нет его, для Полины Евгеньевны – все едино. Он был для нее обычным неодушевленным предметом.

Пройдя к тахте, Полина Евгеньевна несколько минут вглядывалась в Костика, в лицо его, изучала черты, словно бы хотела распознать нечто неведомое – может быть, даже отыскать родство с американским президентом или с кем-нибудь из кремлевских небожителей. Потом оглянулась и сделала мягкий щелчок пальцами.

– Я здесь, – тотчас же отозвался человек, приехавший с ней, шофер, судя по всему.

– Мальчика – в машину! – приказала Полина Евгеньевна. – Только поаккуратнее, чтобы он не проснулся. И пледом лучше прикрой – пусть со стороны непонятно будет, что несешь… то ли тюк с бельем, то ли мясо под одеялом.

Молча наклонив голову, – понял, мол, – сопровождающий поднял Костика на руки, замер на секунду, ожидая, проснется Костик или нет – у того только свесилась набок голова да приоткрылся рот, а так он даже не шевельнулся, спал крепко, шофер накрыл его целиком пледом, один край пледа свесился низко, но сопровождающий поправлять его не стал и унес Костика в машину.

Вернулся назад за новым приказом, но Полина Евгеньевна энергичным жестом отправила его обратно:

– Все! Жди меня в машине. – Подошла к Деверю и произнесла спокойным железным голосом: – Готовьтесь ко второй встрече. Где она состоится – будет сообщено! – Полина Евгеньевна смерила Деверя с головы до ног взглядом, проговорила презрительно: – Что-то уж больно на чучело смахиваете… Клоун из бродячего цирка. Что, может, денег на нормальную одежду нет?

– Есть, есть! – смято пробормотал белый, как бумага, Деверь.

– Ну так и нарядитесь нормально, не по-клоунски! – бросила гостья раздраженно напоследок.

Через несколько секунд гулко хлопнула дверь, по-собачьи клацнул автоматически запирающийся замок. Деверь стер пот со лба:

– Ф-ф-ф, пронесло…

21 сентября, четверг, 11 час. 35 мин.

Зверев внимательно, чуть ли не приклеиваясь глазом к лупе, рассматривал карту района, где находились дома братьев-пенсионеров, снятые в аренду сотрудниками малопонятного ТОО – в милицейском компьютере об этом товариществе не было никаких сведений.

– А может, вы плохо искали? – спросил генерал у Волошина. – Может, искали ТОО, а они – АО? Или еще, кхе-кхе, хуже – ИЧП? Тьфу, ноги в этих ичепе сломать можно, не только язык.

– Искали так, как надо, товарищ генерал, – твердо ответил Волошин, – и не нашли. Нет этой шарашкиной конторы в нашем компьютере.

– А у соседей, у чекистов, смотрели?

– Пока команды такой не было.

– Не было, не было, – ворчливо передразнил Волошина генерал и провел рукой по карте. – Ну что, будем брать эту твердыню?

– Да какая это твердыня? Крепость из хлебного мякиша, – насмешливо отозвался майор Родин. – Три минуты драки – и с приветом, Шишкин!

– А если мальца… кхе-кхе, того? Если заденете и мальчишка пострадает? – генералу от одной только мысли, что сын Белозерцева может угодить под пулю, сделалось жарко.

– Все под Богом ходим, – Родин недовольно приподнял узкие мальчишеские плечи, – волков бояться – в лесу под кустом не сидеть и цветы не нюхать – это может случиться с каждым.

Генерал демонстративно отвернулся от Родина и снова взялся за лупу: просчетов, когда будут брать этот «хлебный мякиш», быть не должно, а жертв – тем более. Самое лучшее – вообще обойтись без всякой стрельбы.

– М-да, сподручнее все-таки брать их тут, а не в чистом поле, на дороге, либо в городе среди людей, когда они ко всему готовы и палец держат на спусковом крючке, – заключил Зверев и отложил лупу в сторону.

Вошел дежурный. Зверев глянул на него, протянул руку:

– Давай сюда!

Дежурный вложил ему в руку бумажку. Судя по тому, как он с ней обращался, сразу было видно – бумажку важная, может быть, даже секретная. Зверев прочитал бумажку, недоуменно пошевелил бровями, лицо у него нехорошо потяжелело, стало темным.

– Что, плохие новости? – забеспокоился Родин.

– Ни то ни се, – сказал Зверев. – От «крепости из хлебного мякиша», как вы, майор, изволили выразиться, только что отъехала машина – черная «Волга» из правительственного гаража. «Волга» забрала сумку с деньгами и кое-что еще…

– Сумку – это понятно, а что еще?

– Если бы я знал. Машина-то – без права досмотра. Принесут снимки – попробуем разобраться. То ли коврик какой дорогой, то ли одежду в скатке – наружное наблюдение на этот счет своего мнения не имеет. «Волга» пробыла у дома шесть минут, сорок четыре секунды и ушла. Хронометраж точный. Ну что, будем штурмовать товарищество с ограниченной ответственностью, господа офицеры?

– Будем! – в один голос ответили Родин и Волошин.

– Люблю хоровое пение, – одобрил генерал.

– А куда ушла правительственная «Волга», известно? – спросил Родин.

– Пока неизвестно… Пока, кхе-кхе. Но скоро мы это будем знать. Денек-то сегодня, а? Не хуже вчерашнего. Самая милая пора для борьбы с бандитизмом.

– Действительно, товарищ генерал, самая милая, – улыбка у Родина была мальчишеской, незащищенной, майор, похоже, не умел прятаться и скрывать свои чувства, – надо бы и праздник нашему президенту объявить специальным указом: двадцать первое сентября – всероссийский день бандитов. Или бандитизма.

– Раньше в милиции специальные отделы были. По борьбе с бандитизмом. ОББ… Обэбэ! Потом их, при Никите, пустили в распыл, майор, – сказал Зверев. – А вообще, хорошее новое – основательно забытое старое.

– Лихой был боец, наш Никита. Наколбасил на века.

– Все это семечки, изюм. Родин, берите группу, поезжайте на место.

– Без стрельбы, значит?

– Если получится. Я же сказал – аккуратно. Как это сделать – смотрите сами, на месте, – Зверев постучал пальцем по карте, где красным карандашом были обведены два квадратика – кирпичные особняки братьев-пенсионеров.

– А мне как быть, товарищ генерал? – Волошин привстал на стуле. – Я ведь уже был там, знаю, чем удобрены тамошние огороды…

– Что, тоже тянет в драку?

– Ну, не то чтобы тянуло, но… товарищ генерал, – тон у Волошина сделался просящим, в этом они были схожи с Родиным, оба – большие дети, – я Родину здорово подсобить смогу.

– Родин… Тоже мне защитника нашел, – проговорил Зверев ворчливо, – а я тут с кем работать буду? С дядей Ваней, который в саду косит траву? – Зверев приподнялся, глянул в окно – внизу дюжий мужик в засученных до колен милицейских штанах точил косу, собираясь посечь макушки у свежей, вылезшей на поверхность сквозь старую, пожухлую, травы. Глянув на него, Зверев отрицательно покачал головой: – Нет, это не мой кадр. Вчера был мой.

– Этот кадр вообще из конной милиции, – сказал Родин, – кобылам хвосты крутит, служба их – не милицейского подчинения.

– Чьего же? – ехидно поинтересовался Зверев.

– Да тем подчиняется, кто лошадей любит.

– А я уже того… враг животным? Ладно, Волошин, поезжай, – разрешил Зверев, – но только для того, чтобы Родина сориентировать на месте, не больше. После этого – сразу назад.

21 сентября, четверг, 12 час. 20 мин.

В районном управлении Родин устроил небольшое совещание: надо было определиться – как проникать в особняк? Брать его с налета, как в обычной операции – без стрельбы не обойтись: от ограды до двери особняка – слишком большое расстояние, хорошо контролируемое и явно выверенное по миллиметрам, точечно простреливаемое, но стрельбы группа, приехавшая с Родиным, несмотря на запрет генерала, не боялась. Ее командир – капитан из Управления по борьбе с организованной преступностью лишь презрительно усмехнулся:

– Это нам все равно что два пальца… об асфальт!

– Но там ребенок, – сказал Родин. – Как сделать так, чтобы пуля не зацепила его?

– Знать бы точно, где он находится, тогда можно было что-то гарантировать, – заявил капитан, – а так… – он сделал неопределенный жест рукой, – нужна разведка.

– Проще прихлопнуть весь дом. Они ни одного разведчика к себе не пустят.

– Ну почему же? – подал голос молчавший до той поры Волошин. – Кто у нас беспрепятственно входит в каждый дом, и его все беспрепятственно пускают? Одет обычно в неглаженую форму с пузырями на коленях, в старую фуражку, обут в ботинки со сбитыми каблуками – это от того, что приходится слишком много ходить пешком, в руках держит древнюю, времен Великой Отечественной войны, кожаную планшетку…

– Участковый уполномоченный, что ли? – перебил Волошина Родин.

– Они сейчас называются инспекторами.

– Не суть важно. Но это же рискованно.

– Я могу быть этим уполномоченным, – предложил Корочкин. – Я в этих краях, на этих улицах, собственно, когда-то участковым начинал.

Родин, жестко сжав глаза, окинул Корочкина с головы до ног.

– А что? Годится! Форма есть? А то ведь участковые уполномоченные редко носят шелковые рубашки с галстуками от Диора.

Корочкин сегодня был одет так, будто собрался на бал в Большой Кремлевский дворец.

– Все есть. И форма, и пистолет в рукав на резинке, и даже кожаная планшетка пятидесятых годов.

Родин перевел взгляд на Волошина.

– Твоя точка зрения?

– Поддерживаю, – сказал тот, – полный «одобрям-с». – Наклонился к Корочкину: – А я и не знал, что ты когда-то работал участковым.

– Было дело. Да сплыло. Самая собачья работа! Все время между двух огней: с одной стороны – начальство, с другой – подопечные. Начальство кулаком по столу, а разные джентльмены из подворотни – кулаком по загривку. И так с утра до вечера. Выживали только сильные.

– Все, готовимся к операции! – скомандовал Родин.

– Корочкин, переодевайся!

21 сентября, четверг, 12 час. 40 мин.

– А ты знаешь, без мальца стало как-то не так, – сказал Клоп Деверю, обгладывая куриную кость, – и скучно, и грустно, и некому лапу пожать.

– Тоже мне, Лермонтов!

– Нет, действительно, сразу какой-то расслабон пошел, делать ничего не охота, в сон тянет.

– Но-но-но! – повысил голос Деверь. – Расслабон! У нас сегодня состоится еще одно свидание, а уж потом будет расслабон!

– Когда мадам выдаст нам наши кровные, честно заработанные?

– После окончания операции. Мадам сурова, ты же видел!

– Глядя на то, как все было сделано, как в руки приплыл мешок с «зеленью», охота послать мадам к бениной маме и самим организовать товарищество с ограниченной ответственностью. Неужели мы с тобой не потянем, Деверь? Ведь пустяки же!

Деверь зло свел брови вместе, хотел было обрушиться на Клопа, но вместо этого промолчал и отвернулся в сторону, показав собеседнику жилистую мускулистую щеку с напряженно работающими желваками. Интересно, какие мысли рождались у него сейчас в голове?

Понятно одно – раз он не стал рявкать, плеваться матерщиной, раз молчит – значит, согласился с тем, что ему было высказано. Клоп, подумав о том, что могло быть, невольно задержал в себе дыхание: он ступил на опасную дорожку, идет сейчас по лезвию ножа, балансирует руками, вот-вот свалится. То, что Деверь молчит, еще ничего не значит.

– Это все в будущем, Деверь, не сейчас, – проговорил он успокаивающе, – когда капитал сколотим, опыта наберемся, кого-нибудь из своих баб на бухгалтера выучим, вот тогда и создадим Тэ-О-О, – аббревиатуру ТОО он произнес с особым смаком. – Может, к этой поре Тэ-О-О будут по-иному называться, не так дурацки, – Клоп нарисовал куриной костью в воздухе замысловатый вензель, будто расписался под собственными словами, – какими-нибудь окадэ или бэжэсээрами.

Деверь перестал жевать, спросил, не оборачиваясь:

– Чего, чего?

– Окадэ – вначале буква «о», потом буквы «кэ» и «дэ» – общество дураков, а бэжэсээр – «Бей жидов, спасай Россию!» Клич московских мясников времен Гражданской войны, – Клоп заговорил таким напористым и незнакомым тоном, что Деверь чуть не поперхнулся: раньше такой напористости за Клопом он не наблюдал.

Неожиданно раздался дребезжащий, неровный, будто у него не хватило дыхания, звонок.

– Это еще что такое? – вскинулся Деверь и вытащил из-за пояса пистолет.

Клоп замер с костью у рта, побледнел.

– Звонок в дверь, – как ни в чем не бывало пояснил Медуза, он всегда на все реагировал медленно, отставал, отстал и на этот раз. – Нет, не в дверь звонят – в калитку. У нас кнопка звонка там находится.

Деверь снова засунул пистолет за пояс, подскочил к жалюзи, хотел по привычке отжать пластину, но в последний миг отдернул руку: а надо ли это делать? Ведь можно неосторожно засветиться и выдать себя. Попытался сквозь пластины разглядеть, кто их тревожит, но видно было плохо.

Звонок повторился.

– Кто бы это мог быть? – недоуменно проговорил Деверь.

Медуза тем временем отыскал в другой комнате расщелину между жалюзи и стенкой, прокричал оттуда:

– Милиционер!

– Что за черт! Какой милиционер?

– Не знаю. Мент стоит у калитки, переминается с ноги на ногу.

– Ехали, ехали – и приехали! – пробормотал Деверь, снова вытащил пистолет. – Чего ему здесь надо?

– Может, участковый? – предположил Клоп и не узнал своего голоса – слабого, свистящего, испуганного. – А участковый – это не страшнее электрика из жэка, такой же беззлобный работяга.

– А если это дядя из МУРа, с Петровки, из красных милицейских оперативников? Ладно, Медуза, выгляни на улицу, спроси, чего ему надо? А ты, Клоп, приготовься на всякий случай, – Деверь передернул затвор пистолета, загоняя в ствол патрон, сжал зубы: – И тут, сволочи, нашли!

Сдернул с ремня кобуру с сотовым телефоном, поспешно раскрыл его, набрал номер.

– Молчит, сука! – просипел он. – Деньги считает.

– Ты кому звонишь? – спросил Клоп, хотя и так было понятно, кому тот звонит. – Мадаме, что ли?

– Кому же еще? Предупредить-то надо. А с ней, с мадамой этой, нас никакая милиция взять не посмеет. Ты видел ее машину?

– Сейчас на таких машинах «воры в законе» ездят.

– Ну правильно, пробрались в правительство и жируют… А народ, – Деверь недоговорил, скрипнул зубами, пригнулся, пытаясь подснуться под жалюзи, – выматерился сочно, когда это не удалось.

– Чего надо? – донесся с порога голос Медузы.

– Участковый я, – послышался далекий, словно бы сплющенный расстоянием ответ, – новый, неделю назад на должность заступил. Капитан Корочкин Николай Николаевич. Обход территории делаю, с хозяевами знакомлюсь.

«Корочкин, Корочкин, – напрягся Деверь, стараясь вспомнить, слышал он когда-нибудь эту фамилию или нет, – а сдругой стороны, чего вспоминать-то? Этот милиционер мог любую взбредшую ему в голову фамилию назвать и любое удостоверение предъявить. – Корочкин, Корочкин…» Нет, фамилию Корочкина он никогда не слышал.

– Документы есть? – поинтересовался Медуза.

– Конечно, есть, – незамедлительно последовал ответ.

– Дур-рак! – выругался Деверь.

– Я щас! – выкрикнул Медуза участковому, заскочил в дом с распарившимся лицом, пот скопился у него в подглазьях, лужицами натек в складки кожи. Спросил растерянно: – А теперь чего делать?

– Чего, чего? – набросился на него Деверь, выматерился, сплюнул на пол. – Теперь делать нечего… Зови! – Накинулся на Клопа: – Спрячь пушку, дур-ра!

Свой пистолет Деверь убрал настолько стремительно, что Клоп даже не заметил, когда и как он это сделал.

– Заходи! – прокричал с порога Медуза и нажал на кнопку электрического замка. – Удостоверение приготовь, товарищ капитан, чтобы все чин по чину было.

– За этим дело не замерзнет… Мне бы хозяина надо.

– И чего этому красноголовому неймется? – Деверь стиснул зубы. – И чего он всюду свой нюхательный аппарат сует? Пронюхать менты ничего не могли?

– А как? – губы у Клопа выгнулись озадаченной скобкой. – Каким образом? Нет, не должны. Ни хвоста за нами не было, ни… В общем, я ничего не заметил, хотя, когда сидишь за рулем – все засекаешь. Даже какой водой торгуют бабы в коммерческих ларьках.

– Ладно, будем считать, что этот снегирь забрел к нам случайно, – Деверь, жестко щуря глаза, следил за милиционером, морщился: слишком медленно этот неведомый Корочкин одолевает пространство от калитки до порога, спотыкается, хотя на бетонной тропке нет ни одной застружины, кашляет, сопливится. В следующий миг Деверь понял: это обычный малограмотный участковый, а не оперативник с Петровки – слишком старается ко всему приглядываться, слишком медлителен. Оперативники все засекают стремительно, со скоростью света, а этот тянет, тянет, сопли на ботинки роняет… – Вот гад! – выругался Деверь. – Навозная куча какая-то, а не милиционер.

Наконец участковый добрался до крыльца, остановился, высоко задрав голову, словно был слепым и очень гордым одновременно.

– Вы бы кого конкретно хотели? – спросил его Медуза.

– Мне бы хозяина. Его надо повидать, познакомиться… Я – новый участковый, – повторил Корочкин уже сказанное, – ознакомительное, как говорится, турне совершаю, – участковый коротко рассмеялся, приподнял над головой фуражку и провел пятерней по волосам. Был он худ, легок, словно некормленный, – неопасный, в общем, человек, на такого один раз дунь – второго раза не надо будет, – он, как невесомое птичье перышко, улетит в нети.

Оценив пришельца, Медуза так же, как и Деверь, успокоился.

– А хозяина нет, – сказал он, – хозяин живет за городом. На даче.

– Тогда того, кто его замещает.

– Это мы с удовольствием, – Медуза посторонился, пропуская участкового в дом.

– Хорошо, что арбузенка нет, – заметил Деверь, – вовремя увезла его мадама. Не то мы могли бы припухнуть.

– Вряд ли, – усомнился Клоп, – он же спал.

– Запросто могли! На мелочах все и припухают. И мы припухли бы.

Участковый громко затопал ногами около двери:

– Можно?

– Заходите, – поморщившись, пригласил Деверь.

Гость у Деверя, так же как и у Медузы, никаких опасений не вызывал: во-первых, он не оперативник, а во-вторых, больно уж хлипкий. Может, участковый и силен в каком-нибудь своем деле – ловко ищет беглых детишек, умело воспитывает карманников, читая им мораль на кухне, обнаруживает в подвалах пропавшие вещи и успешно борется с «зайцами» в транспорте, но только вот по части кулака, боевой решимости, готовности метнуть фанату в окно ресторана участковый явно уступает Деверю с Клопом, уступает даже рыхлому Медузе. Побольше бы мяса, мускулов, жил этому кашлюну-капитану с красным простуженным носом и довольно ладной, с пробором, прической – сразу другим бы человеком стал.

Корочкин вошел в дом, приложил ладонь к козырьку:

– Здравия желаю! Я, собственно, как уже и говорил, без особых дел…

– Это мы слышали, – оборвал его Деверь, – хозяина нет.

– А это я слышал, – сказал участковый.

– Скажите, когда надо вызвать вам хозяина для знакомства, мы его привезем. Только точно, чтобы человеку зря в дороге кости свои не трясти.

– Вы же повезете его на машине, не на танке, – при чем тут тряска?

Даже со стороны было заметно, как между участковым и Деверем проскочила искра неприятия – пронеслось что-то темное, злое, – и вот глаза Деверя уже начали отливать железом, в зрачках зажглись тусклые беспощадные огоньки, лицо пришедшего капитана тоже сделалось жестким, взгляд потвердел. Деверь насчет «При чем тут тряска?» отвечать не стал, взгляд его был более чем красноречив: «Все равно ты ничего не унюхаешь и не засечешь, милицейская сука!»

– Ладно, – примирительно произнес участковый, сегодня у нас четверг, давайте повидаемся с хозяином в начале будущей недели, годится? – и уловив бесстрастный короткий кивок Деверя, продолжил: – Понедельник – день тяжелый, в понедельник не будем, а вот во вторник встретиться было бы в самый раз. Как насчет вторника?

– Пусть будет вторник, – стараясь, чтобы голос его был спокойным, произнес Деверь.

– В десять часов утра… Это время годится?

– Годится, – ответил Деверь, немного подумав. Теперь он окончательно убедился, что пришедший капитан ничего им не сделает, это обычный милиционер, мент, мусор мусорок, простодырный снегирь – две сопелки и два уха, который максимум что может в своей жизни – выписать штраф на пятьдесят копеек. Деверю неожиданно сделалось весело и он, вызвав у Клопа невольное удивление, предложил: – Может, стопочку водки? Ради знакомства, а? Как это всегда было на Руси? А?

– Может! – согласился участковый. Сделал он это почти без раздумий, что тоже свидетельствовало о его характере. – Но только стопочку и больше ни-ни! Я на службе.

– Да-да, мы тоже на службе. Не садясь выпьем. И закусим стоя. Прошу сюда, – Деверь на манер регулировщика дорожного движения сделал сразу двумя руками слаженный жест. – Сюда, сюда!

Корочкин, стараясь запомнить все, что он видел, цепляясь взглядом за всякие мелочи, за детали, пытался угадать присутствие ребенка в доме – по брошенной игрушке, смятому ботиночку, штанишкам или рубашке, в скомканном виде засунутым под стул, но ничего пока не обнаружил.

– Мне сказали, что здесь офис находится, товарищество с ограниченной ответственностью, – начал Корочкин аккуратно, теперь уже специально стараясь задобрить человека, сопровождавшего его – старшего в команде, – но что-то ни столов конструкторских тут нет, ни компьютеров, только жалюзи…

– Совершенно верно, – подтвердил Деверь, голос у него наполнился опасной звонкостью – преображение произошло мгновенно, – Корочкин среагировал, насторожился, постарался оценить свою позицию и наметить путь для отступления. – Через неделю вы этот дом не узнаете, капитан, – звонким стальным голосом продолжил Деверь, – тут все будет – и канцелярские столы, и плавающие кожаные кресла, и компьютеры «айбиэм».

– Налоги товарищество платит?

– А как же! – Деверь сделал вид, что обиделся.

– Смотрите, а то сегодня у нас были чины из налоговой полиции – оч-чень серьезные мужики!

– Не-ет, мы законы не нарушаем и с каждого рубля дохода платим налог – к родному Российскому государству мы относимся с уважением, снимаем шляпу аж издали, – проговорил Деверь без запинки, словно бы заранее выучил текст, – сюда-сюда, налево, капитан, – проговорил он, но Корочкин, будто бы перепутав руки, где «право», а где «лево», свернул направо, нырнул за занавеску и очутился в небольшой, с плотно зашторенным окном комнате. «Окно выходит во двор», – засек он, мигом сфотографировал комнату взглядом и в ту же секунду почувствовал, как опасный холод обварил ему горло: на тахте, заправленной грязным, с темными, похоже, масляными пятнами пледом, лежал автомат Калашникова. Укороченный, десантный, столь любимый и мафиози, и милиционерами, и разного рода охранниками, и самими десантниками. Отдельно лежал запасной рожок, в прорези рожка был виден новенький, торжественно поблескивающий ярким металлом патрон.

– Что это? – спросил Корочкин, ткнул пальцем в автомат и, оборачиваясь, резко отступил в сторону. Увидел расширенные жесткие глаза сопровождающего.

В следующий миг понял: «Сейчас будет стрелять» – сопровождающий выдергивал из-за пояса пистолет, а тот, как назло, зацепился чем-то за складку ткани, и Деверь, осознавая, что он проигрывает драгоценное время, секунды, которые могут стоить ему жизни, что-то сипло выкрикнул Корочкину в лицо, с силой рванул пистолет, раздирая себе брюки, и тут же понял, что опоздал: пришедший в гости капитан оказался проворнее его.

– Ах ты мент! Ах ты, с-сука! – прохрипел Деверь, он все-таки выдрал пистолет из-за пояса, но время его ушло, он бездарно проиграл, разбазарил его. В то же мгновение раздался выстрел. Это выстрелил Корочкин.

Пуля попала Деверю в лицо, выкрошила несколько зубов, оторвала кусок носа, вогнала кожу, кости, еще что-то внутрь – лицо у него мигом стало похоже на большую куриную задницу, над которой блестели два больших, покрывшихся слезами яростных глаза: Деверь ненавидел Корочкина, в его лице он ненавидел всю московскую милицию и жаждал с ней разделаться, – он был еще жив и продолжал поднимать пистолет. Корочкин заметил, как Деверь машинально большим пальцем сдвинул флажок предохранителя, ставя пистолет в боевое положенние, и Корочкин, опережая его, выстрелил во второй раз.

Вторая пуля всадилась Деверю в шею, порвала кадык, в страшной кровянистой дыре вспух розовый пузырь, лопнул, за первым пузырем вспух еще один, лопнул, окрасив красными брызгами чистый, тщательно выбритый подбородок Деверя. Казалось, словно в легких Деверя отказали какие-то клапаны и весь воздух полез из него наружу. Но Деверь был еще жив и продолжал поднимать руку с пистолетом.

Корочкин выстрелил в третий раз – не целясь, пугаясь, того, что человек, в которого он стрелял, должен быть уже мертвым, а тот продолжает жить, душа у него упорно цепляется за тело. Третья пуля попала Деверю в грудь, выдрала кусок ткани из куртки, развернула его боком, но Деверь – еще живой, он никак не хотел уходить, сдаваться – снова выпрямился, его привлекала только одна цель, один маяк – Корочкин, и прежде чем Корочкин выстрелил в четвертый раз, Деверь нажал на спусковой крючок своего «макарова».

Конечно же, Деверь уже не видел Корочкина, хотя шел на капитана и хорошо чувствовал его своим нюхом, своей кровью, своей кожей, – но уже не видел его, – стрелял он из той, загробной, жизни в эту, не различая цели, – он не попал в Корочкина.

Пуля с густым шмелиным звуком прошла около головы Корочкина, впилась в угол, выкрошив кусок дерева, и затихла. Только сейчас Корочкин ощутил пронзительный острый щекотный запах горелого пороха, горячей меди, еще чего-то, что сопровождает всякую стрельбу, задохнулся, из глаз у него выбрызнули слезы, он закашлялся и отпрыгнул в сторону. Мертвый Деверь выстрелил еще раз. Непонятно, как он сумел сориентироваться на прыжок, но вторая пуля переместилась вместе с Корочкиным – она также вспорола воздух около его головы.

Корочкин снова прыгнул – теперь уже к автомату, поскольку понимал: с пистолетом, у которого половина обоймы пуста, много не навоюешь. Да и к этим ребятам – к рыхлому, с нездоровым цветом лица увальню, который открывал ему дверь, ко второму – мякишу с золотыми зубами через несколько минут прибудет подмога. Из гаражей и хозяйственных построек, расположенных на задах участка. Если, конечно, подмогу эту не успеют опередить спецназовцы.

Он схватил автомат, поспешно передернул затвор, и когда в проеме появился рыхлый, тяжело дышавший бандит с «калашниковым», прижатым к животу, – это был Медуза, – Корочкин и в этот раз опередил соперника, опередил всего на несколько коротких мигов – он первым нажал на спусковой крючок. Ствол автомата расцвел красным бутоном, будто большой тюльпан, из бутона выплеснула огнистая, пышущая жаром струя, и Медуза резко запрокинулся назад, из пробитого живота его пули выдрали несколько кровянистых клочьев, в воздухе мелькнул ботинок, сорвавшийся с Медузиной ноги, подволокся, будто живой, по полу к Корочкину. Подошва ботинка была стерта донельзя, срезы гвоздей золотисто поблескивали.

«Плохая примета, – машинально отметил Корочкин, – если на улице машина сбивает пешехода и у него с ног слетают башмаки, песенка этого пешехода спета – он никогда не выживет, ему суждено умереть. Так и здесь».

В острой гулкой тиши, возникшей после автоматной очереди, было слышно, как что-то жалобно и тоненько попискивает, звук исходил из пробитого пулями живота Медузы – там то ли кровь лилась, то ли воздух выходил наружу.

«Остается еще один, третий, он может быть самым опасным». Третий знает, где конкретно находится Корочкин, он может стрелять из автомата прямо через стену – это, кстати, самое лучшее для него, – и Корочкин ничего не сумеет сделать с этим третьим, с золотозубым.

Пора выбираться из этой передряги, покидать комнату. Корочкин перекатился по полу на противоположную сторону, выставил перед собой ствол автомата, подождал несколько секунд – вдруг золотозубый проявится? Каким-нибудь звуком, шорохом, корябаньем, шарканьем подошвы, но нет, было тихо, золотозубый никак не обозначился, и тогда Корочкин, перескочив через распластанного на полу Деверя, нырнул в дверь. По дороге подскользнулся на луже крови и упал рядом с Медузой. С силой оттолкнувшись от него ногой, откатился к стенке.

Сделал это вовремя – раздалось сразу три выстрела, и пули одна за другой впились в пол рядом с телом Медузы. Острая щепка отскочила от одной из паркетин и всадилась Корочкину в скулу.

Он отплюнулся, ударил на звук выстрелов из автомата. С досадой подумал, что запасной рожок оставил в комнате. Сейчас патроны кончатся и в «калашникове», автомат тогда обратится в обыкновенную дубину. Послышался мягкий шелестящий звук, словно бы по воздуху пролетела скомканная тряпка, и Корочкин снова надавил на спусковой крючок, целя через перегородку на этот звук.

Раздался вскрик.

«Попал», – обрадованно отметил Корочкин, еще раз надавил на спуск. В ответ раздался противный пустой щелчок.

Корочкин поискал глазами: где же автомат толстяка с нездоровым рыхлым лицом? Ведь он же держал его обеими руками и не выпускал даже, когда был уже мертв. Автомата не было. Зато из кармана штанов торчал запасной автоматный рожок.

«Так не бывает, – невольно подумал Корочкин. – Такое случается только в кино, но не в жизни!» Но факт был фактом – запасной рожок готовно выглядывал из кармана мертвого толстяка. Корочкин вытер пот, обильно проступивший на лице. До запасного рожка надо было еще добираться. А малое пространство это хорошо простреливалось. Свидетельство тому – три пули, сидящие в паркете. Корочкин прислушался: нет ли чего подозрительного снаружи? Не раздается ли топот бегущих ног? Из гаражей ведь обязательно должна примчаться подмога – люди, находящиеся там, явно услышали стрельбу и поняли, что происходит в доме. С улицы ничего не доносилось. Было подозрительно тихо. А как золотозубый? Золотозубый тоже не давал о себе знать.

Но вот тишину взрезал короткий глухой стон, и капитан в ту же секунду дважды выстрелил из пистолета на стон – стрелял низко, с прикидкой, что бьет по человеку, лежащему на полу. С другой стороны, почему он так уверен, что золотозубый лежит на полу? А если он лежит на тахте или стоит, прислонившись плечом к стенке, или сидит на подоконнике, выставив перед собой пистолет?

Стон повторился, капитан выстрелил еще раз и сам чуть не застонал: хватит стрелять, в пистолете остался лишь один патрон; он засунул «макаров» за ремень сзади, стволом вниз, перевел флажок предохранителя, чтобы не было случайного выстрела, и сделал несколько бесшумных кошачьих движений, подбираясь к Медузе. Надо было во что бы то ни стало вытащить у него из кармана запасной рожок.

Он не успел доползти до Медузы, когда раздался грохот, вышибленного вместе с решеткой и пластинчатым жалюзи окна, одновременно с окном – выбитой двери, поверху прошлась короткая автоматная очередь и раздалась громкая злая команда:

– Всем на пол! Руки за голову!

«Наши, спецназовцы, – облегченно вздохнул Корочкин. – Успели!» Он поднялся на колени, и в ту же секунду крик, исполненный бешенства, заставил его опуститься вновь:

– На пол! На пол! И руки на затылок!

– Да я свой, – обиженно пробормотал Корочкин, обиду он не смог сдержать, она стиснула ему горло, – свой!

– Потом будем разбираться, свой или не свой! А ну, р-руки!

Корочкин поспешно сцепил руки на голове, лег.

– Два трупа, товарищ майор, – доложил кто-то невидимый, – еще один – раненый и один пленный, в милицейской форме.

– Пленного освободить, это наш сотрудник! – Корочкин узнал голос майора Родина.

Над Корочкиным навис молодой спецназовец в защитного цвета маске, ткнул его стволом автомата: – Поднимайтесь, вы свободны!

– А повежливее нельзя? – у Корочкина от обиды и напряжения голос сделался тонким, обрел прозрачную хрупкость.

– Нельзя! – отрезал спецназовец.

– Эй, Чижик, поаккуратнее с нашим товарищем, – послышался предупреждающий окрик Волошина, и Корочкину сделалось легче – хоть один защитник нащелся среди этих жестких, со злыми, настороженными лицами ребят. – Раненого перевязать!

В проеме двери появился Волошин, помог капитану подняться.

– Цел? Нигде не зацепило?

– Слава богу!

– Тьфу-тьфу! Значит, долго будешь жить.

– Тех, кто в гараже, взяли?

– Скрутили. Даже пикнуть не успели, не то чтобы «А» произнести. А ты тут, смотрю, сумел кое-чего нагородить. Где ребенок?

– Не знаю. Не добрался до него.

– Ребенка в доме нет, – сказал появившийся в комнате Родин. – Пошли допрашивать золотозубого, пока он горячий…

Хоть и стрелял Корочкин через стенку, вслепую, а угодил точно в Клопа – одна пуля пробила ему плечо, другая – грудь; спецназовский фельдшер, содрав с раненого рубашку, обматывал его бинтами. Клоп стонал.

– Молчать – прикрикнул на него фельдшер. – Не стони. Ранения-то – тьфу, детские. Если за автомат не будешь больше браться – до восьмидесяти лет проживешь.

Волошин подошел к Клопу, резко поддел пальцами ему подбородок, глянул в замутненные, пьяные от боли глаза:

– Где ребенок?

– У… увезли. Час назад.

– Кто?

– Женщина… она… Кто она – не знаю…

– На черной «Волге», что ль? С правительственны номером. Она?

– Она.

– Лейтенант, сделай ему обезболивающий укол, – приказал Волошин фельдшеру, – иначе от боли он потеряет сознание.

– Уже сделал. На него обезболивающее, странное дело, не действует.

– Ладно, – Волошин решительно рубанул рукой воздух, – найдем и черную «Волгу», и женщину, и… все, найдем!

Клоп морщился, глядя на него, скалил зубы, стонал, до крови грыз губы, едва сдерживаясь, чтобы не закричать от боли; Волошин вгляделся в него внимательно и спросил:

– Документы у тебя есть?

– Нет.

– Ладно, пусть не будет документов, ладно… Тогда скажи, у тебя родственник случайно в милиции, на Петровке, не работает? Келопов его фамилия. А?

Клоп поморщился, ему было больно, очень больно, облизнул окровяненным языком губы и с трудом произнес:

– Это мой брат.

Услышав признание Клопа, Волошин присвистнул: надо же, что на белом свете творится!

21 сентября, четверг, 13 час. 20 мин.

– Ничего себе клубок свился! – Зверев даже забыл про свое традиционное «кхе-кхе», поцокал языком удивленно, когда сложил все концы – одни концы свел с другими, совершенно не совпадающими по «сюжету», проследил за тем, куда они выводят, на каких конкретно людей, и от досады ожесточенно покрутил потной головой: кого тут только не было – и милицейские работники, и правительственные чиновники, и охранники банков, и талантливые инженеры, потерявшие работу, и матерые пьяницы, даже один учитель затесался (Медуза и был учителем). – Вот змеюшник! – не удержавшись, воскликнул Зверев, поглядел в ярко освещенное солнцем окно, показавшееся ему сегодня серым, пыльным, неопрятным. – Вот сволочи! – Он никак не мог одолеть, переварить в себе то, что узнал.

Сидевшие напротив Волошин и Родин молчали. Наконец Зверев повернул к ним тяжелую голову – взгляд у генерала был такой, словно он решил подать в отставку – загнанный, недобрый.

– Вот твари, – вновь не сдержался он, выругался. – И чего людям не хватало? – в следующий миг, словно бы не желая верить в то, что все так плохо, тускло и никаких светлых пятен в черном, душном пространстве нет, он вздохнул и, переключаясь в мыслях на другое, спросил у Волошина: – А этот Корочкин, капитан, в районе прочно сидит?

– Прочно. Он там на хорошем счету.

– Надо бы его к нам перевести, в город. Что-то совсем не стало у нас хороших сотрудников, – генерал хмыкнул, поймав себя на том, что его слова могут быть обидны для Волошина с Родиным, произнес извиняясь: – О присутствующих я не говорю – жена Цезаря вне подозрений. Все хорошие по коммерческим структурам разбежались, пополнение нам очень нужно…

– Геофизики милиционеров из милиции выдавили, товарищ генерал. И если на генеральскую должность придет учитель рисования или заведующий куриным инкубатором – не то еще будет!

– Ладно, с людьми мы разобрались, – проговорил Зверев, не обращая внимания на реплику Волошина, – а с техникой? Что там у них насчет техники, оружия? «Стингеры» случайно не нашли?

– «Стингеры» не нашли, но мастерская у них отличная была. Несколько дядьков с золотыми руками там делали такое… такое присниться только может. Никакой завод не справится. Кстати, найден пистолет, из которого был убит охранник Белозерцева и пристрелен раненый налетчик. В общем, все есть, все арестованы, кроме… – Волошин сделал выразительные глаза и потыкал пальцем в потолок.

– Понятно, на верхний слой атмосферы намекаешь, – Зверев взялся рукой за щеку, словно у него болели зубы, – на членов правительства, значит:

– Намекаю, хоть это и не очень вежливо с моей стороны.

– Но ты ведь знаешь, майор, что до Бога высоко, а до царя далеко, – вид у Зверева сделался кислым, он помолчал немного, достал из стола два фотоснимка, уложил их рядом на столе. – Тут еще одна любопытная сюжетная линия намечается, посмотрите, кхе-кхе, сюда. Найдите десять совпадений…

На одном фотоснимке была изображена женщина – очень элегантная, вызывающе броская, стройная, идущая по садовой дорожке от дома к калитке. Волошин переглянулся с Родиным, не удержался – дом был им очень хорошо знаком. На втором снимке была изображена та же самая женщина, стоящая с тщательно одетым мужчиной у входа в ресторан «Пекин».

– Хороша женщина? – спросил Зверев у Волошина с Родиным и, не дожидаясь ответа, ответил сам: – Оч-чень: хороша. Как мадонна на гравюрах Дюрера. Хотя я не помню, рисовал когда-нибудь Дюрер мадонн или не рисовал. Волошин, ты у нас все знаешь, ответь на вопрос, рисовал Дюрер мадонн или не рисовал?

– Рисовал, товарищ генерал.

– Врешь, не рисовал.

– А действительно хороша, – Волошин невольно прищелкнул языком.

– Да не для нас с тобой, майор, сшита. Дом на первом снимке узнаете?

– Так точно! – в один голос ответили Волошин с Родиным.

– Теперь я вам предложу еще одну фотокарточку. Из той же серии, – генерал достал из стола третий снимок, такой же, как и первые два, тускловатый, с размывами по краям, сделанный с неудобной точки, но вполне приемлемый: все, что надо было увидеть – можно было увидеть. На снимке по той же бетонной дорожке, ведущей от навязшего в зубах – скоро уже будет сниться– дома номер пятнадцать, шел угрюмый безлобый человек с низкой стрижкой и нес в руках что-то завернутое в плед. Что конкретно – не разобрать: то ли тючок дорогой материи, то ли персидский ковер, замотанный в плед, то ли пару бараньих ног для воскресного шашлыка. – Как вы думаете, что он несет?

– Во-первых, товарищ генерал, что это за мужчина? – поинтересовался Родин, по-школярски склонив голову набок.

– Шофер этой вот Шехерезады, – Зверев постучал пальцем по снимку, на котором была изображена красивая женщина. – А во-вторых?

– А во-вторых, кто эта Шехерезада?

– Вот это, господа, я вам сообщу позже. Чтобы вдохновения у вас побольше было. Ведь в нашем деле как: чем больше загадок – тем больше вдохновения. Итак, знаете, что несет этот драйвер первого класса? Родин!

– Стопку хорошо отутюженных простыней для бани.

– Не угадал. Волошин!

– Пачку антиправительственных газет, которые приготовился контрабандой отправить на Дальний Восток.

– Двойка, Волошин. Такие газеты сейчас можно свободно купить в России на каждом углу. Совершенно открыто. Без всякой контрабанды. Под пледом находится спящий ребенок. Костик Белозерцев. Это его шофер выносит из дома.

– А это – папаша! – Родин ткнул пальцем в мужчину, снятого на фоне «Пекина». – Сам Белозерцев.

– Так точно, это сам Белозерцев, – подтвердил генерал.

Родин вгляделся в лицо женщины – вначале на одном снимке, потом на другом, сравнил, на лбу у него образовалась лесенка морщин. Родину показалось, что он знаком с этой женщиной, но в следующий миг понял: нет, не знаком. Он откинулся назад, давая глазам возможность переключиться, потом наклонился снова.

– Ну и что, майор? – поинтересовался Зверев, улыбнулся одобряюще – ему нравилась цепкость Родина, майор вел себя, словно умный пес: если вонзит зубы во что-то, то ни за что не отпустит, пока не почувствует во рту вкуса крови. Хороший сыщик из майора может получиться. И возраст позволяет.

– Не пойму что-то, – пробормотал Родин озадаченно, – у меня такое впечатление, что я эту женщину где-то встречал. Но где конкретно – не могу вспомнить. Может, на экране телевизора? Вряд ли, я бы засек это намертво. Не знаю… Кто это, товарищ генерал?

– Позже, чуть позже, я еще сам не знаю. Для начала нам надо спасти ребенка, а уж потом – все остальное.

– Все группы готовы к действию, – Родин невольно вытянулся около стола, – хоть сейчас можем выезжать.

– Хорошо, – похвалил генерал, потом поморщился, словно раздавил зубами какой-то неувертливый твердый хрящик и причинил себе боль, – только время еще не наступило. Наступит время «Чэ» – поедете. Меня сейчас беспокоит другое: почему квартира Белозерцева вдруг стала мертвой? Никто из нее не выходит, никто в нее не входит, на звонки квартира не отвечает. Не случилось ли чего?

– А что может случиться, товарищ генерал? Это же Белозерцев! У него охрана, собственные пятнистые – очень тренированные мальчики.

– Кхе-кхе, случиться может всякое, не мне вам объяснять. И Белозерцев на квартиру носа не кажет. Ночевал он в офисе… Ладно, времени у нас еще немного есть. Проведем школьный опыт по влиянию электричества на организм лягушки. Зоологию в школе ведь изучали, господа офицеры?

– А как же! За семьдесят лет советской власти поколений двенадцать на этих опытах встало на ноги, все наблюдали, как дергается лягушачья лапка, когда в нее какой-нибудь парубок тыкал проводком батарейки.

– Все прошли, живодеры, – пробурчал генерал, pacкрыл телефонную книжку, провел по ней пальцем. – Белозерцев, Белозерцев… Где ты есть, старый друг Белозерцев? Ага! – произнес он торжествующе. Набрал семь нужных цифр. – Ну что, кхе-кхе, страдалец, как чувствуешь себя? В весе здорово потерял? – поинтересовался он жизнерадостным тоном. – Держись, брат Кукарекин, держись, иного пока посоветовать нельзя. Я хочу к тебе заглянуть. Стопка французского коньяка для гостя найдется? Только качественного, а не муры, произведенной в навозной бочке где-нибудь в деревне Диканьке, воспетой Николаем Васильевичем Гоголем. Ладно, еду. Сейчас сажусь на колеса и еду… Что? Никого с собой не брать? Я и не собирался кого-либо с собой брать, – он поднял голову, посмотрел на Родина, приподнял одно плечо, потом перевел взгляд на Волошина, приподнял друге плечо. – Готовь, кхе-кхе, посуду и бутерброды! – сказал Зверев на прощание и повесил трубку.

– Приятного аппетита, товарищ генерал! – не удержался от подковырки Родин.

– Язва! – генерал довольно похрюкал в кулак. – Один ноль, майор, в твою пользу. Ход за мной. Я, конечно, могу и не сдержать слова, и приехать туда не один, но поеду я к Белозерцеву один, – он задумчиво побарабанил пальцами по столу и со старческим кряхтением поднялся. – А вы, господа хорошие, будьте наготове и ждите меня. Могут быть всякие неожиданности.

21 сентября, четверг, 13 час. 30 мин.

Высторобец продолжал сидеть на чердаке – он уже привык к здешней пыли и захламленности, к узкому пространству, в котором обязательно возникает ощущение некой внутренней стиснутости, названной Высторобцем эффектом консервной банки, – он и с этим смирился, привык к двум серым мышам – постоянным обитателям чердака.

Мыши были существами серьезными, вначале пришел один, серый неулыбчивый гражданин, глава семейства, так сказать, потом появилась «вторая половина», некоторое время они приглядывались к новому постояльцу, что-то прикидывали, обсуждали про себя, затем, когда Высторобец угостил их кусочком хлебной мякоти, поспокойнели и смирились с присутствием человека на этом пыльном чердаке.

– Жить в мире и спокойствии – лучше, чем вести войну, – сказал мышам Высторобец, – так что будем уважать друг друга!

Он продолжал наблюдать за особняком «Белфаста», за перемещениями Белозерцева, за всем, что происходило, и особенно – за братьями Фомиными.

– Что же вы так скоро предали меня? – пробормотал он, увидев, как те примчались на машине, расстроенные, с плоскими от огорчения лицами, бегом понеслись к Белозерцеву докладывать, что Высторобца дома не нашли, ночью он в квартире не появлялся, диван, на котором он обычно спит, остался неразобранным, – сами это проверили, лично, – жена встревожена его исчезновением, коротает время в одиночестве, опухшая от слез. «Ну, жена может вам и не такое изобразить, это же великая актриса, – с грустью подумал Высторобец, – практика у нее имеется хорошая», вслух произнес: – Неужели вы забыли, как я вас нянчил, как оберегал от синяков и шишек, как натаскивал?

Это был вопрос, на который не требовалось ответа: и без того все было ясно.

– Ладно, Бог вам судья, – сказал Высторобец, достал из кармана хлеб. Хотелось есть. Скатал мякиш в комок, раздавил его зубами, небом, языком – надо было почувствовать вкус хлеба, он очень любил этот вкус, – проглотил, скатал второй мякиш.

Организм Высторобца мог обходиться малым – малой едой, малым питьем, двое суток Высторобец мог вообще ничего не есть, не пить и чувствовать себя прекрасно, – это было уже проверено.

Перекусив, он положил остатки хлеба в полиэтилен, сунул пакет в карман: хоть и мог он купить в магазине что угодно, от французской гусиной печенки до норвежской лососины, а в магазине появляться ему было нельзя – на несколько часов он лег на дно. Вот останется позади второе действие спектакля – тогда он всплывет. И снова ляжет – за вторым действием должно последовать третье.

Он поднялся, аккуратно, чтобы под ногой ничего не проминалось, не трещало, не выдало его обитателям этого дома, пробрался под потолочную балку – это было самое надежное, самое укрепленное место. Под ней, снизу, была проложена еще одна балка, такая же прочная, в пяти или в шести местах мертво сшитая деревянными шипами. Высторобец прошел по балке в один конец, потом развернулся, прошел в другой. Ему важно было все знать про этот чердак, заучить все изгибы и повороты, увидеть, что навалено в углах, определить, ковырялся ли кто в старых учебниках, грудой сваленных у кирпичного дымохода, и хотя открытие тут он вряд ли сделает, самому убедиться, насколько надежно заперт второй лаз на чердак, прикинуть, сколько ударов потребуется, чтобы сбить с него замок.

Между двумя стропилами была протянута веревка тонкая, скользкая, капроновая. Он подергал ее руками, потом навалился на веревку всем телом – по крепости она не уступала стальному тросу, на ней можно было буксировать автомобиль. Высторобец постоял несколько секунд, у веревки, потом одобрительно склонил голову: годится.

Больше ничего приметного на чердаке не было. Высторобец снова лег у слухового окна, продолжил наблюдение. Было скучно и жарко. У всех крыш, из чего бы они ни были сколочены – из железа ли, из шифера, из черепицы ли, – есть одна особенность: они очень быстро нагреваются, воздух под ними становится каленым, сухим, совершенно лишенным кислорода, дышать бывает трудно, перед глазами, в голове все прыгает, мозги текут, в ушах поселяется пронзительный сверчковый звон. Южный звон – только на Юге могут так пронзительно и противно трещать разные кузнечики, древесные лягушки, букашки, стрекозы и прочая земная саранча.

Он достал из кармана пистолет, изъятый ночью у любителя легкой наживы, пистолетик был плохо ухожен, хозяин не следил за ним, хотя явно знал, что неухоженное оружие имеет особенность подводить владельца и быстро стареет, выдавил из рукояти обойму. А вот патроны были новые, убойные, сально поблескивали от масла. Высторобец невольно отметил: патроны не наши, а одной испанской фирмы, производящей боеприпасы для пистолетов Макарова.

Хоть это-то родило в нем удовлетворенное чувство. Он вновь увидел на дворе братьев Фоминых, те опять прыгнули в машину – расхристанный, с болтающимися крыльями разъездной джип – и, сделав на площадке крутой стремительный разворот, исчезли.

За рулем сидел Андрей Фомин – Высторобец не мог сказать, почему он решил, что это был именно Андрей и как он сумел на расстоянии отличить Андрея от Володьки, когда это невозможно сделать даже в пяти шагах, но он был твердо уверен, что баранку крутил Андрей Фомин.

Его, Высторобца, поехали искать Фомины. Высторобец не сдержался, проговорил тихо, с недоброй усмешкой:

– Ищите, свищите… Свищите, пока время есть. Скоро будет поздно.

Неожиданно совсем рядом с собой он опять увидел мышь – крохотную, шерстистую, пахнущую пылью и хлебом, сообразительную, с черными мокрыми бусинками глаз – это была другая мышь, не из тех, что он уже видел, спросил едва слышно, не разжимая рта:

– Ну чего?

Он думал, что мышь испугается его, исчезнет, но та не испугалась, лишь дернула усиками, потом смешно сморщила мордочку и чихнула.

– Ну ты, подруга, и даешь, – удивился Высторобец. – Столько я прожил на белом свете, но никогда не видел чихающих мышей, – аккуратно, чтобы резким движением не испугать гостью, забрался в карман, отщипнул немного хлеба, смял в маленький комочек и бросил мыши.

Та не испугалась броска, все поняла, подскочила к хлебу, обнюхала его, потом по-собачьи ухватила зубами и уволокла.

– Молодец! – вдогонку похвалил ее Высторобец.

В это время его внимание привлекла новая черная «Волга» с фонарем и радиоантенной на крыше, въехавшая во двор «Белфаста».

– Ну-ну, – только и произнес Высторобец, приник к слуховому окну. Почему это окно называется слуховым, он до сих пор так и не понял. Это же смотровое окно – смотровое, а не слуховое.

Из черной «Волги» вылез человек с красными лампасами на брюках и направился в «Белфаст».

– Ба-ба-ба! – не удержал изумленного восклицания Высторобец. – Живой милицейский генерал!

21 сентября, четверг, 13 час. 40 мин.

Белозерцев был в более чем раздраженном состоянии – он не понимал, как эти два здоровых качка, братья Фомины, которым дадено все – и машина, и деньги, и оружие, и патроны, и свобода действий предоставлена полная: что хочешь, то и делай, в кого хочешь, в того и стреляй, – не могут обнаружить, где находится этот никчемный Высторобец.

Приходят в кабинет и беспомощно разводят руками: не знают… А кто знает? Иван Батькович Крылов? Великий российский полководец… этот самый, с выбитым глазом… Кутузов?

Вот Белозерцев и высказал братьям все, что о них думает. Оба выскочили из кабинета испуганные, краснолицые, мигом вспотевшие, будто он выгнал их отсюда струей горячего пара.

– Найти, видите ли, не могут…. Сучье! Тьфу! – выругался он, откинулся в кресле. Обе ноги водрузил на стол: слышал, что американцы делают это не потому, что они такие гордые, совсем по другой причине – кровь в таком положении отливает от конечностей и хозяину становится легче. – Найти не могут! Надо было брать жену под микитки и туда же, под микитки, засунуть ее голову. Или в ведро с соленой водой. Чтобы дышалось легче. И держать до тех пор, пока не скажет, где находится муж. Детский сад! Вот набрал недоумков со слюнявчиками, себе сопли вытереть и то не могут! – он говорил не останавливаясь до той минуты, пока на пороге кабинета не показалась Зоя Космодемьянская, ни с того ни с сего побледневшая больше обычного, окостлявевшая, растрепанная.

«В молотилку попала, что ли? – невольно подумал Белозерцев. – Или под петуха… – не удержался, растянул губы в улыбке, – под двухногого, пьяного, с медными яйцами и карманами, набитыми долларами?» Спросил громко, властно:

– Ну?

– Там это… это, – потыкала пальцами назад, за спину, и в следующий миг, отодвинутая чьей-то сильной рукой в сторону, сделалась совсем плоской, тусклой, некрасивой, на ее месте появился полный, брызжущий энергией Зверев.

– Ну что, гостей все-таки принимаешь, господин миллиардер, али как? – громыхнул генерал жизнерадостным басом, и от этого беспечного баса, от вида плотной фигуры, излучающей довольство, Белозерцеву захотелось ругаться, крыть матом всех и вся, налево и направо, но вместо этого он пробормотал довольно добродушно:

– Али как!

– И коньячок, как обещал, найдешь?

– Оля! – позвал Белозерцев, глядя, как плоская, окончательно раздавленная громоздкой генеральской фигурой секретарша шевелится в дверном проеме, пытаясь высвободиться, делает слабые движения руками, но ничего у нее не получается: – Пожалуйста, нам французский коньяк, кофе, печенье, бутерброды с сервелатом и ветчиной, шоколад, конфеты, орехи.

– Не слишком ли, кхе-кхе, много?

– Ты толстый. Одолеешь.

– Толстых все обижают… А почему, спрашивается, все обижают толстых? Да потому, что в них попасть легче.

– Зато в толстых вмещается много.

– Ладно, давай неси все, – со вздохом согласился Зверев. – Еще, Оля, не забудьте шпроты, сыр, горчицу, повидло, соль, перец, сметану, сахар и сливочное масло.

Оля вопросительно глянула на Белозерцева.

– Дядя шутит, – сказал тот, – не обращай внимания! Неси то, что я сказал.

– Ну и жмот! Горчицы пожалел. – Зверев бесшумным катящимся шагом – этакий скоростной луноход – переместился на середину кабинета. Был он одет в форменную серую рубашку и новые брюки с яркими красными лампасами.

– Лампасы у тебя шире, чем у министра обороны, – заметил Белозерцев.

– Этого не может быть. У Грачева все шире – и лампасы, и задница, и зарплата, и продуктовая авоська.

– Авоськи-то, говорят, отменили.

– Это только говорят, а на деле кому отменили, а кому совсем наоборот. Ты что, думаешь, демократы не любят осетрину? Или черную икру с языковой колбасой? Как бы не так.

– Ладно, господин главнокомандующий, садись в кресло и выкладывай, с чем пожаловал!

Зверев уселся в кресло, проверил его – не сломается ли? Посерьезнев, вздохнул. Ткнул пальцем в кресло, стоявшее напротив, по другую сторону тонконогого приставного столика.

– Садись сюда! Я тебе кое-что показать собираюсь.

– Це-це-це, – не замедлил отозваться на это предложение Белозерцев. – Пришел в чужой кабинет, расположился, как у себя дома, и еще командовать собрался – куда мне сесть и те де, и те пе?..

– У милиции чужих кабинетов нет.

– Все свои! – усмехнулся Белозерцев, перешел к креслу, указанному Зверевым, со скрипом уселся в него. Показал пальцем вниз: – И там свои, – ткнул пальцем вверх, – и на небе? Везде свои кабинеты имеете.

– Везде, кхе-кхе, – Зверев расстегнул потертую кожаную папку с давленым клеймом «60 лет советской милиции», достал оттуда несколько снимков, положил изображениями вниз.

– Может, тебе новую папочку подарить? – Белозерцев никак не мог успокоиться, его тянуло на подначки, на издевки, а внутри были холод, тревога, дырки, сочившиеся болью, перед глазами вновь, как и вчера, начала дергаться черная вертикальная строчка.

– А чем тебе эта не нравится? – спросил Зверев.

– Отжила она свое. Совковая. С атрибутикой умершего государства. И слова какие: «Советская милиция!» Это что же – та милиция, что «меня бережет»? Не уберегла. Аллес капут!

– Не уберегла, – согласился Зверев, – не уберегла, кхе-кхе, – он хотел добавить что-то еще, но слов не нашлось, около рта образовались печальные морщины, и вид у этого уверенного в себе генерала сделался растерянным и старым. Как ни крути, Зверев все же – принадлежность прошлого, а не настоящего.

– Ладно, взялся за грудь, так спой что-нибудь, как в эпоху соцреализма любили говорить в заведениях, украшенных красными фонарями.

– Кхе-кхе… В обкомах, что ли? – М-да, старым стал Зверев, раз не догадывается, что это? Впрочем, Зверев и сам это понимает. – Ну что ж, – сказал он, – за грудь, так за грудь.

Перевернул один из снимков – тот, на котором была изображена Полина Евгеньевна Остапова, идущая по бетонной дорожке от дома номер пятнадцать к машине.

Машина на снимке не была видна и калитка тоже не была видна.

– Ты знаешь эту женщину?

Белозерцев взял снимок в руки, щеки у него покраснели, он быстро глянул на Зверева:

– С ней что-нибудь случилось?

– Ничего.

Лицо у Белозерцева помягчело, краснота сползла со щек.

– Еще бы, – сказал он, – это Вика. Виолетта. Откуда ты ее знаешь?

– Это для тебя она Вика. Или Виолетта. А для меня – Полина. Отчество – Евгеньевна. Женщина, между прочим, очень красивая, в такую мудрено не влюбиться. Снимаю шляпу.

– Ты что, за мной следил?

– Естественно, – спокойно ответил Зверев. – Ты же мне позвонил, попросил о помощи…

– Но ты в ней отказал!

– Отказал потому, что не знал, как буду действовать. Как фамилия твоей Виолетты, знаешь?

– Сергеева.

– Нет ничего проще, чем придумать себе такую фамилию. Сергеева, Иванова, Сидорова… Старый кагэбэшный прием, над которым я не перестаю потешаться. Настоящая ее фамилия – Остапова.

– Ничего не понимаю, – Белозерцев ожесточенно покрутил головой, словно собирался вытряхнуть из ушей то, что он слышал. – Абсолютно ничего не понимаю.

– Что, радостный сюрприз я тебе преподнес? Но это еще не все. Хотя и зовут ее не Виолеттой, а Полиной, она, вполне возможно, имеет паспорт на имя Виолетты Сергеевой – я это очень даже допускаю, но… – Зверев неожиданно замолчал и сделал осаживающий жест, возвращая привставшего Белозерцева в кресло. Вообще-то, он безжалостно поступает со своим приятелем, вываливая на него все сразу – тому надо дать отдышаться. Лучше было, конечно, вообще ничего ему не говорить – вон как вытянулось, стало потным лицо Белозерцева, явно у него с этой Полиной-Виолеттой что-то есть… и не просто «что-то», а очень и очень даже тесное «что-то»… Зверев не выдержал, спросил, понизив голос, словно здешние стены имели уши, а прослушивающим аппаратом управляла жена Белозерцева: – Слушай, у тебя с ней что-то было?

– Было, – шепотом отозвался Белозерцев, махнул рукой горько, – было… Не то слово. Да я… Как-нибудь потом, когда все пройдет, я тебе расскажу…

«Когда все пройдет, – невольно, почти автоматически зацепился за фразу Зверев, – он уверен, что все пройдет… Он уверен, а я не уверен, – Зверев вздохнул, повел головой в сторону, освобождая себе горло, позавидовал: – Мне бы такую уверенность, я бы давно министром внутренних дел стал».

– Твоего ребенка похитила эта женщина, – тихо и твердо произнес Зверев.

– Что-о? – свистящим шепотом спросил Белозерцев, голоса у него уже не стало, только шепот.

– То, что слышал, – Зверев перевернул второй снимок, придвинул к Белозерцеву. – Здесь сфотографирован шофер Полины…

– Какая, к шутам, Полина? Вика! Виолетта! – Белозерцев не мог смириться с тем, что слышал.

– Может быть, и Вика, но от перемены мест слагаемых сумма не меняется. Что Вика, что Полина – для закона все едино. Это ее шофер. Он несет твоего сына. Под пледом. Укутан твой Костик так, что не понять, человек ли это? Через четыре минуты после того, как был сделан этот снимок, Полина Евгеньевна Остапова увезла твоего Костика.

– Нет… Не верю! В голове не укладывается. Зачем она это сделала? – вид у Белозерцева сделался жалким, глаза обрели неприятно униженное выражение, будто у собаки, которую несправедливо обидели.

– Как зачем? Ты же богатый человек!

– Но я давал ей деньги и без того… Доллары. Франки. Марки. Сколько надо, столько и давал, – пробормотал Белозерцев растерянно.

– Значит, мало давал. Ты давал что-то, а ей надо было все.

– Я же ей предложение сделал…

– Вот те раз! А Матрену свою свет Патрикеевну куда? На свалку?

– Почему «на свалку»? У нее будет своя жизнь, у меня – своя. Нам уже пора разбегаться. Пора. На то есть причины.

– Ты дома давно не был? – хоть Зверев и не повышал голоса, а вопрос его прозвучал резко, как щелчок хлыста.

По щекам Белозерцева пробежала тень, он отвел взгляд в сторону.

– Более суток. Вчера днем заглядывал. Ночевал я здесь, в офисе.

– Это я знаю.

– Ну раз знаешь это, то знаешь и все остальное, – просто и печально произнес Белозерцев, про себя подумал, что ничего этот старый хряк не знает. Дышать Белозерцеву сделалось легче. – Вообще мадам не звонила мне уже давно.

– У тебя дома ничего не могло случиться?

– А что там могло случиться? – Белозерцев не выдержал и отвел глаза в сторону, потряс головой. – Нет, в мозгу это никак не укладывается. Вика, Вика… и какая-то Полина. Да еще Евгеньевна! Вика Сергеева – как просто и вкусно! Но нет – Полина! Пфу! – Он потянулся к телефонной трубке и предложил Звереву: – А что, если я сейчас ей позвоню?

– И что ты ей скажешь, кхе-кхе?

– Найду что сказать.

– Хорошо, позвонишь, наговоришь резкостей, и она тебе тут же признается: «Я украла Костика, чтобы нам с тобой лучше жилось, и хотелось и моглось, и давалось и бралось… Но я больше не буду!» Ты думаешь, она это скажет? Это?

– «Эх, хорошо в стране советской жить!»

– Это все в прошлом. Могли бы жить, да не захотели. А Полине звони, не звони – дохлое дело, пустое, кхе-кхе. Через час мы ее брать будем. Как только определим, где твой сын находится, так и возьмем.

– Мне с вами можно?

– Не знаю. Это не я определяю.

– А кто определяет?

– Чекисты.

– А ты что, уже и не начальник?

– Начальник. Но только над своими подчиненными. А ты к числу моих подчиненных не относишься.

– Г-господи, что происходит! – Белозерцев застонал, взялся руками за голову, качнулся в одну сторону, потом в другую, затем, остановившись, схватил фотоснимок, поднес его к глазам. – Да, это она, Вика! – У него невольно, сами по себе задрожали губы. – Это она! – Белозерцев, рассматривая снимок, прижал пальцы к одному глазу, потом к другому, пояснил: – Понимаешь, глаза плохо видеть стали. Плывет все, черная линейка перед глазами дергается. В голове – шум, – он, словно раненый, осторожно ощупал пальцами затылок.

Зверев понимал: это от внутренней боли, слишком много сейчас сидит в Белозерцеве боли. А вот насчет Вики-Полины – интересная новость, которую следует хорошенько обмозговать, может, она, объяснит, почему в квартире Белозерцева – мертвая тишь, никто в ней не ходит, не дышит – ни единого шороха, ни единого движения, словно никто в ней не живет, – и как это Зверев проглядел созревание своего банного друга Белозерцева в новой ипостаси – суженого… или как лучше сказать… жениха, что ли? – красивой, но очень уж загадочной по части Уголовного кодекса женщины? Зверев вежливо улыбнулся, вздохнул – в кабинете было душно.

Ни кофе, ни коньяка, ни орехов не было, Зверев понял, что эта плоская доска, секретарша белозерцевская, невзлюбила его, тянет время и, конечно, постарается, чтобы визит Зверева закончился раньше, прежде чем она закончит обустраивать поднос с едой и напитками. Он ощутил в себе некую странную обиду, но потом решил, что это – ребячье, мелкое очень, на такое, не стоит обращать внимания, и подавил обиду.

– Ты знаешь хоть, кем твоя Вика работает? – спросил он.

Белозерцев вяло махнул рукой.

– Менеджером в каком-то «джойнт венче» – смешанном российско-шведском предприятии. Или что-то в этом духе, я точно не помню. Для меня это не имеет значения.

– Напрасно. Это, кхе-кхе… это должно иметь значение. А насчет смешанной со шведами компании она тебя обманула. Она работает в аппарате президента.

– В аппарате президента?

– Да. И у нее очень приметная должность. Странно, что ты об этом ничего не знаешь.

– И никогда об этом не слышал. Когда я с ней познакомился, она была никем… Никем, понимаешь – девушкой, стоящей на троллейбусной остановке.

– Была никем, а стала всем: демократы очень четко усвоили этот лозунг большевиков и взяли его на вооружение. Но башка-то у тебя на плечах, Вава, всегда была… Эх, Ва-ва! – прочеканил генерал медленно ребячьим голосом, будто ставил себе дикцию – ему было жаль Белозерцева. Как все-таки иногда жизнь потешается над людьми, играет с ними, словно с котятами – только что, еще сутки назад, человек находился на вершине большой горы, прозванной Олимпом или чем-нибудь в этом духе – горой Удачи, Славы, Богатства – сидел в золоченом кресле, трескал ананасы с рябчиками, запуская руку в мешок, ссыпал вниз с горы монеты, простые смертные жадно ловили их, – и вдруг оказался в дерьме, в беде, в грязи, сейчас ему плохо, но будет еще хуже, вот ведь как. Повторил прежним чеканным ребячьим голосом: – Ва-ва!

Не удержался Белозерцев, сморщился, лицо его поехало в сторону – а ведь так, Вавой, его совсем недавно называла Вика. Он поглядел на свои ладони – они помнили нежную гладкость ее кожи, форму ее затылка, шеи, ласковую невесомость головы, внутри у Белозерцева родился скулящий звук – все было и все, увы, ушло.

Никого нет. И ничего. Он остался один.

– А это…. Вы когда Вику брать будете?

– Готовимся. Как только все будет готово – так и пойдем. Главное, чтобы стрельбы не было.

– А может быть?

– Может, кхе-кхе. Вика твоя – штучка серьезная, у ее подопечных есть все, вплоть до гранатометов.

– Не верю, – Белозерцев не выдержал, вновь застонал. – В голове не укладывается.

– Еще долго, кхе-кхе, не уложится, – пообещал генерал, – но потом все станет на свои места, и ты уже удивляться ничему не будешь. Человек – животное такое, что ко всему привыкает.

– Может, это не она?

– Она!

– Какая должность хоть у этой Полины… у Вики? Кто она в правительстве?

– Сидит она неплохо. У нее ранг заместителя министра. А еще она – зампред в каких-то комиссиях, в комитетах и прочее, там сам черт ноги сломает, столько демократы понасоздавали всего.

– Не любишь ты демократов, – Белозерцев замутненными покрасневшими глазами зло глянул на Зверева – что-то в нем прорезалось, отвлекло от боли, заняло его мысли. Может, новая боль, более сильная?

– Не люблю, – не стал отрицать Зверев, – поскольку сам я не демократ. – Поднялся с кресла, поглядел на дверь, словно ожидая, когда там появится Оля с подносом. – Мне пора. И не глупи, Вава, возьми себя в руки, будь мужчиной, а не только… предпринимателем, что умеет лишь отбирать последний рубль у старух и носить роскошные брюки, – он усмехнулся.

Белозерцев усмешки не заметил. Он многого сейчас не замечал.

– Ладно, учитель… – пробормотал он в ответ едва внятно. – И чего это ты меня так не любишь?

– Наоборот. Люблю. Если бы не любил – не говорил бы этих слов. А видеозапись ты мне все-таки дай.

– Возьми, – Белозерцев придвинул Звереву видеокассету в дешевой яркой обложке, – это оригинал. Оля мне с него перегнала копию.

Третий снимок Зверев не стал показывать Белозерцеву, это было ни к чему.

21 сентября, четверг, 14 час. 20 мин.

Полина Евгеньевна, сидя у себя в кабинете, размышляла о своей судьбе. Ей многое удалось, она хороша собой, она молода, она сделала карьеру, хотя никогда не стремилась к ней, но помог случай. Вначале в августе девяносто первого года, потом в октябре девяносто третьего. В августе она целый день провела в коридорах Белого дома, совершенно не думая о противостоянии, что образовалось на московских улицах, – познакомилась с людьми, которые уже через полгода взлетели настолько высоко, что оказались видны со всех точек России.

Хоть и не была она солдатом и к оружию никогда не тянулась, автомат ей тогда выдали. Стрелять, слава богу, не пришлось. Автомат назад не потребовали, и Полина привезла его домой – штука железная, корма не просит, не гниет – может пригодиться. С этого автомата впоследствии, собственно, все и началось…

Затем был октябрь девяносто третьего. Полина уже находилась при портфеле, при машине и при шофере, при шефе – вице-премьере правительства, – помогли коридорные связи Белого дома с людьми, чьи лица не сходили с экранов телевизоров, помогли несколько любовных интриг, две из которых Полина продолжала до сих пор и иногда очень потешалась, видя, как на заседаниях правительства эти люди садятся рядом и очень мило беседуют друг с другом, совершенно не зная, что их объединяет общая постель в ее квартире – словом, к тому злополучному октябрю все у нее складывалось как нельзя лучше. Но она оказалась на распутье – надо было выбирать. Кто окажется сильнее: Ельцин или Хасбулатов, не знал ни один человек в мире, и никто, ни одна ясновидящая бабка не могла предсказать события – как они развернутся, кто возьмет верх?

Она вновь не ошиблась – сделала правильный выбор, пошла за Ельциным. И поднялась еще на пару ступенек. Хоть и дешевы были бутерброды с семгой в тех буфетах, в которых она кормилась, хоть и получала она кроме зарплаты, за которую расписывалась в официальной ведомости, еще и конверт, о содержимом которого знали только она да человек, который вручал ей этот конверт, а денег у нее было мало. Ей нужны были деньги, много денег. И желательно – в долларах.

Вот тогда ей в голову и пришла нужная мысль – автомат, на который она случайно наткнулась в квартире, подсказал.

С тех пор материальное положение Полины Евгеньевны Остаповой значительно улучшилось. Она купила себе три квартиры, часть денег вложила в драгоценности и тряпки, остальное перебросила за границу. У нее были свои счета в Германии, в США и в Египте. Но этого было мало, неплохо бы иметь еще – в Швейцарии и в Австрии, в Австралии и в Марокко – странах, которые Полина любила. Она была вещью в себе, о ней мало кто что знал, ее изображение не возникало на экранах телевизоров, голос не звучал по радио, а статьи, время от времени появляющиеся в газетах, ни о чем не говорили – тот же Белозерцев знал ее как Сергееву, а она подписывалась своей настоящей фамилией – Остапова.

Операция с Белозерцевым была самая крупная из тех, которые когда-либо проводило ее «товарищество с ограниченной ответственностью», и самая, похоже, трудная. Не потому, что товарищество теряло людей – людей оно потеряло уже много, это считалось обычным делом, поскольку всякие деньги, а доллары особенно, требуют жертв, – а потому, что с самого начала пошла наперекос – ну словно бы патрон заклинило в стволе, как сказал ее шеф… В чем было дело, Полина Евгеньевна не знала. И не могла понять.

Может быть, ее близкие отношения с Белозерцевым, нечто такое, что оставляет след в душе и потом мешает действовать, связывает руки, а порой и вообще вызывает слезы, – это вряд ли. Белозерцев не из тех людей, которые способны оставить след, отметину на сердце – ожиревший, туповатый, не всегда щедрый. А вся эта комедия в «Пекине» со сватовством, вызывающая невольное свербение в зубах и смех. Единственное, что хорошо, – кольцо достойное подарил, не стал жмотничать. Но этого мало, мало, мало! Надо, чтобы к ней перешли все деньги этого человека, а дальше… дальше пусть он трескает гречневую кашу со своей Матреной Дормидонтовной, радуется голубому московскому небу и дышит бензиновым взваром центра – это поможет ему в будущем подняться на ноги.

Она посмотрела на часы, потом раскрыла лежащий на столе красочный буклет, наполовину забитый рекламой, вторую половину занимало расписание самолетов. Вечером уходили самолеты в Париж, во Франкфурт, в Лиссабон, в Мадрид – на любом из них она могла улететь.

Виза в ее паспорте имелась: несколько дней назад она получила шенгенскую во французском посольстве, этой французской визы было достаточно, чтобы въехать в любую из крупных стран Европы – Полина могла уже сегодня ужинать в ресторане где-нибудь на Елисейских Полях… Но это – позже. Пока надо было получить деньги.

Поскольку паспорт у нее был дипломатический, она не боялась таможни – багаж человека с таким паспортом не досматривается ни в одной стране, – сумки с деньгами спокойно вместятся в чемодан, – и та, что получена от Белозерцева утром, и та, что еще будет получена.

Ясно пока одно: раз Белозерцев собрал все деньги, все «зеленые», то все их и надо забирать во второй заход, и никаких третьих заходов не делать. Костика же нужно вернуть. Ей неожиданно захотелось посмотреть, как он выглядит, Костик Белозерцев – маленький человечек, который мог бы стать ее приемным сыном.

Пленку, которую смонтировали и передали Белозерцеву, она не видела, монтаж сделали без нее – и слава богу, что не видела – расстройства будет меньше. Она довольно жестко выдавила из себя мысль о Костике – ко всем шутам разные дамские слабости!

Та-ак, теперь надо продумать технологию получения второго куша. И возвращения Костика в объятия родного папашки – сыну Белозерцева она зла не желала. И улететь на неделю, максимум, на десять дней, в Париж и оттуда поглядеть: не останется ли след от этого похищения?

Вообще, что касается похищений, то ее «товарищество» впервые пошло на это. Киднеппинга – детских похищений – на счету ТОО еще не было. Было кое-что другое, приносящее хороший доход, но не похищения. И в будущем с детьми связываться не стоит – слишком хлопотно и много ударов по живому. А ведь она – человек. Такой же, как и все. Поэтому…

Она достала из сумочки список, в котором стояло пять детских фамилий. Пятеро детей, чьих богатых отцов она знала. Знала близко – так же, как и Белозерцева. Костик Белозерцев шел в этом списке первым.

Помедлив немного – душа все-таки отозвалась тихим усталым протестом на то, что она собираясь сделать, – Полина Евгеньевна разорвала листок на четыре части, достала спички – плоский гостиничный коробок, взятый где-то в отеле за границей, чиркнула спичкой, подожгла бумагу и, подержав ее немного в пальцах, бросила в хрустальную пепельницу, стоявшую на приставном столике. Проследила за тем, чтобы кусочки бумаги сгорели дотла.

Костик находился сейчас на второй квартире Полины Евгеньевны. Первую ее квартиру – на Садовом кольце, около Таганки, Белозерцев хорошо знал и бывал в ней – так уж получилось, что она, когда ей было плохо, впустила Белозерцева туда, а потом выгонять было уже поздно, вот Белозерцев и наведывался беспрепятственно к «Вике», вторая квартира находилась на тихой тенистой улице Медведева, где на зеленых лужайках внутри дворов росли ромашки и пахло липовым цветом, уже совершенно исчезнувшим в Москве, квартира эта имела хорошие подходы: из нее все просматривалось, на скамейке у входа всегда дежурили добровольные «собаки» – кривобокие, одышливые и очень злые старушенции во главе с бабой Фрузой, готовой любому человеку переломать своим костылем ноги – кроме красивой Полины; третью квартиру она купила совсем недавно, еще не успела ни отремонтировать ее, ни обставить толком, хотя место там – лучше не придумаешь, Полина собиралась в будущем переселиться туда, в один из старых сретенских переулков.

Лицо у нее сделалось далеким, мечтательным, строгие серые глаза посветлели: ей, как некой романтической девчонке, всегда хотелось чего-то очень хорошего, хотелось мечтать. Она сваливалась в мечты, в воспоминания, словно в яблоневый дым, Полине там легко дышалось, от светлых мыслей чище становилась голова, но потом требовалось усилие, чтобы вернуться в явь. А явь, она – как одурь, в ней все плохо пахло. По лицу Полины проползла протестующая тень – она услышала тихое движение в двери, выкрикнула, не поднимая головы:

– Я занята! Никого сейчас не принимаю.

Но тихое шевеление в двери продолжалось и после выкрика, и тогда Полина, капризно скосив губы, подняла голову, глаза у нее посветлели еще больше, расширились, и она невольно привстала в кресле: к ее столу стремительно шли трое людей в одинаково серых, явно купленных в одном магазине, безликих костюмах. И вот ведь как – лица у них тоже были одинаковые, все они походили на озабоченных сбором членских взносов комсомольских работников десятилетней давности.

Она все поняла и сделала движение к окну, в тот же миг один из вошедших стремительно перекрыл ей дорогу. У Полины горько дернулся рот, она остановилась, спросила тихо, словно бы на что-то еще надеясь:

– Вы кто?

– Полина Евгеньевна Остапова? – довольно деликатно осведомился один из незваных гостей, тот, который шел в середине.

– Да, – помедлив, ответила она, потерла пальцами горячий левый висок – что-то там потяжелело, и вообще внутри все потяжелело, в сердце, в легких, в горле – она почувствовала себя плохо.

– Вы арестованы, – старший группы протянул ей бумажку, – вот ордер! – Потом достал из кармана темные стальные наручники и скомандовал жестким неприятным голосом: – Руки!

– Руки? Зачем руки? – побледнев так, что на лице сквозь кожу проступили жилки, все стало видно, будто на анатомическом муляже, по которому студенты учат строение человеческого тела, поспешно спрятала руки назад, за спину.

– Руки! – вновь жестко, глядя на нее невидящими, словно бы отлитыми из металла, глазами, потребовал старший группы.

– А без этого нельзя? – мученически сморщившись, спросила Полина, повела головой в сторону наручников. Она чувствовала, что сдает, внутри происходит разрушительная работа, все ломается, через два часа она будет совсем иным человеком – старым, сломленным, некрасивым.

– Без этого нельзя, – сказал ей старший, хотя мог вполне обойтись без наручников, но он не любил «новых русских», к которым причислял и эту красивую женщину, тосковал о былом и жаждал расправы, – пусть хоть вот так, мелко и примитивно, но все-таки это была расправа, сведение счетов с теми, кто бросил страну в современную давильню, в первобытный капитализм, в жуткую муть, напичканную «сникерсами» и «херши-колой», сделал нищими тех, кто еще вчера считались вполне обеспеченными людьми.

– Вы знаете, я здесь работаю… Меня увидят подчиненные, – жалким дрожащим голосом пролепетала Полина, почувствовала, как по щекам ее покатились крупные горячие слезы.

– Об этом раньше надо было думать.

– Я прошу вас…

– Руки!

Она поняла – никакие уговоры не помогут ей, придется пройти сквозь строй своих сотрудников в наручниках, это добило ее, ноги у Полины сделались чужими, неслушающимися, она, не удержавшись, застонала: еще не хватало, чтобы ее с отказавшими ногами волокли по коридору эти «собиратели членских взносов». Она протестующе помотала головой, сжалась – ей надо было прийти в себя, достойно преодолеть расстояние, отделяющее ее от камеры и пахнущих клопами тюремных нар, и она почти преуспела в этом, но на глаза ей попалась хрустальная пепельница с горкой пепла, высящегося в ней.

Подумала, что вовремя спалила проклятую бумажку, это ведь такая улика! Старший группы перехватил ее взгляд, перевел свои непрощающие металлические глаза на пепельницу и все понял. Сделал в сторону пепельницы указующее движение:

– Иванько!

Находившийся слева от него оперативник аккуратно накрыл пепельницу твердой прозрачной коробкой, невесть откуда взявшейся у него в руках – она словно бы возникла из ничего, по команде, сама материлизовалась из воздуха, – взял пепельницу с собой. Серая рассыпчатая горка на ней даже не шевельнулась.

– Все, что там было написано, восстановим, – сказал Полине старший, – но если хотите – изложите сами. Это зачтется. Что там было написано?

– Ничего особенного, – уже не владея собой, боясь, что рухнет на пол, проговорила Полина. – Фамилии…

– Какие фамилии?

– Не помню.

– Р-руки! – металлические глаза старшего сжались в узкие монгольские щелочки, Полина поняла, что сейчас он применит силу и, боясь боли, унижения, еще чего-то, с чем она вообще не была знакома, на этот раз покорно протянула руки, и тот ловко защелкнул у нее на запястье «браслеты», скомандовал: – Пошли!

Полина попробовала сделать первый шаг – ноги ее не слушались, они не гнулись в коленях, были чужими, деревянными, она нагнулась, ощупала колени пальцами – колени ничего не чувствовали, прошептала обреченно, слезно:

– Не могу идти.

– Что так? – с издевкой в голосе поинтересовался старший. – Конечности отнялись, не слушаются? – он словно бы в воду глядел.

– Не слушаются, – подтвердила Полина все тем же обреченным шепотом. – Отказали.

– Придется до машины волочь, – безжалостно произнес старший.

– Не надо… Подождите полминуты, пожалуйста. Я сейчас приду в себя.

Но прийти в себя Полина не смогла – что-то в ней сломалось окончательно, полетели, разрушились все сцепы, старший сделал знак, двое сопровождающих подхватили ее под мышки и потащили из кабинета в приемную, оттуда – в коридор.

21 сентября, четверг, 14 час. 30 мин.

Потрясение, которое испытал Белозерцев, нельзя было сравнить ни с чем – даже похищение Костика теперь казалось уже чем-то мелким, нетрагичным, совсем не таким, каким оно казалось еще сутки назад… Как всякий бизнесмен, он был готов к потерям – слишком уж беспокойная жизнь у этих людей, она, как на фронте, попахивает дымом и кровью, но потеря потере – рознь… Это первое. И второе: снаряд не должен ведь два раза подряд ложиться в одну и ту же воронку, это закон войны, а у Белозерцева было уже не два, а три и, может быть, даже больше попаданий в одно место. Похищение Костика – это первый снаряд. Предательство жены – второй снаряд. Теперь вот – Вика… или как ее там величают? Третий снаряд. Есть и еще снаряды…

Правый глаз рассекла вертикальная дергающаяся строчка, он, ощущая духоту, противное жжение в сухой глотке, прикрыл глаз веком, помог себе пальцем – строчка обозначилась и в коричнево-кровянистой шевелящейся темноте, черная, по-червячьи противная, а вот левый глаз был чист. Это немного успокоило его – не весь он еще прогнил, есть живые места…

Повертел в руках кассету с записью Костика – копию, сделанную Олей, и отложил в сторону – чего понапрасну травить себя? Костика он выручит, выкупит – за Костика он уже не тревожился. Беспокоило другое… Он нажал на кнопку, вызывая секретаршу.

Та готовно появилась в проеме двери, держа в руках блокнот для записей – приготовилась фиксировать распоряжения шефа.

– К черту блокнот, – поморщился Белозерцев. – Скажи лучше, эти охламоны, братья Фомины, не звонили?

– Нет.

– Вот охламоны, иначе их не назовешь. И за что только я плачу им деньги?

Высторобец. Вот что тревожило сейчас Белозерцева, он, ощущая опасность, внутренне заметался, занервничал – и результат не замедлил сказаться: затылок стало давить сильнее, тиски, схватившие его, были железными, звон в ушах сделался резким, жестяным, черная строчка, возникшая в правом глазу, уже не дергалась, она умерла, став широкой, неподвижной.

– Как позвонят – сразу соедини, – приказал он Зое Космодемьянской, движением руки отправил ее назад, в прихожую.

В кабинете сделалось еще душнее. Белозерцев поднялся, чуть ли не бегом вымахнул на улицу – захотелось поскорее дохнуть свежего воздуха. Около машины стоял водитель Боря, о чем-то думал, сложив бантиком толстые губы. Увидев Белозерцева, расцвел в улыбке.

– Дождь будет, – сказал он, – парит сильно.

– Воздуха не хватает… Да, наверное, это к дождю, – согласился с ним Белозерцев. Ему неожиданно захотелось пожаловаться, поплакаться хоть кому-нибудь – пусть даже не в жилетку, а в плечо, пусть не духовнику, отпускающему грехи, а собственному водителю, – подошел к нему, оперся рукой о его плечо и произнес жалобно: – Боря, мне плохо.

– Я вижу, Вячеслав Юрьевич, – отозвался Борис, – вижу все и переживаю за вас. Вячеслав Юрьевич, поверьте, все перемелется– мука будет.

– Твоими бы устами, да мед пить, Боря.

– Я правду говорю.

– Вику помнишь, Боря? Я ведь не ней чуть не женился.

– Да вы что, Вячеслав Юрьевич! – небольшие рыжие бровки на Борином лице стремительно взлетели вверх. – Да она вовсе и не Вика, Вячеслав Юрьевич. Я давно хотел вам об этом сказать, но случай удобный не представлялся. Баба она приятная, конечно, да вот только жениться на ней не надо.

– И кто же она, если не Вика?

– Ее Полинкой зовут. Полинка – от… хрена половинка, – Боря споткнулся на мгновение, на ходу заменил мат на более подходящее слово. – У меня сосед есть по даче, журналист – теперь уже отставной, а раньше был в большой силе. – Леня Ростовский, так она к нему несколько раз приезжала. Он ее драл по-всякому, и вдоль и поперек, и один драл, и с напарником – как получалось. А рассказывал такое… – Боря театрально сдавил руками голову. – В книжках никогда не прочитаешь, что он рассказывал. А вы – жениться!

В ответ Белозерцев лишь жалобно вздохнул, косо глянул на водителя, потом ожесточенно сгреб свой рот в ладонь и зажал его пальцами, словно бы стараясь удержать слова, что хотели вырваться из него.

– Боря, а ты знаешь, кто оказался во главе всей банды похитителей, а? Генерал-то за этим ко мне приезжал… А?

– Неужто она, Вячеслав Юрьевич? – у Бори изумленно открылся рот, толстые губы побелели, и он, не выдержав, покачал головой. – Одно дело – слабый передок, а это-о… Это совсем иная литература, и гонорар тут иной. Вот те раз?

– К сожалению, Боря, это так… Собственная подстилка и выкинула фортель. А я, брат, вчера разорился на перстень с бриллиантом для нее, – Белозерцев несколько раз подряд по-рыбьи жадно затянулся воздухому с шумом прогнал его через себя, – перстень с хорошим бриллиантом, Боря… Вот дурак!

На это водитель ничего не сказал, только развел руки в стороны, а Белозерцев, понурив голову, старческой походкой поплелся к себе в кабинет. Борису было жалко его.

21 сентября, четверг, 14 час. 40 мин.

Высторобец, проводив взглядом Белозерцева, задумчиво стукнул ногтем по стеклу слухового окна, посмотрел в очередной раз на часы и сказал себе:

– Пора! – подумал о братьях Фоминых: а вдруг те прискачут раньше времени и все испортят? Да вряд ли они в последний раз вынеслись из конторы зачумленные, похожие на собак с поджатыми хвостами – видать, Белозерцев не удержался, высказался по «полной программе», а когда он не в настроении, то слов не жалеет, в выражениях не стесняется – все вокруг умолкают, как с побитыми физиономиями. – Пора, – повторил Высторобец решительным тоном, словно бы подвел черту под некими сомнениями.

Почувствовал, как внутри шевельнулся злой холод, он сжал зубы – желваки на щеках дернулись, сделали несколько скачущих движений, будто он не мог разгрызть какую-то одеревеневшую корку, правую щеку обожгло что-то невидимое, он помассировал ее пальцами. Ощутил стыд – что же это он вчера танцевал перед Белозерцевым на задних лапках, будто ученый кот, зарабатывающий себе на ужин кусок сыра? Пленку ему предъявил… В результате в населении Москвы – дырка. Как минимум – минус два человека. А может, и три или даже четыре: вряд ли качки, пришедшие тряхнуть его на квартиру к юной путане из Чопа, смогут в ближайшее время резвиться, словно молодые козлята на лужайке. Как бы путане не пришлось отправлять их в морг.

– И в этом ты виноват, ты сам, – пробормотал он глухо, поднялся, срезал с гвоздей веревку, смотал ее, сунул в карман. Огляделся – нигде ничего не выронил, не наследил? Проверил пистолет – лишний раз проверить оружие никогда не мешает, это Высторобец хорошо знал по Афганистану, задержал в себе дыхание. – Ну, теперь все.

Он просчитал практически по секундам свою дорогу в контору «Белфаста». Сзади офиса находился забор, там осталась лестница, по которой братья Фомины лазали на чердак, – им бы ее унести, а они поленились, посчитали, что лестница еще понадобится. По всем законам безопасности они не должны были оставлять ее у забора, Высторобец выдрал бы Фоминым за это ноги, – он не выдержал и с досадою поморщился: учил, учил их… все науки превратились в пшик.

Беззвучно – не раздалось ни единого скрипа – он спустился на первый этаж и, прикрывшись кустом сирени, оглядел родной офис. Пустынно, ни единого человека на улице, даже шоферов нет – все ушли, коротают сейчас время в помещении, прячутся от необычной осенней жары. Пахнет пылью, заплесневелым хлебом, мышами. Высторобец поднял голову, осмотрел окна «своего» дома.

Ни одной открытой форточки, все жильцы – на работе. Уходя на работу, люди плотно закупоривают свои квартиры и в первую очередь закрывают окна – редкая кража ныне обходится без раскуроченного окна, а проворно юркнуть в открытую форточку – для вора самое милое дело.

Большинство воров имеет мальчишескую комплекцию, иному форточнику уже сорок лет, а он все на школяра смахивает – и тощей куриной грудью, и косой челкой на голове, и тонкими руками с приплюснутыми чуткими пальцами.

Никто, ни один человек не увидел, как Высторобец пересек двор, разделяющий контору «Белфаста» с домом, расположенным напротив.

Через несколько минут Высторобец оказался уже на крыше. Там снял башмаки, в носках прошел по жесткому ребру новой, недавно постеленной кровли и скрылся в слуховом окне «Белфаста».

21 сентября, четверг, 14 час. 50 мин.

Состояние ошеломления, боли, чего-то отвратительного, что, казалось, навсегда поселилось в нем, не думало исчезать, никак не проходило. Белозерцев пытался успокоиться, взять себя в руки, вообще бороться с собой – нет, все бесполезно.

Тогда он воспользовался заморским успокоительным средством, подаренным ему Фастрейном, очень сильным снадобьем, заставляющим забыть о любой беде, выпил три таблетки сразу. Помогло – лекарство действительно оказалось сильным и быстродействующим.

Белозерцева встревожил визит Зверева, то, что этот лысый пингвин не все сказал ему – он знал много больше, чем сказал, и это родило в Белозерцеве невольную тревогу, некую иссушающую тоску: а что, если Зверев пронюхал про Ирину, про ейного этого… Он не выдержал, с силой грохнул кулаком по столу, отбил себе мякоть ладони, вгрызся в нее зубами, лизнул языком, удивился, что рука была соленой, – мякоть кулака быстро покраснела.

Даже если Зверев – или кто там еще из мусоров с Петровки – что-то пронюхает, – это ерунда. Есть хороший способ борьбы: хрустящие бумажки цвета загустевших кислых щей, отпечатанные богатым дядей Сэмом. За океаном. Две, три, пять, восемь тысяч долларов сделают все, в результате окажется, что такая женщина, как Ирина Константиновна Белозерцева, в девичестве Соловьева, вообще никогда не рождалась на свет, у нее не было родителей, не было мужа, она никогда не училась в школе и не имела сына Костика. Слава богу, ныне это делается просто, не то что при бровеносце Брежневе или при этом хомяке Андропове, когда шагу нельзя было ступить без окрика и подозрительного взгляда из подворотни.

Из бытовых забот осталась только одна – Костик. Надо выручить Костика и съездить с ним куда-нибудь отдохнуть на недельку. В Анталию, например. Говорят, для ребенка райское место. Сейчас в Анталии самое время для отдыха – конец сентября. Море там, как слышал Белозерцев, ласковое, бирюзовое, вода необыкновенно теплая, рыба с удовольствием сама вешается на голый крючок самодура, а закоптить ее прямо на набережной у веселых и черных, похожих на цыган шалманщиков нет никаких проблем. И – с холодным, ломящим зубы пивом… Костику пиво, конечно, нельзя. Костик будет пить херши, коку или какую-нибудь колу, или малиновое ситро. Белозерцев же – не только пиво, но и кое-что покрепче.

Он затяжно вздохнул – позавидовал людям, находящимся сейчас в Анталии, собственным думам, и ему так захотелось к морю, в ласковую, теплую воду, под тамошнее задымленное солнце, что хоть криком кричи, сердце его не выдержало, заколотилось громко, горячий обруч стянул голову, шею, грудь. Но уезжать отсюда, пока не будут закончены все дела, нельзя. И Зверев. Ну что Зверев? Он служака, лакей, он с шумом дышит в две свои сопелки и исполняет то, что ему велят. А в бане с Белозерцевым Звереву больше не быть. Да и генералу Вене, пожалуй, тоже не быть. Пусть моются дома из старой ржавой шайки или из пластмассового детского ведра. Белозерцев встал, потянулся, услышал хруст собственных костей, еще раз потянулся: пора выходить из состояния, когда слышишь, чем пахнет собственная моча. Поглядел на картинный рядок телефонов, выстроившихся на столе: молчат, сволочи.

Деньги, которые он отдал и еще отдаст за Костика, Белозерцев уже не жалел: если вчера он считал, что будет разорен, то сегодня понял – деньги эти должны вернуться к нему, долларовая прореха не будет разорительной.

Как-то на даче в сумрачный июньский день он нашел цветущий папоротник – в зеленой блестко-мокрой траве вдруг высветилось что-то завораживающее, яркое, колдовское. Он не сразу понял, что за цветок вытаял из густой, неряшливо поваленной на землю травы, а когда понял, то ощутил внутри некую щенячью робость: показалось, что цветущий папоротник принесет ему зло. Белозерцев никогда в жизни не видел цветущего папоротника, только слышал, что он расцветает очень редко и только в ночь под праздник Ивана Купалы, и его ищут влюбленные, и думал, что папоротник распускается пышными яркими цветками, как, например, кактус. У того цветы такие, что никогда не подумаешь, что такое колючее чудище может озарять мир воздушно-красными, лиловыми и розовыми светящимися всполохами. У папоротника не было цветов – цвели сами рисунчатые лапы. Одна резная прядь на ветке была фиолетовой, вторая розовой, третья желтой, четвертая светло-охристой, как свежий надрез на куске хорошего сыра.

Он сорвал несколько веток, вложил их в книгу – решил высушить.

На следующий день один из знакомых сказал ему:

– Белозерцев, цветущий папоротник – это к несчастью.

Белозерцев лишь усмехнулся в ответ. Через неделю он ушел с работы. По учреждению прошел слух, что его уволили. Вечером ему позвонил тот приятель и сказал с горечью:

– Ну, чего я тебе говорил? Не надо было этот папоротник рвать. Пусть бы цвел и цвел себе.

Он еще что-то говорил, но Белозерцев не слушал его, а когда тот недоуменно умолк, Белозерцев вежливо попрощался и повесил трубку. Через неделю он подписал документы о создании «Белфаста», а через полгода стал миллионером.

Так что искать цветущий папоротник надо не влюбленным, а разным потным лавочникам, желающим выбиться в люди, мальчикам, что не перестают считать доллары в своих кошельках, хотя от того, что их часто мусолят, треплют грязными пальцами, сумма не увеличивается, хватким бабешкам, готовым открыть свой банк, путанам, мечтающим выйти замуж за принца, старикам, которые не хотят мириться с нищенской пенсией… Цветущий папоротник – это удача. Все бы хотели ухватить ее за хвост, да не всем это удается.

Белозерцев не выдержал, всхлипнул зажато – долго все-таки насиловал себя, не давал выплеснуться слезам, в горле у него что-то опасно завибрировало, сжалось, и он, перестав владеть собою, заскулил. Никуда, ни в какую Анталию он, конечно же, не поедет – просто не дано, и, как будет строиться его жизнь сегодня вечером, завтра и послезавтра, он не знает.

Сдавил себе пальцами горло, перекрывая дорогу слезам, затем вскинулся в охотничьей стойке и бросился к телефонам – показалось, что одна из этих бездушных пластмассовых машинок ожила, рванул одну трубку, другую, третью – во всех трубках прозвучали одинаково безжалостные, спокойные, безжизненные гудки. Собственно, a oт кого он ждет звонка? Белозерцев аккуратно положил трубки на место и опустился в кресло. Перевел дыхание.

Может, действительно, не надо было ему рвать колдовской папоротник: кто знает, какая сила заставляет его цвести, какие тайны хранит в себе загадочное северное сияние, выплеснувшееся шаманским светом на резную зелень веток? Он снова всхлипнул.

Действие таблеток начало проходить. Затылок сдавило клещами – вполне возможно, из-за таблеток: ведь эта химия всегда действует так – одно приводит в норму, а другое… Другое прогибается, словно доска, переброшенная через канаву, на которую ступает тяжелая человеческая нога, прогибается и сдает, лопается в тонком месте. Белозерцев взял в руки стакан, стоявший на столе рядом с телефонными аппаратами, слил в рот остатки воды. Горло было сухим – этот глоток не помог, глотку начало драть, будто наждаком. Белозерцев вытер глаза, собираясь призвать на помощь Зою Космодемьянскую, потом подумал, что не надо ей видеть шефа расклеенным, мокроносым, растерявшимся, – вытряс из стакана на ладонь последнюю каплю, словно бы надеясь на чудо, и, вздохнув, пошел в заднюю хозяйственную комнатенку, где стоял холодильник, за водой.

Открыл дверь и сразу же почувствовал, что в комнате кто-то есть, страх липким клубком шевельнулся в нем, Белозерцев крутанулся на одной ноге, на каблуке, словно солдат на учениях, стены послушно совершили вокруг него оборот, Белозерцев остановился и в ту же секунду увидел перед собой Высторобца.

Страх прошел: он ожидал увидеть какого-нибудь Парамона Парамоновича в милицейской форме, присланного с Петровки или даже с Лубянки, но не Высторобца. Спросил на «ты», не веря себе:

– Ты?

– Я.

Высторобца он сейчас не боялся, хотя почувствовал сильную духоту и еще засек, что предметы, которые расплывались перед ним, начали вести себя странно: они то делались совсем неясными, словно бы у него совсем садилось усталое зрение, растворялись в воздухе, то неожиданно появлялись вновь, обретали четкость, становились резкими. Воздух попрозрачнел, будто в пору осенних холодов, лицо Белозерцева тоже обдало холодом, и ему сделалось легче – из невидимых щелей подул колючий сентябрьский ветер. В следующий миг он снова почувствовал духоту и тяжесть.

– Вернулся? Это хорошо! – Белозерцев потер руки, словно бы ничего не происходило, словно бы он не отдавал приказа убить Высторобца и словно бы тот никуда и не исчезал, а уж то, что этот человек вошел к Белозерцеву через крышу либо через стену – вообще обычное дело, рядовой факт, будто Высторобец был духом, не имел плоти и проникал в помещения только так. Но на духа Высторобец не был похож, поэтому он и ответил угрюмо, хрипло – пока лежал на чердаке, голос просел, покрылся пылью:

– Вернулся!

– Приступай к исполнению служебных обязанностей. А то я уже подумал, что ты исчез совсем, и хотел одного из Фоминых назначить и.о., – Белозерцев не удержался, зевнул – после хвалебных заморских таблеток тянуло в сон, похлопал по рту ладонью.

– Белозерцев, ответь на один вопрос: ты нормальный? – грубо, также на «ты», хотя раньше никогда не был с шефом на «ты», спросил Высторобец.

– Абсолютно! – как ни в чем не бывало, ничему не удивившись, ответил Белозерцев. – У меня даже справка есть.

– Да-а-а? – горько протянул Высторобец, лицо у него дрогнуло, глаза сделались пустыми – он словно бы только сейчас понял, кому служил, – лишний он среди тех, кого ныне называют «кабанами» и «быками», использовал его этот «кабан», как тряпку, вытер ноги и швырнул на асфальт, под колеса проезжающих машин.

Лицо Белозерцева странно дернулось, сделалось большим, заполнило все пространство комнаты, потом увяло, принимая нормальные размеры, затем снова начало расширяться. Высторобец увидел, как Белозерцев шагнул к холодильнику, поставил на него стакан, потом круто, по-солдатски стремительно развернулся, чтобы уйти, и Высторобец, по-блошиному скакнув вперед, схватил шефа за плечо:

– Стой!

Тот дернулся, замер – Высторобец держал его крепко, повернулся с перекосившимся лицом:

– Да, насчет окончательного расчета ты не беспокойся – я все обещанные деньги тебе выплачу. В долгу не останусь, ты это знаешь.

– Я это знаю, – не удержался от печальной усмешки Высторобец, – уже это почувствовал.

– Ты все отработал честно.

– Это я тоже знаю.

Голос, тон, манера поведения должны быть другими у Белозерцева, не такими откровенно фальшивыми, Белозерцев обязан был вести себя иначе: плакать, клясться, обещать Высторобцу золотые горы, дом в Майами, особняк на Маврикии – ведь он угодил в ловушку, в сеть, которую сам и поставил, но Белозерцев вел себя так, словно ничего не произошло. Чужая душа – потемки, а уж белозерцевская – тем более, в этой душе никогда ничего не высвечивается. Разные психологические тонкости уже не имеют никакого значения. Чего в них ковыряться? Высторобец стремительно выхватил из кармана веревку, накинул ее на шею шефа.

Тот вывернулся – не верил до конца, что Высторобец может его убить, просипел свистяще:

– Ты что-о?

– Ничего. Просто воздаю должное хорошему современному принципу: за все надо платить.

– Ты видел когда-нибудь, как цветет папоротник? – Белозерцев пытался сопротивляться, но сопротивляться у него не было сил, как не стало сил жить, дышать, пить водку, любить женщин: Белозерцев перестал быть Белозерцевым.

– Не видел, – угрюмо, надтреснутым голосом проговорил Высторобец. – Мне это ни к чему, я в приметы не верю, – он чуть натянул веревку.

– Не надо, – изо рта Белозерцева вылез черный, в бугристых сизых жилах язык. – Я сейчас закричу – ты даже уйти отсюда не успеешь.

– А ты не успеешь закричать – гораздо быстрее я перерублю тебе глотку, – Высторобец с силой натянул концы веревки. Белозерцев засипел, попытался просунуть пальцы под веревку – не получилось, когда Белозерцев вывернулся, одной рукой потянулся к Высторобцу, тот, как в боксе, не ослабляя петли, резко ушел в сторону, загородился от Белозерцева локтем, шеф «Белфаста» лишь впустую расцарапал ногтями воздух.

– Э-э-э-ы-ы, – засипел Белозерцев еще сильнее, ловя мутнеющим взором лицо Высторобца. – Э-э-э-ы-ы!

– Я тебе не только глотку, я тебе даже голос перерублю, – Высторобец изо всех сил стянул петлю на шее Белозерцева, тот задергался у него в руках, захрипел, глаза закатились, обнажив кровянисто-желтые страшные белки, из носа потекла кровь.

Высторобец брезгливо отстранился, чтобы не запачкаться, отвернул голову в сторону, поняв, что из шефа сейчас потечет не только кровь…

21 сентября, четверг, 15 час. 15 мин.

Когда секретарша Белозерцева, Оля, подняла телефонную трубку, то не сразу узнала в далеком, с металлическим налетом голосе Андрея Фомина, переспросила удивленно:

– Андрей, это ты?

– Я это, я! – прокричал тот раздраженно в телефонную трубку.

– Надо же, голос какой – не узнать! Богатым будешь! Такое впечатление, что ты звонишь из штата Колорадо, а может, и еще дальше.

– Скоро я там буду. В Колорадо и еще дальше. Как шеф?

– Заперся. Злой – невероятно. Лишний раз зайти к нему боюсь.

– И мы с братом тоже боимся.

– Что-нибудь не получается?

– Не то слово. Приказал найти Высторобца, мы всю Москву облазали, даже под землю спускались – дохлый номер. Нет Высторобца!

– Ну что, соединить с шефом?

– Орать ведь будет, – несмотря на помехи и далекий, будто действительно из-за океана, голос, было слышно, как Фомин вздохнул.

– Будет, – подтвердила Оля.

– Ладно, двум смертям не бывать, а одной не миновать – соединяй. Поорет, поорет – и перестанет. В крайнем случае – выгонит. Но это тоже не смертельно. Так, Оль?

– Лучше не надо… Не вешай трубку, пойду посмотрю, как он там? Если будет очень уж не в себе – соединять не буду.

– Нет уж, соединяй во всех случаях.

Оля аккуратно, словно обращалась со стеклом – не хотела создавать лишнего шума, – положила трубку на стол, беззвучно скользнула за дверь. Было тихо. Андрей Фомин ждал. Неожиданно он услышал далекий, словно бы сплющенный расстоянием, крик Оли и все понял, повернул голову к брату – тот удивился, увидев мертвенно-бледные щеки и неживые глаза Андрея, пробормотал смято:

– Что случилось?

– То, что должно было случиться. Он достал его, – и хотя Андрей Фомин не сказал, кто кого достал, было понятно без всяких слов. – Едем срочно в офис.

21 сентября, четверг, 15 час. 45 мин.

В «Белфасте» было тихо, словно бы жизнь остановилась, хотя никто не успел ничего сделать и даже толком сообщить тому же Звереву, что произошло, – в офисе уже пахло ладаном, поминальным церковным вином, хвоей, еще чем-то сладковатым – то ли мертвечиной, то ли приторным одеколоном. Как все-таки быстро возникают эти запахи, когда в доме появляется покойник!

На пороге сидел Борис – водитель Белозерцева – и плакал. Толстые негритянские губы его тряслись.

– Где он? – спросил Андрей Фомин.

– У себя… в задней комнате. – Милиция была?

– Еще нет.

Андрей Фомин горестно, как-то по-женски всплеснул руками, тяжело взошел на крыльцо и исчез в конторе. Володя последовал за ним – он вообще не отходил от брата ни на шаг, следовал за ним по пятам, будто тень. Борис сморгнул слезы, растер мокреть кулаком по щекам, поднялся на ноги, качнулся – держался он нетвердо, будто пьяный, – лег плашмя на дверь, открывая ее своей тяжестью. У двери была тугая пружина, шофер с одного раза не одолел ее, навалился сильнее и так, плашмя, чуть не рухнул в темное нутро офиса.

Оля уже завесила зеркало – нельзя было, чтобы покойник глянул в него, взгляд мертвого может через зеркало приклеиться к другому человеку, принести несчастье, – лишний свет был выключен. Борис всхлипнул, скривил губы:

– Вя-яч… Юрич… Ты же как отец был… Вя-яч…

Откуда-то сбоку вывалилась Оля, прислонилась к шоферу, заплакала. Борис прижал ее нескладную, тяжелую, будто у мужчины, голову к своему плечу, погладил по волосам.

– Что ты, Оль… Успокойся, пожалуйста, – но в следующий миг снова поплыл сам: – Вя-я-яч…

Белозерцев лежал на полу с мученически искаженным лицом и вывалившимся распухшим языком, на котором застыла рвота, один глаз был закрыт, другой зло посверкивал сквозь сжим век, шея была передавлена прочной бельевой веревкой…

Один конец ее болтался у Белозерцева на шее, второй был закинут на крючок, к которому прикреплена тяжелая плоская люстра с бронзовым окаемом. Андрей Фомин стоял под люстрой и смотрел на веревочный конец.

– Откуда же он пробрался? – Владимир Фомин обследовал глухую, без окон и входов-выходов комнатенку, обстучал стену пальцем, проверяя, нет ли где полых мест, трещин, потайных дверок, недоуменно приподнял сразу оба плеча. – Зашел через приемную, через Олю?

– Откуда, откуда… Прошел через крышу, слуховое-то окно было открыто – через люк спустился в туалет, а там шеф угодил к нему прямо в руки. Сам, на белом блюдечке с голубой каемкой.

В комнату неслышной белой тенью вплыла Зоя Космодемьянская.

– Милиция приехала.

– Наконец-то! Все, братан, смываемся. Нам с тобой сегодня предстоит тяжелая работа – тянуть из болота бегемота.

– Может, не надо? А? Чего нам тянуть бегемота? А? Тот, кто отдал приказ – мертв, – Владимир Фомин покосился на быстро посиневшего Белозерцева, защипнул пальцами ноздри – здесь запах был другой, чем в приемной, от трупа пахло не ладаном и сладковатой хвоей, пахло по-бытовому грубо, неприятно – кровью, мочой, калом. Не выдержал: – Ну и душок!

– Да, душок еще тот, – согласился Андрей, – а насчет «из болота бегемота» – надо! Ты знаешь, я ведь ему пообещал… – Андрей покосился на мертвого Белозерцева, так же, как и брат, зажал пальцами нос, – ему! А мертвые, как известно, не любят, когда их обманывают. Не дай бог! Будет еще во сне преследовать.

Оля прижала ко рту ладонь, согнулась горбато, некрасиво, внутри у нее родился булькающий тяжелый звук – ее чуть не вырвало. Она еле-еле сдержалась. Выбежала из комнаты, продолжая прижимать ладонь ко рту.

Братья вышли следом.

– Все-таки Высторобец брал нас на работу, научил кое-чему, – не отвязывался от брата Владимир. – Надо ли нам за ним по следу, а? Где наша благодарность?

– Вот это и будет наша благодарность, когда мы его обложим, словно волка, и возьмем. За то, что научил…

– Я, конечно, тебя не брошу, но считай, что я – против.

– Володь, мне надоело твое нытье – сплошные слюни. Ни тебе, ни мне он отцом родным не был. А посему… помнишь, в армии была команда: «Делай, как я»? Так вот, делай, как я! Все понял?

Через минуту братьев Фоминых уже не было в здании.

21 сентября, четверг, 16 час. 15 мин.

С Костиком находились двое: Рокфор, вид и манеры которого рождали у младшего Белозерцева невольную дрожь, и Циклоп, которого Костик видел впервые, – вполне интеллигентный, похожий на служащего какого-нибудь банка, очкастый – очки у него, кстати, были недешевые, в американской оправе, Костик заметил, что эта тяжелая оправа – именно американская, видел такую у отца, – с крупными складками на щеках и прищуренным изучающим взглядом. Почему этого человека звали Циклопом – непонятно. Оба глаза у него были целы. Циклопа Костик не боялся, а Рокфора боялся.

– Ну что, малый, – спросил у него Циклоп, – домой хочешь?

– Хочу, – признался Костик.

– А мамашка дома не бьет?

– Не-а. Она меня любит.

– Один такой, как ты шнурок, спрашивает как-то свою маманю: «Мам, а ты меня любишь?» «Конечно», – отвечает та. «Тогда выйди замуж за того дядю, который торгует на углу мороженым!»

Рокфор, выслушав анекдот, гулко, брызгая слюной, захохотал, а Костик из анекдота ничего не понял.

– Ничего, у тебя все впереди – ободрил его Циклоп. – Когда подрастешь – не такие анекдоты сечь будешь. И матом ругаться. Ты умеешь ругаться матом?

– Не умею.

– И это тоже впереди, – пообещал Циклоп. – Если хочешь, я тебя научу.

– Не надо, – жалобно попросил Костик. Потрогал поврежденное ухо. Ухо болело.

– Мужчина никогда не станет мужчиной, если он не умеет ругаться матом.

– Не надо, – еще жалобнее, со слезами в голосе попросил Костик, передернул плечами, будто от озноба, ну, пожалуйста, дяденька!

– А чего ты, собственно, боишься? – Циклоп подошел к одному окну, подергал рукой шпингалеты, вначале вверху, потом внизу, поцокал неопределенно языком, затем проверил шпингалеты у второго окна, также поцокал.

– Я ничего не боюсь, – ослабшим голосом пробормотал Костик, – я просто не хочу.

Костик еще что-то говорил, но Циклоп уже не слушал его – Костик словно бы выпал из поля зрения этого человека, растворился в пыльном солнечном луче, пробившемся через немытое стекло.

– Рокфор, сколько мы тут куковать будем, не знаешь?

– Сказали, недолго.

– Недолго, недолго, – Циклоп сжал глаза в едва приметные щелки, хорошо прикрытые стеклами очков. – В годы войны случалось, что ставили на объектах часовых, а потом забывали об их существовании, – он выкинул перед собой руку с грозно расклешнявенными крепкими пальцами, стремительно сжал их, потом разжал, затем снова сжал и разжал – движение было механическим, страшноватым, будто у крупной хищной птицы, не знающей милосердия.

– Чем ты недоволен? – спросил Рокфор, заинтересованно наблюдая за птичьими манипуляциями напарника.

– Всем недоволен. Особенно тем, что на окнах нет решеток.

– Ты же только что языком цокал – шпингалеты, дескать, хороши. Я так тебя понял…

– А вдруг воры?

Рокфор улыбнулся милой шутке напарника, он вообще, как выясняется, ценит юмор, показал Циклопу крепкие кривоватые зубы, – не удержался и присвистнул компанейски:

– Ну ты даешь!

– С бубенцами ездят не только на тройках, но и на «вольво» целыми компаниями, караваном, – Циклоп оглянулся на Костика, – взять эту квартиру – все равно что два пальца… – Он, не сводя взгляда с Костика, со смаком произнес слово, на котором споткнулся – Циклоп привык называть вещи своими именами. – Ногами вышибаешь стекло – и тут!

– А грохот от выбитой рамы, а соседи, а…

– Кого это сейчас волнует?

– Верно, Циклоп, тут ты прав – никого не волнует.

– А в квартире есть что взять. Ну, золотых, скажем, цацек не видно, они спрятаны, зато цацек других, покрупнее размером, полным-полно. Смотри, они кругом: телевизор, видеомагнитофон, холодильник, разная хрустальная мура…

– Это не в счет.

– Не скажи. Хрусталь на рынке стоит не меньше золота, особенно если хрусталь хороший. И главное, покупатели на эту муру есть – знаешь, как приезжие на хрусталь клюют? Разные ватюки и чукчи из Бердичева, Мухоесанска и деревни Толстозадовки, привыкшие пить водку из пластмассы, а теперь ставшие культурственными, как они сами о себе говорят, – Циклоп покосился на Костика, поинтересовался: – И сколько же за этого дохляка просят?

– Не знаю.

– Не сообщили, выходит. С нами всегда так поступают: мы своей задницей рискуем, кровь собственную проливаем, я они снимают пенки, – Циклоп обиженно вздохнул, глянул в окно, на сухое, с лохмотьями старой изопревшей коры дерево, которое портило пейзаж, но никому до этого дерева не было дела, никаким городским властям, поморщился, словно надкусил стручок острого перца. – У Полины столько денег, что могла бы дать пятнадцать тысяч дворнику, чтобы тот спилил эту прелую корягу.

– А зачем? – спросил Рокфор.

– Чтобы в глаза не лезла.

– А вдруг она дает деньги для того, чтобы это дерево не трогали? Может, оно святое? – Рокфор так же, как и его напарник Циклоп, считал, что работа у них тяжелая, свихнуться можно от напряжения, и если выпадет нелегкая доля кого-то охранять, то лучше всего убивать время разговорами: не сводить глаз с пленника и разговаривать, разговаривать, болтать о чем угодно, о разных пустяках, и, главное, не напрягаться. – Может, она на Троицу баранов под ним режет или лягушек кушает?

– Ну, если только, – проговорил Циклоп недовольно, в следующий миг лицо у него изумленно вытянулось, очки сами по себе соскользнули на кончик носа, Циклоп потянулся было за ними, но на ходу отвел руку и сунул ее за пазуху, к подмышечной кобуре, очки с лязгающим железным стуком упали на пол, отлетели в сторону, Рокфор, глянув на Циклопа, стремительно развернулся и также схватился за пистолет.

В двух окнах одновременно показались люди в камуфляжной форме, прикрытые бронежилетами, Циклопу почудилось даже, что они спрыгнули с верхушки голого дерева, о котором он только что вел речь, повисли, словно мухи, в воздухе перед ними…

Висели незваные гости недолго, оба дружно качнулись и с силой врубились ногами в окна, тонкие стекла разлетелись с жалобным льдистым треском, один из пятнистых впрыгнул в комнату, за ним на паркет соскользнула прочная витая веревка, – вскинул короткий, с широким стволом автомат, рявкнул на Циклопа:

– А ну, лицом к стенке! И руки… руки вверх!

Циклоп, опешив, вздернул было руки к потолку, но потом, словно бы одумавшись, отпрыгнул в сторону, упал, покатился по полу, выдернул из кобуры пистолет и выстрелил трижды – выстрелы были частые, три слились в один, пистолет работал в режиме автомата, Костик закричал – он увидел, как грудь человека в пятнистой форме украсили три розовых шара, шары вспухли, слились в один, беззвучно лопнули, оставив после себя запах химической тухлятины, пятнистый также закричал. Сбитый пулями с ног, он отъехал назад по скользкому паркетному полу и завалился на спину.

Костику показалось, что этого человека убили, и он закричал снова, забился в плаче, в истерике. Второй человек, врубившийся ногами в окно, по-птичьи раскинул руки в пятнистых рукавах в обе стороны и выстрелил в Циклопа прямо из рамы, из проема, Циклоп, словно бы угадав движение пули, стремительно откатился по полу в сторону, выстрелил ответно и тоже промахнулся.

Весь пол в большой, тщательно обставленной чистой комнате оказался засыпан осколками.

– Бросай оружие, гады! – прорычал человек из окна, выстрелил дважды в Циклопа, одна пуля прошла мимо, вторая угодила в плечо, Циклоп выронил пистолет, схватился рукой за рану, завизжал.

Циклоп зашелся в крике, в следующий миг крик застрял у него в горле, закупорил дыхание, вместо крика раздалось страшное сплющенное сипение, икание, птичий клекот, Циклоп, плохо видя – очки он так и не сумел поднять, их засыпало стеклянными брызгами, – загородился от стрелявшего целой рукой, заскользил, заперебирал ногами по битому стеклу, стремясь лежа уехать из этой комнаты, спрятаться.

Это ему не удалось – парень в пятнистой форме выстрелил в третий раз: срабатывал жестокий закон «око за око» – раз Циклоп поднял оружие на его напарника, выстрелил в спецназовца, олицетворяющего власть, – Циклоп должен умереть. И никакие судьи с добрячками-прокурорами не помогут, не защитят Циклопа.

Пробка, возникшая в глотке у Циклопа, просалилась, протолкнулась внутрь сама по себе, он завизжал еще сильнее, Костик разобрал в его визге только одно слово «мама» и, не выдержав, заткнул себе уши. Человек в пятнистой форме выстрелил еще раз – в четвертый. Лицо его, прикрытое вязаной хлопчатобумажной маской, ничего, кроме холодного спокойствия и некой совершенно неземной сосредоточенности, не выражало. Он занимался только одним противником – Циклопом, на другого совершенно не обращал внимания, словно того вообще не существовало. У людей, штурмовавших сейчас квартиру Полины Евгеньевны Остаповой, были разработаны свои правила поведения.

Через несколько секунд в квартире оказалось еще чеверо крепких, размашистых в движениях парней в пятнистой форме.

Пятая пуля вообще вытолкнула Циклопа из комнаты – он, собственно, и хотел ее покинуть – Циклоп вскрикнул напоследок и умолк, и будто бы и не было его на белом свете.

Дверь квартиры вышибли двумя тяжелыми ударами кувалды – бил один человек, вразмашку, изо всей силы второй прикрывал его щитом. Рокфор, метнувшийся было к двери – своего напарника Циклопа он бросил, не стал даже ввязываться в перестрелку, – кинулся назад, закричал что-то невнятно, зарычал, выстрелил в человека, оказавшегося у него на пути, тот согнулся и вместо того, чтобы выстрелить ответно, ударил Рокфора кулаком по лицу, Рокфор крутанулся на одной ноге, удержался, выплюнул два выбитых зуба:

– А-а-а! – опять закричал Костик. Ему было страшно, очень страшно.

Рокфор дважды выстрелил в того, кто ударил его кулаком, одна пуля со сверком черкнула по рванине бронежилета – соприкоснулась с оголенным металлом, от нее задымилась, загорелась ткань, вторая вонзилась ему прямо в лицо, в центр переносицы, вдавила нос в голову, череп у спецназовца вспух, лопнул. Над головой, словно кукурузная вата, вскипел мозг.

– А-а-а! – продолжал кричать Костик. Он видел все это в кино, восхищался тем, как хорошие герои убивали плохих, аплодировал ловкой стрельбе и драке, но никак не думал, что это так страшно.

Рокфор уложил человека в пятнистой форме наповал – тот со скособоченной, лишенной черепа головой грохнулся спиной на осколки стекла, проскользил по полу, оставляя за собой длинный кровяной след, кулем сложился у стены и затих.

В это время в Рокфора выстрелили сразу с двух сторон: худой, прикрытый щитом боец, вломившийся в дверь, вооруженный короткоствольным, похожим на пистолет автоматом, и один из пятнистых, спустившихся с крыши – коротконогий плечистый боец в защитно-зеленой маске, с грохотом впрыгнувший в окно. Он не стал разбираться кто есть кто, он почти инстинктивно стрелял по человеку с оружием – он вообще бы стрелял по любому, кто не был одет в пятнистую форму, но держал в руке пистолет или нож, у него был приказ, он четко выполнял его и в плен этих люди – для суда, для следствия – не брал. Рокфор был обречен, его ожидала участь Циклопа, уйти живым с этой страшной квартиры у Рокфора не было ни одного шанса.

Единственное что – боец хватал сам себя за руку, если под дулом автомата оказывался ребенок – сегодня он пришел спасать ребенка, а не убивать его.

Над головой Костика в стену впилась пуля, обсыпала крошкой, он, перестав кричать, повалился на спину, как можно сильнее вжался в тахту, стремясь стать плоским, сохраниться, но это ему не удавалось, и он закричал снова. Комната уже была полна дыма, вони, Рокфор, до того как его буквально пополам располосовала автоматная очередь, успел еще один раз выстрелить, в следующий миг сразу несколько пуль выбили у него из руки пистолет, отшибли два пальца, и они, окровяненные, скрюченные, ударившись о потолок, свалились на верхушку шкафа. Рокфор зарычал, завыл яростно, но тут же по этому загнанному злому рычанью прошлась автоматная очередь. Пули будто бы шлепали по мокрому, растворялись в Рокфоре, тонули, как в болотной жиже, куртка, в которую он был одет, разлетелась в разные стороны сырыми окровавленными клочьями, Рокфор провернулся несколько раз вокруг самого себя, словно бы свиваясь в страшный мясной кокон, и растянулся на полу.

– Все, – произнес кто-то властно, – их было только двое.

– Странное дело, вооружены оказались слабо, у них даже автоматов не было.

– Видать, хозяин запретил… Или кто там у них – хозяйка?

– Мальчик жив?

– Жив, с ним все в порядке. А вот Родин, майор с Петровки, погиб. Не повезло мужику. Пуля попала прямо в голову.

– Дурак майор! Говорил же ему – не лезь не в свое дело! Нет, полез. И вот тебе результат, – проговорил человек с властным голосом, в голосе, кроме властности, прозвучало еще и равнодушное сожаление, – это был командир группы спецназа. – Опять начальство шею пилить будет. А за что, спрашивается? Еще потери есть?

– Нет. В Петрова первый качок, который начал стрелять, три пули вогнал – и все в бронежилет. Хоть бы хны Петрову: прокашлялся и уже готов снова в драку.

– Повезло Петрову, – спокойно и чуть завидующе произнес командир, – но в следующий раз может и не повезти. Мальчишку – в одеяло и в машину, трупы после визита следователей – в морг… В общем, сами все без меня знаете, – командир стянул с лица повязку, повернулся к Костику: – Ну что, дружок, перепугался?

Костик поднялся на тахте и заплакал – слишком многое выпало на его долю, растер слезы кулаками по щекам.

– Не плачь, – сказал ему командир. Без повязки у него оказалось очень доброе и простое, совершенно крестьянское губастое лицо. – Я все понимаю, дружок… Скоро ты будешь у папы с мамой. Все, твои мучения кончились.

– М-мне с-страшно, – захлебываясь, глотая вместе со слезами слова, буквы, давясь воздухом, пробормотал Костик, – м-мне о-очень страшно.

– Все, все, малыш, не надо лить соленую воду… Ты же ведь знаешь, слезы – это обычная соленая вода, – командир не знал, как утешить Костика, чем отвлечь его – то ли автомат дать поиграть, то ли гранату – ребристую, похожую на маленький ананас, в клетках-дольках Ф-1, то ли сказку рассказать, не выдержал и прикрикнул на Костика: – Хватит! Ну, кому говорю!

Операция по освобождению Костика Белозерцева завершилась.

21 сентября, четверг, 16 час. 35 мин.

Высторобец понимал, что сейчас ему лучше всего исчезнуть. На неделю, на две, на месяц. Завалиться в берлогу, лечь на дно, купить билет на пароход и уплыть в Астрахань, в тамошних ериках поставить себе шалаш и под видом беспечного отпускника, ловящего последнее летнее тепло, провести месяца полтора у воды, поесть дынь и рыбы, черной икры, позагорать, поохотиться на уток, потом сняться и по Каспию переместиться в Баку, поскольку для поездок туда пока не надо никаких виз, из Баку переместиться в Одессу, из Одессы в Сочи и уж потом, когда все перемелется, забудется, вернуться в Москву.

Но для того, чтобы исчезнуть, ему нужно было взять на работе деньги, спрятанные в оружейном чуланчике, дома – документы, запасной паспорт на имя Прохорова Виталия Алексеевича, проживающего в городе Рязани на Пролетарской улице, – этот паспорт и еще пару других Высторобец держал в заначке на всякий случай. Он надеялся, что случай не наступит, – успешно отводил от себя всякие беды, несколько раз уже обошелся без «крайних мер», но случай наступил гораздо раньше, чем он ожидал.

В общем, собственная жизнь на ближайшие три месяца Высторобцу была ясна, оставались только некоторые технические детали – как заполучить паспорт и каким образом забрать в помещении «Белфаста» деньги?

С офисом все понятно, тут Высторобцу придется действовать аккуратно, в одиночку – может быть, даже нарядившись в представителя власти, с приклеенными усами и бровями – только так можно обмануть бдительную охрану «Белфаста», которую Высторобец сам и ставил на ноги и теперь пожинал результаты, а вот как быть с паспортом, он пока не решил. Позвонить домой, попросить жену, чтобы принесла документы к автобусной остановке? А если братья Фомины уже сидят на его телефоне, привалились к нему своими медными ушами – подсоединились к клеммам, к проводам, в коммерческих структурах это делается очень просто, – и не только чуткими ушами, бывает, присобачиваются, припаиваются зубами, желудком, держатся мертво, никакими клещами не отодрать, такая прочная бывает «пайка».

Время поджимало, надо было действовать. Высторобец почувствовал голод – что-то сосущее, противное подкатило к желудку, сдавило его, сдавило горло. Высторобец покашлял в руку и через несколько минут уже стоял около, невзрачного заведения с привлекательной надписью «Русские блины».

В «Блинах» была обычная обшарпанная стойка, вялые осенние мухи, здорово разжиревшие на здешних харчах и приготовившиеся укладываться на зиму, да еще две такие же вялые, похожие на мух, бабы в замызганных передниках – ну будто бы ничего не изменилось, будто улица никогда не заглядывала в это грязноватое, пропахшее горелым духом помещение – эти бабы были такими же и в горбачевскую пору, и в пору краткосрочного болезненного Черненко, и при бровастом – при Брежневе, их не трогали ни перемены, ни время, их мог взять только гранатомет.

Высторобец рассмеялся невесть чему и поздоровался по-фельдфебельски громко, отрывисто:

– Здравия желаю, бабоньки!

– Будь здоров, командир, – довольно равнодушно отозвались те, – в меню не гляди, все съедено.

– Что тогда не съедено?

– Блины со сметаной и блины с маслом.

– Богатый выбор! С икрой я и сам просить не буду, поскольку порция стоит, наверное, не менее шести минимальных зарплат…

– Угадал.

– А обедать на такие деньги просто неприлично, народ не поймет. Кофе к блинам найдется?

– Кофе отыщем.

– С молоком, пожалуйста. И четыре порции блинов со смаслом. А, залеточки?!

– Пузо не треснет? От молока со смаслом? А, миленочек? – на усталых, распаренных до творожной рыхлости лицах этих выработавших свое женщин возникли слабенькие улыбки – клиент вроде бы живой попался.

Высторобец знал одну простую истину: когда поговоришь с такими бабами по-свойски, да еще, если удастся, по крупу легонько шлепнешь – намек, мол, – пообедаешь в два раза вкуснее обычного и в шесть раз вкуснее тех случаев, когда покажешься им некой квасной бочкой с кислой рожей.

У обшарпанного узкого стола он встоячку жевал, блины, запивал их мутным коричнево-блеклым напитком, по ошибке названным кофе, и просчитывал свои действия: сейчас, когда за ним началась охота, ошибаться было нельзя. Ни по-крупному, ни по-мелкому, все для него было одинаково важно – на карту поставлена его жизнь. Хотя он никак не мог смириться с одним: как это он проглядел братьев Фоминых, не докопался до их нутра, до сути, раз они пошли против него?

– Милашечки! – позвал он женщин. – А еще две порции можно? На сей раз со сметаной.

– Что, со смаслом надоели?

– Нет, но кроме супа хотелось еще и жареного бифштекса. С кровью и лопающимися масляными пузырями. А то все суп, да суп!

– Сладкоежка! Гурман!

– Ого, какие мы грамотные, бабоньки! С высшим образованием небось! Слова закордонные знаем!

Он наелся плотно – под завязку, ухмыльнулся про себя: «Дешево и сердито», вышел из «Блинов» и через десять минут был уже на оживленной Тверской улице, в магазине, где продавали грим, книги по искусству, парики, накладные бороды и усы, краски, различные картонные безделушки, раскрашенные под золото и платину, шутовские костюмы, очки – в общем, разнообразный театральный реквизит.

Высторобец купил себе бороду и усы – он знал теперь, как проникнет в «Белфаст» за деньгами, – а деньги в изменившихся обстоятельствах ему нужны были дозарезу, часть из них надо было оставить жене, чтобы той было на что жить, часть забрать с собой.

Хоть и удавалось пока все Высторобцу – он не допустил ни одного промаха, а чувствовал он себя напряженно, если не сказать – паскудно. Внутри, глубоко впившись корнями в плоть, что-то сидело, высасывало кровь, соки, мозг. Его не покидало ощущение, что он потерял часть самого себя, проиграл собственную жизнь, неосторожно поставив ее на кон, но он-то точно знал, что ничего еще не проиграл. Тогда откуда же это ощущение?

Еще… Еще не проиграл. «Еще» – такое хлипкое слово, совершенно ничтожное – никчемная приставка к несовершенному действию, предполагающая лишь, что действие это может быть совершено, это тьфу, воздух, пустота, но он будет бороться, чтобы это хлипкое слово оставалось с ним всегда, было его удачей, амулетом, крохотной тусклой звездочкой, позволяющей ему жить, дышать, радоваться солнцу, ходить по земле.

Высторобец сложил покупки в яркий фирменный пакет с двумя плоскими лямками-ручками и покинул магазин.

На улице было жарко и шумно, дюжие ребята в оранжевых, будто бы подсвеченных изнутри, комбинезонах бензиновой пилой рушили толстокожее, способное еще долго жить, но кем-то безжалостно приговоренное к смерти дерево, делали это азартно – весело покрикивали, гикали, потели, похохатывали.

«Вот так и со мной когда-нибудь поступят, – с невольной печалью подумал Высторобец, лоб у него прорезала глубокая вертикальная складка, исказила лицо, – как с этим деревом. Только когда? Знать бы эту дату!»

Да, хорошо бы знать, чтобы подстелить соломки и упасть помягче, но не дано.

Воздух был теплым, вязким, на тротуаре, совершенно не боясь людей, два воробья расклевывали кусок пшеничной булки, а когда к ним важно, враскачку, лениво, будто чиновник московского правительства, зашагал надутый, с высоким зобом, голубь-сизарь, воробьи попробовали уволочь от него эту корку по воздуху, но боевая операция им не удалась – силенок у горластых оказалось маловато.

– Налог на добавленную стоимость не хотят платить, вишь! – отметил этот факт наблюдатель, стоявший рядом с Высторобцем – старик с голым, как бильярдный шар, черепом и смешно оттопыренными ушами. – Есть хотят, а налоги платить голубю не хотят – вот публика!

Высторобец посмотрел на него и удивился: очень уж старик был похож на сизаря – ну как две капли воды! Голубь и голубь. В жизни встречается много всего, на что приходится обращать внимание – полно мелочей, способных удивить, озадачить, доставить радость, – но если на всем задерживать свой взгляд, анализировать, трепать на этом свои мозги, то очень скоро можно сойти на нет от перегрузки: ноша, как пить дать, окажется непосильной. Высторобец вздохнул, перехватил пакет за лямки и пошел в сторону метро.

По дороге Высторобца немного отпустило, ощущение досады исчезло, на смену пришла некая душевная легкость. Он убыстрил шаг, по дороге с удивлением оглядывал дома, словно бы видел их впервые, хотя много раз бывал здесь раньше, кафе с вынесенными на тротуар столиками, отмечал невольно про себя: «А у нас стало, как в Париже», шел дальше, бросая взгляды по сторонам – многое ему было здесь внове. Впрочем, вполне возможно, он видел все-это и раньше, только не замечал.

Замечал совсем другое – не это, но сейчас то, другое, прежнее, ушло на задний план, и он, Высторобец, изменился, сделался другим человеком, у него глаза стали другие…

21 сентября, четверг, 17 час. 30 мин.

Братья Фомины засекли Высторобца, когда он звонил жене и нудно, чужим голосом – пытался изменить его – объяснял, где лежит запасной паспорт на чужую фамилию и где он ждет жену. Андрей колюче глянул на брата, проговорил едва приметно, почти не разжимая зубы, чтобы не услышал Высторобец:

– Вот и все. Попался дядя. Приближается последний акт театрального представления…

– Может, не будем?

– Опять ты за старое! Сейчас надо думать, как его обложить, чтобы он не ушел, а не нырять в кусты. Наш дядюшка Высторобец – бобер еще тот.

– А вдруг он стрелять будет?

– У него нет оружия. Я сам лично все стволы проверил, сличил с записями – все оружие он оставил в «Белфасте». Стрелять он не будет. И вообще не комплексуй по поводу Высторобца – не тот он человек! Был папаша Высторобец и не стало его. Не по нашей вине – по его. И не мы определяли степень этой вины.

– Того, кто определял, уже нет в живых.

– Все, спорить не будем. В нашей паре я – старший. А ты подчиняешься мне, братан. Понял?

Владимир Фомин ничего не ответил Андрею, склонил голову – так уж в жизни получилось, что Андрей всегда приказывал, а он исполнял приказы – так распределились роли.

21 сентября, четверг, 18 час. 00 мин.

Высторобец вывернул куртку изнаночной стороной наверх, обнаружил, что где-то на швах и изгибах ткань протерлась, стала грязной, вздохнул: «Уж больно бомжистый вид!», но выворачивать куртку обратно не стал, справедливо посчитав – не на бал он отправляется, не к девочкам в гости, – приложил, глядясь в кусок стекла, себе усы – нормальный вид! Ни за что не узнаешь в этом усатом человеке Высторобца!

Так оно и получилось: его не узнал никто. Когда в коридоре «Белфаста» с ним столкнулась Оля – белозерцевская секретарша, то с равнодушно-заплаканным видом проследовала мимо.

Не только Оля – собственная жена не узнала бы в этом согбенном, очкастом, волосатом дяде в корейской кепчонке, натянутой на самые очки, с суковатой клюкой, которую едва удерживали ослабшие от возраста дрожащие руки Высторобца.

Белозерцева уже увезли, хотя запах ладана, похоронных венков и свежего трупа не проходил. Милицейская бригада, нагрянувшая в «Белфаст», также отбыла. Собственно, «Белфаст» практически уже был пуст – с милиционерами уехала и часть сотрудников. Непонятно только было – зачем их взяли эмвэдэшники – то ли снимать отпечатки, то ли брать показания. Непрофессионально работают люди. Пора профессионалов прошла.

Высторобец без особых осложнений проник к себе в оружейную комнату и взял деньги.

Место, которое он назначил для свидания жене, оказалось хоть и пустынным, но неудачным – не просматривались подходы, но иного места у Высторобца «под руками» не было, да и свидание с женой должно было занять всего несколько минут.

Жену он увидел издали – Лена шла к нему надломленной, разбитой походкой, какая всегда возникает у много работающих женщин, лицо у нее было беззащитным, каким-то виноватым – людей с такими лицами всегда все обижают, – и у Высторобца сделалось горячо в груди, на ключицах, в ложбинах, образовался горячий пот, стек по груди вниз, обжег живот. На языке начали вертеться некие ободряющие слова, но он не смог произнести ни одного, беспомощно оглянулся и пошел к жене навстречу.

Шел и удивлялся тому, как рано у нее постарело лицо, выцвели глаза, на щеках укрупнились поры, а походка потеряла прежнюю девчоночью пружинистость. Лена помогала ему выстоять в жизни и сама боролась с этой жизнью, ему было тяжело, а ей – трижды тяжелее, она выкладывалась до остатка, будто рабочая лошадь, одолевающая с плугом непомерные пространства земли, выдыхалась, находясь рядом с Высторобцем, а он этого не замечал.

– Эх, Лена, Лена, – покачал головой Высторобец, не понимая, отчего же это вдруг глазам сделалось тепло, а в горле захлюпала сырость. – Эх, Лена, Лена…

Он приблизился к ней, взял за руки, как когда-то в молодости, в пору затяжных свиданий, поцеловал вначале одну руку, затем другую, улыбнулся благодарно.

– Ты куда пропал? – спросила она шепотом, словно бы чуяла, что муж находится в опасности.

– Об этом потом… Принесла паспорт?

Она передала Высторобцу паспорт, специально заказанный им у ребят из одного ведомства – можно догадаться, какого, – подлинный, к которому никто никогда не придерется, отдельно – сверток, перевязанный бумажной бечевкой:

– Здесь полотенце, мыло, зубная щетка, бритва.

– Ты умница, – шепнул он жене растроганно.

– Когда вернешься?

– Думаю, что не раньше чем через месяц.

– Командировка?

– Командировка.

Она ему не поверила.

– Все так серьезно?

– Не очень, но… – он виновато улыбнулся, развел руки в стороны, – сама понимаешь. Не от меня это зависит.

– Береги себя! – Лена заморгала глазами, стараясь сдержаться, в уголках век появились мелкие беспомощные слезы.

– Вот тебе деньги, – он сунул в руку жене плоский увесистый пакетик, завернутый в фирменную «белфастовскую» бумагу, перетянутый прозрачной липкой лентой. Здесь три тысячи долларов. Тебе должно хватить.

Она сморгнула с глаз слезы.

– Разве это главное? – произнесла она дрогнувшим голосом.

– И это тоже. Ну все, Лен, все, – заторопился Высторобец, боясь того, что она расклеится, заревет в голос, привлечет к себе внимание, – он оглянулся, поблизости никого не было, – а главное – расклеился он. Это будет очень плохо, гораздо хуже, чем можно вообще предположить. – Все, Ленок!

Он поцеловал ее во влажную соленую щеку, попятился к густому, не растерявшему сочной листвы скверику, откашлялся на ходу – ему сдавливало горло, – перемахнул через хлипкую железную ограду и исчез.

Опасность он почувствовал минуты через три, когда выбрался из сквера. Он уже почти выбрался в тихий затененный проулок, осталось одолеть всего ничего, когда услышал громкий хруст за спиной, такой же хруст раздался сбоку, и неожиданно понял, что он обложен.

Страха не было – в таких случаях лучше вообще не знать, что такое страх, возникло лишь ощущение досады, проигрыша: ну будто бы взял и просадил все имеющиеся у него доллары в наперсток – пустую игру, в которой мошенники облапошивают честных людей как хотят, он не успел даже вьщернуть из-за пояса пистолет, когда увидел Андрея Фомина.

Андрея он узнал и не узнал одновременно – всегда улыбчивый, доброжелательный, Андрей Фомин преобразился, доброе лицо его было мстительным, злым, незнакомым, в глазах посверкивало железо, Андрей поднял руку и выстрелил – он не сказал ни слова, не предупредил Высторобца, не окликнул – просто взял и выстрелил. За первым выстрелом, почти в унисон, сделал второй.

Не напрасно Высторобец, выходит, учил его стрелять из разных положений, по-всякому, в том числе и на звук, и вслепую, с закрытыми глазами, Андрей Фомин попал в своего учителя. Пуля ткнулась Высторобцу в левое плечо, сверток с полотенцем и туалетными причиндалами вылетел из руки, покатился по земле, Высторобец застонал, вторая пуля всадилась ему в руку, опять в левую же, напрочь отрубила ее, он нырнул за громоздкий старый ствол липы, прижался к нему спиной, стиснул правой рукой рану на плече, огляделся, увидел, что Андрей Фомин вышел на открытое пространство, и неспешно, держась очень уверенно, направился к нему.

«Он идет, чтобы добить меня – добить и исчезнуть. Таков у него приказ. Приказ покойного Белозерцева. Жалеть, щадить или слушать, что я скажу, он не будет, – Высторобец едва сдержал стон. Было больно, очень больно, от этой боли можно было шипеть, как змея, можно было ползать по стволу липы, будто муха. – Он сейчас снова выстрелит. Вот скотина! – И еще одну вещь понял Высторобец: Андрей Фомин идет так неспешно, открыто, нагло лишь потому, что уверен – у Высторобца нет оружия. Андрей проверил все стволы в “Белфасте”, увидел, все оружие на месте, Андрей знает, что Высторобец не взял с собой ничего, и теперь считает, что учитель его пуст, в кармане, может быть, даже и перочинного ножика нет. Иначе бы Фомин подкрадывался к нему по-пластунски, давя животом гусениц и хватая ртом разный мусор, жуя землю и птичий помет. – Ах ты, сволочь, научил же я тебя разным премудростям на свою голову! Но подлости-то я тебя никогда не учил. Не было этого, не было! Ладно, я тебя породил – я тебя и убью!»

Липкой от крови рукой Высторобец стал нашаривать у себя за поясом пистолет: «макаров» был у него заткнут за ремень сзади, от резких движений пистолет неловко сдвинулся на левый бок, достать его было непросто, но достать надо было – этот трофей, взятый у качков, был сейчас единственной надеждой Высторобца. Он подумал, что Андрей Фомин засечет это судорожное движение и не замедлит с новым выстрелом.

Тот по дуге огибал ствол липы и действительно засек, Высторобец суетливо лапает окровавленными пальцами свои брюки, пачкает их, презрительно улыбнулся – не верил, что у Высторобца есть ствол, он видел глаза Высторобца, его лицо, боль, плескавшуюся во взгляде, растерянно трясущиеся губы, он все понимал – будто бы читал по книге, что сейчас Высторобец чувствовал, что у него есть и чего нет.

И вообще, если бы у Высторобца был пистолет, то Белозерцева он не стал бы давить какой-то пошленькой бельевой веревкой – пристрелил бы и дело с концом, а так Высторобец мог стрелять только гнилыми огурцами, да еще соевыми батончиками. Из кулака. Другого оружия он не имел.

А Высторобец, кривясь от боли, зажимая зубами язык, полз рукой за пояс, стараясь добраться до пистолета. Это простое движение оказалось мучительным, долгим, требовало не только душевного напряжения – на него надо было потратить все силы, что остались у Высторобца. Он застонал от радости, когда наконец почувствовал под пальцами теплую рукоять «макарова». Аккуратно потянул пистолет на себя.

Андрей Фомин был уже близко, он весело и безжалостно улыбнулся Высторобцу, поднял свой пистолет. Ах, как он не был похож на того Андрея Фомина, которого знал Высторобец, это были небо и земля, – в том Андрее не было ничего безжалостного, злого, а в этом… Андрей Фомин мстительно улыбнулся, и Высторобец понял: сейчас он будет стрелять.

Они выстрелили одновременно, Высторобец, у которого в окровавленной скользкой руке едва держался пистолет, и Андрей Фомин, глаза у которого от нехорошего изумления чуть не вывалились наружу, испуг внезапно, будто электрический ток, пробил его – он не ожидал увидеть у Высторобца оружие.

Пуля Андрея Фомина пробила Высторобцу шею, посадила его на колени – он тяжело рухнул на них, боль звоном отозвалась в висках, Высторобец понял, что никуда отсюда, из этого сквера, он уже не уйдет – не сможет просто, и эти загаженные собаками кусты станут последним его помостом в жизни, последней сценой, за которой уже не будет ничего – только холод, темнота да тлен… Вторая пуля Фомина всадилась в древесную плоть над его головой, сыро чавкнула и забусила глаза мелким корьем.

Высторобец поймал стволом пистолета грудь Фомина – цель была близкая, крупная, он знал, что не промахнется – промахнуться было просто мудрено, – и трижды нажал на курок «макарова». Все пули попали в цель, разворотили грудь Андрею Фомину – на нем даже загорелась модная футболка, Фомин вскинул руки, распахнул в полунемом неверящем мычании рот и упал на землю, вцепился в нее ногтями, пробуя подтянуться – до Высторобца оставалось всего ничего, Высторобец выстрелил еще раз, в голову, и Фомин на мокрети, споро вытекающей у него из груди, отъехал назад и затих. Последняя пуля Высторобца снесла ему ползатылка.

Высторобец застонал, приподнялся на ослабших неслушающихся ногах, попробовал обернуться на быстрый опасный хруст, раздавшийся совсем рядом, но не смог, словно был парализован, из шеи выхлестывала кровь, заливала ему лицо, он поднял пистолет, собираясь стрелять через плечо на звук, но стрелять не стал, зацепился взглядом за клочок голубого неба, больно всадившийся ему в глаза, в следующий миг увидел совсем рядом увеличенное, сильно растекшееся по пространству лицо своей жены, услышал ее крик – она звала его, плакала, крик был раздавленным от горя, но таким знакомым, родным… Потом все стихло.

Владимир Фомин тоже не стал стрелять – у него к Высторобцу было свое отношение, подбежал к брату, перевернул его на спину – лицо Фомина передернулось от жалости к Андрею, от того, что он видел, отвернулся и, услышав неподалеку сирену милицейской машины, пригнулся и нырнул в просвет между кустами. На Высторобца он даже не посмотрел

21 сентября, четверг, 18 час. 10 мин.

Около входа в «Белфаст» остановилась знакомо черная, начальственного вида «Волга», из нее, покряхтывая, вылез плотный лысоголовый человек в генеральской форме: это был Зверев, протянул руку в салон машины. В нее вцепилась тонкая исцарапанная ручонка, показавшаяся из салона, следом вцепилась еще одна, и из машины выбрался Костик – бледный, испуганный, в мятой одежде, с дыркой на грязных джинсовых штанах.

– Ты, кхе-кхе, не бойся, больше никто никогда тебя не обидит, – успокаивал его Зверев, – все страхи, кхе-кхе, остались позади, за горизонтом. Там, – он махнул рукой в сторону, обвел пространство, – все позади!

Из двери «Белфаста» выбежала Оля – секретарша отца, которую Костик знал, кинулась к Костику, прижала его к своей плоской груди, ткнулась носом в его волосы:

– Ко-остик!

– Ну хватит, хватит, – недовольно проговорил генерал, – не надо разводить сырость, ее и без того достаточно.

Они вошли в офис – впереди Костик, потом Зверев, замыкающей – Оля. Оля, словно расстроенная девчонка, терла пальцами глаза, сморкалась в платок, плечи у нее потряхивало, Костик остановился, протянул ей руку. Она поспешно протянула ему в ответ свою, крепко сжала пальцами его ладонь, притянула к себе, не сдержалась и всхлипнула вновь.

– Я же сказал – нечего сырость разводить! Кхе-кхе – кхе. Хватит! – Зверев повысил голос. – И без этой сырости тошно. Так тошно, что…

Ему действительно было тошно: погиб майор Родин – лучший оперативник управления, двадцать минут назад вскрыли квартиру Белозерцева, обнаружили там мертвую Ирину Константиновну… В связи с этим возникла новая головная боль: на кого оставить Костика, с кем он будет жить? А десять минут назад Зверев прямо в машине по телефону получил очередную головомойку: преступность в Москве растет не по дням, а по часам, и кажется, нет уже силы, способной с ней справиться, всем страшно, а всякий страх, как известно, рождает бессилие и вопрос: что делать? Вот Зверева и теребят, и колотят, как грушу, на которой тренируются боксеры: что делать и что конкретно он делает для искоренения преступности в Москве?

– Тьфу! – неожиданно отплюнулся Зверев, положил руку на плечо Костика. – Проходи, сынок, во владения своего отца. Вполне возможно, что со временем ты сядешь в его кресло – закончишь институт и сядешь. Это достойное место для тебя, – Зверев еще что-то говорил, но Костик не слушал его, всхлипывал, зажимал зубами тонкий горловой звук, рвущийся изнутри, схлебывал его вместе со слезами, а Зверев все говорил, говорил, говорил – он понимал, что останавливаться нельзя, как только он остановится, Костика начнут душить слезы.

А Костиковых слез, как и вообще всяких слез, Зверев боялся.

Через широкую, обставленную стильной офисной мебелью, специально привезенной из-за кордона, прихожую прошли в кабинет Белозерцева. Оля, таща за собой Костика, обогнала генерала, распахнула готовно дверь и шмыгнула носом:

– Вот!

– Садись, Костя, вон туда, за стол, на место отца, – Зверев показал на кожаное кресло Белозерцева. – Это твое законное место. – Остро глянул на дверь, ведущую в заднюю комнату: надежно закрыта или нет? Комната была не только закрыта, но и опечатана – на срез двери была приклеена белая полоска бумаги с чьей-то размашистой подписью и печатью. Зверев одобрительно кхекхекнул. Косо глянул на Олю: – Вот и свиделись мы сегодня во второй раз. Никто из нас и не думал, что произойдет это при таких обстоятельствах, кхе-кхе. Бутербродов в прошлый раз не было, чаю тоже. Сейчас-то чай найдется?

– Найдется, – Оля снова шмыгнула носом.

– В прошлый раз я ждал, ждал чаю… или что там было обещано? Кофе? Коньяк? Кофе с коньяком? Ждал кофе с коньяком и бутербродами и не дождался, – Зверев сделал обиженный вид.

– Извините, – пробормотала Оля побито, – я просто не успела. Замоталась.

Но и сейчас она не торопилась с чаем, не покинула Костика со Зверевым, чтобы в прихожей включить быстро нагревающуюся «ровенту» – итальянский пластмассовый чайник, и Зверев, если честно, несмотря на бурчание, был благодарен ей за это, он больше всего боялся сейчас остаться с Костиком наедине в кабинете его отца, боялся расспросов: где мама, где папа? А что он может сказать Костику?

Но Костик не спрашивал его ни про отца, ни про мать – хоть и маленький он был, а закваска современного российского бизнесмена в него уже была заложена. Зверев вздохнул:

– Эх, Костик, Костик, что же мы теперь будем с тобой делать, а?

Опустился в кресло, приставленное к столу Белозерцева, разгладил что-то невидимое на полированной поверхности и, сжав губы в скорбную морщинистую щепоть, снова глянул на запечатанную заднюю дверь, покривился болезненно, перевел взгляд на Олю, севшую в кресло, стоявшее по ту сторону столика.

– Вы их найдете, господин генерал? – спросила Оля.

Слово «господин» кольнуло Зверева. Вот они, современные коммерсанты! Господа в рваных штанах, пахнущие навозом, но подтирающие себе задницу новенькими долларами.

– Кого «их»? – непонимающе пробормотал генерал, предупреждающе покосился на Костика, давая Оле понять, чтобы поменьше болтала, и произнес: – Обязательно найдем!

Про себя подумал: «Почему эта дамочка считает, что убийца был не один? Она произнесла “их”, а раз “их”, то значит – много. Надо этот фактик взять на заметку». А с другой стороны, к чему эта подозрительность? Устал он от этих «фактиков». Конечно, их было много, детей ныне в одиночку не похищают, это ясно, как божий день. И ему, заслуженному генералу, отмеченному всеми эмвэдэшными наградами, которые только существуют в министерстве, да и не только этими цацками, а и цацками государственными (прошлыми, правда, не нынешними, но от этого ценность свою не утратившими) – орденом Ленина, двумя орденами Красного Знамени, двумя орденами Красной Звезды, – иногда бывает стыдно носить милицейскую форму.

Ведь кого только не найдешь среди нынешних милиционеров. Тут и взяточники, и вымогатели, и убийцы, и рэкетиры, а уж те, кто ежедневно превышает служебные полномочия, – сплошь и рядом. Все-таки много среди нынешних милиционеров дерьма и преступников. Если раньше милиция была малочисленной и усеченным составом справлялась со всеми бедами, то сейчас она по численности своей уже стала равна армии: что Вооруженные силы, что милиция – один, извините, шут.

– Кхе-кхе, – покашлял Зверев огорченно, подумал о том, что пора уходить на пенсию, выращивать на даче огуречную рассаду – самое милое дело для боевого старика. Вот тебе и «кхе-кхе». Он не знал, что делать с Костиком. Собственно, за этим он и приехал в «Белфаст». Отец Костика убит, мать убита. Квартиру Белозерцева вскрыли полтора часа назад, и Зверев там уже успел побывать. Картина не для людей со слабыми нервами. Отправить Костика в детский дом – пропадет, оставить одного в залитой кровью квартире, смыв, конечно, предварительно следы убийства со стен и пола, – также пропадет, близких родственников у Белозерцева не оказалось, у покойной Ирины Константиновны они были, но тех, кто с охотою взял бы к себе Костика, не нашлось, а вручать судьбу этого маленького человека кому-то силой – значит, погубить его. – Кхе-кхе, – снова покашлял генерал и вздохнул: – Это, Костик, значит, и есть твое место, – он ткнул пальцем в кресло, в котором сидел молчаливый, с заплаканным бледным лицом Костик, – как подрастешь, так, кхе-кхе-кхе, и займешь его.

Какую-то ерунду говорит он, что-то незначительное, мелкое, суетное, при чем тут кресло, под которое Костик еще ходит пешком, не задевая макушкой за кромку сиденья, – к той поре, когда он подрастет, от «Белфаста» останутся рожки да ножки, а люди – те вообще не вспомнят, была такая контора или нет? Правда, одна вещь все-таки должна привлечь Костиковых родственников, странно, почему они на это не клюют – у Белозерцева остался большой капитал. Вот этот-то капитал и поможет Костику подняться на ноги.

Дверь кабинета неожиданно открылась и на пороге появился Пусечка – чуть помятый, со сбитой набок прической. Одернул на себе пиджак – сегодня он нарядился в коротковатый пиджачок, поправил галстук-бабочку на шее, сделал широкий шаг вперед и поинтересовался чужим, каким-то севшим голосом:

– Где Вячеслав Юрьевич?

– Гм, кхе-кхе, – Зверев достал из кармана платок, вытер им края глаз. – Нет Вячеслава Юрьевича.

– Я понимаю, что здесь его нет, но где-то он есть? – на щеки Пусечки наползла помидорная краснота: он не любил неясных ситуаций, розыгрышей, двусмысленностей. Сделал еще один шаг вперед. – Весь вопрос в том, что я должен с ним объясниться.

– Поздно, – спокойно, ровным мертвенным тоном произнесла Оля.

– Как «поздно»?

Косо глянув на Костика – Оля, как и Зверев, сейчас не знала, что можно говорить, а чего нельзя, – помялась немного, лицо у нее от напряжения чуть поехало в сторону, потом решилась и произнесла шепотом:

– Вячеслава Юрьевича больше не будет.

– Не понял, – Пусечка встрепенулся. – Он что, срочно отбыл за границу?.. – В следующий миг его осенило, лицо Пусечкино посветлело. – В «Белфасте» будет новый хозяин?

Оля умоляюще стрельнула глазами в сторону Костика, но Пусечка ничего не понял, сделал очередной шаг к столу и пробормотал озадаченно:

– Вот так-так!

Оля вскинулась в своем кресле, глаза ее полыхнули ярким светом, она хотела было произнести несколько резких фраз, но вместо этого поднялась и тихо, словно бы лишь для себя, проговорила:

– Игорь Борисович, вас можно на несколько минут в приемную?

– Конечно, конечно.

Оля через полминуты вернулась обратно, а еще через полминуты в двери раздалось карябанье; царапанье, какие-то неясные звуки, и в кабинете вновь очутился Пусечка. Сделав несколько шагов по паласу, он неожиданно плюхнулся на колени и, всхлипывая, размазывая рукой по щеке мокреть, двинулся на коленях к столу.

– Костик, Ко-остик, – Пусечка не выдержал, к всхлипываниям добавился гулкий булькающий звук, и он зарыдал в голос: – Ко-остик, ты единственный сын моего лучшего друга, ты… – Пусечка заломил руки над собой, задрал голову, глянул в потолок, зажмурился, словно увидел там слепящее солнце, покрутил горестно головой. – Как же ты теперь будешь жить?

Вот вопрос, на который безуспешно искал ответ Зверев – искал и пока не находил.

– Сын моего друга – мой сын, – возвестил тем временем Пусечка со слезами. – Я забираю тебя к себе. Если хочешь – я могу тебя усыновить. А, Костик?

Костик ничего не ответил, он не понимал еще, вернее, не понял пока до конца, что происходит, шок не прошел – прямой и бледный, он сидел в кресле Белозерцева, поглядывал загнанно на собравшихся здесь людей и ждал отца.

– Нет, действительно, я тебя усыновлю, Костик, – Пусечка протянул к младшему Белозерцеву обе руки, – квартира у меня хорошая, от родителей досталась в наследство, в престижном старом доме, стены метровой толщины, вот такие, – Пусечка показал, какие стены в его доме, – все удобства… Тебе, Костик, понравится, – Пусечка говорил о вещах, в которых Костик ничего не смыслил, но Пусечке они казались важными. – Мы с твоим отцом вместе в институте, знаешь, сколько красного вина выдули? О-о-о! Мы оба любили красное крепленое вино. С конфетами. И еще пиво. Тоже с конфетами, с монпансье. Знаешь, как это вкусно – красное вино и карамель с повидловой начинкой? Или пиво с леденцами, а? Лучше может быть только горький французский шоколад с мартини, и больше ничего… А, Костик?

Зверев вначале слушал Пусечку раздраженно, с усмешкой на губах: «Не Костик тебе нужен, а деньги его, Вавины, то есть Вячеслава Юрьевича, получив эти миллионы, ты мигом забудешь о Косте», но то ли слезные подвывы Пусечки, то ли искреннее заламывание рук тронуло Зверева, а может, тронуло еще что-то, усмешка исчезла с его лица, и он начал одобрительно кивать.

«А верно ведь, из этого кудрявого зайца может получиться хороший опекун. Он труслив, а трусливому человеку всегда можно наступить каблуком на хвост. Трусливые больше всего на свете боятся нарушить закон. Надо только правильно оформить документы, чтобы там был пункт для “каблука”. Как только кудрявый нарушит правила игры, так ему сразу ботинком на хвост, и он из опекунов переместится на другую ступеньку. А, кхе-кхе? Станет тем, кем был до опекунства. Кто был никем, тот станет всем. И наоборот… А?»

Зверев закряхтел, поднялся с кресла, строго, будто учитель, которого боятся ученики, склонил голову в Пусечкину сторону:

– Вы, значит, однокурсник…

– Однокурсник, однокурсник, – поспешно подтвердил Пусечка.

– И с вашим… гм-м, однокурсником были хорошо знакомы? Дружили домами?

– Хорошо, очень даже хорошо… Много лет! Я и мать Вячеслава Юрьевича знал, и отца… Оба они ныне, к сожалению, покойные, – Пусечка всхлипнул, встал с коленей на ноги, отряхнул брюки, снова всхлипнул и улыбнулся виновато: – Простите, я не знаю, что со мной происходит. Расклеился совсем.

– Ничего, я тоже расклеился, – успокоил Пусечку генерал, усадил на свое место – хлипкое заморское кресло совсем не было приспособлено для кряжистых российских фигур, – глянул заботливо Пусечке в лицо: – Может, платок?

– Нет, у меня есть свой.

Зверев вновь испытующе посмотрел на него – важно было не ошибиться. Можно, конечно, повременить с принятием решения, но куда деть Костика? Отправить в детприемник? Это все равно что из одного заточения затолкать в другое – парень может на всю жизнь остаться заикой. Взять пока к себе домой? Там жена также устроит Костику детприемник – слишком не любит чужих детей. Определить на постой к общим знакомым? Нет, это тоже не выход.

С другой стороны, сопли, стоны, плач и невнятное бормотанье этого кудрявого голубя – разве выход? М-да, в трудном положении оказался Зверев. Его дело – кого-нибудь скрутить, шлепнуть рукояткой пистолета по затылку, размотать сложное уголовное дело, но быть вторым Макаренко? Этому его никто никогда не учил. В голове родился странный далекий шум, к вискам прилила кровь, на лысое темя надавило что-то тяжелое, теплое, Зверев понял – опять повышается давление. Переволновался, перенервничал…

– Ладно, кхе-кхе, – сказал он, понимая, что молчать нельзя, надо что-то говорить, от него сейчас зависит судьба Костика Белозерцева, как он, в общем-то, чужой, незнакомый, далекий Костику человек, решит, так и будет, но Зверев не мог принять этого решения, не мог поставить точку – он колебался, тянул время, кхекхекал. – Ладно. Значит, так и порешим. Но чтобы все было честь по чести, я сам проверять буду – все буду: и отметки, и воспитание, и… все, словом. Забирай Костика, – он подтолкнул рукой воздух, словно бы подгреб ладонью под то самое место, снизу вверх, а потом вперед. – Документы же… документы… мы эти бумаги потом оформим.

– А где мой папа? – спросил, едва шевеля губами, Костик. Он словно бы очнулся, лицо его сделалось еще белее, стало совсем мучнистым, из глаз выкатились две крупные горькие слезы, заскользили вниз по щекам. – Где? Скажите, пожалуйста, где мой папа?

Маленькая нескладная фигурка его затряслась, согнулась, будто Костика ударили кулаком, вызвала у Зверева приступ жалости, он тоже согнулся, зажал в себе дыхание – ему было жаль Костика, жаль семейство Белозерцевых, жаль себя, жаль этого дурака Пусечку – он теперь вспомнил издевательскую кличку, данную этому кудрявому барану злоязыким Вавой, жаль плоскую секретаршу-доску с заурядным бледным лицом и жестковатыми, разочарованными в жизни глазами, он затряс головой протестующе, впустую захватил ртом воздух, стараясь утишить боль, возникшую в нем, но боль не проходила, и Зверев почувствовал, что его закружило, понесло куда-то в сторону сильным течением, на темя снова легла жесткая горячая ладонь, стала давить, он открыл рот, чтобы ответить Костику, но ничего не смог произнести, у него не хватало слов для ответа. Да что там слова – не хватало дыхания. Останавливалось сердце.

– Где папа, а? – повторил вопрос Костик. – И мама где?

Все молчали, в том числе и Пусечка, который, как и Костик, похоже, только сейчас начал понимать, что же произошло на самом деле, – смотрели друг на друга с надеждой: ну кто сможет ответить на этот простой и страшный вопрос?

Ни у кого не хватало решимости ответить.

– Нет больше твоего папы. И мамы нет, – набрав побольше воздуха в грудь, чтобы не пекло, произнес наконец Зверев и наклонил голову в сторону Пусечки. – Вот он теперь будет твоим папой. И мамой тоже, – он зачем-то посмотрел на Олю, словно бы хотел попросить ее быть Костиковой мамой, но лишь шумно выдохнул, освобождаясь от теснения в груди и, обиженно сморщив рот, молча отвернулся в сторону.

Зверев понимал, что не имел права говорить то, что он сказал, но и не сказать ничего тоже не имел права.

Вот жизнь наступила, будь она проклята, вот жизнь! В самом худом сне не увидишь то, что происходит ныне в яви, на тех же московских улицах. Да и не только московских… И Зверев чувствовал себя виноватым за все это и страдал, очень страдал от того, что ничего не мог изменить.

Москва – пос. Внуково.

1994–1996 гг.

Content

Валерий Поволяев
Первый в списке на похищение