Василий Веденеев

Прорыв

© Веденеев В.В., наследники, 2015

© ООО «Издательство „Вече“», 2015

© ООО «Издательство „Вече“», электронная версия, 2015

Сайт издательства www.veche.ru

Операция «Эскориал»

В Мадриде идет дождь

Пожилой полицейский, в мокрой от дождя накидке, подал светящимся жезлом знак остановиться. Карл Диц, не доехав до перекрестка, послушно приткнул малолитражку к тротуару и вылез из машины, выключив мотор.

– В чем дело? – недоуменно глядя на подошедшего блюстителя порядка, спросил он.

– Все в порядке, сеньор, – усмехнулся тот. – Но вам придется повернуть. Дальше не проехать – демонстрация…

Диц дошел до угла и остановился. Впереди, во всю ширину старого бульвара, разлился нескончаемый поток людей. Молодые и среднего возраста, некоторые с детьми на плечах, демонстранты молча шли под моросящим дождем. Плакаты и транспаранты свернуты, знамена в чехлах, река раскрытых зонтов и разноцветных дождевиков. Но ни одного угрюмого лица.

– Куда это они? – поинтересовался Диц, вернувшись к своему «пежо».

– К военной базе американцев в Торрехон-де-Ардос, – пояснил словоохотливый полицейский. – Лучше вам вернуться назад, сеньор. Демонстрация сегодня большая, и ждать придется очень долго…

Захлопнув дверцу автомобиля, Карл с удовольствием ощутил тепло салона. Если бы кто-нибудь несколько месяцев назад сказал ему, что на Пиренеях может быть настолько прохладно и сыро, он, наверное, только рассмеялся бы в ответ. Разве случается такое в знойной Испании? Оказывается, случается, и наступают холода.

Легко развернув машину на узкой проезжей части улицы, – вот одно из больших преимуществ малолитражек, за которые многие опытные автомобилисты так ценят их в больших городах, – Диц двинулся в объезд. Он выбирал тихие улочки без оживленного движения, чтобы не попасть в пробку.

Мощенная камнем мокрая мостовая была скользкой и масляно блестела, словно ее щедро смазали салом. Сбрасывая газ на виражах, Карл петлял по старым узким улицам, выбираясь к закованному в гранит руслу реки Мансанарес, разрезающей город на две части. Там, на набережной, сегодня должна состояться очередная встреча с Хорхе. Бросив взгляд на часы, – он крайне не любил опаздывать, – Карл прикинул: еще вполне можно успеть подъехать к условленному месту вовремя. Лучше даже немного раньше, чтобы иметь возможность как следует осмотреться.

Припарковавшись около большого серого дома с ярким рекламным щитом компании «Эссо» на крыше, Диц несколько минут сидел в салоне «пежо», внимательно разглядывая прохожих, торопливо пробегавших мимо, спрятавшись под зонтиками. Изредка проезжали машины. Как всегда, эта часть набережной оставалась малолюдной. Да еще занудный дождь, когда не до прогулок. Именно поэтому сегодняшнюю встречу с Хорхе он назначил здесь.

Не заметив ничего подозрительного, Карл аккуратно запер дверцы машины, перебежал проезжую часть и зашел в небольшое кафе. Заняв столик у широкого окна, откуда хорошо просматривалась вся набережная, Диц заказал официанту чашку крепкого черного кофе – почему-то хотелось согреться, словно он продрог на ледяном ветру. До прихода Хорхе, – тот приходил на встречи только пешком, – оставалось еще около четверти часа. Кивком поблагодарив официанта, выполнившего заказ, Карл закурил сигарету и стал глядеть в окно…

Молодой правовед

Как полагал Диц, в Интерпол его привело случайное стечение обстоятельств. Несколько лет назад Карл Диц с успехом окончил курс юридического факультета университета и с немалым удивлением неожиданно обнаружил: ему совершенно нечем заняться! В солидном страховом обществе интересы его семьи с успехом представлял старший брат, в правлении банка – средний, и ни один из них, как и отец, не отказали бы Карлу в помощи и поддержке и охотно и легко подсадили на ступеньку, ведущую наверх по карьерной лестнице, но… Но свежеиспеченный правовед с упорством максималиста, столь часто присущим молодости, страстно желал «своего» дела, дабы испытать себя и показать всем, каков ты есть и чего стоишь.

О средствах на жизнь ему не стоило беспокоиться, однако давние традиции семьи требовали иметь кроме хорошего образования и больших денег еще и достаточно прочное положение в обществе. Попытки Карла заняться торговлей автомобилями и работа в офисе одной из крупных сталелитейных компаний не увенчались успехом – все это очень быстро приелось и смертельно надоело. Одно дело самому вольно кататься по дорогам и совсем другое – уговаривать недоверчивых покупателей раскошелиться на новую марку «фольксвагена» или БМВ. Офис вообще представлялся просто чудовищно нерациональной, расточительной тратой золотого времени – просиживать штаны, составляя сводки и вычерчивая графики, чтобы со временем подняться на малюсенькую ступеньку выше, постепенно познавая все хитросплетения металлургического производства и сбыта продукции? Ну нет, увольте! Такое просто выше его сил.

Рекламный бизнес тоже пришелся молодому Дицу не по душе. Там он продержался всего две недели, а потом с отвращением вспоминал, как на долгих и срочных совещаниях серьезные люди до сипоты спорили, в каком ракурсе следует изобразить на рекламном плакате кусок туалетного мыла.

Отец не торопил, но, наблюдая за утренним кофе, как недовольно подрагивает седая щетка усов под его носом, Карл всей кожей чувствовал неминуемое приближение серьезного разговора. Старый Диц в любой момент мог потерять терпение и сам выбрать дело для младшего сына, а потом уже ни слезы, ни мольбы не изменили бы его раз и навсегда принятого решения, – в таких делах Вильгельм Диц проявлял удивительную несговорчивость и твердолобость, как ранний приверженец Аллаха.

Не желая доводить до крайностей, бывший студент решил попробовать свои силы на государственной службе. Вскоре благодаря дяде – брату матери, имевшему весьма широкие связи, – молодой Диц стал инспектором криминальной полиции, издавна славившейся на весь мир непревзойденными специалистами и великолепными учетами. Новому сотруднику выдали удостоверение, специальный жетон и пистолет, который казался неопытному правоведу чуть ли не живым существом – опасным, смертоносным, с дремавшими до поры патронами в обойме. Нажми спусковой крючок, и пуля разорвет чью-то живую плоть…

Служба в криминальполицай оказалась Карлу по нраву. Он купил себе длинный светлый плащ и мягкую широкополую шляпу, как у героев «полицейских» боевиков и сериалов. Сначала Диц старался копировать манеры старших коллег, но со временем это прошло, шляпу забросили на чердак в загородном доме, «полицейский» плащ нашел вечное пристанище в шкафу, зато у Дица постепенно появился опыт и собственный «почерк» в раскрытии преступлений.

Дорога в Интерпол

Дядя, пристально следивший за успехами племянника, все время ему твердил: криминальная полиция – это, конечно, не бог весть что. Зато она может неожиданно открыть большую дорогу. Всегда нужно видеть все возможные перспективы дела, которому служишь.

Однажды вечером он пригласил Карла к себе.

– Господин криминалькомиссар доволен тобой, – дядя вкатился в гостиную в инвалидном кресле. Как всегда безупречно причесанный личным парикмахером, в модном костюме, с неизменной сигарой во рту.

– Садись, мой мальчик! Я не король, чтобы стоять в моем присутствии. Хотя никогда не знаешь, что лучше – быть королем паралитиков или паралитиком среди королей!

Диц невольно отметил, как дядя сдал. Появилась частая красно-фиолетовая сеточка склеротических жилок под глазами и на крупном носу. Уши, тщательно полуприкрытые искусно уложенными седыми волосами, приобрели нездоровый, желтоватый оттенок цвета старого воска. Сколько же ему исполнилось? Семьдесят пять или семьдесят восемь?

– Располагайся удобнее, – старик ловко подкатил к столу и загремел бутылками в небольшом баре, – нечего рассматривать меня, как остатки Колизея… Виски? Нет, лучше шампанского. Правда, врачи болтали, что оно жутко вредно для моих ног. И все-таки мы выпьем немного настоящего французского! Это, пожалуй, как нельзя лучше отвечает духу сегодняшнего дня.

– Я не совсем понимаю, – признался Карл, усаживаясь в глубокое кожаное кресло.

– Сейчас поймешь, – дядя подал ему бокал с шампанским, – пей, а я начну вспоминать. Не волнуйся, тебе не придется выслушивать надоедливых россказней старого ворона о давно прошедшей молодости и большой войне, которую предательски проиграли наши бездарные генералы. Речь пойдет о другом, – он сделал большой глоток из бокала и, блаженно полуприкрыв глаза, затянулся сигарой. – Божественный напиток. Нектар!

– И все-таки я пока никак не возьму в толк: о чем мы? – нетерпеливо поторопил его Диц.

– Не перебивай и внимательно слушай, мой мальчик! В двадцать третьем году, когда родители тебя даже не проектировали, а твоя мать была просто сопливой девчонкой, произошло одно весьма интересное событие: в Австрии состоялся Конгресс уголовной полиции. В его работе приняли участие представители более двадцати стран. Итогом всех оживленных дебатов явилось рождение Международной комиссии уголовной полиции со штаб-квартирой в Вене. Обрати внимание – она располагалась в немецком городе! Но времена, к сожалению, быстро меняются. В славном тридцать восьмом году – тогда твой старый дядя тоже чувствовал, как в жилах гудит молодая кровь, в комиссии состояло уже тридцать четыре государства. И заметь: Германия всегда играла среди них одну из первых ролей! Когда началась Вторая мировая война в Европе, мы вообще решительно отодвинули в сторону всех слюнтяев, ограничивавшихся пустой болтовней, и наконец-то взяли дело борьбы с международной преступностью в свои руки: штаб-квартиру перевели в Берлин, а президентом комиссии стал Гойдрих. Это был сильный человек, поверь. Но потом подготовленные англичанами чехи-террористы убили его в Праге… В сорок пятом вообще наступили тяжелые дни: союзники распустили нашу организацию, но международная преступность от этого не исчезла! – Дядя хрипло засмеялся. Отхлебнув шампанского, он поставил бокал на стол и занялся новой сигарой, взамен догоревшей.

– В сорок шестом, на первой послевоенной сессии, комиссию решили переименовать в Международную организацию уголовной полиции – Интерпол, – раскурив новую сигару, продолжил паралитик. – Тогда начали захватывать верх надменные и хитрые англичане. Но времена постоянно меняются. Да, меняются! Тебе следует всегда помнить, Карл: Интерпол не только международная полиция. Это тесная связь с ООН, через Экономический и Социальный советы, при которых Интерпол имеет статус консультативного характера как неправительственная международная организация. Ты знаком с его структурой? У них есть отделы по общим вопросам, по преступлениям международного характера, по правовым вопросам, по борьбе с фальшивомонетничеством и подделкой ценных бумаг. Это весьма серьезная фирма, мой мальчик. Наверное, я уже порядком утомил тебя? К чему старый паралитик столь долго и цветисто распинается? Не торопись так опрометчиво подумать, дружок! На встрече с давними друзьями, – слава богу, на этом свете у меня еще остались добрые приятели, – я замолвил за тебя словечко нужным влиятельным людям. В общем, мой милый Карл, готовься работать в штаб-квартире Интерпола в Париже.

Так благодаря дядюшкиным связям Диц неожиданно для себя стал сотрудником отдела Интерпола по борьбе с преступлениями международного характера.

Дело «капо дель капо»

Начать пришлось сразу с «горячего» дела. Вместе с группой опытных работников Карл активно включился в розыск одного из главарей «Новой организованной каморры», – неаполитанской мафии, – Рафаэле Грациано. Этот респектабельный сеньор являлся доверенным лицом всемогущего босса мафии – «капо дель капо», – дона Кутоло. Рафаэле представлял интересы преступного сообщества в легальном бизнесе – строительстве, приносившем после землетрясения 1960 года баснословные барыши строительным компаниям, захватившим все подряды в наиболее пострадавшей от стихийного бедствия зоне Ирпиния.

Грациано оказался весьма опытным, искушенным в «играх с полицией» противником. Кроме сотрудников Интерпола его уже более двух лет разыскивали все криминальные ведомства стран Западной Европы.

– Нахал! – ответил на вопрос Карла о разыскиваемом один из его новых коллег Шарль Дорнье: экспансивный маленький француз, никогда не расстававшийся с крупнокалиберным револьвером и портативным магнитофоном, – Грациано – жуткая продувная бестия! Вот увидишь, он обязательно отколет такую штучку, что мы только разинем рты. И останемся в дураках, как деревенщина, которую облапошили на ярмарке.

– По-моему, ты несколько преувеличиваешь, Шарль, – мягко возразил ему Диц.

– Да? Преувеличиваю? – начал горячиться француз. – Его родня уже не первый десяток лет правит городом Куиндичи, в Италии. Как династия королей. Жуть, мрачное Средневековье! Там все из семейства Грациано по очереди становятся мэрами. Они даже имеют свой избирательный список, который называется «Башня». Раньше мэром всегда избирали Грациано, но он сбежал, чтобы не сесть в тюрьму за убийство и покушение на жизнь прокурора Гельярди. Почтенного юриста спасла от неминуемой смерти только бронированная машина. И что же? Сам Грациано в бегах, а кто стал мэром города? Эудженио Грациано – внук нашего нахала! Внука вскоре арестовывают и сажают в тюрьму за разные темные дела. Дошло до того, что итальянский президент издал специальный декрет о смещении его с поста мэра. Ну и что? Мэром избрали другого внука. Того тоже вскоре посадили в тюрьму… Нет, все-таки итальянцы молодцы, веселые ребята! Представляешь, постоянно торжественные проводы мэров в кутузку, новые выборы, бесконечные праздники. Скажу тебе по-секрету – у нас есть одна идейка. Не исключено, что старая лиса Грациано все же попадется. И довольно скоро…

Однако старый мафиози попался только через несколько месяцев. Самонадеянно решив, что о нем уже стали забывать, он нелегально приехал в Женеву, где в одном из солидных банков у него хранились деньги. Прекрасным солнечным днем, около фешенебельного отеля на берегу Женевского озера, сотрудники Интерпола наконец-то надели на запястья сеньора Грациано стальные браслеты наручников. Под усиленной охраной задержанного «капо» отвезли в тюрьму Шан-Доллон.

Но для Дица хлопоты, связанные с розыском главарей мафии Средиземноморья, на этом не закончились. Вместе с Шарлем, с которым Карл успел за это время подружиться, они срочно вылетели в Рим. Там, в международном аэропорту, полиция задержала еще одного из «капо» «Новой организованной каморы» – Джузеппе Миссо, – известный гангстер решил тайком вернуться на родину из Бразилии, где он сделал себе пластическую операцию лица. Однако надежды мафиози на измененную бразильскими хирургами внешность не оправдались – «капо» опознали. Выторговывая смягчение неминуемого приговора, Миссо, как говорят профессионалы, «запел» и расчетливо, по-крупному начал выдавать некоторую интересную информацию. Так из Рима цепочка потянулась дальше. Вскоре оперативникам удалось поймать Антонио Барделлино, более известного в среде средиземноморских мафиози под кличкой Тонио. Диц и Дорнье очень рассчитывали получить от него на допросах давно интересовавшие их сведения о системе транспортировки наркотиков на побережье Средиземноморья. Кто ведет тайные «конвои» с героином? Вот что занимало их умы уже несколько месяцев. Кому как не Антонио прекрасно знать об этом? Теперь путь друзей-сыщиков лежал в Испанию.

Но друзья опоздали. Как раз перед их приездом судья Риккардо Барон Кобос принял решение об освобождении известного главаря мафии под залог в пятнадцать миллионов писсет. Дотошные журналисты, от которых, казалось, нельзя скрыть ничего на свете, тут же докопались, что в казну поступило только пять миллионов из суммы залога. А где же «потерялись» остальные? Через несколько дней многие итальянские газеты вышли с броскими заголовками: «Испанские судьи так же продажны, как и наши». Но Тонио уже успел скрыться. Теперь он вряд ли скоро высунет нос из своей подпольной норы – главари мафии имеют все возможности жить с комфортом и заниматься темными делами, избегая встречи с правоохранительными органами.

В штаб-квартире Интерпола Дицу предложили продолжить работу самостоятельно. И вот уже несколько месяцев он искал подхода к хорошо законспирированной крупной банде, занимающейся обеспечением охраны каналов переправки наркотиков, подпольной торговлей оружием и еще многим в преступном бизнесе.

Документы, изученные Дицем в Сент-Клу – штаб-квартире Интерпола под Парижем, – свидетельствовали о наличии у мафиози широких связей на всем побережье Средиземного моря. Раскрыть преступную сеть стало для Карла делом чести.

Хорхе

Обстановка на Пиренеях оказалась достаточно сложной: бурный рост уголовных преступлений постепенно начал превращаться в трудноразрешимую проблему общенационального характера. Официальная статистика констатировала: каждые четыре минуты в стране совершается ограбление, каждую минуту – кража! Ежедневно взламывались полторы тысячи легковых автомобилей, и злоумышленники похищали технику и вещи из салона.

Из материалов, предоставленных ему в штаб-квартире, Карл знал – «тихое семейство» местных мафиози, тесно связанное с каморрой, часто легализует свои преступные контакты под удобным прикрытием общественной организации «Фронт борьбы за демократию». «Фронт» постоянно устраивал шумные митинги, активно собирал среди населения пожертвования и рьяно призывал выступать и голосовать за разрыв с блоком НАТО. Но все это официально. Диц уже очень хорошо усвоил, что может скрываться за вполне благопристойным «фасадом», так же, как айсберг скрывает в глубине ледяных вод свою большую часть, тем более среди называвших себя сторонниками «Фронта» было множество совершенно различных людей. Некоторые из них часто разъезжали по побережью: у всех там находились дела, связанные с их бизнесом или работой.

Карл очень не любил торопливости в негласном расследовании.

– Торопливость, – любил он повторять старую пословицу, – гневит Бога и тешит дьявола.

Шаг за шагом, потихонечку, словно опытный охотник, скрадывающий пугливую дичь, инспектор Интерпола подбирался все ближе и ближе к цели. Особенно его интересовали среди сторонников «Фронта» связанные с междугородными и международными перевозками, а также с фрахтованием малотоннажных судов. Как считал Диц, среди них наиболее вероятно напасть на реальный след коммивояжеров «белой смерти» – перевозчиков наркотиков. В среду таких людей, близких к «Фронту», ему удалось, вернее, почти удалось внедрить своего тайного осведомителя Хорхе.

Тот был уже не молод, очень опытен и скрытен, легко завязывал знакомства и входил в доверие к разным людям, прекрасно владел техникой скрытой фото– и киносъемки. Словом, недаром считался одним из лучших полицейских агентов, с которыми когда-либо приходилось работать Карлу. И вот сейчас Диц ждал очередной встречи с ним…

За окном все так же пробегали под раскрытыми зонтами прохожие, проезжали, разбрызгивая лужи, автомобили. Хорхе не появлялся.

Пожилой бармен, чем-то похожий на отставного тореро – косыми бакенбардами или изящными движениями сухого мускулистого тела, – лениво начал подметать пол, собирая мусор в черный пластиковый мешок. Так он приберет несколько раз, потом к утру сделает в маленьком зале кафе генеральную уборку и выставит мешок к дверям, где его подберут мусорщики.

Диц примял в пепельнице окурок очередной сигареты. Где же Хорхе? Он и так уже опаздывает на сорок минут. Такое никак не похоже на столь аккуратного человека, уже много лет тайно сотрудничавшего с криминальной полицией. Но нельзя же в конце концов целый день проторчать в ожидании встречи в этой маленькой забегаловке? Тут и заказать-то нечего. Зато вполне свободно можно привлечь к себе ненужное внимание.

Кофе больше не хотелось, а от множества выкуренных сигарет горчило во рту. Карлом понемногу начало овладевать беспокойство: не очень приятно ждать, сидя сложа руки и не зная, что могло случиться с твоим человеком – почему он не пришел на встречу в назначенный день и час?

Подождав для контроля еще двадцать минут, Диц встал и расплатился. Бармен равнодушно ссыпал мелочь в выдвинутый ящик кассы. При этом глаза его из-под припухших, полуопущенных век зорко следили за руками Карла.

«Опасается ограбления», – понял Диц, увидев лежащую за барьером стойки большую собаку, настороженно поднявшую голову при его приближении.

Сев в свою малолитражку, Карл решил поехать в отель, плотно пообедать в ресторане и потом отправиться в номер – выспаться, если не подвернется ничего другого приятного на вечер. А там станет видно, как ему лучше поступить и что предпринять. Все равно по условиям связи следующая встреча с Хорхе могла состояться только завтра днем, на час позже сегодняшнего времени, в парке Ретиро…

Утро выдалось солнечным и теплым. Словно вчера не моросил прохладный дождь, не ходили по небу мрачные серые облака, а люди не раскрывали зонтов. Выспавшийся и отдохнувший Карл спустился в ресторан, – он страшно не любил дежурные завтраки, входившие в стоимость номера.

Выйдя из лифта, сыщик остановился на минутку в холле, рядом с прилавком продавца газет. Его здесь уже хорошо знали, и ежедневная подборка прессы, в которую входили все вчерашние издания и сегодняшние утренние, как всегда, была готова. Небрежно сунув пухлый сверток газет под мышку, Диц прошел в зал ресторана к «своему» столику: метр и все официанты прекрасно знали, что приезжий немец любит сидеть именно за ним. Заказав завтрак, Карл принялся просматривать пахнущие свежей типографской краской листы.

Официальная «Пайс» дала большую, на две полосы, политическую статью о проблемах дальнейшего участия страны в блоке НАТО. Подробно комментировалось решение правительства подключиться к деятельности натовского Координационного комитета по контролю над экспортом стратегических товаров в социалистические страны. Автор передовой ссылался на искреннее желание всемерно содействовать экспорту точной технологии и стремление поскорее достичь уровня экономического развития государств – членов НАТО и Японии. Карл, быстро пробегавший глазами по ровным столбцам строк, презрительно скривил губы – любые благие пожелания разного толка политиков всегда вызывали у него только ироническую усмешку: политиканы просто ловко дурят головы электората и напускают тумана, а дела нет!

Еженедельник «Камбио-16» писал о впечатляющих успехах кабинетов социалистов в снижении уровня галопирующей инфляции и о проблемах занятости населения общественно-полезным трудом. Диц разочарованно свернул газету – опять ничего нового. Профашистский «Алькасар» он сразу же отложил в сторону, даже не читая. Там, наверняка, как всегда, одно и то же – истерические вопли под пустой барабанный треск и угрозы в адрес «врагов нации». Больше всего его интересовали вчерашние вечерние газеты. Именно в них в разделах скандальной и уголовной хроники Карл научился выуживать заслуживающую внимания любопытную информацию. Но просмотр вечерней прессы традиционно оставлял на время первой утренней сигареты после чашечки крепкого черного кофе.

Плотно позавтракав, Диц с удовольствием закурил и развернул бульварный листок, отпечатанный мелким шрифтом на плохонькой сероватой бумаге. В глаза сразу бросилась большая фотография – санитарная машина, рослый полицейский, осаживающий немногочисленных зевак, скрючившееся около стены дома тело. Сразу даже не понять: мужчина это или женщина?

Карл прочел подпись под снимком: «Несчастный случай на улице Алкала. Водитель скрылся с места преступления. Пострадавший Фелисиано Родригес, пятидесяти четырех лет, не приходя в сознание, скончался в карете „скорой помощи“ по дороге в больницу».

Сердце, словно споткнувшись, на секунду замерло в груди, а потом начало биться гулкими толчками, отдававшими колющей болью под левой лопаткой. На лбу выступила холодная испарина. Бульварный листок выскользнул из ослабевших пальцев и упал на стол, но Диц даже не обратил на это никакого внимания. Забыв про лежащую в пепельнице горящую сигарету, он подрагивающими пальцами достал и закурил новую. Яркие краски такого радостного солнечного утра словно в один миг поблекли, и мир стал казаться черно-белым, как только что увиденная им фотография в газете. Больше ничего не хотелось. Внутри у сыщика вдруг образовалась гулкая пустота, которую медленно начало заполнять тягостное чувство непоправимости случившегося несчастья.

Вот почему вчера не пришел на встречу Хорхе. Не пришел, потому что скончался, не приходя в сознание, в машине «скорой» по дороге в больницу. Именно он работал здесь, скрываясь под псевдонимом Фелисиано Родригеса.

Оставив газеты на столике, Карл медленно пошел к выходу из ресторана.

Действительно ли произошел нелепый несчастный случай? А если нет, что тогда? Значит, мафия как-то сумела вычислить его человека и точно нанести смертельный удар. Сильно и неожиданно. Бог мой, сколько же вопросов сразу возникает после гибели Хорхе! Теперь становится вполне очевидной связь «Фронта» и мафиози. Возможно, Карл проявил излишнюю самонадеянность и недооценил противника? Ошибся, трагически просчитался, введя в операцию погибшего ценного агента? Не означает ли смерть Хорхе серьезное, сделанное чисто в духе преступных сообществ, возможно, последнее предупреждение ему самому? В таком случае глупо игнорировать предупреждение. И чем он может достойно ответить на их удар, вернее, чем реально располагает в борьбе с профессиональными убийцами? Дело оборачивалось худо: зачем лицемерить перед самим собой, – внезапная гибель Хорхе оказалась страшной неожиданностью, ломавшей все прежние планы…

Рамон

– Сеньор Диц?! – тихо окликнул его портье в просторном холле отеля.

– Слушаю вас, – Карл не спеша подошел к стойке. Он все еще не мог опомниться от внезапно свалившегося на него известия.

– Вами настойчиво интересуется один господин, но мы не решились прервать ваш завтрак, – любезно улыбаясь богатому постояльцу, портье едва заметно кивнул в дальний угол холла. – Этот сеньор здесь. Сейчас он направляется в нашу сторону.

– Благодарю, – постарался безмятежно улыбнуться сыщик. Но в душе пожалел, что его отменный «дырокол», как он называл свой пистолет, остался наверху в номере. Если это следующий шаг мафиози, то «дырокол» мог очень пригодиться: они способны убить любого человека где угодно. Для этого существуют киллеры – «люди-торпеды».

Диц медленно обернулся. К нему шел средних лет человек, непримечательной наружности, одетый в дешевый, но аккуратно отглаженный и вычищенный костюм. Светлая сорочка, умело повязанный галстук и поношенные, но надраенные до лакового блеска туфли.

«Судя по стоимости костюма меня и не стали беспокоить», – решил Карл. Наметанным глазом он уже четко определил, что незнакомец без оружия. Но вместо пистолета он может прятать стилет в рукаве или мастерски владеть удавкой!

– Сеньор Диц? – Мужчина не протягивал руки, держался скромно, но с достоинством. – Вы можете уделить мне несколько минут?

– Зачем? – беззастенчиво рассматривая его в упор, мрачно поинтересовался Карл.

Настроение у него было просто отвратительным, и вести с кем бы то ни было пустые беседы совершенно не хотелось. Плевать он хотел на всех и на все, в том числе и на пресловутые правила приличия, которым так часто и неоправданно уделяют слишком повышенное внимание. Прослывешь нелюбезным? Ерунда! Хорхе от этого не воскреснет.

– Что вам нужно? – буркнул сыщик.

– Хотелось бы переговорить в конфиденциальной обстановке, – незнакомец сделал небольшую паузу и доверительно понизил глосс: – Относительно вчерашнего трагического происшествия на улице Алкала. Знаете, там автомобиль сбил мужчину…

Диц непроизвольно вздрогнул и весь напрягся. Неужели он оказался прав, подумав о том, что внезапная смерть Хорхе – предупреждение ему самому? Кто этот незнакомец, человек мафии? Нет, мало вероятно: так открыто действовать они вряд ли рискнут. Мафиози не любят «лобовых атак». Возможно, и, даже скорее всего, этого мужчину используют «втемную», не раскрывая перед ним всей сути, а только для выполнения конкретного поручения.

Однако надо решать: или – или! Отказаться от разговора? Нет, пожалуй, стоит все же потратить некоторое время и узнать, чего хочет этот нежданный визитер? Вдруг многое после беседы прояснится, и с глаз спадет пелена информационной слепоты – нельзя же все время двигаться на ощупь!

– Хорошо, – наконец решившись, кивнул Карл, – но побеседуем здесь. Рядом неплохое кафе. Идемте, у меня нет лишнего времени…

Сыщик привел незнакомца в расположенное рядом с холлом кафе и усадил его за столик спиной к дверям. Вопреки ожиданиям тот не возражал.

– Что будете пить: кофе или вино? – Диц тяжело опустился на плетеный стул, тонко заскрипевший под его массивным мускулистым телом.

– Если можно, сок и пару бутербродов, – тихо попросил незнакомец.

«Точно, идет „втемную“, – оценивающе разглядывая его, решил Карл. – Взяли для передачи мне ультиматума какого-то голодного безработного. Ладно, от угощения я не обеднею, а лишняя информация никогда не помешает».

– Так о чем вы желали поговорить? – поинтересовался Диц, дождавшись пока отойдет подальше официант.

– Вчера на моих глазах убили вашего человека.

– Что-то вы заговариваетесь, сеньор, не помню, как вас там… – Карл презрительно усмехнулся, откинувшись на спинку стула.

– Меня зовут Рамон… Вот. – Он положил на столик бульварный листок, сложенный так, что на виду оказалось фото с места происшествия. – Это – убийство, сеньор Диц! Самое настоящее. Поверьте, я знаю в этом толк, поскольку раньше служил в криминальной полиции.

– Вот как? Служили прежнему режиму генерала Франсиско Франко? Теперь, насколько я понимаю, вы остались без работы? А почему вас уволили? Вы были фашистом? Или, как это тут в Испании правильно называлось, членом партии национального движения?

– Из полиции увольняются по разным причинам, сеньор Диц. Я пришел сюда по делу, касающемуся не меня, но вас. И совершенно не интересуюсь, на кого работаете вы. Как говорили библейские мудрецы: многие знания – многие печали. А чем меньше знаешь, тем дольше живешь! Таков непреложный закон тех, кто играет в ваши игры, сеньор.

– Бросьте! Ни за что не поверю. Наверняка уже поинтересовались, – пренебрежительно отмахнулся Карл, – иначе молчали бы, как камень, о своем полицейском прошлом. Давайте короче – чего вы от меня хотите?

– Поиски заработка – весьма нелегкое дело, сеньор Диц. Особенно, когда у тебя семья. – Рамон аккуратно вытер губы салфеткой и закурил. – Вчера вечером я гулял по улице Алкала. Неожиданно меня обогнала большая темная машина с номером, заляпанным грязью. Впереди шел прохожий. Водитель вдруг резко вывернул руль, автомобиль занесло, и он буквально вмазал прохожего в стену дома, сильно ударив его задним крылом. Когда я подбежал, темное авто давно уехало, но ваш человек дышал и еще не потерял сознания. Конечно, опытному человеку стало сразу видно, что он не жилец: в этом я тоже кое-что понимаю, сеньор. Главное, пострадавший не потерял сознания. Другие прохожие подбежали позже, тогда у него уже был шок… Когда я наклонился над ним, приподняв ему голову и ослабив узел галстука, он взял меня за руку и тихо спросил: кто я? Потом попросил найти вас и передать всего одно слово. Он сказал, вы сразу поймете, о чем речь. Воля умирающего священна для католика, и я разыскал вас, чтобы выполнить ее.

– Прекрасный рассказ, сеньор Рамон! Какая буйная фантазия. Вам надо бы писать в газеты. С руками оторвут и заплатят гонорар. – Диц встал, собираясь уйти.

Беседа с безработным перестала его интересовать. Пришел обычный вымогатель подачки, каких тысячи в этом городе. И почему это Карл вдруг решил, что незнакомца в дешевом костюмчике подослали мафиози да еще с ультиматумом? После стольких лет работы в полиции ему пора уже избавиться от пустого фантазерства и создания внутренней нервотрепки. К сожалению, в жизни все намного проще и значительно страшней.

– Вы огорчитесь, сеньор Рамон, но я неблагодарный слушатель. Прощайте!

– Погодите, сеньор Диц! Вполне понимаю ваше оправданное недоверие. Должен сказать: я от Хорхе! Это имя назвал умиравший на улице Алкала мужчина.

Карл мгновенно остановился, вернулся к столу, присел. Возможно, он поторопился и действительно еще рано прерывать разговор?

– Принесите нам бутылочку хорошего коньяка, лучше всего «Фундадора», – приказал он подбежавшему по его знаку официанту, – и все, что там полагается, на ваш вкус. Не забудьте жареного барашка. Быстро!

Ожидая выполнения заказа, Диц лихорадочно прикидывал: могли ли Хорхе схватить и прилично «выпотрошить», прежде чем вмазать его машиной в стену дома на улице Алкала? Здесь настоящее имя тайного осведомителя знал только Карл, не считая, конечно, самого покойного. И вот теперь вдруг заявляется нежданно-негаданно пока еще несколько непонятный посланец убитого и называет как пароль его настоящее имя, видимо, желая этим вызвать к себе полное доверие сотрудника Интерпола?

«Нет, вряд ли Хорхе схватили и выворачивали наизнанку, – подумав, решил Диц. Иначе – зачем потом смерть от наезда неизвестного темного автомобиля? Он бы просто пропал и все, а искать потом бесполезно: преступные сообщества умеют прятать концы. Кроме того, Хорхе был не тем человеком, который готов выворачивать перед мафией свое нутро, даже под пыткой».

– Угощайтесь, сеньор Рамон. Мясо, сыр, фрукты, коньяк… так вы говорите?..

– Да, он просил вам назвать одно имя. Но… за вознаграждение.

– Так и сказал? Даже чувствуя неминуемое приближение смерти? – недоверчиво прищурился Карл.

– Зря иронизируете, – немного обиделся Рамон. – Он обещал, что вы хорошо заплатите за эту услугу. Вот и все.

Диц достал сигарету, не спеша прикурил, исподтишка наблюдая за бывшим полицейским. Тот спокойно чистил апельсин.

– Хорошо, – раскрыв бумажник, Карл положил на край стола крупную купюру.

– Этого мало, – покосившись на нее бесстрастно, сообщил Рамон.

Карл добавил еще несколько. Безработный тщательно пересчитал деньги и убрал их в карман пиджака.

– Я должен назвать вам имя: ДАНИЭЛЬ.

Диц чуть не подавился дымом сигареты: воистину сегодня наступило утро неожиданностей! Под кличкой Даниэль криминальной полиции многих стран Европы известен некий Ренато Кастеллано – один из весьма близких к главарю марсельской мафии людей. Самого главу марсельских бандитов – Гаэтано Зампу – арестовали, но его ближайший подручный все еще находился на свободе и, по проверенным сведениям Интерпола, продолжал заправлять темными делами на Средиземноморском побережье.

– Где его видели? Я имею в виду Даниэля. – Карл старался выглядеть абсолютно спокойным. Не хватало еще показать, как ты заинтересовался этой информацией и дать лишние козыри Рамону.

– Больше ничего не знаю. Клянусь святым Себастьяном и Богоматерью! Сами понимаете – долго мы не разговаривали: беднягу всего перемолотило при ударе, как в жерновах. Чудо, что он вообще смог еще что-то сказать.

– При нем ничего не было? Например, фотоаппарата?

– В руках ваш человек ничего не нес. Рядом с ним ничего не лежало, и в одежде не обнаружили, – четко ответил бывший полицейский. – Можете не сомневаться.

– Откуда вам известно про одежду? – У Дица снова проснулись прежние подозрения.

– Меня таскали как свидетеля в полицейский участок, а то бы я пришел к вам еще вчера.

– Ладно, и на том спасибо, что пришел хоть сегодня, – вздохнув, Карл достал из бумажника еще несколько купюр, подвинул их к Рамону по пластиковой облицовке стола. – Я вам от души советую навсегда забыть оба имени, которые вы мне назвали. Где вас можно найти, если вдруг понадобится?..

Тайник

Туфли на каучуковой подошве, джинсы, темная куртка. В ее внутреннем кармане – легкая черная шапочка спортивного типа, плотно охватывающая голову, и тюбик с тонирующим кремом для лица. Диц, как истинный прибалтийский немец, был светловолос и светлокож. Потому он очень не хотел, чтобы его могли узнать в сумерках или опознать потом по фотографии.

Отмычки, нанизанные на толстое стальное кольцо, он спрятал в рукаве куртки, а небольшой плоский «вальтер» сунул за пояс джинсов. Вооружаться дубинками, кастетами или баллончиками с газом Карл не хотел: все это может подвести в самый ответственный момент или доставить неприятности тебе самому. Пистолет так, на крайний случай, да и то – лучше пальнуть в воздух для острастки. Более всего Диц надеялся на самого себя.

Еще в гимназии он ходил в боксерский зал, потом увлекся кун-фу, а в университете играл в сборной команде по регби. Стычек и выяснения отношений на кулаках даже сразу с несколькими противниками сыщик не боялся. Но никогда не отличался драчливостью и всегда предпочитал избегать конфликтных ситуаций.

Хорхе проработал с «Фронтом борьбы за демократию» и с связанными с этой организацией людьми достаточно долго, но никаких фото– или киноматериалов пока еще не передавал. Карл совершенно твердо знал: его доверенный человек постоянно ведет скрытую фотосъемку, – Хорхе сам не раз говорил ему об этом на встречах. Он вообще отличался тем, что любил подкреплять свои сообщения фотографиями «действующих лиц».

Значит, если после его смерти ни на месте скоротечной трагедии, ни в одежде убитого не найдено фотоаппаратуры и отснятых пленок, то агент наверняка надежно спрятал их в тайниках. Либо в машине, либо в своей квартире, поскольку тайников оборудовано всего два, и Хорхе сам показывал их Карлу. Конечно, эти тайники уже вполне могли обнаружить шустрые местные детективы, но тогда Дицу это стало бы известно, поскольку он внимательно знакомился с материалами расследования, начатого криминальной полицией после гибели Хорхе на улице Алкала.

Впрочем, скорее всего, расследование закончится ничем, – все спишут на дорожно-транспортное происшествие со смертельным исходом. Автомашину явно не найдут: она уже давно в море на дне или превращена в металлолом. Мафия не привыкла оставлять следов и на преступников усердно работают опытные правоведы. И в полиции тоже не святые – от хорошей взятки редко кто откажется. Конечно, испанцы создали довольно сильную полицию, но и она не всесильна…

Могли добраться до тайников и те неизвестные люди, которые так неожиданно и страшно расправились с его тайным сотрудником. Наверняка они успели поинтересоваться его холостяцким жилищем и оставшейся на стоянке машиной. Но все же проверить тайники крайне необходимо. Сделать это Карл решил сам. Просить о помощи местную криминальную полицию ему что-то пока не очень хотелось, и он посчитал самым правильным в этой ситуации целиком положиться только на себя. Не зря же великий Людвиг ван Бетховен сказал: «Человек, помоги себе сам!»

Свой старый серенький «фольксваген»-черепашку Хорхе обычно припарковывал в небольшом глухом тупичке неподалеку от дома, где он снимал дешевую однокомнатную квартиру. Диц подъехал на «пежо» с другой стороны тупика, запер дверцы машины и вошел в проходной подъезд. Этот квартал считался пристанищем бедняков. Поэтому двери подъездов не запирались. В более богатых кварталах проделать подобный фокус вряд ли бы ему удалось.

Осторожно выглянув из-за полуоткрытой двери, Карл убедился, что машина Хорхе по-прежнему стоит на своем месте. Похоже, ее даже никто не трогал и не открывал. Неслышно выскользнув из парадного, он натянул на голову шапочку и, прижимаясь к стене, подошел к «фольксвагену». Сердце билось гулко и тревожно, ладони вспотели. Все время сыщику казалось, что вот-вот кто-то резко окликнет его или схватит за руку.

«Нет, вор из меня явно никогда не получится, – с усмешкой сделал вывод Диц. – Очень нервная работа… Да перестань же психовать, соберись!» – скомандовал он сам себе и вставил тонкий стальной крючок в замочную скважину левой дверцы «фольксвагена». Отмычка сработала безотказно, и через секунду он очутился внутри салона.

Первое, на что он бросил взгляд, – зеркало заднего обзора. Переведя дух, Карл осторожно снял зеркало и, нажав потайную пружину, открыл заднюю крышку. К его огромному разочарованию, нехитрый тайничок оказался пуст. Опередили, или Хорхе в последнее время словно что-то предвидел и ничего не держал там?

Едва сдерживая нетерпеливое желание поскорее выбраться из машины, пока его никто не заметил, Диц привел все в прежней вид, вылез и аккуратно запер за собой дверь. «Фольксваген» хотя и старенький, но все же за него можно выручить какие-то деньги, которые наверняка пригодятся вдове Хорхе.

Спрятав отмычки, он тихонько посмеялся над своими недавними страхами. Чего он боялся! Все оказалось на удивление просто. Итак, с машиной все теперь ясно. Чтобы довести дело до конца, надо попытаться проникнуть в квартиру. Если отснятые пленки все еще сохранились, то они могут находиться только там. Конечно, затеянный им негласный досмотр тайников погибшего осведомителя – дело довольно скользкое, при котором нервы натягиваются, как струны у рояля или арфы. К тому же он работает без всякого прикрытия, и в случае возникновения каких-либо нежелательных отклонений, помощи и поддержки ждать просто не от кого. Но что еще оставалось делать, после того как беднягу Хорхе вмазали в стену автомобилем? Отступать теперь не имеет смысла, нужно довести дело до конца.

Повернув к выходу из тупика, Карл увидел молодого парня в черной кожаной куртке, – он остановился прикурить. Диц поймал на себе его быстрый изучающий взгляд. Заметив, что на него тоже смотрят, парень отвернулся и быстро скрылся за углом. Кто это, случайный прохожий?

Снова появилось внутри неприятное зудящее чувство приближающейся опасности, но Карл усилием воли сумел быстро подавить его: нечего распускаться! Он уверил себя, что ничего плохого приключиться не может. В конце концов у него есть оружие – неоднократно проверенный в деле и никогда не подводивший «вальтер ППК», – излюбленный пистолет всех криминальных полицейских. Поправив рукоять «вальтера», засунутого за пояс джинсов, Карл с независимым видом пошел к дому, в котором раньше жил Хорхе, вернее, снимал квартиру.

Уже издалека Дицу бросился в глаза стоявший на другой стороне улицы большой темный автомобиль. Двое крепких мужчин среднего возраста лениво покуривали, облокотившись на его капот. Третий сидел за рулем.

«Ведут наблюдение за подъездом, – понял полицейский, – работают нагло, по-хозяйски. Эти друзья явно не из местной полиции. Но кто они? Не эта ли машина сбила моего человека? Хотя вряд ли, – ту, скорее всего, уже угнали в другой город, а там починили, перекрасили и продали через подставных лиц. Если вообще не уничтожили. Как поступить? Пройти мимо? Нет, во что бы то ни стало надо добыть пленки. Придется все-таки идти в квартиру. Внутрь они меня наверняка пустят, а вот как обратно? Им обязательно захочется узнать, зачем я туда ходил. Иначе – какой смысл сторожить около дома? Будем надеяться, что в квартире никого из них нет. Любопытно, что все они, как и тот парень у тупика, одеты в одинаковые черные кожаные куртки. Это заставляет задуматься». Стараясь не глядеть в сторону мужчин, куривших у капота автомобиля, Карл нарочито медленно вошел в подъезд. Лифтом он пользоваться не стал. Зато по лестнице поднимался, перепрыгивая сразу через две-три ступени, чтобы поскорее оказаться наверху. Вскоре, как он и ожидал, раздался стук входной двери. Диц быстро свесился через перила, стараясь разглядеть вошедшего. Внизу, настороженно прислушиваясь и задрав голову, стоял тот самый парень из тупика в черной кожаной куртке.

«Встреча обеспечена, – понял Карл. – Интересно, меня будут ждать в подъезде или на улице? Могут и подстраховаться, выставив людей и там, и там. Надо попробовать обойтись без буффонады и стрельбы. А как уж получится, ведомо только Всевышнему».

Замок на двери квартиры Хорхе капризничал и не желал открываться, – наверное, за последние дни в него не раз лазили отмычкой. Пришлось терять драгоценное время и провозиться с ним несколько лишних минут. Наконец Диц шагнул через порог в маленькую прихожую и осмотрелся. В такой всегда чистой и уютной квартирке агента царил жуткий беспорядок. Мебель сдвинута с мест, платяной шкаф открыт, все вещи разбросаны, перерыты бумаги в выдвинутых ящиках письменного стола и маленького секретера, паркет в некоторых местах разобран, – видимо, старательно искали тайники в полу. Ничего не скажешь, шустрые ребята.

Закрыв за собой изнутри входную дверь на засов, Карл еще раз убедился, что в квартире никто не прячется и только после этого пошел в кухню. Встав на стул, заметил, что решетку вытяжной вентиляции над плитой уже открывали. Это ему очень не понравилось. Быстро сняв ее, он сунул руку в проем, шаря пальцами по стенкам вентиляционного короба. Ничего. Тогда, привстав на цыпочки и балансируя на стуле с риском сорваться и сломать себе шею, он засунул руку в узкую вентиляционную шахту почти по плечо.

Наконец его пальцы нащупали тонкую леску, привязанную к ввинченному в стену шурупу. Через минуту у сыщика в руках оказхался маленький мешочек из тонкой кожи. Нетерпеливо оборвав стягивающую горловину мешочка леску, Карл заглянул в него.

Слава тебе, Господи! Все его старания теперь вознаграждены! Вытряхнув на ладонь содержимое кожаного кисета, Диц внимательно осмотрел несколько кассет портативного фотоаппарата: именно такая фототехника была излюбленным «инструментом» Хорхе, и владел он ею виртуозно. Убедившись, что пленки проявлены, он опять сложил их в мешочек и прикрепил его изнутри к поясу своих джинсов, пристегнув для верности тремя английскими булавками. Подойдя к разбитому зеркалу в прихожей, Карл тщательно намазал лицо красящим кремом, сразу сделавшись похожим на мулата. Конечно, его вполне могли успеть сфотографировать из машины, стоявшей напротив подъезда, но лишняя предосторожность никогда не мешала. Теперь оставалась самая малость: выбраться из дома, где раньше жил Хорхе, живым и здоровым…

Парень в черной кожаной куртке ждал его на площадке второго этажа. Диц сразу отметил: тот не курил, стоял у стены в расслабленной позе – бережет дыхание, готовясь к драке, и заранее позаботился о том, чтобы прикрыть спину.

Увидев спускающегося вниз Карла, парень сделал шаг в сторону от стены, загораживая дорогу. Диц тоже остановился на ступеньках – так он находился выше противника, что давало некоторые преимущества. Настороженно ловя каждое движение «черной куртки», Карл молча ждал, не предпринимая никаких действий.

– Сеньор, с вами хотят поговорить, – парень сделал быстрый шаг вперед.

– Кто и о чем? – Диц тут же шагнул назад, сохраняя дистанцию.

Он раздумывал – стоит ли сейчас двинуть этого молодчика ногой в челюсть и броситься вниз по лестнице или выждать более удобный момент? Если решил нападать, то бей! Но это – явно «объявление войны». Ладно, от куртки избавимся.

– Вам все объяснят. Идите, – парень шагнул в сторону, освобождая дорогу.

– Хорошо, – неожиданно для него легко согласился Карл и прошел вперед.

Спустившись на площадку второго этажа, Диц наотмашь резко и сильно ударил противника в грудь. Да так, что тот отлетел к шахте лифта, врезался в нее головой. Не удержавшись на ногах, «черная кожа» упал, потеряв сознание.

Карл быстро побежал вниз и выскочил из подъезда на улицу, надеясь быстро улизнуть в свою норку. Но его уже ждали двое мужчин, недавно куривших около темной машины.

Один из них, плохо выбритый, в надвинутом на глаза берете, пристально глядя на Дица, вытащил из-под полы своей кожаной куртки резиновую дубинку. Карлу давно знакомы эти бандитские игрушки – обычно немецкие уголовники надевали на такую дубинку кольца из толстой стальной проволоки, чтобы как можно сильнее покалечить избиваемого. Второй сунул руку в карман, явно надевая кастет. Судя по шрамам на лицах, кошачьим движениям и развитому верхнему плечевому поясу – это заметно даже под куртками, – против сыщика вышли бывалые, опытные бойцы. Они не знают жалости и сострадания, им неведомо милосердие: солдаты мафиозных «семей» подобны акулам или бойцовским псам. Хорошо, если им отдали приказ только вырубить Дица и доставить к боссу, а если все куда серьезнее? Хотя, если тебя начнут избивать до потери сознания, в этом тоже мало хорошего.

Улица была пустынна, сгущались сумерки. Помощи ждать неоткуда.

Сзади хлопнула дверь подъезда. Дальше тянуть не имело смысла, если только Карл не хотел лежать на кладбище или остаться калекой и, как его дядюшка, передвигаться в инвалидном кресле. Решив сработать на контратаках, сыщик дождался первого выпада мафиози. Резким боковым ударом он отбил руку с занесенной над его головой дубинкой и одновременно сильно пнул нападавшего ногой в живот. Тот упал. Видно, ему пришелся не по вкусу крепкий ботинок немца. Не давая противникам опомниться, Диц моментально развернулся, с ходу боднул второго головой в переносицу и тут же, сгруппировавшись, сжав свое большое и сильное тело в комок, как на поле игры в регби, кинулся под ноги набегавшему сзади парню в кожаной куртке.

Не успев опомниться или остановиться, молодчик перелетел через Карла и рухнул, глухо стукнувшись головой об асфальт. Звякнул выпавший из его руки кастет.

Диц быстро поднялся и резво побежал к знакомому проходному парадному, выводившему на соседнюю улицу, где остался его «пежо». Сзади послышался топот преследователей. Но Карл не зря несколько лет играл за сборную команду регби своего университета. Когда он очутился на нужной улице, преследователи оставались далеко позади.

Однако здесь подстерегала новая неожиданность – около колес его малолитражки копошилась некая подозрительная личность в грязном светлом плаще.

Раздумывать – только преступная трата времени. Карл, не останавливаясь, рванул из-за пояса «вальтер» и выстрелил в воздух, одновременно дико закричав что-то неразборчивое, но явно угрожающее. Мужчина, копавшийся около его машины, испуганно отпрыгнул далеко в сторону и, уронив какой-то предмет, стремглав кинулся прочь. Он явно не ожидал, что в него начнут стрелять.

Тяжело дыша, Диц, дрожавшей от нервного напряжения рукой, отпер машину. Плюхнулся на сиденье и завел мотор. Уже трогаясь с места, он бросил взгляд на тротуар. Там валялось длинное шило.

Дав газ, Карл мысленно поблагодарил себя за то, что сменил перед этой поездкой номера.

Риск – дело благородное

Снимки напоминали различные жанровые сценки, снятые уличным фотографом при помощи скрытой камеры. Мужчины, мужчины, мужчины… совершенно неизвестные Карлу люди разных возрастов, по-разному одетые, сфотографированные в разных местах города. Вполне возможно, даже не одного, а нескольких городов Испании и юга Франции. Хорхе часто на несколько дней уезжал или на побережье, или в какие-то поселки и маленькие селения с трудно запоминающимися названиями. Как теперь определить, где именно сделан снимок? По архитектуре домов, виднеющихся на втором плане? Затруднительно. Новостройки везде на одно лицо, а искать старый дом в Испании и сопредельных странах? Нет, надо идти другим путем, иначе совсем запутаешься и забредешь в дебри, из которых не выбраться.

Вот попалось несколько кадров, где есть женские лица, но на них Карл внимания не обращал.

Запершись в номере своего отеля, полицейский раскладывал фотографии, как пасьянс, подбирая лица к лицам, в надежде обнаружить хоть какую-нибудь закономерность или знакомое лицо. Отпечатки с найденных им пленок Диц сделал сам, арендовав на несколько часов небольшое частное фотоателье на окраине Мадрида. Он не желал, чтобы в ближайшее время кто-либо кроме него мог увидеть то, что заснял Хорхе, перед тем как его убили. Ведь пока ничего конкретно неизвестно, а так хотелось надеяться, что в одном из этих снимков таится разгадка, некий ключ ко всему происходящему!

Посмотрим, где же здесь Даниэль, доверенный человек марсельской мафии. Вот и он – в модном костюме, благородная седина на висках, что-то говорит почтительно слушающим его двум сеньорам средних лет. А вот он садится в машину, и рядом с ним уже совсем другие господа. Вот они в обществе весьма известного, можно даже сказать знаменитого, в преступном мире человека. Нет, «знаменитость» не вскрыл ни одного сейфа, ни разу не выстрелил из пистолета, никогда не торговал наркотиками. Он только представлял интересы крупных боссов преступного мира в судах всех инстанций. Весьма почитаемый мафией ловкий адвокат, за деньги продавший душу дьяволу.

Интересная компания. Возможно, придется взять за некую отправную точку в расследовании этого метра юриспруденции – не зря же он столько мелькает на снимках!

Карл достал хранившиеся у него в тайничке фотографии руководителей и наиболее активных функционеров «Фронта борьбы за демократию». Затем тщательно сверил их с каждым отпечатком с пленок Хорхе. Нет, никого из «Фронта» здесь не было. Глубокая, хорошо продуманная конспирация? Осуществление контактов функционеров «Фронта» с мафиози через специально выделенных лиц? Или у них вообще… нет никакой связи с преступниками?!

Диц даже поразился этой неожиданной мысли. Если серьезно задуматься, пока все складывалось очень странно: Хорхе весьма неплохо знал свое дело, тогда почему, занимаясь «Фронтом», он вышел на одного из главарей марсельской мафии, на Даниэля? Значит, в Сен-Клу, штаб-квартире Интерпола, тоже далеко не даром едят свой хлеб?

Предположим, Хорхе действительно нащупал тщательно скрытые от посторонних глаз нити, связывающие «Фронт» с мафией. И вскоре был убит. Поэтому бандиты и устроили засаду у его квартиры? Иначе, как понимать все то, что произошло за последние дни? На шутки и азартную игру в пейнтбол это совсем не похоже.

Карл встал и нервно заходил из угла в угол. Восемь широких шагов туда, потом восемь обратно. Толстый ковер глушил шаги. За окном сгустилась темнота, разорванная яркими бликами рекламы. Но они не высветят истины.

Что же получается? О работе его человека, то есть Хорхе, знал он сам, сотрудники его отдела в штаб-квартире Интерпола и несколько высокопоставленных чиновников из управления местной полиции. Теперь они всячески волынят дело с расследованием наезда на Хорхе неизвестного темного автомобиля. Иначе говоря – не хотят заниматься расследованием убийства негласного сотрудника Интерпола. Не местные ли полицейские и выдали его мафии? Естественно, не бескорыстно.

Диц вдруг почувствовал, что ему стало душно, и ворот рубашки, словно гаррота, сдавил шею: предатели среди своих? Впрочем, кто здесь свои, а кто – чужие? Это как взглянуть и с чьей стороны. При пристальном рассмотрении вполне может оказаться, что чужой – именно он сам!

Карл подошел к окну, приоткрыл одну створку рамы, подставив потный лоб свежему потоку воздуха. Надо взвесить все «за» и «против», прежде чем начинать задуманную им игру.

А почему, собственно, нет? Почему версия о предательстве или предателях в местной полиции не может иметь права на существование так же, как и другие? Разве мало в его практике подобных примеров коррупции и служения сыщиков «золотому тельцу»? Нет, надо срочно поворачивать события по-другому, напористо, смело и решительно действуя по своему собственному плану. Наверное, недаром говорят: риск – благородное дело! Вопрос в том, ради чего и как ты рискуешь? Здесь не казино с рулеткой, а проигрыш – не потеря денег, а потеря головы. И все же стоит рискнуть – расчетливо и хладнокровно, взвешивая каждый шаг, каждое слово. Собрать больше информации – и в тайную атаку, но при этом ни на секунду не забывать, что бежишь в штыковую на врага по минному полю! И вчерашние друзья в один миг способны оказаться злейшими противниками.

Диц вернулся к столу, собрал фотографии в стопку, аккуратно подровнял ее и положил перед собой.

Ну что же, уважаемые сеньоры, следующий ход за ним. И Карл Диц очень постарается, чтобы он оказался для вас совершенно неожиданным.

На предложение встретиться Рамон откликнулся сразу. Не стал тянуть или отнекиваться, а просто спросил: «Где и когда»?

Такой подход к делу Карлу понравился, и он назначил встречу в маленьком полуподвальном кабачке, который облюбовал заранее и держал как запасной вариант для встреч с погибшим Хорхе. Теперь он увидится там с Рамоном.

Кабачок располагался в небогатом рабочем квартале и днем почти всегда пустовал. Мягкий полумрак, клетчатые черно-красные скатерти на столиках, два выхода, из которых один через туалет выводил в захламленный лабиринт дворов – все это весьма импонировало Дицу. Верный своим привычкам, он прибыл на место встречи заранее и, сделав небольшой заказ, уселся на деревянный жесткий стул, ожидая прихода бывшего полицейского, тот появился в точно назначенное время.

– Хочу просить вас об одной услуге, Рамон. Вы сможете быстро найти несколько надежных людей, знакомых с приемами и методами работы криминальной полиции? – после взаимных приветствий и короткой, ничего не значащей беседы поинтересовался Карл.

– Не совсем понимаю, зачем это понадобилось? – Рамон отодвинул пустую чашку, на дне которой он меланхолично рассматривал кофейную гущу. – Что конкретно вы имеете в виду, уважаемый сеньор Диц?

Карл быстро осмотрелся. Кроме них да клевавшего носом за стойкой пожилого бармена, в зале кабачка ни души. И все же он слегка наклонился через стол к Рамону, заговорщицки понизив голос.

– Хочу поручить вам негласно собрать некоторые сведения о ряде лиц. Их фотографии и адреса мест, где они часто бывают, вы получите. Меня интересует о них все: любые, даже очень короткие контакты, связи, распорядок дня и прочее. Ну, не мне вам объяснять. Кстати, сеньор Рамон, я проверял – ваше увольнение из полиции не связано ни с политикой, ни с уголовщиной. Давайте считать, что вам просто отчаянно не повезло. Итак, вы беретесь?

– Надеюсь, сеньор Карл, сейчас вы не намерены втравить меня в политику? – криво усмехнулся Рамон. – прежде, чем дать согласие, необходимо знать, хотя бы приблизительно, с кем придется иметь дело. Что этим людям известно о работе криминальной полиции, где нам взять транспорт, какова будет оплата и…

– Довольно! – прервал его Диц, подняв руку. – Остановитесь! Все ясно! Отвечаю. Во-первых, дело чисто уголовное, никакой политики. Во-вторых, придется вас сильно огорчить: каждый из интересующих меня людей прекрасно знает о существовании криминальной полиции, и большинство из них всячески старается избегать любых встреч с ней. Все, что может понадобиться для успешной работы, вплоть до портативных фотокамер, немедленно появится у вас по первому требованию. Это не проблема. Об оплате вашего труда мы договоримся. Ну что, сеньор Рамон, вы берете фото? Или на примете нет людей, готовых на этом сделать деньги?

Рамон помолчал, раздумывая. Достал пачку дешевых сигарет без фильтра, прикурил, выпустив клуб синеватого табачного дыма.

– Уважаемый сеньор Диц! Безработных полицейских или малооплачиваемых полицейских-пенсионеров в Мадриде более, чем достаточно. И у всех большие семьи… И все домочадцы хотят есть каждый день, а цены растут так быстро, что за ними не угнаться. Давайте ваши фото! – Он взял протянутую Карлом пачку фотографий. Держа сигарету в руке, как указкой, ткнул ею в разложенные веером на столе снимки. – Кто из них вас интересует больше всего?

– Этот! – Диц показал на Даниэля. – И вот тот, седой, известный адвокат мафиози. Защищает их почти на каждом громком процессе. Прошу вас, Рамон, вести наблюдение круглосуточно. Результаты докладывать мне лично в форме обычной полицейской сводки, желательно ежедневно. О времени и месте встреч мы с вами заранее условимся. Сделанные фотоснимки прилагайте к сводке сразу. Возьмите ключи от машины: на заднем сиденье найдете кофр с необходимой фотоаппаратурой. Если возникнет такая необходимость, чаще меняйте автомобили, берите их напрокат. Держите конверт, в нем – деньги. Зря не тратьте – я все-таки не у Ротшильда работаю. Своих людей во все тонкости и подробности не посвящайте. И оставьте мне, пожалуйста, номер телефона, по которому можно отыскать вас в любое время суток. Мало ли что вдруг понадобится…

Старый друг из альма-матер

Утром следующего дня, спустившись в ресторан к завтраку, Диц увидел за своим столиком сухопарого молодого человека в очках с сильными линзами. Тот с улыбкой поднялся ему навстречу.

– Гюнтер!! Гюнтер Саре! – радостно засмеялся Карл, обнимая старого университетского товарища. – Какими судьбами в Мадриде? Видно, приехал полюбопытствовать на знаменитую и расхваленную корриду? Не ходи. Отвратительное и совершенно неинтересное зрелище. Будешь сильно разочарован: просто бойня животных, а тореро – мясник. Не понимаю, чем там восхищаться?

– Я по делу клиента, – лаконично пояснил Гюнтер, пытаясь высвободиться из медвежьих объятий Дица. – Да пусти же… Сейчас подадут завтрак.

– Вот как? Выходит, ты знал, что я здесь? – удивился Карл, усаживаясь за столик. – Но откуда, позволь спросить?

– Конечно, узнать о тебе – на уровне мистики. Разве в этом городе так много светловолосых верзил, говорящих с немецким акцентом? – не удержался, чтобы не съязвить, Саре. – Достаточно иметь язык и уметь хоть немного анализировать услышанное.

– Ты все такой же, – добродушно посмеялся Диц, принимаясь за еду.

– Да и ты совсем не меняешься. По-прежнему завидный аппетит молодого волка, – улыбнулся Гюнтер. – Как дела, Карл? Наверное, ты теперь стал важной международной полицейской шишкой?

– Скорее прыщом. Но пока не теряю надежд. А ты, как я вижу, все занимаешься адвокатской практикой?

– Да, сейчас у меня как раз очень интересное дело. Имущественный иск. Клиенты – наследники французского коммерсанта – желают получить компенсацию за реквизированную у них нацистами во время войны фирму. Всем нужны деньги. Инфляция!

– Археология, – презрительно хмыкнул Диц, – и охота тебе копаться в таком старом окаменелом дерьме?

– Ты тоже не выбираешь себе интересных дел, – уклончиво ответил Саре. – Я уже успел выяснить, что фирму прибрали к рукам эсэсманы во время оккупации Франции. Хозяина без лишних разговоров отправили в лагерь смерти, размещавшийся где-то в Польше. Забыл, как точно называется это местечко… Впрочем, подобные подробности не столь важны, суть заключается совсем в другом. Если раскручу дело на «всю катушку», то получу хороший процент. Мне уже удалось найти некоторые концы, я потянул за нити, и они привели меня сюда.

– Поздравляю! Путешествуешь за счет богатого клиента? Или это профессиональная тайна?

– Карл, прошу тебя, перестань дурачиться. Я несказанно обрадовался, узнав, что ты здесь, и очень надеюсь на твою помощь.

– В чем? – удивленно поднял брови Диц. Он уже покончил с завтраком и, рассеянно слушая Саре, быстро просматривал традиционную утреннюю подборку газет, дымя сигаретой. – Хочешь предложить мне проехаться за счет будущих наследников куда-нибудь к зулусам или поохотиться в саванне на жирафов? Должен тебя сильно огорчить, дорогой Гюнтер. Не могу, дела.

– Карл! Отложи свои газеты, допей кофе и пойдем прогуляемся по Прадо-Риколетос-Кастеллана, – словно не слыша его насмешек, миролюбиво предложил адвокат. – Название этого бульвара звучит для меня завораживающей райской музыкой. Я, как школьник, мечтающий о путешествиях в экзотические дальние страны, готов повторять его вновь и вновь. Когда еще доведется побывать здесь снова…

Они медленно шли по теневой стороне оживленной улицы. Карл, рассеянно слушая приятеля, глазел по сторонам, провожая взглядами хорошеньких женщин, а Саре, от волнения поминутно поправляя очки, рассказывал.

– …В сорок втором году в Париже работал в гестапо некий Эрих Шварц, приближенное лицо группенфюрера СС Поля – начальника хозяйственного управления ведомства рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера. Именно Шварц и прибрал к рукам фирму француза, а его самого упек в концлагерь. Предприятие вскоре продали, а на вырученные деньги приобрели землю. Но потом ее у Шварца перекупил некий Зальц, а у того – Карл Энгельхен.

– Кто? – заинтересованно переспросил до этого момента невнимательно слушавший Диц. Он даже взял Саре под руку, словно опасаясь, что тот сейчас может от него неожиданно уйти. – Кто, ты сказал, перекупил?

– Карл Энгельхен. Что, знакомое тебе имя? – недоуменно глядя на приятеля, повторил Гюнтер. «Все криминальные полицейские со своими странностями – заключил он. – Стоит ли обращать на это внимание?»

– Н-нет… Я просто так. Продолжай, пожалуйста. Любопытная история.

– Представляешь, мне удалось установить, что перепродажа земли – чистейшая афера! Подлог! Не спрашивай, как, но я все-таки до всего докопался. Это стоило немалых трудов и повлекло определенные расходы. Конечно, правдоискательство довольно опасное занятие, и ситуация не раз грозила серьезными неприятностями. Тем не менее теперь я знаю и располагаю фактами, что Зальц, Шварц и Энгельхен – одно и то же лицо! Просто этот эсэсман работал сначала во Франции под именем Шварца, потом его нарекли Зальцем и перебросили на другой участок, но на самом деле он – Энгельхен!

– М-да… – кисло протянул Диц. – Весьма любопытная и крайне запутанная история. Но все это случилось очень давно, во время Второй мировой войны. Скажи, Гюнтер, чем же я могу тебе помочь?

– Ты работаешь в Международной криминальной полиции. Помоги мне добыть архивные материалы об Энгельхене. Наверное, у вас в картотеках найдутся сведения о нем.

Диц, не отвечая, увлек Гюнтера в манящую прохладу модной торговой галереи со множеством бутиков. Некоторое время они молча шли рядом.

– Видишь ли, моя фирма не занимается политикой, – наконец сказал Карл. – Статья третья устава Интерпола строго запрещает нам участвовать в расследованиях любых акций политического, расового или религиозного характера. А во времена нацизма гестапо являлось тайной политической полицией! Нюрнбергским трибуналом оно признано преступной военной организацией. Лучше поищи архивные материалы дома, в Германии. Не пробовал?

– В Германии… – фыркнул Саре. – Там все подобные сведения хранятся за семью замками. Разве ты не знаешь, что практически каждый гестаповец был еще и уголовным преступником, не говоря уже об СС в целом? До того как Гитлер сколотил из них свой «черный орден», многие будущие члены СС, вплоть до генералов, сидели в тюрьмах, и отнюдь не за «политику!» Наверняка, все это аккуратно фиксировалось лучшей в мире криминальной полицией. Поэтому я и надеюсь, что в ваших архивах можно отыскать много интересного об эсэсманах. Тем более они сами проворачивали крупные уголовные дела во время войны.

– Бог мой, Гюнтер, да откуда же сейчас взять такие сведения? Прошло уже столько лет. К тому же значительную часть архива вывезли по указанию Сталина советские службы безопасности. От них не отставали и наши лучшие «друзья» американцы, тоннами отправлявшие документацию на транспортных самолетах за океан в архивы своей разведки. А сколько успели уничтожить и спрятать в хитрых тайниках сами эсэсовцы? Не проявляй детской наивности, мой друг, и, подобно Дон Кихоту, не воюй с ветряными мельницами. Смотри на вещи здраво, ты же правовед!

– Хорошо! – Саре нервно поправил очки, съезжавшие с потного носа. – Выходит, я знаю о твоей организации значительно больше тебя? Изволь, расскажу тебе кое-что. Возможно, после этого ты согласишься мне помочь.

– Посмотрим, – насторожился Диц.

– Знаешь, где располагалась штаб-квартира Интерпола во время Второй мировой войны? В Берлинском пригороде Ванзее. Да-да, том самом, где главари Третьего рейха разрабатывали планы уничтожения неарийских наций. С тридцать восьмого по сороковой год президентом Интерпола был штандартенфюрер СС, сотрудник гестапо Отто Стайнхасль. С сорокого года по сорок второй – группенфюрер СС, шеф военной полиции рейха Райнхард Гейдрих, а с сорок третьего по сорок пятый – шеф гестапо и СД, группенфюрер СС Эрнст Кальтенбруннер, которого союзники повесили за преступления против человечества.

Саре разволновался, побледнел и остановился, сделав вид, что разглядывает витрину ювелирного магазина. Диц даже испугался за приятеля – Гюнтер никогда не отличался крепким здоровьем, а в Мадриде жара и духота, в кажущемся бездонном голубом небе ни облачка, и только палит безжалостное светило. Где тот благодатный дождь, пролившийся на город несколько дней назад?

Интересно, что еще вырыл дотошный адвокат: с ним нужно держать ухо востро! С первого взгляда университетский товарищ кажется недалеким недотепой-неудачником, очкариком-зубрилкой, не способным оседлать «фортуну». Но это ложное впечатление. Гюнтер обладал острым и быстрым умом, проявлял немалые способности в анализе и отличался завидным упорством. Французам-наследникам фирмы повезло с адвокатом.

Немного отдышавшись и восстановив силы, Саре двинулся дальше, продолжив свой рассказ.

– Оккупировав Европу, нацисты успешно использовали досье и учеты Интерпола для выявления и уничтожения участников Сопротивления. Эсэсовцы фабриковали уголовные дела на политических деятелей, предпринимателей и других неугодных им лиц. Всем заправляли сотрудники СД и гестаповцы… Так попал в лагерь и дед моего клиента. У меня есть сведения, что значительная часть архива до сего времени хранится в вашей Парижской штаб-квартире. Если бы нам удалось найти среди старых бумаг уголовное дело на бывшего хозяина фирмы! Тогда можно точно узнать: кто, как и что сделал против него. И я бы выиграл важный процесс!

– И стал богатым… – покосившись на приятеля, тихо добавил Карл. Но громко он сказал совсем иное:

– Видишь ли, Гюнтер, тогда шла страшная война, кругом царила полная неразбериха, особенно в сорок пятом. И потом, насчет архива Интерпола. Откуда получены эти сведения? Кто даст стопроцентную гарантию, что это не пустые сплетни и слухи? Мне о нем ничего не известно. По крайней мере не известно о делах времен Второй мировой войны.

– Сплетни? – Лицо разволновавшегося Саре пошло красными пятнами. Он начал потихоньку терять контроль над собой. – Ну, мой милый! Ты – криминальный полицейский и отлично знаешь, какую власть над людьми и обстоятельствами дает обладание таким архивом. Бывшие члены «черного ордена» – эсэсманы – никогда и ни за что не выпустят его из своих рук. Кто же, находясь в здравом уме и твердой памяти, способен по собственной воле расстаться с компрометирующими материалами на десятки тысяч людей? А фашизация твоей «фирмы» продолжалась и после войны! Да-да, и после! Целых десять лет – с сорок шестого года по пятьдесят шестой, в Интерполе работал на различных ответственных должностях некий Дедерик Лоуваг – видный эсэсовец, один из бывших заместителей Кальтенбруннера! Видно, господа союзники без него никак не могли обойтись? А с шестьдесят восьмого года по семьдесят второй твоей конторой руководил представитель ФРГ Пауль Дикопф. Он тебе не знаком? Тоже бывший высокопоставленный эсэсман. Теперь даже известен номер его эсэсовского удостоверения: 337259. Значит, «черный орден» продолжает свое грязное дело и приставляет специальных людей тщательно хранить тайны прошлого, чтобы успешно использовать их в настоящем! Возможно, не зря на вашей эмблеме весы правосудия скрыты другими атрибутами, вроде мечей?

– Не горячись, Гюнтер, на нас уже оглядываются…

Диц повел его к столику уличного кафе под широким красно-белым полосатым зонтиком. Усадил на стул, предложил сигарету и заказал прохладительные напитки. Разговор с университетским товарищем, так неожиданно встреченным здесь, в столице Испании, начинал приобретать крайне важное для Карла значение. Как опытный сыщик, он решил попробовать выяснить, что еще важного известно Саре.

– О многом я тоже слышал… – осторожно начал Диц, внимательно наблюдая за реакцией адвоката. – Но как-то, знаешь ли, честно говоря, не хотелось верить в плохое. Я всегда старался держаться подальше от политики…

– Ты – вполне возможно. Но не твоя фирма! – горько усмехнувшись, перебил его Гюнтер. – Прикажешь растолковывать тебе, мой друг, прописные истины? Вспомни материалы 54-й Генеральной ассамблеи Интерпола в Вашингтоне. Американцы вовсю старательно и сильно тянут Международную криминальную полицию к политике. Причем тянут постоянно, и давление растет. Ваш шеф Джон Симпсон – большой дока в политическом сыске. Как-никак – руководитель секретной службы США.

– Я всегда полагал, что мы успешно разберемся со своими проблемами в Европе сами, без вмешательства и помощи американцев, – согласно кивнул Карл. – Но ты, как всегда, прав. Пока что-то не очень получается. Кругом расположены их базы, натыканы ракеты. Страшно, Гюнтер! Если возникнут серьезные разногласия с Советами и дело дойдет до вооруженного конфликта, русские ракеты долбанут не только по Америке, но и по нам. У красных огромная ядерная мощь. Германия вновь превратится в руины, среди которых тенями станут бродить умирающие от радиации люди.

– Ракеты – совсем другое дело. А вот выступавший на ассамблее министр юстиции США Эдвин Миз заявил: «Между США и странами Западной Европы – членами Интерпола, – уже хорошо налажен эффективный обмен информацией о преступлениях политического свойства». Вот видишь. – Саре снял очки и начал нервно протирать их стекла кусочком мягкой замши. – Карл! Если бы я не верил тебе, не знал тебя, разве я стал искать бы твоей помощи? Помоги мне, Карл! Удалось выяснить, что после окончания Второй мировой войны Энгельхен активно сотрудничал с испанскими спецслужбами режима генерала Франко. Ты же имеешь тесные контакты с местной криминальной полицией. Давай попробуем вместе отыскать архивные материалы. Мне очень нужно бесспорно доказать, что Энгельхен, Шварц и Зальц – одно и то же лицо! Иначе. Я ничего не добьюсь на процессе. Энгельхен еще жив, он очень богатый в ФРГ человек, с широкими связями в верхах. Без доказательств меня на суде раздавят, как беременного таракана. И мокрого пятна не останется.

– Подумай хорошенько: может, лучше всего бросить это тухлое дело? – сохраняя равнодушный вид, вкрадчиво предложил Диц. – Отдохни, развлекись. В Мадриде есть, что посмотреть. А я тем временем поищу для тебя другого богатого клиента, без всяких заморочек. Если туго с деньгами, скажи, не стесняйся, я одолжу, сколько нужно – отдашь, когда сможешь. Ты же не теряешь надежды разбогатеть?

– Нет-нет! – испуганно замахал руками Саре. – Нет! На свете должна существовать справедливость. Помоги мне выиграть процесс, Карл! Как старому товарищу по альма-матер.

– Не могу твердо обещать, Гюнтер. Но непременно попробую узнать, что можно сделать для тебя. Обещай подождать и не предпринимать необдуманных шагов – у стариков из «черного ордена» есть молодые последователи!

Дядя Карл

Вернувшись в номер отеля, Диц закурил и буквально рухнул в глубокое кресло. Некоторое время он сидел, отрешенно уставившись в стену «люкса», оклеенную дорогими, бежевого цвета, не раздражавшего глаз, обоями. Жадно докурив сигарету, небрежно ткнул окурок в пепельницу и торопливо вынул из пачки новую, хотя во рту уже скопилась горечь от никотина, а слюна приобрела коричневатый оттенок.

Как все ужасно! Почему неприятные события имеют свойство громоздиться друг на друга столь неожиданно, нелепо и совершенно отвратительно. Убили Хорхе, до сих пор полная неясность с этим чертовым «Фронтом борьбы за демократию». И тут, словно в насмешку, еще неожиданный удар госпожи Судьбы – появление старого университетского приятеля Саре!

Бедный Гюнтер, если бы он только знал, к кому обратился за помощью, надеясь выиграть затянувшийся судебный процесс в пользу своего французского клиента, и на этом немного разбогатеть. Пришел, не зная, что Дица назвали Карлом в честь старшего брата его матери – Карла Энгельхена!

Каких трудов стоило скрыть волнение при упоминании адвокатом имени дяди! Диц никогда не предполагал, что у него вдруг может возникнуть желание удавить старого университетского приятеля и вместе с ним похоронить все семейные тайны. Британцы любят говорить про скелет в шкафу – так пусть он там и останется навеки, а каждому, кто сунет туда нос, надо его очень больно прищемить!

Вот когда темное прошлое бездетного оберштурмбаннфюрера СС Карла Энгельхена неожиданно схватило за штаны его любимого племянника. Неужели родной брат его доброй матери – такой веселый и жизнелюбивый, несмотря на паралич, – действительно работал во время войны в Париже под именем Шварца? Помнится, дядя неоднократно упоминал, что при нацистах он служил в армии простым интендантом. Тогда почти все немцы служили, кто где, а дядя – в СС! Возможно, он совсем не обманывал, возможно, молодой тогда Карл Энгельхен, и правда был всего лишь интендантом, но… в гестапо! А что такое интенданты СС и в особенности тайной политической полиции? Золотые коронки и ценности казненных, целые эшелоны конфискованных вещей, разграбленные музеи, частные коллекции, хранилища банков во многих странах Европы, дешевая рабочая сила для ведущих немецких концернов, работавших на войну и многое, многое другое.

Боже правый! Старый дядя Карл – насмешливый и остроумный, большой любитель выпить и поиграть в карты или кости в кругу добрых друзей, знаток мировой литературы и искусства, не раз читавший племянникам наизусть Шекспира и Гёте, собравший неплохую коллекцию картин в своем доме. А какие крупные суммы он жертвовал в пользу общества инвалидов, хосписам, на детские приюты и больницы для инвалидов! И это – член СС. Бывший гестаповец, кровавый палач, без зазрения совести присвоивший состояние богатого французского коммерсанта? Вполне возможно, даже не одного! Просто не укладывается все это в голове!

До чего же чертовски сложно переплетаются судьбы людей. Помнится, мать рассказывала, как в тяжелое послевоенное время ее брат – дядя Карл Энгельхен очень помог отцу Дица встать на ноги. Помог деньгами и своими связями. Сам дядя Карл жил в то время за границей. Кажется, даже здесь, в Испании. Значит, он скрывался от трибунала союзников? Наверное, и в Интерполе у него хорошие знакомства через бывших друзей по корпусу СС?

Однако почему сейчас обязательно надо ждать плохих последствий? Еще никто не доказал, что речь идет именно о его дяде, а не другом Карле Энгельхене. Мало ли, какие случаются удивительные совпадения.

Но нет, сердцем Диц чувствовал – здесь не случайное совпадение. Саре разрыл навозную кучу, которую все считали давно похороненной под другим хламом. Теперь надо быстро и четко думать о том, как выпутаться из всей этой мерзкой истории. Как, не замаравшись, вылезти абсолютно сухим и чистым из той огромной кучи дерьма, которую неожиданно навалил на него старый приятель Гюнтер. Черт бы побрал его совсем вместе с французскими клиентами! Однако не чертыхайся, здесь руганью и множеством выкуренных сигарет не поможешь. Нужно придумать нечто радикальное. И такое, чтобы комар носа подточить не мог!

Что же делать? Для начала, пожалуй, проверим: действительно ли есть в архивах материалы о дяде и его прошлом. И, если есть, то… То что?

Впрочем, надо еще как-то исхитриться и суметь проверить. Просто так до архивных данных ни за что не доберешься. Наверняка, они хранятся в анналах не уголовной, а политической полиции или у военной контрразведки. Ну, ничего, первым делом проверим родного дядюшку по информационным массивам Интерпола, а для подозрительных местных «друзей» разработаем небольшую, нехитрую комбинацию. Теперь волей-неволей придется разбрасываться, разрываться на части, занимаясь сразу двумя важными делами – средиземноморской мафией и милым родственником, немало «пошалившим» в период войны. Гюнтер, убаюканный обещаниями, пока затихнет на несколько дней и не станет дергать напоминаниями и новыми просьбами. Однако тянуть никак нельзя. Упустишь время – потом могут наступить непредсказуемые последствия.

Карл решительно пододвинул поближе к себе телефонный аппарат, снял трубку и набрал номер.

– Алло, сеньор Рамон? Диц у аппарата. Мне срочно нужны материалы еще на одно лицо. Запишите: Гарсиа Раскес. Он работает в информационном центре той организации, где вы раньше имели честь состоять на службе. Ясно? Это действительно срочно, Рамон…

Информация

Диц прекрасно знал структуру и возможности оперативных учетов Интерпола, располагавшего сведениями о личностях более чем восьмисот тысяч различных уголовных преступников. Эти данные были рассортированы и сконцентрированы в миллионе шестистах тысячах секретных досье. Кроме того, информационный центр Интерпола имел фотографии и дактилоскопические карты еще ста тысяч преступников из разных концов света, вплоть до Африки и Австралии. В срочном порядке перерыть такой огромный массив информации, даже при помощи суперсовременного компьютера? А еще неплохо сунуть нос в раздел регистрации общих данных о международных преступлениях, включающий сведения о паспортах и автомобилях, в том числе угнанных и украденных. Где проверять в первую очередь? Где наверняка есть архивные материалы на бывшего оберштурмбаннфюрера СС Карла Энгельхена, одно время скрывавшегося под именем Шварц?

Все данные криминальных учетов специальным образом закодированы и загнаны в «неразговорчивые» электронные машины, не желающие общаться без кодов и паролей. Успехи электроники дали возможность конструировать и производить сложнейшее автоматическое оборудование, которое из громоздких дорогих устройств с применением тысяч электронных ламп стало сначала превращаться в меньшее и более дешевое на транзисторах, а затем и нынешнее – малогабаритные компьютеры на кремниевых «чипах» – миниатюрных блоках с большой информационной емкостью, применяемых для хранения и обработки информации.

Самое ценное – информация! Тот, кто ею владеет, – хозяин положения! Эту полицейскую истину Карл Диц усвоил давно и очень прочно. Причем лучше иметь не просто информацию, а «компромат» – компрометирующую информацию.

Но проклятые компьютеры умели хранить секреты компромата не хуже сказочных гномов, тысячи лет надежно прятавших от людей свои несметные сокровища в недоступных горных пещерах. Нужная Карлу информация могла быть скрыта в таких тайниках и дебрях хитрой, подстерегающей чужака ловушками чуть ли не на каждом шагу электроники, что без знающего все тонкости «проводника» даже нечего думать туда проникнуть, как в страну Зазеркалья, заколдованную могущественным злым волшебником.

И все же Диц решил попробовать открыть электронный «сезам» архива. Встреча с Гюнтером Саре крайне обеспокоила его, выбила из привычной колеи. Еще в университете будущий адвокат прослыл весьма настырным и далеко не тупым парнем, стремившимся в каждом случае составить обо всем свое собственное мнение и самостоятельно докопаться до истины. Неплохой аналитик и законовед. Даже не получив никакой обещанной помощи от Карла, он вряд ли остановится на полдороге. Только обозлится и начнет рыть, как фокстерьер, пытающийся по приказу хозяина вытащить из глубокой норы лису. Он способен рыть, пока не вцепится ей в горло.

Доводить до этого никак нельзя! Тогда даже большие деньги не помогут замять громкого и грязного скандала. Всегда стоит помнить: дядя Энгельхен вложил крупные средства в семейное дело Дицев, немало поспособствовав его процветанию.

Кроме того, Карл хотел знать правду, какой бы горькой она ни оказалась. А узнав ее – попытаться уничтожить все сведения, имеющиеся в архиве в отношении дяди. Так, на всякий случай. Пусть имя бывшего оберштурмбаннфюрера СС Карла Энгельхена – ныне старого инвалида – навсегда канет в Лету. Военным делам тоже должен быть срок давности…

Один из ведущих сотрудников информационного центра полицейского управления Гарсиа Раскес – моложавый, светлоглазый шатен – как всегда крутился в запарке, создавая вид крайне занятого важным делом человека. Большой артист!

Диц несколько минут молча постоял у него за спиной, наблюдая, как лихо Раскес «вгоняет» в компьютер новые данные, не переставая при этом болтать по телефону, потом легонько тронул Гарсиа за плечо, заставив Раскеса вздрогнуть и обернуться.

– А, это ты, – с явным облегчением сказал Гарсиа, промокнув лоб платком. – Я думал, пожаловало начальство. Салют! Что надо потомку тевтонов?

– Привет! Хочу поинтересоваться в наших архивах одной одиозной личностью. Пристрой меня к какой-нибудь электронной кумушке, желательно к такой, чтобы побольше знала и любила посудачить о чужих грехах. Наверняка у тебя есть такая, по глазам вижу!

– Хорошо, давай бланк разрешения, физиономист, – повернулся к нему Раскес. – И все получится тип-топ! Я покорно выполню ваше желание, герр Диц.

– Гарсиа, – укоризненно покачал головой Карл, – меня совершенно не интересуют подданные вашей католической державы или современные уголовники. Нужны сведения всего-навсего примерно полувековой давности о моем соотечественнике. Можно их получить у вас?

– Мои, как ты любишь говорить «кумушки», и это смогут, – гордо сказал программист. – Запросят в конце концов других, если не найдут у себя. Но все равно, для получения любых архивных данных нужен специальный допуск. Он у тебя есть? Говори, как на исповеди! А то я знаю тебя.

– Конечно! – не моргнув глазом, солгал Диц. – Ты же знаешь, как я всегда ужасно тороплюсь. Завтра занесу тебе эту несчастную бумажонку, а пока давай не станем терять золотого времени. – Карл ласково, но сильно потянул Гарсиа в дальний угол зала информационного центра, подальше от остальных сотруднков, пока они не обратили на них внимания. – Вчера вечером я видел потрясающую женщину! И даже знаю, где она обычно проводит свободное время. Очень интересная датчанка. Фигура Венеры, точеные ноги, большие голубые глаза и водопад белокурых волос до плеч!

– Блондинка? – Гарсиа облизал пересохшие пухлые губы. – Но допуск завтра все-таки обязательно принеси. Ты же в курсе, какие строгости с запросами по архивам. Если бы ты хотел чего другого… Пожалуйста, не подводи меня, Карл. И расскажи, где найти датчанку?.. Вот, здесь можешь расположиться, – инженер подвел его к пульту в дальнем закутке. – Постараюсь, чтобы тебе не мешали. Если потребуется получить распечатку данных, нажмешь вот эту кнопку. Потом обязательно подойди ко мне: я должен зарегистрировать распечатку в журнале учета. Учти, Карл, у нас постоянно проверяют выходы машин, а на печатающих устройствах стоят счетчики. Машину не подкупишь, а со счетчиком не договоришься!

Последние слова Гарсиа очень не понравились Дицу. Непроизвольно поморщившись, он уселся на пластиковый стул перед дисплеем и положил пальцы на клавиатуру. Так, с чего ему лучше начать?

Первый запрос Карл сделал по линии своего отдела в Интерполе. Так проще влезть в электронную паутину и в случае чего запрос по «родной конторе» отводил любые подозрения от проникновения в сеть «чужака». Но самое главное – ему хорошо известны все пароли и коды, при вводе которых немедленно открывался засекреченный информационный «сезам», обслуживающий его подразделение.

Введя в машину необходимые данные, Диц закурил и, развалившись на стуле, стал терпеливо ждать, пока на экране дисплея не появятся нужные данные…

Вечером до предела уставший и вконец измученный, Карл сидел в своем номере отеля, потягивая прямо из горлышка высокой, оплетенной соломкой бутылки терпкое и красное, как кровь, вино. Мысленно он подводил итоги прошедшего дня.

К глубокому сожалению, ничего нового узнать не удалось. Зловредные электронные «гномы» неусыпно стерегли свои заветные сокровища, упорно не подпуская к ним никого чужого. Или все бред, россказни, и никаких сокровищ не существовало вообще? Да нет, похоже, они все-таки ждали своего часа в тайниках. После множество раз повторенных в разных вариантах попыток получения нужных сведений и стандартных ответов на экране «данных не имеется», Диц призадумался над странной закономерностью, почему, когда он запрашивал о каких-либо людях или операциях, имевших отношение к периоду Второй мировой войны и рассказам Гюнтера Саре, дисплей неизменно отплевывался от него отсутствием данных, словно наотрез отказывался общаться?

Тогда Карл решил схитрить: неужели человек тупее бездушного электронного железа? Зная код и пароль одного из подразделов архивного информационного банка, обслуживавшего его отдел, он попробовал получить данные об операции, в разработке которой принимал участие один из дядюшкиных знакомых.

Об этой операции Дицу удалось узнать совершенно случайно, волею судеб оказавшись на дружеской попойке, устроенной его коллегами из Сен-Клу. Спиртное лилось рекой, – они провожали на заслуженный отдых известного мастера криминального сыска, чье имя десятки лет повергало уголовников в дрожь. Ветерану преподнесли большой букет алых роз и белых лилий, адрес в солидной кожаной папке и памятный подарок. Потом все отправились в модный загородный ресторанчик, заказали петуха в белом вине. После третьего бокала начались пространные воспоминания расчувствовавшегося в кругу молодых коллег старика…

Эта давняя операция была не бог весть какой славной и секретной, ее успешно осуществили в начале пятидесятых годов, и попытка Карла получить о ней сведения принесла частичный успех. В числе консультантов-разработчиков машина выдала имя Карла Энгельхена. Но того ли? На новый запрос дисплей не замедлил ответить:

«Энгельхен – справок не давать! Блок „Джи“».

О таком информационном банке Карл никогда даже не слышал, а упрямая машина больше не хотела общаться без неизвестной ему замысловатой системы паролей и кодов.

Все вино – подарок знойного испанского солнца, – уже выпито. Вазочка с засахаренными орехами почти пуста. Карл прикрыл окно, задернул плотные шторы, чтобы не мешал шум уличного движения, включил кондиционер, разделся и лег в постель. Погасил свет. Темнота сразу принесла облегчение уставшим за день глазам…

Пока все складывается на удивление плохо. Сегодня даже не нашлось никакой возможности повидаться с Рамоном. Так и проторчал весь день напролет в информационном центре, тщетно пытаясь подобрать ключ и пароль доступа к секретному архиву, забросив другие дела. Время неумолимо идет, а он пока ни на шаг не продвинулся ближе к разгадке причины гибели Хорхе. Ничего нового и с этим загадочным «Фронтом борьбы за демократию». Мафиози Даниэль по-прежнему гуляет на свободе и, наверное, старательно готовит к отправке новую партию наркотиков, которые расползутся по Италии, Греции, Франции…

Гарсиа завтра с утра наверняка начнет рыскать по всему управлению, разыскивая Дица, чтобы напомнить о допуске к электронным архивам, которого у Карла не было и нет. Нет, потому что он не хочет и не может посвящать сейчас в свои дела никого из коллег. Не стоит забывать, что рядом с ним профессионалы до мозга костей. Как они отреагируют, кто знает?

И еще камнем на шее старый университетский приятель: адвокат Гюнтер Саре – сильные линзы очков и бледная саркастическая улыбка на длинном лице. Как невообразимо все вдруг перемешалось в жизни – старый дядя с его эсэсовским прошлым и присвоением фирмы неизвестного богатого француза, убитый мафией Хорхе, неожиданно появившийся адвокат Саре, Гарсиа Раскес со своими электронными машинами, торговец наркотиками мафиози Даниэль, бывший полицейский Рамон и хитроумные электронные коды и пароли. Кладовые кремниевой памяти компьютеров почему-то вдруг представились Дицу старой подземной тюрьмой, которую он видел в Мекнесе, когда ездил в Марокко. Более семи квадратных километров жутко запутанных, напоминающих преддверие ада катакомб, где слуги султанов когда-то содержали узников.

Карл, не зажигая света, сел на кровати, опустил голые ноги на пол. Подошвы ощутили мягкий ворс пушистого ковра. Протянув руку, он нащупал на ночном столике сигареты и долго курил, пока не почувствовал, как ставшая тяжелой от наваливающегося сна голова начинает сама клониться к подушке…

Ночью Дицу привиделся кошмарный сон, тягучий и липкий. Во сне, словно наяву, он бродил по старой подземной тюрьме марокканских султанов, со скрипом открывая одну за другой тяжелые двери вырубленных в камне камер-пещер и покрываясь холодным потом от страха, что может пропустить самую нужную. Потому что в каждом из каменных мешков могла скрываться разгадка всех тайн. Позади него шли с чадящими смоляными факелами в руках бесстрастные Гюнтер Саре и Гарсиа Раскес, сопровождавшие закутанных в широкие черные шелковые плащи палачей султана. Зловеще блестели в колеблющемся свете факелов острые кривые мечи, мрачно нависали серые глыбы низкого потолка подземелья, словно готовясь вот-вот рухнуть и раздавить, и похоронить Дица заживо в катакомбах.

Рассвет уже близок, это Карл знал, даже не видя под землей солнца. Если он не найдет до восхода солнца ответа, его казнят. А темные запутанные лабиринты коридоров тюрьмы и число дверей в них бесконечны…

Новый поворот

Они сидели на увитой плющом веранде маленького кафе в пригороде. Рамон казался чем-то расстроенным. Он часто затягивался сигаретой, зажав ее желтыми от табака пальцами так, словно боялся, что курево отнимут.

Карл умел уважать чужие чувства и решил подождать, пока его новый приятель не скажет все сам. Наконец бывший полицейский заговорил:

– К сожалению, я должен расторгнуть наш договор. – Он положил на стол объемистый пакет из плотной бумаги. – Здесь все, что вы хотели получить. И ключи от машины.

Диц молча курил.

– Поверьте, сеньор, нам нелегко отказаться от хорошего заработка, но…

– Но? – повторил за ним Карл.

– Но вы либо намеренно ввели нас в заблуждение, либо сами находитесь в полном неведении.

– В неведении относительно чего? – удивленно поднял брови немец. – Будьте добры объясниться.

– Сеньор, все люди, которые вас интересовали, имеют в Мадриде один и тот же адрес: квартал Маласанья, улица Мехиа Лакерика.

Карл недовольно нахмурился – по этому адресу в столице Испании располагалась штаб-квартира неонацистов. Их кумирами были Адольф Гитлер, Франсиско Франко и Бенито Муссолини. Но при чем здесь они? Ерунда какая-то получалась: неонацисты и мафиози. С какого бока тут «Фронт борьбы за демократию»?

– Извините, Рамон, что задаю вам такой вопрос, но не могли вы ошибиться? Слишком не вяжется одно с другим. У меня имелись другие сведения.

– Сначала ознакомьтесь с добытыми нами материалами, – равнодушно пожал плечами бывший криминальный полицейский. – Это политика, сеньор, причем самого грязного свойства! И мы не желаем иметь с этим никакого дела. Даже потеряв приличный заработок.

– Понятно… – процедил Карл. Хотя понятным пока назвать ничего нельзя. Сообщение Рамона круто поворачивало события и запутывало все окончательно. Но нельзя же признаться ему в этом сейчас здесь. Как говорят китайцы, «надо сохранить лицо». Придется посидеть, изучить как следует полученные сводки, внимательно просмотреть фотоматериалы, хорошенько подумать.

– Хорошо, я посмотрю… – прервал уже начинавшее неприлично затягиваться молчание Диц. – Как с другими поручениями? Помните, я недавно звонил вам и просил обязательно это сделать срочно.

– Вот, – Рамон положил поверх большого пакета пухлый серый конверт. – Все, что вы просили, здесь. Конечно, что могли и успели. Вы должны понять правильно.

– Хорошо, добавим премиальные. Скажите, я могу вас найти на прежнем месте? – поинтересовался Карл, отсчитывая деньги.

– Да, сеньор Диц, конечно… – закивал бывший полицейский, бережно убирая пачку купюр. – Мы всегда готовы помочь вам. Особенно, если дело не тухлое. Я имею в виду, политически…

Карлу показалось, что он и не уходил из зала информационного центра. Те же машины, тот же ровный гул сильных кондиционеров и все та же фигура вечно молодящегося Гарсиа в накрахмаленном белом халате. Когда Диц вошел в зал, инженер склонился над блоком компьютера с каким-то прибором в руках.

– Давай отойдем в сторонку, – поманил его за собой сыщик и, убедившись, что никто не может их подслушать, разве только хитрая электроника, но от этого все равно, как ни старайся не убережешься, тихо спросил: – Как мне получить информацию по банку «Джи»?

– «Джи»? – напряженно наморщил лоб Раскес. – А кто тебе вообще сказал о нем? Такого банка информации нет!

– Твои электронные кумушки, – усмехнулся Карл, – они все секреты выдадут.

– Вот болтушки, – вымученно улыбнулся в ответ побледневший инженер, отводя глаза в сторону. – Послушай моего совета: забудь об этом и все! Забудь навсегда, словно ничего не было и ты ничего не знаешь!

– Нет, Гарсиа. Так не пойдет! Не хочу афишировать свои дела, тебе это все равно ни к чему. Как говорят старые мафиози: меньше знаешь – дольше живешь, не так ли? Но поверь, это очень нужно. Лично мне! Давай договоримся по-хорошему.

– Глупости, Карл! – прервал его Раскес. – Кстати, где обещанный допуск? У тебя его, конечно, нет? Я так и думал. А еще все вокруг твердят о немецкой педантичности. Врут, как всегда! Я не пророк, но ты скоро наживешь большие неприятности со своим нездоровым любопытством. Знаешь, мне совсем не хочется сидеть в подвалах военной контрразведки. Пойми, электроника – очень хитрая штука! Ничего не стоит сравнить число запросов, сделанных по определенным банкам информации, с числом выданных к ним специальных допусков. И потом, эти бестии, – Гарсиа кивнул в сторону мигавших лампочками индикаторов машин, – запросто могут сами подать сигнал тревоги, если кто-то начнет усиленно ломиться в закрытую дверь. Сигнал мгновенно получат те, кому надо, а мы его даже не услышим. Узнаем об этом, только когда нас крепко возьмут за задницу бравые вояки. Нет, Карл, тут я тебе не помощник.

– При чем здесь военные?

– Испания маленькая и бедная страна, – пробормотал Раскес, – тут все невообразимо переплелось, не то, что у вас, в сытой и благополучной Германии. Ничем не могу тебе помочь.

– А себе? Себе ты хочешь помочь? – лукаво прищурился немец.

– Не понимаю.

– Сейчас объясню. Вот, ознакомься, – Диц протянул Раскесу несколько листов с машинописным текстом. – Ты, оказывается, весьма неплохо наладил взаимопонимание со своими электронными кумушками? Да, майн либер Гарсиа, электроника действительно очень хитрая штука, и при ее помощи при большом желании можно неплохо заработать. Удивительно, но при этом никто не подаст сигнала тревоги! Даже когда твои мощные компьютеры входят в сеть и тихо сосут чужую информацию, дорого стоящую среди бизнесменов. Правильно, жги листочки, Гарсиа! Я дам тебе другие копии: можешь их повесить дома, над кроватью на стене, забрав в рамочку, как вечную память собственной глупости и алчности или пристрой рамочку рядом с распятием. Думаю, стоит копии передать твоему начальству! Или даже еще лучше сразу отправить их в газеты. Какой «жареный» материал!

– Чего ты хочешь? – разом покрывшись холодным потом, Раскес обессиленно опустился на стул и простонал: – Мефистофель, шантажист!

– Не ругайся. Мне нужно получить сведения из блока информации, числящегося под литером «Джи».

Диц был переполнен в стремлении добиться своего. Рамон и его люди отлично поработали, и Раскесу теперь просто некуда деваться. Либо он уступит и сделает, что нужно, либо потеряет все. Правда, на сцене в любой момент может появиться новый опасный противник – военная контрразведка. Конечно, если этот слюнтяй не лжет. С ними лучше не иметь никаких дел, но кто знает: правда ли, что информационный банк «Джи» в ведении военных и под их контролем?

– Нас могут засечь, – Гарсиа вытер потный лоб платком. – И потом, я хотел бы иметь определенные гарантии.

– Ты их получишь, но только в обмен на пароль и шифр кода доступа к блоку «Джи».

– Карл! Это связано с политикой, с военными, – почти простонал инженер, – тебя устроит что-нибудь другое? Можно сделать хорошие и быстрые деньги. И, главное, совершенно безопасно.

– Нет! – твердо ответил Диц. – Ты правильно сказал: нас могут засечь. Поэтому не вздумай вилять хвостом и настучать на меня. Иначе на следующий же день все о тебе напечатают в газетах! Но ты ничего не прочтешь, поскольку уже станешь трупом.

– Что ты! О таких вещах лучше молчать даже на исповеди перед Господом Богом. – Испуганно отшатнулся Раскес. – Однако мне нужно время, чтобы все узнать. Ну, хотя бы день-два. Пойми, все не так просто.

– Не больше! – строго сказал Карл и подумал о старом университетском приятеле Гюнтере Саре…

Рамону Диц позвонил из таксофона: очень не хотелось доверять конфиденциальные разговоры гостиничному или служебному телефонам.

– Вам новое поручение, – сразу, без предисловий начал Карл, – никакой политики, можете не сомневаться. Надо только пару-тройку дней присмотреть за человеком, о котором я просил собрать данные. Заранее признателен и благодарен. Нет, звонить мне не следует, найдите иной способ. А я вас разыщу…

Операция «Эскориал»

Вечер выдался тихим и прохладным. После знойного дня, в окутавших город сиреневых сумерках, потянул легкий освежающий ветерок. Улицы заполнились народом, ярко светились витрины магазинов, мигали разноцветными огнями неоновые рекламы ресторанов, кафе, рекламы различных фирм.

Карл медленно шел, сам не зная куда, бредя по городу без определенной цели. Сказалось напряжение последних дней: он стал плохо спать, постоянно мучили неясные дурные предчувствия, не доставляли прежнего удовольствия обильные трапезы и хорошее вино. «Надо обязательно гулять перед сном», – решил Диц, но и на прогулке не удавалось избавиться от навязчивых мыслей о работе.

Как же все-таки получилось, что Хорхе усиленно начал интересоваться неонацистами? Раньше в Интерпол или местную полицию никаких данных об их связях с «Фронтом борьбы за демократию» не поступало. Какие общие интересы могли свести вместе одного из главарей мафиози Даниэля и крайне радикально настроенных неонацистов? Кто из них и почему убил Хорхе: мафия или неонацисты? Вполне возможно, существует еще одна, пока неизвестная Карлу, но, несомненно, враждебная сила, незаинтересованная в афишировании своих закулисных махинаций и политических интриг. Что это за сила, какая организация столь могущественна, каковы ее цели? Нет ответа и нет разгадки!

Бывший полицейский Рамон и его приятели недаром получали деньги – Диц теперь знал имена почти всех людей, снятых Хорхе на пленку. Однако имеющиеся у Карла сведения пока очень напоминают ему фрагменты известной детской игры в пазлы или кубики, когда на каждую грань куба наклеена только часть яркой картинки, а ребенок должен сложить ее целиком. Вставил кубик не так – и получается вместо цветка или домика черт знает что. И вот теперь сыщик, как умственно отсталый малыш, сколько ни старается, никак не может правильно сложить картинку. Не исключено, что у него в руках далеко не все нужные кубики. До чего же не хватает сейчас помощи Рамона. Но тот упорно избегает связываться с политическими делами. Хотя кому это сейчас нравится? Мир напряжен, и подсознательно боишься любого неосторожного толчка, способного сдвинуть его с точки равновесия. Кто знает, вдруг именно твои необдуманные действия и окажутся тем самым роковым толчком?

Война, независимо от красиво снятых фильмов и постоянных призывов американцев к защите свободного мира от международных террористов и коммунистической опасности, представлялась Карлу мрачным кошмаром, жуткой катастрофой, после которой уже не останется больше ничего. Он немало поездил по свету, и мир ему нравился таким, как он есть. А коммунисты и мифические террористы Дицу ничем не мешали. По крайней мере ни в одной из стран красные и социалисты не убивали полицейских, не торговали наркотиками, не грабили банки. Взгляды на устройство общества и его социальные институты при демократии могут быть свои у каждого человека. Иначе – какая же к чертям свобода? Карл считал вполне возможным обойтись в Европе и без американских ракет, с которыми, пожалуй, даже значительно хуже, чем без них. Но его никто никогда не спрашивал об этом: все решали «наверху».

Завтра должна состояться новая встреча с Раскесом в машинном зале информационного центра полицейского управления. Возможно, тогда разрешится хотя бы одна из множества скопившихся проблем.

Неожиданно Диц вышел на небольшую площадь, заполненную народом. Люди разных возрастов стояли группами и поодиночке, курили, пили из горлышка маленьких бутылочек пиво и прохладительные напитки, смеялись и спорили. Казалось, никто из них не обращал никакого внимания на импровизированную трибуну, с которой молодой человек в легкой светлой куртке и черных вельветовых джинсах обращался к собравшимся с какими-то призывами и тезисами.

Карл внимательно прислушался.

– Правительство потребовало вывода всех американских военнослужащих с территории военных баз в Сарагосе и Торрехоне-де-Ардосе. Но почему наш хваленый кабинет социалистов молчит о других самых крупных военных базах США в Испании? Разве они не знают о базе в Роте, что в провинции Кадис, и о базе в Мороне в провинции Альмерия? Значит, по-прежнему продолжатся тренировочные полеты самолетов США и стран НАТО с ядерными бомбами, а мы все останемся их золотниками при возникновении любого острого конфликта в районе Средиземноморья? Давно ли США бомбили Ливию, развязали бойню в Афганистане и начали войну в Ираке?

«Опять политика, – раздраженно подумал Диц. – просто шагу нельзя нигде ступить, чтобы тебе назойливо не прожужжали все уши политическими лозунгами и призывами. И каждый зовет к своему, тянет в свою сторону. До чего надоело!»

Он повернулся, чтобы поскорее уйти. Но тут его внимание привлекло большое полотнище, свешивающееся с трибуны. Знакомая эмблема! Да это же флаг «Фронта борьбы за демократию»! Вот, оказывается, на чей митинг, сам того не ведая, он сегодня забрел. Наверное, ему стоит хотя бы ненадолго остаться и послушать, о чем они тут толкуют, к чему и куда зовут?

– Что хорошего принесло нам членство в Общем рынке? – продолжал выступление молодой человек на трибуне. – Разорение множества крестьян, сокращение производства фруктов, вина и отлова рыбы в обмен на пустые обещания содействовать в продвижении на рынки Европы наших овощей?

Таких парней, как выступавший на трибуне, Карл уже видел много раз – в университетах и рабочих кварталах, в доках портов и на крестьянских полях. Для себя он определял их как «фанатиков идеи». Но вместе с тем следовало признать: такие парни никогда не занимались уголовщиной, не организовывали банды, не употребляли наркотиков.

Кто-то тронул сыщика за рукав. Диц обернулся. Миловидная девушка протягивала ему листы бумаги и шариковую ручку.

– Мы собираем подписи под петицией за выход страны из НАТО. Вы подпишите, сеньор?

Карл смешался. Отказаться? Подписать? Наконец он взял ручку и неразборчиво нацарапал что-то среди множества других подписей. Привычка постоянно конспирироваться взяла вверх, хотя вряд ли кто-нибудь мог задумать сличать его подпись, выискивая ее среди других.

– Спасибо, сеньор. – Девушка хотела отойти, но Диц придержал ее за локоть.

– Кто это сейчас выступает? Вы знаете?

– Лидер «Фронта», Хосе Фернандес.

«Видимо, я не прав, – думал Карл по дороге в отель, – даже имея достаточный опыт, так бездарно и глупо промахнуться: ни разу не сходить на их митинги. Давно стоило заставить себя собраться, да все наваливались разные дела. Заботы. И проклятая лень! Как просто судить обо всем по донесениям других и собранным до тебя другими оперативниками материалам – меньше хлопот. Забываешь, что поневоле принимаешь ту точку зрения, которая тебе, как на блюдечке, подается в официальных сводках. Но за весь митинг я не услышал ни единого слова, вызывающего во мне резкий протест. Странно? Неужели я сам становлюсь если уж не „красным“, то хотя бы „розовым“?»

Диц улыбнулся в ответ на свои мысли и быстрее зашагал по улице…

Гарсиа Раскес выглядел плохо. Осунувшийся, небрежно выбритый, под глазами лежали густые темные тени. Смуглое лицо приобрело какой-то мучнисто-оливковый оттенок.

«Волнуется, переживает. Трясется от животного страха. Наверное, каждую ночь напролет только и думает: как от меня поскорее избавиться», – решил Карл, следуя за инженером в уже хорошо ему знакомый дальний угол зала.

– Здесь тебе не помешают, – быстро оглядевшись, Гарсиа включил машину, подвинул ближе к дисплею стул. – Но я тебя умоляю, ради Пресвятой Девы, делай все побыстрее! Код и пароль я введу сам, – его пальцы быстро забегали по клавишам. – Не спрашивай даже, чего мне это стоило.

– Подлинников документов, которые получишь, – усмехнулся сыщик.

– Вот, готово, можешь вводить запрос. Мне уйти?

– Да, но только недалеко. Будь поблизости, чтобы я мог позвать тебя в любой момент.

Раскес отошел. Проводив его взглядом, Диц присел к пульту и быстро ввел запрос. По экрану дисплея побежали ровные зеленоватые строчки.

К несчастью, никакой ошибки или искажения информации нет: его родной дядя, бывший подполковник СС Карл Энгельхен до сих пор числился в картотеках специальных служб Германии и НАТО. Старый университетский приятель, дотошный Гюнтер Саре, оказался полностью прав – Энгельхен работал во время войны в гестапо в Париже под именем Отто Шварца, потом служил в Тулузе под именем Густава Зальца. Под этой же фамилией он жил в эмиграции уже в Испании. Машина выдавала все новые и новые подробности: год вступления в НСДАП, год вступления в СС, перевод в гестапо, даты присвоения очередных званий, получения наград, благодарностей рейхсфюрера Генриха Гиммлера…

Но сейчас для Дица биография дяди, воспроизведенная электроникой на экране дисплея, уже не представляла особого интереса. Какая теперь разница, когда именно Карл Энгельхен вступил в нацистскую партию или СС и где служил во время Второй мировой войны? Важно другое – этими данными никто никогда не должен воспользоваться для того, чтобы нанести удар по семейному и финансовому благополучию семьи Дицев!

Карл знаком подозвал вертевшегося неподалеку Раскеса.

– Слушай, можно изъять из памяти машины эти данные?

– Совсем?

– Ну да, совсем! Чтобы не осталось и малейшего следа!

– Я не знаю кода команды на уничтожение.

Раскес заметно нервничал, вертя в руках зажигалку. Маленький язычок пламени то вспыхивал, то моментально исчезал. Диц подумал о том, как просто все решалось раньше – сжег секретные бумаги, развеял по ветру пепел… Не то что эти бегущие невидимые электрические сигналы-импульсы.

– Если так необходимо, можно попробовать перегнать сведения в другой информационный блок, – немного подумав, предложил Гарсиа. – Их, конечно, найдут, однако далеко не сразу.

– Желательно, в самый секретный, – тоном приказа распорядился Карл. – Так, а это что такое? – Он ткнул пальцем в нижние строчки на экране.

– Коды операций, к которым данное лицо привлекалось как разработчик, исполнитель или консультант.

– Вот как. – Диц задумался. – Очень интересно. Значит, ты запомни: перегонишь данные в самый секретный и неожиданный банк информации, где их никто не додумается искать. Понял?

Гарсиа, словно марионетка, кивнул, судорожно сглотнув слюну. Ему ужасно хотелось, чтобы все это кошмарное дело закончилось как можно скорее – он уже весь взмок от страха, и рубаха прилипла к густо заросшей волосами спине. Запустить руки в архивы специальных служб! Дицу что, он улетит в Париж или Германию, а если машина вдруг дала сигнал тревоги контрразведчикам? Тогда первым потянут к ответу не Карла, а его, Раскеса. И вытянут все кишки, пока не добьются нужных сведений. Там хватает специалистов по этой части.

– Теперь взглянем на это, – Карл набрал код последней операции.

Через секунду на экране появилась надпись: «Совершенно секретно. Ознакомление строго ограничено. Операция „Эскориал“. Исполнитель – разведывательный отдел НАТО. Консультант – К. Энгельхен. Объект разработки – „Фронт борьбы за демократию“. Место проведения —…».

Диц нажал кнопку печатающего устройства. Заработал принтер. Сыщик откинулся на спинку стула и достал сигарету.

Побледневший Раскес обреченно закрыл глаза…

Вот когда все яркие кубики с непонятными до этого фрагментами картинки встали наконец на положенные им места! До чего же все одновременно и сложно, и просто! А с другой стороны, подло, страшно и очень опасно!

Карл зло отшвырнул пачку аккуратно отпечатанных машиной листов на кровать в номере отеля. Потом, спохватившись, бережно собрал их, сложил и спрятал в свой объемистый бумажник, мысленно укорив себя: нашел, чем бросаться!

Веселенькое дельце, черт его побери! У них тут подковерная политическая ожесточенная борьба, разные военные интриги, а он отвечай! Втравили в этакую мерзость! Ну уж нет, друзья, не выйдет, не на того напали, мы тоже успели кое-чему научиться.

Схватив шляпу, Диц быстро спустился вниз. В холле отеля его окликнул портье:

– Минутку, сеньор! Вам письмо!

Кивком поблагодарив, Карл, не глядя, сунул конверт в карман пиджака и вышел на улицу. Хотелось шагать и шагать, куда несут ноги и глядят глаза, потом зайти в первый попавшийся бар, крепко выпить, затеять с кем-нибудь драку, чтобы дать хоть какой-то выход скопившемуся раздражению.

Все ловко подстроено, буквально все! Долго и старательно разрабатываемый им «Фронт борьбы за демократию» вместе со своим молодежным лидером Хуаном Фернандесом никогда не имел никакого отношения ни к международным преступлениям, ни к средиземноморской мафии, ни к транспортировке и распространению на побережье наркотиков. Никогда! В этом отношении они чисты, словно ангелы небесные.

А он, Карл Диц, давно и не без веских оснований считавший себя вполне опытным полицейским, сам того не ведая, послушно плелся, как осел на веревочке, за разработчиками операции из разведотдела НАТО. Вот они в конце концов и сделали бы из глупого осла пресловутого козла отпущения: пожалуйте, герр Диц, в ад, жариться за чужие грехи.

Надо отдать разведчикам должное – разработка подготовлена и осуществлялась просто блестяще. Изощренный ум его дяди – старого гестаповца – подсказал офицерам разведки НАТО наилучший путь решения вопроса. Руководство альянса давно интересовало широкое движение в стране, направленное против военного блока. И вот начато осуществление первого этапа операции «Эскориал» – найдена пока не имеющая четкой политической платформы молодежная организация, по своей ориентации в чем-то весьма сходная с партией «зеленых». Одновременно в среде испанских неонацистов подобраны несколько боевиков для вступления во «Фронт» с приказом – терпеливо ждать своего часа, а пока ничем не выделяться, притихнуть и поступать, как все: собирать подписи под петициями, ходить на антивоенные демонстрации и митинги. Тем временем для штаб-квартиры Интерпола в Сен-Клу сотрудники разведки НАТО специально изготовили весьма правдоподобную информацию, якобы неопровержимо свидетельствующую о связях «Фронта» с мафией и, в частности, с каморрой. Свои люди в Интерполе нажали на нужные рычаги, и Международная криминальная полиция начала разработку молодежной организации как легального прикрытия мафиози. Дело стронулось. И стали готовиться ко второму этапу – просто иезуитская интрига, в которой чувствовалась рука герра Энгельхена.

По сигналу военной контрразведки боевики-неонацисты, заранее внедренные в ряды «Фронта», должны устроить кровавую стычку с полицией во время одной из больших демонстраций. Это старая, хорошо испытанная практика провокаций, прекрасно освоенная нацистами в период борьбы Адольфа Гитлера за власть в Германии. При таких столкновениях неизбежно возникает паника, – многие приходят на демонстрации с маленькими детьми: ведь всегда все было тихо и мирно! – неонацисты постараются, чтобы были жертвы с обеих сторон, и вполне способны открыть стрельбу, поджечь машины, начать громить магазины и мародерствовать. Уголовщина для них – родная стихия, они чувствуют себя в ней, словно рыба в воде!

Реакцию властей на подобные выступления предвидеть совсем не трудно – ни одно правительство не захочет терпеть подобные безобразия на улицах и ответит жесткими силовыми мерами, чтобы показать избирателям: оно способно полностью контролировать ситуацию и управлять ею. Следовательно, начнутся репрессии, поскольку даже самый демократичный режим не любит, когда посягают на устои государства. Все тюрьмы быстро забьют «под завязку».

И он, всегда считавший себя честным полицейским, помог бы неонацистам упечь за решетку сотни, а то и тысячи ни в чем не повинных людей.

А тут вроде как неожиданно с помощью давно купленной прессы вскрылись бы материалы о связи «Фронта» с мафиози, со страшной каморрой. Газеты тут же начали бы истерично кричать, что эту молодежную организацию уже давно держал на крючке Интерпол, но почему-то все тянул, и о правоте тех, кто видит будущее страны только в союзе с США.

Хорошо, если остановятся только на этом формировании общественного мнения. Но вполне возможно и существование запланированного суперсекретного третьего этапа, сведения о котором не доверили даже электронике. Боевики неонацистов при поддержке некоторых других крайне правых организаций способны спровоцировать уличные бои – оружие им дадут, в этом можно не сомневаться! – и начать строить баррикады.

Тогда в дело вступит АРМИЯ! По улицам, лязгая гусеницами, поползут боевые машины пехоты и танки, десантники в пятнистом камуфляже начнут прочесывать кварталы, заработают военно-полевые суды. Вынося один и тот же приговор… СМЕРТЬ! Это военная ДИКТАТУРА! Дай бог, чтобы подобного никогда не случилось.

Но каков этот старый оберштурмбаннфюрер Энгельхен, паралитик с холодным умом иезуита! Прекрасная работа. Видимо, да что там видимо, наверняка операция «Эскориал» – только один из элементов мозаики, небольшой фрагмент в сложной картине множества подобных операций, проводимых разведчиками НАТО для подготовки общественного мнения к новому повороту вправо. Они задались целью во всех странах опорочить идею выхода из военного блока, отправить на кладбище более активных борцов за ликвидацию баз, поднять неистовый шум в прессе. Заставить рядового обывателя бояться выходить на улицу и молить Бога о скорейшем появлении «твердой руки» в правительстве. Справедливости ради стоит признать, что их цели в ряде стран уже достигнуты почти полностью.

Не спецслужбы ли и убрали Хорхе, который, сам того не зная, мог интуитивно нащупать механизм начала осуществления широко задуманной провокации. И быстро поплатился за это жизнью. Значит, около его квартиры Карла встречали не мафиози и не нацисты, а замаскировавшиеся под них контрразведчики? Тогда они никогда не простят ему поражения. Вот интересно – согласись он тогда поговорить, что последовало бы за этим, что бы ему сказали? Скорее всего – ничего!

Убивать им его ни к чему, зато избили бы до потери сознания, отобрали найденные пленки, вывернули все карманы, чтобы полиция поверила: немец стал жертвой обычного уличного ограбления, совершенного какой-нибудь молодежной бандой.

И все-таки смерть Хорхе – серьезное предупреждение ему самому! Платить жизнью за осведомленность о замыслах военщины Диц не хотел. Как профессионал, он понимал – в покое его ни за что не оставят: наверняка они уже следят за ним, а если еще нет, то вскоре обязательно начнут. И стоит им только узнать о распечатке материалов об операции «Эскориал»…

Надо очень торопиться. Торопиться обезопасить себя!

Неожиданно он вспомнил о письме. Что за черт, от кого бы это? Напоминает о себе Гюнтер Саре? Но зачем ему это делать столь экзотическим способом, присылая письмо без адреса, без марок? К тому же сегодня вечером они договорились встретиться. Опять придется что-то врать, выкручиваться, отводить адвоката в сторону и кормить пустыми обещаниями и туманными намеками.

Повертев в руках конверт, Диц вскрыл письмо. Внутри оказалась узкая полоска бумаги с машинописным текстом: «Интересовавшее вас лицо вчера вечером неожиданно сменило адрес. Оплата по тарифу срочно».

Еще не осознав все до конца, а скорее по наитию, он поднес к клочку бумаги огонек зажигалки. Медленно растер в пальцах пепел.

Бог мой! Да это же сообщение Рамона! Как он сразу не догадался?! А лицо, о котором идет речь, наверняка Гарсиа Раскес, за которым Карл просил бывшего полицейского приглядеть. Видимо, Раскес уже арестован. Да, прав оказался бедняга – электроника хитрая штучка. Она все-таки подала сигнал тревоги, и он был услышан теми, кому предназначался. Значит, теперь времени нет совсем: настала его очередь!

На Раскеса ни в коей мере рассчитывать нельзя – долго он на допросах не продержится, заговорит и тут же со всеми потрохами выдаст Дица. А если испанские вояки поймают сыщика и упрячут в свои казематы, то потом и дядя вряд ли спасет со всеми своими связями. Конрразведчики предпочитают не выпускать из своих когтей жертву. Никогда! Сейчас в конрразведке, конечно, не так, как при старом режиме, но все равно очень не сладко. Да и к чему эти опасные приключения! Разве нечем больше заняться в Европе, кроме пустого и бездарного времяпрепровождения в какой-нибудь секретной военной тюрьме?

Диц нашел небольшое кафе, купил у бармена жетоны для телефона, прошел в кабину и, плотно прикрыв за собой дверь, набрал знакомый номер.

– Рамон? С нашим общим знакомым случилась большая неприятность? Да? Я так и думал, что его призовут на военную службу. Ах, не ошибся. Ну что же, значит, время подошло. Вы еще будете по этому номеру? Хорошо, я позвоню, ждите.

Прижав рукой рычаг телефонного аппарата, он несколько минут напряженно раздумывал – стоит ли рисковать и начинать играть с огнем? Но почему обязательно придется прятаться и отсиживаться в норе? А если его все же выследят и, как Хорхе, вмажут автомобилем в стену? Нет, если мыслить логически, то не должны – Раскес на первом допросе наверняка выложит им про распечатку. Значит, они немедленно начнут охотиться за Карлом, чтобы узнать: где секретные материалы об операции «Эскориал». А что спросить у трупа?

Пожалуй, при таком раскладе есть варианты вывернуться. Но надо совершенно точно знать – открыли за ним охоту или еще нет?

Контора на Ривьере

Отпустив рычаг, сыщик набрал номер служебного телефона Раскеса. Ответили после третьего гудка. Натренированный слух Дица четко уловил едва слышный характерный щелчок, когда на том конце провода подняли трубку: контрразведчики уже поставили спецтехнику.

– Алло! Сеньора Раскеса, пожалуйста… Кто спрашивает? Карл Диц… Хорошо, спасибо, я подожду.

Карл посмотрел на часы – через тридцать-сорок секунд надо разъединиться. Этого времени вполне достаточно, чтобы они установили, откуда поступил звонок. Или не стоит настораживать вояк зря? Все равно он все успеет, что задумал. Но как иначе их спровоцировать на активные действия и выманить из засады?

– Не нашли… жаль: передайте, что я позвоню позже.

Так, прошло почти три минуты. Они уже наверняка выехали. Надо поторапливаться, если еще не пропало желание поиграть в хитрые оперативные игры.

Диц выбежал на улицу, свернул в неприметный переулок и поднялся на веранду второго этажа небольшого ресторанчика. Сделав официанту небольшой заказ, он попросил его срочно вызвать такси и велел подать машину к выходу на бульвар. Но не раньше, чем через пять – семь минут.

– У вас так уютно. И я хочу успеть выпить свой кофе.

Сидя за столом, Карл увидел серую «вольво»: она остановилась, немного не доезжая до покинутого им кафе. Несколько мужчин, выйдя из машины, быстро разошлись в разные стороны. Один направился прямо к дверям заведения, откуда Диц только что звонил Раскесу. Надо полагать, загонщики вышли. Охота началась!

«Когда они не найдут меня в кафе, то тщательно прочешут весь квартал, заглянув в каждую щель. На это уйдет примерно полчаса. Потом им придется проверить: где моя машина? Это сделают по радио, связавшись с другой группой. Накинем еще пять минут. Одновременно контрразведчикам придется выяснять, нет ли меня в полицейском управлении или в номере гостиницы. А уж когда не найдут и там, станут ждать у отеля, куда я все равно должен рано или поздно вернуться. Пора уходить!»

Расплатившись, Карл спустился к выходу на бульвар и сел в ожидавшее такси. Через несколько минут он был уже в туристическом агентстве. Купив билет на ближайший самолет, вылетавший в Париж, он позвонил в Сен-Клу. По счастью, Шарль Дорнье оказался на месте.

– Срочно вызови меня телеграммой! – быстро заговорил в микрофон трубки Диц.

– Что случилось? – похоже, Дорнье заволновался.

– Не расспрашивай, потом все объясню. Настаивай на моем немедленном прибытии в штаб-квартиру. Копию телеграммы дай в отель. Сейчас только ты можешь меня выручить, Шарль! Я вляпался в дурно пахнущую политику.

– Хорошо… Все сделаю. Тебя встретить?

– Если можно, прямо у трапа. Я вылетаю в пятнадцать часов. Спасибо, Шарль! Ни секунды не сомневался, что смогу на тебя положиться.

В Париже до него добраться значительнее труднее. Кому бы это не было нужно – сотрудникам разведки НАТО или неонацистам. А с дядюшкой-паралитиком он еще поговорит по душам, дайте только срок. Подложить такую свинью любимому племяннику… Старая гестаповская каналья!

Впрочем, о дяде потом. Сейчас необходимо исхитриться и повернуть ситуацию так, чтобы всем здесь в Мадриде стало не до него! Пусть теперь попляшут под другую музыку, которую закажет он сам!

Карл поймал такси и попросил отвезти себя в приличную банковскую контору, желательно подальше от центра столицы.

Вскоре он под пристальным взглядом телекамеры, обшарившей своим голубоватым зрачком полупустой прохладный банковский зал, и рослого вооруженного охранника, застывшего у дверей, оформлял абонирование сейфовой ячейки. Попросив у служащего конверт, Диц вложил в него копии распечатки плана проведения операции «Эскориал» и подробно оговорил с клерком условия вскрытия сейфа. Подписав документы, он внес в кассу необходимую сумму и получил на руки дубликат ключа от одного из множества номерных стальных ящиков, замурованных в толстенную бетонную перегородку в подвале банковской конторы…

Такси Карл отпустил, не доезжая нескольких кварталов до отеля. Расплатившись с водителем, пошел дальше пешком.

– Вам телеграмма, сеньор Диц! Срочная! – остановил его в холле возглас пожилого портье. Отчего он так нервно кричит? Раньше всегда говорил тихо, а не орал как на восточном базаре. Приказали дать знак при появлении сыщика?

Взяв бланк телеграммы из рук портье, Карл незаметно осмотрелся: да, его ждали и, видимо, не доверяя имевшимся у них фотографиям, приказали портье подать какой-либо знак при его появлении. А тут просто подарок судьбы – срочная телеграмма. Вон, в разных углах просторного холла, сидят три господина. Посторонний ни за что не обратил бы на них внимания. Посторонний, но не профессиональный полицейский, знающий, что за ним открыта охота. Неужели решатся брать его здесь, прямо в холле? Нет, скорее всего, немного подождут и поднимутся следом за ним в номер – зачем лишние свидетели? Возможно даже, они вообще не станут торопиться с задержанием – хотят поводить, посмотреть, с кем встречается, прослушать разговоры, выявить побольше связей…

Боже, он опять совсем забыл про распечатку! Пока они ее не получат, ни за что не успокоятся. Надо ему поторапливаться!

– Закажите мне билет на вечерний рейс в Париж. И такси! – также громко распорядился Карл.

В номере следов обыска он не заметил. Или работали очень грамотные профессионалы, или просто вояки еще не успели сунуть сюда нос. Быстро побросав в дорожную сумку спортивного типа пару фотоаппаратов, портативный магнитофон, запасной револьвер и патроны, он безжалостно сжег все материалы о лидерах «Фронта борьбы за демократию» и спустил в унитаз ломкий пепел. Так же поступил и с фотографиями неонацистов, оставив при себе в потайном кармане на поясе брюк только снятые Хорхе пленки. Материалы, компрометирующие Гарсиа Раскеса, Диц уничтожил еще раньше.

Бедный адвокат Гюнтер Саре. Когда он сегодня придет в гости к старому университетскому приятелю, то попадет прямо в цепкие лапы военной конрразведки. Придется адвокату изрядно попотеть, объясняя им, кто он, откуда и зачем пришел к Дицу. Ну, ничего, Гюнтер перетерпит. Потреплют ему несколько дней нервы и отпустят. Но богатства Гюнтеру теперь не видать как своих ушей, потому что ему ни за что не выиграть процесс. Придется французским наследникам остаться без компенсации. Ничего, надо полагать, они не помрут с голоду. А ему пора на самолет…

Уже собравшись выйти из номера, Карл услышал тихие, крадущиеся шаги нескольких человек в коридоре. Остановились возле его двери. Он быстро и бесшумно прошел в ванную комнату и пустил воду.

В дверь номера громко постучали.

– Сеньор Диц?!

Карл молчал, притаившись в сумраке прихожей и на всякий случай расстегнув кобуру «вальтера» под мышкой.

– По-моему, он в ванной, – глухо проговорили за дверью.

Раздался хорошо знакомый Дицу тонкий скрежет отмычки, и ручка двери начала поворачиваться. Сыщик всем телом вжался в простенок.

Вошли двое. Первый, не осматриваясь, прошел сразу в комнату. Второй задержался, закрывая дверь. Когда он увидел Карла, глаза его округлились, рот приоткрылся, но крик застрял где-то внутри, так и не вырвавшись наружу. Отработанным движением Диц резко рубанул его ребром ладони по выступающему над воротником голубой сорочки кадыку. Контрразведчик осел. Придержав падающего противника, Карл добавил ему своим тяжелым кулаком по затылку.

Распахнув дверь, ведущую в гостиную, сыщик бросился на второго, сбил его с ног приемом регбиста, поймал за волосы и несколько раз сильно приложил головой о пол. Вот и пригодился толстый ковер, заглушивший все звуки. Поднявшись, Карл одернул пиджак и осторожно выглянул из номера. Хвала всем богам: в коридоре было пусто и тихо, ни одной живой души. Заперев за собой дверь номера, сыщик открыл заранее припасенным ключом выход на пожарную лестницу и спустился в подвал, где располагался гараж. С независимым видом он пересек гулкий бетонированный зал и очутился в помещении прачечной. Все уже рассчитано и отхронометрировано очень точно: не зря он столько времени изучал распорядок жизни отеля и все его потаенные закоулки. Как раз сейчас привезли партию нового белья. Показав шоферу фургона полицейское удостоверение, Карл забрался в крытый кузов пикапа и, никем не замеченный, с комфортом доехал до оживленного перекрестка, где быстро поймал такси.

Водителю фургона, обслуживавшего прачечную, он велел молчать, если тот не хочет нажить себе неприятностей с криминальной полицией. Полный курчавый шофер в ответ только закатил глаза и замахал на него руками:

– Что вы, сеньор! Я всегда, чем только могу, помогаю полиции.

– Числишься осведомителем? – прищурился немец.

– Раньше, да, – потупился водитель.

– Запомни, – угрожающе сказал немец, – если тебя дернет твой шеф из полиции, молчи как рыба! Иначе твоей толстой заднице придется вяляться на солнце под аккомпанемент воплей безутешной семьи. В наше время люди пропадают в одно мгновение, и ищут их годами и не находят.

Шофер уже покрылся мелкими бисеринками мелкого пота. О, Матерь Божья, откуда только свалился на его несчастную голову этот верзила-иностранец, говоривший на испанском с явным акцентом? Пожалуй, лучше всего действительно крепко держать язык за зубами и никому ничего не говорить. Особенно жене…

По дороге в аэропорт Диц попросил таксиста остановиться у телефонной будки.

– Сеньор Рамон? Диц у аппарата! Вы знаете банковскую контору на старой набережной? Прекрасно. Пожалуйста, зайдите сегодня туда, срочно! Назовите банковскому клерку три имени: мое, того человека, от которого вы пришли ко мне в первый раз, и потом имя, которое он просил передать. Именно в этой последовательности.

– Хорошо, сеньор! Я все сделаю так, как вы просите. И что дальше?

– Вам откроют банковскую ячейку. Получите конверт. В нем найдете свой гонорар и некие бумаги, которые я очень прошу вас передать сеньору Хосе Фернандесу из «Фронта борьбы за демократию». Это очень важно! Фернандес догадается, что с ними делать. Знаю вашу нелюбовь к политике, но мне просто некого больше попросить об одолжении. Думаю, мы скоро увидимся. Рамон… Кстати, как точно перевести слово Эскориал? Как? Щебенка? Дробленый камень… Нет, просто так, спасибо.

Подходя к трапу самолета компании «Аэр-Франс», Диц представил, как контрразведчики допрашивают Саре и намыливают шею сотрудникам, дежурившим в отеле. Наверняка они перекрыли все выходы, но не смогли предусмотреть его финт с фургоном из прачечной.

Карл оглянулся: ему показалось, что в толпе пассажиров и провожающих он различает группу из нескольких мужчин, пристально наблюдавших за ним через стеклянную стену аэропорта.

Что же, пока удалось выиграть время. Но совершенно неизвестно, что ждет в Париже. Карл не дал заговорщикам раздробить в щебенку организацию, выступающую против баз НАТО. Завтра, а возможно уже сегодня вечером, об операции «Эскориал» наверняка напишут некоторые газеты. Опять все та же политика!

Видно, как это ни прискорбно, придется в ближайшее время расстаться со службой в Интерполе. Вероятно, это только к лучшему! Приятнее всего ощущать себя полностью свободным и делать только то, что хочется. Шарль уже не раз предлагал Дицу войти в долю и на паях открыть частное сыскное бюро. Наверное, теперь как раз стоит всерьез над этим предложением поразмыслить. В собственной конторе они не допустят никакой политики. А работа для опытных криминальных полицейских всегда найдется.

Сыщик взглянул в иллюминатор. Самолет ложился на курс.

«А контору сыскного бюро хорошо бы устроить где-нибудь на Ривьере», – подумал Карл и закрыл глаза…

Опекун безумца

Самолет тряхнуло. Заныло сердце, как случается в предчувствии беды. Второй пилот скользнул взглядом по приборам и с неудовольствием заметил в углублениях обода высотомера пыль.

Внизу пилот видел город. Корк. Блеснули стрелы портовых кранов, стапели верфей плавно уплывали назад, переливались на солнце емкости нефтехранилищ. Мыс Мизен-Хед поднырнул под крылья и скрылся в облаках.

Гордон Кэлвин сидел в вертящемся кресле за тысячи миль от южного побережья Ирландии и нервничал. Он застыл, чтобы ничем не выдать волнения, и ждал сообщения из Европы. Он давно открыл пачку сигарет, но так и не закурил.

Еще не начав снижения, командир представил, как тянет реверс, как створки перекрывают сопла двигателей и мощные струи газов, направленные решетками по ходу движения, гасят скорость самолета.

В высоко вознесенной кабине «Боинга-747» весь фокус при посадке состоял в том, чтобы за кромкой взлетно-посадочной полосы определить ту точку, в которой колеса шасси коснутся бетонного покрытия…

Кэлвин посчитал, что чудом слышит, как тикает взрывное устройство, заложенное в багажное отделение «боинга», плавно снижающегося у берегов Ирландии. В висках толчками пульсировала кровь, и, пожалуй, впервые Кэлвин отчетливо почувствовал, что нервы никуда не годятся и, похоже, он пошел вразнос. Телефон молчал.

Командир летного экипажа, внося различные поправки, прикидывал, когда начать выравнивание. Если на высоте сорока пяти футов входная кромка взлетно-посадочной полосы на мгновение окажется под носом самолета, значит, заход на посадку нормальный, если нет, самолет летит слишком низко. Командир, как и всегда, напоминал себе, что высота над входной кромкой есть функция угла наклона глиссады, когда… самолет разломился пополам.

Через пять минут позвонил телефон. Кэлвин поднял трубку и… через считаные секунды опустил. Скорее всего, ему сказали только одно слово.

Часть первая. Пешки в чужой игре

На следующий день повсюду в мире газеты напечатали сообщения:

«…Гибель авиалайнера компании „Эр Кингз“. Через минуту поверхность моря была спокойной – ничего, кроме пятен масла. Самолеты береговой охраны прекратили облет. Причины катастрофы неизвестны…»

«…Восточное побережье: мистер Кэлвин отказался ответить на вопросы корреспондентов. Вскоре мистер Кэлвин предстанет перед Комиссией по расследованию. Ведутся тщательные поиски „черного ящика“. В аэропорту вылета грузчик Джерард Бино заявил о беспорядке, царившем перед посадкой, и явно недостаточных мерах контроля…»

В семье Нейманов было принято завтракать вместе в одно и то же время. Юлиус Нейман владел ювелирными салонами по всей стране. Сейчас он сидел во главе стола. Его сухая, в коричневых пятнах рука, напоминавшая восковой муляж, потянулась к газете, успела нажать кнопку сенсорного переключателя – вспыхнул экран телевизора. Нейман зашелестел газетными листами.

– Погиб самолет, – губы едва разжались, каждое слово давалось старику с видимым усилием.

– Да, папа. – Ричард Нейман знал, что более пространный ответ вряд ли обрадует отца.

После первых за завтраком слов, произнесенных главой семьи, можно было говорить, впрочем, не забывая, что каждое лишнее слово старый Нейман воспринимает как вызов себе.

По телевизору показали обгоревшую машину и четыре обуглившихся мужских трупа в ее салоне. Нейман отложил газету. Ричард проследил за взглядом отца: считалось хорошим тоном интересоваться именно тем, чем интересуется старший. Ричард Нейман знал: без отца он ничто; сестра Эмили не рассчитывала полностью унаследовать дело отца, так как догадывалась, что причитавшаяся ей доля, скорее всего, уже определена, поэтому держалась более независимо, хотя и учтиво. Юлиуса Неймана было за что уважать, он начал с нуля и взлетел высоко, ни разу не подпалив крылья, то есть не будучи замешан в скандальных делах или громких аферах, что вовсе не означало, будто во главе стола – безупречный человек; его карьера свидетельствовала не о чистоте помыслов, а лишь о том, что все ходы он рассчитывал правильно.

Диктор сообщил, что Гордон Кэлвин предстанет перед комиссией, расследующей причины гибели самолета.

– Кто он? – Старый Нейман вытер руки салфеткой. Ричард с готовностью ответил:

– Высокопоставленный сотрудник Федерального бюро, контролирующего деятельность авиакомпаний. У него большие полномочия и… не меньшие возможности.

– Этот Кэлвин неважно выглядит.

Все трое – жена, дочь и сын улыбнулись: мистер Нейман шутил, и было недальновидно не реагировать на его шутки.

Зазвонил телефон. Эмили напряглась. Все знали, что она переживает очередной роман, но делали вид, что ничего не подозревают. Юлиус Нейман считал: если человек не слишком многословен, учится и представляет, как будет жить в дальнейшем, то он вправе распорядиться своей личной судьбой по собственному усмотрению.

Эмили подошла к телефону и позвала брата, не сумев скрыть разочарования.

Звонил юрисконсульт, просил Ричарда приехать. Сын извинился, поцеловал мать и вышел, прямой и собранный, отшлифованный трудами Неймана-старшего, как камни, на которых тот нажил состояние.

В это же утро Брюс Сарджент, опытный инспектор криминальной полиции, провожал в аэропорту свою подругу – театрального критика Дайну Фаулз. Сарджент терпеть не мог слов «подруга», тем более «любовница» и предпочитал не пользоваться ими даже мысленно, считая про себя, что Дайна – самая близкая женщина в его жизни и самый надежный друг.

Сарджент, среднего роста, коротко стриженный шатен, шел, чуть отстав от мисс Фаулз, и нес чемодан. Его можно было катить на колесиках, но Брюс давно решил для себя, что, если есть возможность размять мышцы, ею не надо пренебрегать. Он еще успевал любоваться Дайной, которая шагала быстро, откинувшись назад, расставляя носки туфель на высоких каблуках, подобно танцовщицам, – чуть в стороны; сзади она казалась совсем юной, хотя от тридцати ее отделял только год. Сарджент был старше лет на десять.

Их отношения подошли к тому пределу, когда развязка – та или иная – представлялась неминуемой: Брюс не хотел терять Дайну, но и не делал решающего шага, будучи не в состоянии даже объяснить себе, что его удерживало. В глазах Дайны он все чаще видел вызов, готовность вспылить, как случается с женщинами, у которых не все идет гладко.

Мисс Фаулз достала билет. Сарджент поставил чемодан и обнял ее за плечи. Они вели себя так, будто стоят одни в гудящем голосами зале. На них и вправду никто не обращал внимания, и Дайна поцеловала Сарджента в висок, как раз там, где пробивалась первая седина.

Неожиданно Брюс вспомнил все, что у них было в эту неделю, и многое из того, что было раньше; его захлестнуло удушливым теплом, особенно когда ее большой рот пополз было в улыбке, потом внезапно дрогнул. Дайна резко повернулась и бросилась к дверям. Он прощально помахал ей рукой…

Сарджент купил газету и, разворачивая страницы, подумал, что люди дошли до невероятных тонкостей, устраивая свои дела, но, как и раньше, совершенно беспомощны, когда нужно устроить счастье двоих, каждый из которых по-своему любит другого и не может объяснить, почему из этого ничего не выйдет.

На первой полосе газеты сообщалось, что близ берегов Ирландии рухнул и затонул «Боинг-747». Неприятный холодок скользнул по затылку. Дайна полетела на таком же самолете. Конечно, ерунда, но…

Брюс лениво скользнул глазами по следующему сообщению. Неопознанные трупы в сгоревшем автомобиле… Эксперт установил, что их расстреляли зажигательными пулями из автоматов. Сарджент машинально отметил, что четверо в автомобиле и самолет погибли почти одновременно; в его работе многое зависело от умения связывать независимые друг от друга события и разрозненные обстоятельства, и он не сомневался, что можно связать одной цепью, например, гибель торговца наркотиками в районе Видеосити и взрыв железнодорожного туннеля в Италии; другое дело, сколько звеньев окажется в связующей цепи. Все зависит от всего! Круги по воде от камешка, брошенного на безлюдном пляже, бегут по всем водам мира. Голоса, звучавшие сотни лет назад, не умирают, а только становятся все тише и тише.

Ричард Нейман, недовольный прерванным завтраком, подъехал к конторе юрисконсульта. Сегодня он впервые отметил, как отец постарел. Ричард старался гнать от себя назойливо мельтешившую мысль: скоро отец переселится в мир иной, и тогда… Младший Нейман знал, что так думать нехорошо, но утешался тем, что, наверное, все так думают.

Нейман-сын любил и ценил отца, но, как каждый, для кого смерть – не просто отдаленная реальность, а вымысел, без содрогания считал, что долго пожившему родителю пора подумать и о душе.

Вынув ключ зажигания, Ричард тщательно запер дверцы автомобиля и направился в контору.

Поднялся по лестнице. Вошел в приемную, хотел поздороваться с секретарем, но, не обнаружив девушку на привычном месте, изумился: Мэрион обладала способностью оказываться за рабочим столом всегда, когда приходили влиятельные лица. На столике для пишущей машинки лежала утренняя газета со снимком погибшего «боинга».

Решительно толкнув дверь, широко улыбаясь, Нейман вошел в кабинет. Адвокат Сонни Блом, тучный, как жаба, расплылся по креслу.

– Привет! – Нейман швырнул папку с документами на диван и, протягивая руку, присел на край стола. Ему показалось, что глаза Сонни неестественно округлены, будто кто-то надувает их изнутри, забравшись в массивный череп юриста под колечки волос, обрамляющих потную лысину. – Привет, – неуверенно повторил Нейман и перехватил взгляд Блома, прилипший к стене за его спиной. Ричард стер улыбку с лица… Дверь захлопнулась.

Сразу утратив величие, Нейман обернулся…

В это же время двое мужчин средних лет, напоминавшие компаньонов фирмы средней руки или соклубников, тихо прогуливались по овальной площади с бездействующим фонтаном посредине; казалось, они вымеряют ее шагами. Площадь располагалась в стороне от оживленных улиц, и скамьи вокруг задыхавшегося под солнцем, обезвоженного фонтана были пусты.

– Вы уверены, что машина здесь пройдет? – мужчина «чуть повыше» спросил мужчину «чуть полнее».

– Несомненно. Отличное место. И название… подходящее, – он ухмыльнулся, кивнул на табличку справа от подъезда ближайшего к фонтану дома, – площадь Добрых друзей!

Ричард Нейман замер. Он часто видел такие сцены на экране, но никогда не допускал, что сам станет их участником. Сонни Блом не сводил глаз со стволов коротких автоматов в руках двух мужчин, прижавшихся к стене. Нейман сглотнул слюну, ему показалось, что невидимая нить протянулась между ним и черным зрачком ствола, он чувствовал себя рыбой, подцепленной на крючок, и, если бы незнакомец начал поводить стволом, Ричард Нейман задергался бы влево-вправо.

– Руки, Нейман, – скомандовал автоматчик.

Ричард поднял руки. Один из автоматчиков подошел к столу, оборвал телефонный шнур. Неймана обыскали, он впервые почувствовал, как неприятно, когда по тебе шарят чужие ладони. Человек с квадратной челюстью накрыл автомат плащом, упер в бок Нейману и вывел из кабинета, второй кивнул Сонни Блому:

– Через полчаса можешь звонить в полицию…

Неймана вывели черным ходом. Во дворе ждала машина. За рулем, сосредоточенно глядя перед собой, сидел человек. Нейману заклеили глаза и рот пластырем, руки стянули за спиной, защелкнули наручники.

Машина резко взяла с места.

Юлиус Нейман отдыхал в оранжерее, любовался тигровыми лилиями, удивляясь, как умудряется садовник отличать альпийские астры от обыкновенных ромашек. Телефон зазвонил едва слышно, скорее зашептал: Нейман-старший не переносил резких звуков. Голос показался ему неприятным. Он не успел и подумать, кому бы он мог принадлежать, как неожиданно услышал, что разговор продлится всего тридцать секунд… Никаких вопросов – отвечать не намерены…

Юлиуса охватило чувство полной беспомощности, и стародавняя, как в годы его бедного детства, неуверенность, которая, кто бы мог подумать, гнездилась в нем все это время, придавила его. Он уже отвык говорить с людьми, в голосах которых не звенели бы просительные интонации, и растерянность, от которой он был надежно защищен успехом, вдруг сжала сердце.

Жена вопросительно смотрела на него. Он медленно опускал трубку, и каждый миг, до тех пор, пока трубка не коснулась рычага, казалось, прибавлял Нейману морщин на лбу, под глазами, в углах губ.

– Ричард похищен… – Нейман просительно смотрел на жену, будто она могла что-то сделать. – Они требуют выкуп. Позвонят в контору Сонни… через два часа.

Этель хорошо знала мужа и понимала, что ужас происшедшего усугублялся внезапно на голову свалившейся необходимостью выкладывать деньги. Этель хотела спросить – сколько? – но краска залила ее поблекшее лицо: матери не пристало думать о цифрах, когда смертельная угроза нависла над сыном.

– Мы заплатим, – проговорила она, взяв на себя тяжесть самого непростого решения.

Нейман с благодарностью посмотрел на жену: она избавила его от борьбы с собой.

– Заплатим… конечно… бедный мальчик.

Никогда еще платан близ конторы Сонни Блома не пользовался такой популярностью: вездесущие репортеры залезали на мощные нижние ветви и оттуда осыпали двери и окна конторы вспышками – каждому хотелось заполучить самый коммерческий кадр. Полицейские выталкивали репортеров из дверей конторы, но те, как ртуть, умудрялись просачиваться сквозь едва приоткрытые окна первого этажа, заползали с черного хода, используя отработанную тактику: один, отвлекая внимание, бранился с полицейским, другой проскальзывал в помещение.

Юлиус Нейман бесстрашно прошел сквозь строй объективов.

Почему все так падки на несчастье ближнего? Отчего всем приятно, когда можно потрогать горе другого? Может, греет мысль: «Слава богу, мимо меня пронесло»? Пронесло! Каждый считает, что именно его жизнь – цепь сплошных неудач и когда неудача гвоздит другого, появляется ощущение передышки.

Нейман сразу определил, кто старший среди полицейских, и уверенно направился к невзрачному человеку в сером костюме:

– Вы уверены? Они перезвонят?..

Чиновник кивнул.

Полицейский в штатском допрашивал мистера Блома. Перед адвокатом громоздились пузырьки и пачки лекарств; он то и дело что-то капал в стакан или глотал таблетки. Сонни, закатывая глаза, рассказывал, что утром секретарь не пришла, ее домашний телефон не отвечал, потом заявились двое с автоматами, заставили вызвать Ричарда Неймана… Полицейский допытывался, как выглядели похитители. Блом шевелил толстыми, будто вымазанными вишней, губами и плаксиво уверял, что не разглядел: он лгал и знал, что полицейскому это яснее ясного. Сонни не хотел лишних хлопот в жизни, а полицейский не хотел, чтобы его нервы пошли в уплату за покой Сонни Блома.

Вошел серый человек, он держал телефонный аппарат и тянул за собой длинный шнур. Нейман появился вслед, даже не кивнув Блому: Нейман считал, что из-за него все неприятности. Боров!

Серый человек вздрогнул: телефон в его руках задребезжал. Сонни Блом со страхом глянул на аппарат, будто сквозь дырки наборного диска на него смотрели зрачки автоматных дул. Взявшего трубку Блома, как и Неймана, предупредили, что длительность разговора тридцать секунд (серый человек даже не дал команды попытаться засечь, откуда звонят. Он знал: похитители опытны, и электронные искатели не успеют определить район, а тем более номер телефона-автомата). Выпуклые глаза Сонни выпучились еще больше, когда он услышал сумму выкупа.

Юлиус Нейман нетерпеливо барабанил по столу. Серый человек – капитан Макги – взял трубку с колен Блома и положил на место. И, не обращая внимания на адвоката и ювелира, сказал полицейскому:

– Снеситесь с Сарджентом. Пусть возьмет Маркетти и Хорна и съездит к секретарю Блома: Сан-стрит, сто восемь…

У дома на Сан-стрит стояли полицейский автомобиль и карета «скорой помощи».

Двери квартиры номер четыре распахнуты настежь. Сарджент с сожалением смотрел на мисс Мэрион Туло. Отравление наркотиками. Полицейский врач считал, что она выкрутится, но, если сердце слабое, то…

Видимо, наркотики подмешали в вино. Сарджент согласно кивнул. Мисс Туло жила одна, сказал врач. Сказал недобро, с осуждением – так говорят мужчины, завязшие в семейной трясине, когда видят женщин, живущих в свое удовольствие.

Брюс Сарджент медленно перебирал на трюмо предметы женского туалета. Он всегда испытывал неловкость, касаясь чужих вещей без разрешения хозяина. Ему виделось что-то воровское в прикосновениях к флаконам и баночкам, которые не принадлежали ему.

– Поставьте ее на ноги поскорее. – Брюс глотнул воды из бутыли, которую притащил снизу полисмен.

Вечером Сарджент думал о завтрашнем дне – предстояла передача выкупа. Что-то ему не нравилось в условиях, предложенных похитителями, а что – он понять не мог. Брюс не впервые улаживал такие дела и каждый раз удачно, но хорошо помнил Тонни Чакокки, которому всадили пять пуль, после того как сумка с выкупом перекочевала в руки бандитов.

Сарджент радовался, что секретарь толстого Сонни Блома пришла в себя; она, как и ее хозяин, уверяла, что не помнит лиц отравителей. Очевидная ложь, но Сарджент не счел нужным давить: видимо, мисс Туло так пугнули, что она ни за что не развяжет язык.

Потом Сарджент мысленно попутешествовал по площади Добрых друзей; он знал ее хорошо, а после того как похитители сообщили, что выкуп следует передать у фонтана, подробно изучил десятки снимков, сделанных полицейскими фотографами.

Около одиннадцати вечера позвонила Дайна и, волнуясь, – от Брюса это не укрылось – сказала, что долетела благополучно.

Заснул Сарджент поздно тяжелым сном, и ему снился «боинг», плывущий по глади океана. На покачивающийся фюзеляж взгромоздился мистер Нейман и пересчитывал крупные купюры; на оранжевом плотике рядом с выходным люком самолета плескался Сонни Блом, совершенно голый, и хихикал, поглядывая на мисс Туло; на стуле, который чудом не погружался в глубину, восседал капитан Макги и нудно твердил, что главное – не потерять людей, а если завяжется перестрелка, не поубивать пол-улицы…

Сарджент проснулся за минуту до писка будильника и, помотав головой, сразу забыл дурацкие ночные видения.

Ранние сумерки приглушили яркость солнца. В машине, стоявшей на примыкающей к площади Добрых друзей улице, сидели Брюс Сарджент и двое полицейских в штатском.

Брюс опустил стекло дверцы. Он думал об условии похитителей. После передачи выкупа Нейман появится сам через час. Уловка? Приходилось рисковать. Сардженту не нравилось, что все свершилось слишком быстро: само похищение, телефонные переговоры, согласие Неймана платить, договоренность о месте.

Судьба Неймана-младшего не слишком беспокоила Сарджента; Брюс хотел бы поймать преступников при передаче выкупа, а еще лучше – выследить их, чтобы ковырнуть всю грибницу.

Он помнил слова капитана Макги о том, что преступники опытны, потому и спешат, не хотят, чтобы мы сумели подготовиться, пригрозили: если полиция станет тянуть или пометит деньги, Нейману – конец. При этих словах Макги закатил глаза, делая вид, что ему жалко Ричарда. На самом деле, и Брюс знал это точно, Макги, втайне от старого Неймана, распорядился пометить купюры.

Сидевший рядом с Брюсом Десмонд Парки сопел и все время трогал револьвер, будто кто-то мог его украсть. Полицейский за рулем не любил передач выкупа и успокаивал себя только тем, что оказался с Сарджентом. Его ценили, считали, что с ним никогда ничего не случается…

Ожила рация: «Приехал старик Нейман».

Сумерки густели, будто кто-то неведомый разводил черную краску и вливал ее в зыбкую голубизну вечера. На улице неподалеку от площади Добрых друзей, въехав на тротуар правыми колесами, пластался спортивный автомобиль с длиннющим капотом. На переднем сиденье разместились мужчина «чуть повыше» и его напарник «чуть полнее», те, что недавно гуляли на площади. Тот, что повыше, положил руки в автомобильных перчатках на руль.

– Нас не подведут? – спросил он.

Второй поправил пристяжной ремень, врезавшийся в живот:

– Наши прослушивают диапазон переговоров полиции. В случае чего дадут отмашку. Все рассчитано по секундам. Главное – вытянуть быков на шестую дорогу… – Он покрутил регулятор громкости рации.

– Приехал старый Нейман. – Водитель опустил стекло, нервно выплюнул жвачку и включил зажигание…

Юлиус Нейман решил передать деньги сам, он давно привык самое важное в жизни никому не перепоручать. Ноги в мягких ботинках тяжело ступали по брусчатке площади, и Юлиус ставил их аккуратно, боясь споткнуться: его предупредили, что каждое резкое движение, каждый непонятный жест могут быть неправильно истолкованы…

В пяти метрах от фонтана он замер: около одной из скамей малыш с пятнами диатеза на щеках катал тележку-зонтик, его мать читала, забросив ногу на ногу, у въезда на площадь, близ клумбы, прямо на бордюре, нахохлившись, сидел неопрятный, плохо выбритый человек лет за пятьдесят и курил трубку; на углу, у киоска, спорили два негра. Выждав ровно две минуты, Нейман подошел к парапету фонтана, сел спиной к пыльной чаше в разводах ржавчины, поставил на камень саквояж, глубоко вздохнул, как уставший от жизни человек, и, оставив саквояж, направился прочь. Он шел не оглядываясь, пересек площадь и, уже входя в переулок, в котором он оставил машину, обернулся…

Малыш с розовыми пятнами на щеках, смешно загребая ногами, подбежал к фонтану, схватил саквояж и потянул его на себя.

У Неймана перехватило дыхание: «Неужели все сорвется!»

Юлиус Нейман замер – ноги отказали. Даже если бы он понимал, что именно ему сейчас грозит смертельная опасность, то все равно не смог бы сделать и шага. Но глаза его четко оценивали происходящее.

Пожилой неопрятный мужчина пружинно поднялся с бордюра, отшвырнул газету и… побежал к ребенку.

Негры у киоска, как по команде, прекратили глухую перебранку и кинулись к фонтану. В руках у них появились револьверы.

Человек за рулем в спортивной машине нажал на педаль до упора.

Нейман услышал дикий скрежет и не увидел, а скорее по волне обдавшего его жара понял, что на площадь влетела машина – взвизгнули покрышки. Пожилой с двухдневной щетиной, так и не добежав до ребенка, отлетел в сторону.

Человек «чуть повыше», едва не сбив ребенка, стремительно выброшенной левой рукой на ходу выхватил у него саквояж; машина, перевернув садовую скамью, выскочила с площади.

Револьверы негров бухали ей вслед.

Сарджент боялся стрелять, пока мамаша с истерическим криком не оттащила мальчика в сторону, а потом уже было поздно.

Он раньше Парки заметил, что одного из негров качнуло, развернуло почти на целый оборот и швырнуло оземь.

Все заняло считанные секунды. Машине Сарджента мешала перевернутая скамья, объезжая ее, они упустили время, второй автомобиль, страхующий, жалко вертелся на спущенных колесах…

Человек «чуть полнее» многое успел и не зря дергал спусковой крючок.

– Уйдут, – заглядывая в глаза Сардженту и надеясь, что тот разубедит его, выкрикнул Парки.

Водитель, не дожидаясь команды Сарджента, выжимал из машины все, что мог.

– Они у нас здесь, – Сарджент похлопал себя по карману, – купюры помечены изотопом, у нас индикатор… – Сейчас, несмотря на неприязнь, он благодарил Макги за изворотливость и беспринципность.

…Спортивный автомобиль шел на опасные обгоны.

Человек «чуть повыше», не выпуская руля из левой руки, правой швырнул саквояж за спину и сквозь заднее стекло заметил приближавшуюся машину Сарджента. Но он не слишком волновался, зная кое-что, чего не знал его полноватый сосед.

Машина Сарджента настигала беглецов. Резкий поворот, еще и еще… В свете фар мелькнул указатель – дорога № 6. Парки нервно оглядывался по сторонам, Сарджент достал револьвер. Габаритные огни машины преступников плясали, как обезумевшие светляки.

Внезапно между двумя машинами, выскочив сбоку, вклинился трейлер. Он вписался как раз в полтораста – двести ярдов, разделявших похитителей и преследователей. Створки трейлера распахнулись, и в глаза Брюсу, Парки и водителю ударил мощный прожектор. Все трое ослепли. Первые же выстрелы из трейлера выбили безосколочное лобовое стекло. Сарджент успел увидеть, как из чрева с рифлеными стенками стреляют трое, вооруженные автоматическими карабинами.

Обычное везение изменило Сардженту. Водитель полицейской машины дернулся, цепляясь за руль, тихо всхлипнул и замер. Парки затравленно метался, пытаясь вжаться в пол перед задним сиденьем. Сарджент знал, что укрываться бесполезно. Его взгляд стянулся в точку, он нажимал на спусковой крючок, пока перед глазами не поплыло марево. И, уже сползая в багровое беспамятство, Брюс подумал, что по крайней мере двоим в трейлере худо.

Их обнаружили в двадцать часов семнадцать минут: водитель и Парки мертвы, в Сардженте теплилась жизнь.

Двумя часами позже на одной из плохо освещенных улиц остановился автомобиль. Из него вытолкнули мужчину, глаза и рот которого были залеплены пластырем. К нему подошел человек и снял наручники:

– Мы сейчас уедем. Вы снимете пластырь и отправитесь домой.

Ричард кивнул.

– Дай ему мелочи на дорогу, – посоветовали из машины.

Снявший наручники сунул в карман Неймана мятую мелкую купюру.

– А это – чтобы не было желания подглядеть, куда мы поедем…

Сильный удар в солнечное сплетение согнул Ричарда пополам. Второй удар обрушился сверху…

Утром капитан Макги подводил итог: убиты четыре полицейских; Юлиус Нейман умер. Состояние Брюса Сарджента вызывало серьезные опасения: он находился между жизнью и смертью.

Хирург, склонившись над Сарджентом, сказал, что его чудом удалось довезти до госпиталя. Огромная кровопотеря. Предстояло удаление правого легкого – перебита легочная артерия. «Всего-то одна пуля, – заметил хирург, – а двое других, водитель и сержант, изрешечены. Говорят, Брюсу всегда везло…»

За дни, прошедшие после гибели «боинга» у берегов Ирландии, Гордон Кэлвин привык сидеть дома в кабинете, не включая свет. Он смотрел в окно и считал проносившиеся мимо автомобили. Ровно до полуночи, если последний по счету автомобиль оказывался нечетным, Кэлвин внушал себе, что ничего хорошего его не ждет.

Уже три вечера подряд последний автомобиль, проносившийся мимо темного окна Кэлвина ровно в полночь, был нечетным.

Фары нечетного автомобиля скользнули по окну Гордона Кэлвина, осветив тучного высокого блондина в возрасте между сорока и пятьюдесятью, с залысинами, пшеничными усами и скошенным подбородком.

Кэлвина уверяли, что все идет хорошо, но у него было свое мнение насчет происходящего, и оно его не утешало. Как это началось?

Когда он решил уйти от жены, то сразу понял, что уйдет от нее раздетым. Гордон боялся ограниченных возможностей, тем более теперь, когда его молодое увлечение требовало материальной компенсации двадцатипятилетней разницы в годах. И тогда появился человек, которого Кэлвин всегда боялся. Этот человек пережил все кабинеты и всегда решал судьбы других. Он предложил деньги, и Гордон не смог отказаться.

Теперь он стоял у темного окна и не видел выхода.

Капитан Макги написал начальству объяснение, как все произошло в деле Неймана. Выследить преступников не удалось. Саквояж с деньгами они подбросили ко входу в банк, даже не попытавшись поменять меченые купюры на чистые, и поэтому ясно, что деньги преступников не очень-то интересовали. Но тогда события, происшедшие на площади Добрых друзей и недалеко от нее, становились еще более нелепыми.

Часть вторая. Опекун безумца

Прошел месяц. Брюс Сарджент еще не покинул больницы. Дайна Фаулз не подозревала о случившемся. Она обвинила себя в малодушии и позвонила ему; звонила четыре дня подряд – утром и вечером, среди ночи и на рассвете. Телефон Сарджента не отвечал. Мисс Фаулз связалась с полицией города, в котором жил Сарджент, и вскоре говорила с капитаном Макги.

– Вы разве не знаете, что случилось? – удивился он.

Мисс Фаулз стиснула трубку и едва не потеряла сознание. Между вопросом и разъяснениями Макги выдержал паузу, и Дайна предположила худшее. Когда капитан рассказал о бедах Сарджента, она пришла в себя и почти не волновалась: главное – Брюс жив!

На следующее утро Дайна Фаулз вылетела первым удобным рейсом.

Больница осточертела Сардженту, но его не выписывали.

Раза два приходили Макги и ребята, болтали о пустяках; он знал, да и они понимали, что вместе им больше не работать. Макги ждал, когда Сарджент окрепнет, чтобы сказать ему это. Брюс часто размышлял о том, что толком он ничего делать не умеет и неясно, чем станет зарабатывать на жизнь. О счетах он пока не думал: львиную долю погасила страховка, но и ее возможности не беспредельны. Незначительные сбережения Сарджента истают быстро.

Однажды пришел Макги, еще серее, чем всегда, и без выкрутасов сообщил, что Брюсу придется уйти из полиции. Сарджент виновато улыбнулся: было видно, что даже непробиваемому Макги не по себе.

Сарджент лежал, когда вошла Дайна. Она держала охапку примул, прижимая букет к груди. Брюс не мог вымолвить ни слова. Ему стало тяжело дышать, закружилась голова.

Дайна смотрела на его ввалившиеся щеки, на синеву под глазами, на побелевшие виски. Сарджент перехватил ее взгляд, дотронулся до седины и сделал жест: садись или проходи…

Она ни о чем не спрашивала. Поставила цветы в вазу, села на край кровати и гладила Сарджента – нежно и с опаской, будто его склеили из стеклянных осколков и он мог рассыпаться.

Через полчаса Дайна спросила, когда его отпустят, и Сарджент соврал, что не скоро. Мисс Фаулз поговорила с врачом, который наблюдал Брюса, тот сказал, что, если она сможет обеспечить уход, его можно забрать хоть завтра.

Мисс Фаулз сидела перед врачом и с содроганием выслушивала слова, страшные для непосвященного отстраненностью и налетом мертвой академичности: пульмон-эктомия – удаление легкого; тороктомия – кажется, вскрытие грудной клетки, а еще врач сказал, напугав ее, что Сарджента перекосит на один бок, его правое плечо опустится…

Когда она вернулась в палату, Сарджент успел побриться и надел костюм, болтавшийся на нем мешком. Он решительно сказал, что много чего передумал, валяясь на больничной койке, и сейчас просит дать ему возможность попробовать пожить одному, чтобы вернуть себе уверенность, вытравить из своего сознания калечащее слово «инвалид»; он не привык жить вполсилы; или снова станет таким, как все, или… Она не должна пугаться этого второго «или». Если ему не стать прежним, то и их отношения прежними не станут никогда.

Дайна поднялась:

– Чего ты хочешь?

– Я хочу… – Брюс подошел к Дайне, поцеловал и, не разжимая объятий, прошептал ей на ухо: – Я хочу, чтобы ты побыла у меня неделю и уехала к себе… Потом мы все решим.

Он боялся, что она станет плакать или уговаривать, стараясь его переубедить, но Дайна лишь пригладила его волосы, заглянула в глаза, как заглядывала раньше, лукаво и открыто одновременно, и тихо сказала:

– Мы все сделаем, как ты хочешь. Все, кроме одного. Я никогда не оставлю тебя.

И снова они жили у Сарджента, и все было так и не так, как раньше: Брюс часто лежал на диване, закрыв глаза, тяжело дышал; по утрам он делал дыхательную гимнастику, и по тому, как намокала под мышками его майка, Дайна видела: ему нелегко. Если раньше он позволял за собой ухаживать – стирать, гладить, пришивать, то теперь все старался делать сам, объясняя мисс Фаулз, что иначе ему не подняться.

Однажды Дайна спросила, что ожидает Сарджента на работе. Он потер кончик носа, исподлобья с улыбкой глянул на мисс Фаулз и сказал, что… гренки удались. Сарджент не хотел ей говорить, что позавчера заехал на службу и положил перед Макги жетон с личным номером и свой «смит-вессон». «Что ты собираешься делать?» – Макги еще больше посерел, с трудом выжимая из себя участие. «Жить», – ответил Сарджент и, дружески кивнув, затворил за собой дверь. Он услышал, как Макги пробормотал ему вслед: «Если что понадобится, то…»

И Сарджент, и Макги знали, что так принято ободрять человека, попавшего в беду, так же, как и то, что слова эти ничего не стоят. Даже Макги пожалел об уходе Сарджента: тот считался человеком, на которого можно положиться, о честности его говорили так часто и с придыханием, что обыкновенных людей это раздражало: кому приятно сомневаться даже в себе, точно зная, что Сарджент «не треснет», сколько ему ни предложи!

Неделя, которую Сарджент отмерил для мисс Фаулз, подошла к концу, оба не говорили о близившемся расставании, и только по преувеличенной веселости мисс Фаулз можно было догадаться, что ей несладко.

Снова Сарджент провожал ее в аэропорту и снова стоял, глядя ей вслед, зная, что не попросит ее вернуться, потому что ему не стать прежним, а быть обузой не хотелось, как бы мисс Фаулз ни уверяла его в обратном.

Потекли однообразные дни в пустой квартире, и Сарджент впервые удивился, как медленно, словно патока, струится время, если ничего не делать.

После больницы, после того как ему удалили легкое и особенно после того как по его настоянию Дайна уехала к себе, Сарджент понял, чем отличается одиночество благополучного человека, каким он был до дела Неймана, от одиночества тех, у кого все рухнуло.

Через три месяца он переехал в однокомнатную квартиру.

Брюс всегда любил одеваться с неброским шиком, а сейчас ему удавалось это все с большим трудом; благополучие в нем смотрелось на последнем издыхании, как красота в женщине под пятьдесят.

Жизнь сломалась, но… собственную жизнь не выкинешь, как пришедшую в негодность вещь, и Сарджент сдаваться не собирался.

Он уже привык ходить не слишком быстро и знал, что его правое плечо опущено; скорее по привычке, чем предугадывая, что ему это еще может пригодиться, Брюс уезжал за город, отыскивал заброшенные места, натягивал меж деревьев веревку и, подвесив на нее мишени, тренировался в стрельбе.

Его крупнокалиберный «магнум» был слишком тяжел. Теперь Брюс болезненно морщился, чувствуя отдачу, но стрелял по-прежнему без промаха, с горечью говоря себе, что верный глаз – единственное, что у него осталось; стрелял одинаково хорошо и правой, и левой, а если отходил от мишени ярдов на пятьдесят, то и обеими руками.

Люди, к которым Сарджент обращался с просьбами о найме, оценивающе разглядывали его, задавали каверзные вопросы, хотя заранее знали, что не смогут предложить никакой работы. Сарджент наговорил семь минут на кассету и иногда предлагал прослушать его звуковую автобиографию, пока выходил покурить.

Два-три раза ему удавалось подработать, но постоянного места не находилось. На письма Дайны и ее вопросы он неизменно отвечал, что все хорошо, даже лучше, чем он предполагал, и, понимая, что его ложь очевидна, продолжал лгать с таким же упорством, как искал работу.

Хуже всего было то, что многие в городе знали Сарджента в лицо, знали его честность и неподкупность, и теперь в их глазах без труда угадывался восторг грешника, который видит, что и от праведника Господь отвернулся.

Неподалеку от своего дома Брюс часто встречал человека без возраста, бродягу, который не расставался со скрипкой. Скрипача прозвали Доменико Луженая Глотка. Он пел мелодичные песни без устали и, казалось, оставался совершенно равнодушным к тому, бросают ему прохожие монеты или нет. Сарджент и Доменико время от времени обменивались кивками, пока однажды скрипач не отложил смычок в сторону и почтительно не осведомился:

– Как дела, сэр?

Брюс порылся в карманах и бросил ему в банку из-под сосисок монету. Доменико перекрестил спину удалявшегося Сарджента: своеобразно оберегая от напастей нового друга.

Сарджент заехал в полицию, перебрасываясь приветствиями с бывшими сослуживцами, добрался до кабинета Макги. Тот посмотрел на Сарджента, как на призрак, с которым предстоит объясняться, и предложил связать Сарджента с фирмой в Канаде, которая нанимает бывших профессионалов для деликатного задания – изображать вора в магазинах. Платят неплохо, но приходится пережить несколько неприятных минут, когда тебя ловят на глазах десятков людей. Многие магазины охотно устраивают такие спектакли, чтобы остудить приобретательский пыл нечистых на руку покупателей.

– Из меня не получится вора. – Сарджент оперся о спинку стула.

Макги не отличался чувством юмора:

– Почему?

– Настоящий вор – тонкая натура, без пяти минут творец, а я практик, пифпафщик, сыскарь, не более…

– Как знаешь, – сухо подытожил Макги, намекая, что не в положении Сарджента привередничать, и, заодно показывая, что разговор затянулся.

Сарджент приподнял шляпу:

– В следующий раз не предлагай мне наняться в убийцы.

Макги недобро посмотрел на бывшего подчиненного и потянулся к телефону, хотя звонить ему было некому.

Гордон Кэлвин считал машины, проносившиеся за окном. Часы пробили полночь. Счет прервался на нечетном автомобиле. Проклятие! Гордон принял успокаивающее.

Все запуталось. Непосредственной опасности будто и не было, но, как зверь, он чуял: круг загонщиков сжимается – и укорял себя за то, что дал согласие…

Брюс и раньше недолюбливал спиртное, но вечера становились все длиннее и безмолвнее, и он начал выбираться на три-четыре часа в неделю в дешевые бары, попивал сок или легкое красное вино пополам с водой.

Питейное заведение «Мама» нравилось ему больше других: в нем собирались художники и горластые молодые люди, ближе к вечеру начинавшие декламировать жуткие стихи; всякие темные личности и девицы – от только овладевающих профессией до мэтров своего дела.

Хозяин «Мамы» был или немой, или вполне мог сойти за безъязыкого – никто от него и слова не слышал, но говорить с ним было одно удовольствие: никогда не перебивал и, успевая подать другим клиентам, поражал заинтересованным вниманием к любому рассказу. Он был вовсе не прост и особенно внимательно выслушивал, что известно Сардженту о посетителях его заведения; Брюс не говорил того, чего знать хозяину не следовало бы, но его осведомленность и годы практики подсказывали, что и почему может интересовать владельца вечернего заведения. Чаще всего в устах Сарджента слышалось слово «работа» – он по инерции проговаривал, что хотел бы найти приличное место, лучше такое, где пригодятся его навыки.

В тот вечер Сарджент изливался немому особенно бурно, стараясь выплеснуть наболевшее, вернуться домой вычерпанным до дна, чтобы хоть заснуть быстро; он говорил и говорил, а хозяин бара, казалось, безучастно кивал, а когда Сарджент ушел, он поднял трубку телефона и, набрав номер, сказал несколько слов негромким четким голосом, из чего стало ясно, что он вовсе не лишен языка.

Возвращаясь домой, Сарджент на улице заметил, что за ним наблюдают. Двое – приличные мужчины средних лет. Брюс знал один подъезд со сквозным выходом в другой двор, а через него на другую улицу: через минуту он шагал в одиночестве, думая, что дальше так продолжаться не может.

Гордон Кэлвин в глазах сотрудников ничуть не изменился, разве что голубизна мешков под глазами загустела. Он, как всегда, отличался предупредительностью и мягкостью в обращении, напоминая доброго увальня с белесыми ресницами и походкой докера: носки туфель загребали навстречу друг другу, мощные плечи, чуть ссутулены, кисти, сильные и цепкие, казалось, были предназначены гладить головы малых детей. Кэлвин получил отличное образование, а от природы – острый ум и умение схватывать на лету. Он знал, что существуют компании, специализирующиеся на расследовании авиакатастроф, и решился установить контакт с одной из них.

Гордон Кэлвин шел на риск, понимая, чем грозит ему ложный шаг.

В пятницу вечером город угомонился – чувствовалось приближение отдыха. Лица разгладились, смех стал громче, все мечтали хотя бы на два дня изгнать мысли о работе, которая поглощала время, как воронка жидкость. Пауза в тараканьих бегах, говорил капитан Макги, самое лихое время для полиции.

Доменико Луженая Глотка пел. Звуки скрипки, трогательные и беспомощные, отражались от каменных стен.

– Как дела? – завидев Сарджента, старик расплылся в улыбке и потряс звенящей банкой.

– Плохо, – честно ответил Брюс. Доменико протянул Сардженту горсть монет.

– Что вы… – тот смутился и покраснел.

– Люблю мужчин, способных краснеть! – хриплый смех сотряс закутанное в ворох красочного тряпья тело Доменико. – Хотите, возьму вас в свой оркестр?

– Я ничего не смыслю в музыке.

– Музыка… – Доменико огладил бороду. – Ее понимают все! Но… такие сухари, как вы, сэр, не понимают, что и они понимают…

Сарджент признался Доменико, что решил рискнуть десяткой и поиграть. Доменико пожал плечами: он еще думал о музыке и, скорее всего, слов Сарджента не разобрал. Брюс зашагал к кабаре «Бо-Сит». Он шел медленно и на повороте увидел машину, плавно свернувшую вслед за ним. Брюс славился фотографической памятью на лица – в машине сидели те двое, что провожали его из бара «Мама» позавчера. Странно, что кто-то интересовался его персоной. Бывало, преступники хотели использовать бывших быков – полицейских – в роли «консультантов», но каждому было ясно, что с Сарджентом такой номер не пройдет.

В кабаре «Бо-Сит» все напоминало Французскую Ривьеру начала века. В кадках укутанные войлоком пальмы, затейливо вырезанные зеркала обрамлены расписанной золотом лепниной, официанты сновали неслышно, и звон бокалов напрочь исключал подозрения о дешевом стекле.

Играли наверху, на втором этаже, куда вела широкая деревянная лестница, тускло освещенная бронзовыми канделябрами с восковыми свечами.

Сарджент видел, как по этой лестнице поднимаются игроки-профессионалы, люди, для которых игра – сильнодействующий наркотик, люди, не знающие, куда девать деньги да и время, и другие, которые, как Сарджент, притворяются, что зашли от нечего делать, а на самом деле таят сокровенные надежды; жучки, которые снуют меж столов и припасают впрок случайно оброненные слова и признания, вырвавшиеся под влиянием сильных страстей, – такие всегда осведомлены обо всем и подторговывают чужими секретами…

В шарик рулетки, обегавший оцифрованный круг, впивались десятки глаз. Над красными и черными квадратами слоился дым; мерный гул голосов лишь изредка нарушался восклицанием или истеричным смешком.

Наконец Сарджент решился, поставил трояк на красное и проиграл. По его меркам, Брюс просадил чуть ли не состояние. Он поставил еще раз и снова проиграл. Денег осталось на одну ставку. Сарджент встал за спиной человека без шеи, которого деньги будто возлюбили и шли к нему раз за разом; человек без шеи делал ставки безразлично, не глядя ни на цвет, ни на номера, – ему везло. Сарджент решился поставить на цвет, проследив, как толстяк потянулся к номеру тридцать.

Первый выигрыш ободрил Сарджента, он снова поставил на цвет вслед за толстяком и снова выиграл. Расхрабрившись, Брюс пропустил два-три круга и весь выигрыш бухнул, вместе с толстяком, на зеро.

Шарик начал издыхать до зеро, проигрыш был очевиден. Брюс тут же утерял интерес к игре и почувствовал удушье. Вдруг шарик подпрыгнул и, неожиданно ускорив бег, дотянул как раз до нуля, на который поставили толстяк и Сарджент.

Толстяк, сгребая кучу фишек под навес живота, глянул на Сарджента – видно, давно заметил, что Брюс пристроился в кильватере, – и подмигнул как сообщнику. Толстяк, похоже, веселился от души, несмотря на непроницаемую маску: он пришел сюда не выигрывать и не щекотать нервы, а платил за удовольствие наблюдать за другими. Только сейчас Брюс обратил внимание на то, как полуприкрытые глазки человека без шеи ощупывают окружающих и успевают за секунду-другую впиться в троих, а то и в четверых.

Неожиданно помощница крупье, густо намазанная девица с дряблой кожей шеи и прикрытым волосами родимым пятном, выползающим из-за уха с серьгой, сделала Сардженту знак. Брюс в бытность свою в полиции знал, что она на крючке и ее осведомленностью пользуется кое-кто из его бывших коллег. Сарджент забрал свой выигрыш и лениво пошел вдоль стола.

Девица с родимым пятном вывела его в скрытый от посторонних глаз холл второго этажа.

Она хихикнула – узнала Сарджента:

– Вы из полиции.

– Вы ошиблись. – Сарджент повернулся, чтобы уйти.

– Неужели? – Девица, широко улыбаясь, потянула его за рукав. – Брюс Сарджент…

Отпираться было глупо: сейчас он вспомнил, что девица была осведомителем самого Макги.

Девица сказала, что толстяк без шеи много выиграл и его хотят выпотрошить.

– Я не работаю в полиции. – Брюс решил сразу все расставить по местам. Рука девицы, сжимавшая его рукав, разжалась. Она пробормотала о молодчиках с холодными глазами и добавила, что те не одни: их дружки ужинают внизу, а еще две машины бандитов дежурят недалеко от входа в «Бо-Сит».

– Извините, – холодно прервал Сарджент, – это не мое дело, – и двинулся к лестнице.

На последней ступени Сарджент замер, переводя дыхание, и вдруг почувствовал, что кто-то дотронулся до его локтя. Сарджент повернулся: перед ним стоял толстяк без шеи и улыбался:

– Зря вы ушли. Мне сразу перестало везти. Вдвоем мы бы вылизали их кошельки досуха. Потеха…

Сарджент увидел, как наверху к лестнице приблизились молодчики с холодными глазами, они явно искали толстяка и, увидев его, слишком поспешно натянули маски незаинтересованности. Сарджент тихо предупредил, что толстяку лучше уйти отсюда и поскорее. Тот изумился, потрепал Сарджента по плечу и заявил, что у него кулаки молотят не хуже отбойного молотка и вообще он ничего не боится и даже жалеет дурней, которые рискнут с ним связаться. Сарджент не сомневался – это не бравада, но и смельчаков находят на помойках сплошь и рядом, еще чаще, чем трусов.

Сарджент видел, как молодчики развинченной походкой спускаются вниз, делая вид, что пьяны. Из ресторанного зала к ним продвигались другие бандиты, и не осталось ничего иного, как потянуть толстяка за столик. Тут же перед ними вырос официант. Толстяк шепнул ему что-то на ухо, и тот мгновенно бросился к кухне.

Сарджент выложил толстяку, что за ним охотятся, и показал загонщиков. Толстяк оказался тертым парнем и, не поднимая головы, продолжая раскатисто смеяться, успел разглядеть и молодчиков с холодными глазами, и их напарников.

– Я позвоню друзьям, – он наклонился к Брюсу, похихикивая.

– Вам не дадут, – мрачно пообещал Сарджент.

Толстяк играл роль храбреца недурно, но страх уже заполз в его голову.

Брюс осведомился, есть ли у толстяка машина, и, незаметно взяв ключи от нее, проскользнул на улицу; толстяк покорно оставался за столом.

Сарджент выбрался на воздух и вздохнул полной грудью. Он без труда отыскал на стоянке вишневый «додж» толстяка и перегнал его к проходному двору позади «Бо-Сит»; к счастью, из машин гангстеров его не увидели.

Когда он вернулся, в зале веселились вовсю. Только что пробило полночь. Сарджент подошел к столику, над которым горой возвышался толстяк, и протянул ему коробку сигар, будто за ними и отлучался. Толстяк зажал сигару лошадиными зубами, не раскуривая ее, перевернул бокал и громко предложил отправиться в туалет. Туалетные комнаты в «Бо-Сит» находились в глубине здания, и выбраться из них на улицу было невозможно.

– Если мы не уйдем… – неуверенность толстяка нарастала.

– Надо уйти, – оборвал его Сарджент. Он не сказал толстяку, что надеется прорваться через бильярдную, ключи от которой за двадцатку позаимствовал у швейцара.

Контакт Гордона Кэлвина с одной из компаний, расследующих причины авиакатастроф, скорее всего, не прошел незамеченным, – а может, Кэлвин накручивал себя? Он вышел на такую компанию через двух подставных лиц, считая это вполне достаточной гарантией безопасности, но… сейчас, сидя перед человеком, которого Кэлвин всегда боялся, и с плохо скрытой брезгливостью поглядывая на его ортопедический ботинок чудовищных размеров и жесткую линию рта, Кэлвин не мог быть уверен, что его усилия не раскрыты.

Жесткий рот разжался, ортопедический ботинок тяжело потянулся по ворсу ковра, и Гордон услышал, что новости отличные: из-за «Боинга-737», того, что разбился в Манчестере, авиатранспортники из «Бритиш эйру-эйз» подняли мощную волну против «боингов» – отстранили от полетов четыре «семьсот тридцать седьмых».

– Грешат на двигатели! В их камерах сгорания обнаружены трещины. Отлично! Наша история становится банальной на общем фоне. Компания «Орион» также сняла с рейсов один «тридцать седьмой» на неопределенное время. А сегодня стало известно, что Управление гражданской авиации Великобритании отдало распоряжение всем «двадцать седьмым» и «тридцать седьмым» «боингам», находящимся за пределами страны, вернуться без пассажиров в аэропорты приписки для технического осмотра.

Кэлвин понимал, что ему хотят внушить: «боинг», рухнувший у берегов Ирландии, – всего лишь первая жертва технического несовершенства двигателей компании «Прэтт энд Уитни».

– Мы уже позаботились: в газетах появились сообщения, что газотурбинные двигатели джи-ти-девять – те, что установлены на «сорок седьмых» «боингах», – тоже несовершенны.

Кэлвин боялся упереться взглядом в ортопедический ботинок, тупой и отчего-то наводящий на размышления о грубой и злой силе.

– Падёж железных птичек напоминает лавину. – Собеседник Кэлвина поднялся и, припадая на исковерканную ногу, потащился к окну. Он посмотрел на Гордона взглядом, не оставлявшим сомнений в том, что он все знает. Знает, что Кэлвин не совладал с совестью, христианским долгом и прочей нравственной дребеденью, а такая раздвоенность всегда приводит к ошибкам, если не хуже…

Сейчас Брюс впервые пожалел, что сдал свой «смит-вессон» серолицему Макги: было бы спокойнее с привычным оружием.

Втолкнув толстяка в бильярдную, он успел увидеть лениво приближавшихся бандитов; быстро запер дверь бильярдной, повернув ключ на два оборота, потом просунул в дверную ручку ножку стула… обернулся…

Двое молодых людей с холодными глазами сжимали кии и, нехорошо улыбаясь, обходили Сарджента и толстяка с обеих сторон. Сарджент саданул ближайшего головой о бронзовую лузу, тот рухнул на пол; другой успел сбить с ног толстяка и бросился на Брюса, понимая, где более опасный соперник; Брюс два раза увернулся, получил кием по плечу и, наконец ухватив бандита, прижал его к зеленому сукну бильярдного стола; толстяк уже поднялся и соображал, чем бы помочь Сардженту; схватив костяной шар, он опустил его на голову бандита. Тот замер.

Сарджент тяжело дышал, его мутило, казалось, следующего вздоха уже не сделать.

Двери бильярдной трещали под напором снаружи. Брюс бросился к выходной двери, толкнул ее и замер: заперта!

Дайна Фаулз посмотрела премьеру и прямо из театра позвонила Брюсу. Одиннадцать. В такое время он всегда дома, и можно поговорить о мелочах, не касаясь проблем, ставящих обоих в сложное положение.

Телефон молчал.

Сарджент обессиленно прислонился к косяку: радоваться можно было только тому, что двери, в которые ломились бандиты, оказались толсты и прочны.

Бледный Чак Майер – толстяк успел представиться Брюсу – со страхом смотрел, как человек, распластанный на бильярде, пошевелился. Стремительно подцепив один из шаров, сбившихся в кучу в середине стола, Майер снова ударил.

– Вы убьете его, – устало заметил Сарджент.

Толстяк побледнел еще больше.

Неожиданно, как бывает, когда гибель видится неизбежной, пришла спасительная мысль, и сразу стало легче дышать.

– Скорее! – крикнул Сарджент Майеру, указывая на поверженных бандитов. – Ключ должен быть у одного из них!

Майер быстро и ловко обшарил лежавшего на полу, так быстро и ловко, что Сарджент подумал: «Этот человек вовсе не так прост и, во всяком случае, не так уж беззащитен».

В руке толстяка сверкнул ключ. Дверь из западни распахнулась. Майер потащил Сарджента, который едва держался на ногах. В бильярдную ввалились бандиты.

Брюс и не заметил, как в руке Майера появился револьвер армейского образца, толстяк рявкнул: «Ни с места!» Сарджент увидел, как его большой палец взводит курок и проворачивается барабан с желтыми головками пуль.

Гангстеры на мгновение растерялись. Этого оказалось достаточно. Майер грохнул за собой дверью и запер ее на ключ…

Мотор завелся сразу, машина проскочила под аркой и понеслась на предельной скорости. Когда они выехали на безлюдную дорогу в пригороде, Майер с уважением посмотрел на Сарджента:

– Вы… ничего… лихой. Чем промышляете?

– Раньше работал в полиции… – Брюс наконец-то перевел дыхание, жадно глотая воздух, бьющий из ветровика.

Толстяк хихикнул, больше вопросов не задавал и только сказал, чтобы Сарджент не волновался, Майер его везет к себе, там и переночуют, а утром поговорят. Сарджент успел сказать, что не волнуется, и провалился в забытье.

Проснулся Брюс поздно: чужая кровать, окна плотно занавешены – и луч солнца не потревожит спящего гостя. Болела шея, саднило лицо. Он посмотрел в зеркало: изрядно помят и ободран. Сарджент уткнулся в пахнущую чистотой подушку. Он никогда не лежал в таких спальнях. Надо было ввязаться в драку, вступиться за совершенно неизвестного человека, чтобы сподобиться почивать на резной, ручной работы кровати, низкой и такой широкой, что по ней можно было ползать из края в край. Брюс укорил себя, что ввязался черт знает во что. Какой смысл? Сейчас появится вчерашний знакомец, наговорит все, что в таких случаях полагается, а в действительности думая о том, как бы скорее выпроводить «гостя», всучив ему жиденький чек – щедрость испаряется, стоит потускнеть опасности – или никчемный презент, похлопает по плечу и выразит уверенность в скорой встрече, не оставив ни адреса, ни телефона: мол, сам понимай, мил человек, нужна ли мне эта нечаянная дружба.

И еще Сарджент дал себе слово в ближайшее время купить небольшой револьвер.

Майер вошел, широко распахнув дверь, протянул Сардженту халат. Толстяк изменился со вчерашнего дня до неузнаваемости. Его желтоватое лицо, тщательно выбритое и разгоряченное одеколоном, сияло приветливостью.

Майер потащил Брюса завтракать. Хозяину нравился гость, он не скрывал этого, и не только потому, что вчера Сарджент спас его. Чак всем своим видом показывал, что в его вкусе такие парни, которые умеют постоять за себя, и мир держится именно на таких, хотя они не мастаки утонченных речей и не умеют, что называется, производить впечатление.

Майер тарахтел не переставая, будто вознаграждая себя за молчание вчерашнего вечера. Он оказался отставным полковником, организовавшим недурной бизнес и живущим в свое удовольствие, предоставляя печалиться другим.

Сарджент отрезал ветчины и неожиданно спросил:

– Откуда у вас револьвер?

Майер сделал вид, что не слышал, и рассказывал без умолку про годы, проведенные в Париже, и про свое разочарование во француженках.

– Мужики тоже не лучше баб, любят трепаться, – разглагольствовал он. – Француженки, итальянки… Я так скажу: женщина или есть, или нет! И все тут. Вы, наверное, женаты? Дети?

Брюс покачал головой.

– А-а! – протянул Майер, и это могло означать что угодно.

– Откуда у вас револьвер? – Сарджент не то чтоб проявил неучтивость или напор, а просто не любил, когда его вопросы повисали в воздухе; в конце концов Майер мог запросто купить револьвер, так же, как это собирался сделать сам Брюс, но револьвер толстяка – не из ходовых, довольно редкая марка, явно из арсеналов, которые не подлежат распродаже.

Майер понял: мимо ушей не пропустишь. Он будто поискал вариант ответа у себя под тугим седоватым бобриком:

– Игрушка… японская… стреляет жавелло.

Брюс видел, что Майер врет, и тот, скорее всего, понял, что его ложь не удалась, но не опечалился и, показывая, что болтовня болтовней, а он человек дела, рубанул:

– Вы без работы сейчас?

Сарджент неохотно кивнул и подумал: сейчас Майер вывалит гору фальшивых уверений и… ничего не изменится, как случалось уже десятки раз. Но тот промолчал.

После завтрака Майер подвез Сарджента домой. Брюс видел, как Чак посмотрел на его обшарпанный дом, а когда Сарджент пригласил зайти к нему, отказался, из чего Брюс сделал вывод, что толстяк не лишен такта и даже тонкости, раз так быстро сообразил, что Сардженту неловко принять гостя у себя, только что покинув его шикарные апартаменты. Майер высунул голову из машины:

– Я позвоню.

И Брюс знал: он позвонит или вскоре, или никогда.

Дома Брюс лениво пробежал свежую газету и остановился на сообщении о работе Комиссии по расследованию причин гибели «боинга» у берегов Ирландии: он читал рассеянно и только благодаря памяти на фамилии вспомнил, что уже натыкался на имя некоего Гордона Кэлвина – большая шишка в службе, контролирующей деятельность авиакомпаний. Этот Кэлвин что-то объяснял корреспонденту, а тот – все газетчики насмешники и шалопаи – норовил поддеть чиновника и запутать в усладу читателям, но ничего не выходило: как видно, Кэлвин – толковый малый.

Сарджент как раз дочитывал статью, когда позвонил Майер. Он сказал, что кое-что подвернулось и надо встретиться.

Чак заказал ужин в дорогом ресторане; если в «Бо-Сит» шик был дутым, багетным, а роскошь накладной, как бороды и парики, то здесь и роскоши особой не чувствовалось: ее место заняли основательность, необыкновенная чистота, прохлада и невозмутимость всех, кто здесь присутствовал, – от клиентов до официантов.

Обслужили мгновенно. Чак говорил, говорил и подкладывал Сардженту лучшие куски. Брюс не придавал значения словам Майера, понимая, что самое важное произойдет в конце; толстяк тоже по-своему щупал Сарджента и, как считал тот, имел на это право.

Поговорили о рулетке, и Майер рассказал, что в мире орудуют шайки, в них объединяются бывшие владельцы небольших игорных заведений, администраторы, охранники, бывшие полицейские, и – главное! – первоклассные механики, до тонкостей знакомые с устройством рулеток и игральных автоматов. Самое непростое в таком промысле – подкупить работника игорного предприятия и с его помощью получить доступ к рулеткам в ночное или другое время, когда залы пусты. Механик настраивает рулетки и… фортуна подчиняется.

– Мы вчера играли на отрегулированной рулетке? – Сарджент уплетал омара. Он все знал и без Майера.

– А вы поклонник честности? – Толстяк пристально посмотрел на Брюса.

– Пожалуй… Во всяком случае, мне не клали на мягкое сиденье.

– Ну-ну… – Чак словно хотел сказать: «Кто ж признается?» Он не потребовал разъяснений, показывая, что ему известно о практике полицейских, которые собирали взятки, проезжая у кромки тротуаров в патрулируемом районе; те, кому полагалось давать, подходили к машине, шедшей на малой скорости, и бросали деньги на заднее сиденье через опущенное стекло.

– Изрядно капает на мягкое сиденье?

Сарджент допускал, что Майер его проверяет, и решил не врать:

– В воскресенье, когда запрещено торговать в винных погребках, с хозяина причитается десять – пятнадцать монет; с зеленщиков, что ставят тележки с товаром рядом с магазинами и загромождают тротуары, по пять монет; у ресторанов вроде этого запрещена стоянка машин в два ряда, а посмотрите, сколько их здесь…

Майер потянулся к окну:

– В четыре ряда…

– Значит, швейцар разрешил на свой страх и риск… Наверняка ежемесячно заносит на заднее сиденье не меньше сотни. Дамы невысокого пошиба еженедельно отсыпают по три-четыре десятки. При исполнении всегда можно выжать деньгу… Возьмите внезапные смерти…

Толстяк оживился: этого он явно не знал.

– Кого-то призвал Господь. На улице. Патрульная машина тут как тут. Полицейские завладевают ключами от квартиры и, установив личность, а значит, и прикинув, каков ожидаемый улов, никуда не сообщая о случившемся, совершают молниеносный налет на квартиру: крадут самое ценное – деньги, золото, меха.

– Недурно, – хрюкнул Майер. – Выгодная работенка быть полицейским…

Брюс не стал заводиться, тем более что дружки грешили напропалую: налог на карманников – не меньше двухсот монет, да еще сам и приносит в участок; отпустить с места преступления – полтысячи, даже без грабежей смерть ближнего приносила доход: патрульные в таких случаях сообщали в ближайшее погребальное бюро, требуя за это десять процентов с суммы похоронных услуг.

Брюс поднес к губам смоченный водой платок.

– У вас губы посинели, – Майер, похоже, и впрямь сочувствовал.

– У меня легкое удалено, – Брюс дотронулся до груди с опаской, будто рука могла провалиться во внезапно открывшуюся полость.

– Ух ты, – Майер повертел толстой шеей, – скверно…

Они вышли на открытую балюстраду, уставленную растениями в кадках.

– Есть работа, – толстяк продал эти слова как можно дороже и тут же выложил все: потребуются знания полицейского, так что кандидатура Сарджента – самая подходящая: работа – легче не придумаешь: присматривать за одним человеком.

Брюс презрительно скривил губы: неужели следить за супругой какого-нибудь надутого индюка с мошной, который откупил свою крошку с потрохами, а теперь опасается, что перепадает кому-то еще?

Майер покачал головой: совсем нет, родственник весьма состоятельного человека психически болен, с ним случаются приступы – глубокая депрессия, уже были три попытки покончить с собой; дома за ним обеспечен присмотр, но не держать же его в остальное время на привязи; тот, кто нанимает Сарджента, хочет, чтобы и на улице за родственником приглядывали, как бы чего не случилось… Если Брюс согласен, они поедут к его знакомому для обсуждения деталей, если нет, то незачем ковыряться в чужой жизни.

Сарджент не раздумывал, даже не спросил о вознаграждении, понимая, что Майер не предложит грошовое дело.

Решили поехать сразу. Через полчаса их машина вползла в благоустроенный пригород. По мере продвижения в глубь его, дома становились все внушительнее, разнообразием фасадов напоминая выставку стремящихся перещеголять друг друга архитекторов. Лужайки зеленели тихо и дремотно, но Сарджент знал, что каждая дверь обита изнутри стальными полосами, а сквозь хорошо замаскированные глазки за их машиной, быть может, наблюдают; все гаражи накрепко закрыты, и кустарник вокруг домов, как и рекомендовала полиция, вырублен – никто не смог бы затаиться под стенами; в отсвечивающих окнах темнели решетки, над дверями – мощные осветительные лампы.

Машина замерла перед самым красивым и большим домом.

Гордон Кэлвин метался, внешне ничем не выдавая себя, но в голове его сменялись одно за другим пугающие видения: казалось, его подстерегают, непрестанно наблюдают за каждым шагом и даже знают, о чем он думает в данную секунду. Гордон с опаской поворачивался спиной к темному коридору, закрывая дверь, после того как вошел с улицы, и сразу же включал свет повсюду с тем, чтобы выключить его только утром.

Он делал вид, что страх его – тот же самый, что вцепился в него после гибели самолета у берегов Ирландии; этот страх даже поумерился, когда потерпел аварию «боинг» в Манчестере и мир заговорил о дефектных моторах фирмы «Прэтт энд Уитни», и те, кто направлял Кэлвина, потирали руки: антибоинговая лихорадка им в масть; но Кэлвин побаивался: не могло ли случиться так, что все авиакатастрофы последних месяцев – детище его дружков? Тогда он оказался в эпицентре чудовищной аферы, и все подстроено так, что, если кто-нибудь раскопает, подозрения падут только на Кэлвина, а те, кто все это затеял, останутся в стороне: он даже не знал настоящих имен этих людей, вернее, знал, но не удивился, если бы они оказались липовыми. И еще он не мог представить теперь, как тогда согласился на все это. Но тогда ему позарез нужны были деньги, и он не особенно рассуждал, потому что столько ему не предлагали никогда: он мог сомневаться, опасаться и про себя скулить, но сумма сумела приглушить тревогу, договориться с сомнениями…

Кэлвин смотрел по телевидению программу новостей. Диктор, будто заглядывая в глаза только Гордону и отлично понимая, что именно его сообщение заинтересует, как никого иного, сказал: на дне Атлантики обнаружена носовая часть фюзеляжа «боинга», погибшего у берегов Ирландии. Эксперты в один голос утверждают, что, судя по расположению обломков носовой части, в багажном отсеке произошел взрыв.

Гордон слушал вполуха что-то насчет аппаратуры, контролирующей полет, и предполагаемой мощности взрыва: ему-то зачем эти подробности, когда он все знал наверняка и про мощность, и про багажный отсек!..

Когда диктор перешел к другим сообщениям, Кэлвин прошептал: «О, Боже!» И телефон тут же ожил, будто человек, которого всегда боялся Кэлвин, подсматривал за ним и, увидев, что тот совсем расклеился, позвонил, но не для того, чтобы утешить, а чтобы держать руку на пульсе, – быть в курсе…

– Смотрите телевизор? – просипела трубка.

– Смотрю, – пробормотал Кэлвин.

– Ну и как?

– Жалко детей, – сгорая от презрения к себе, пробормотал Гордон, и трубка подтвердила: да, конечно, детей всегда жалко, но в данном случае важно, чтобы Кэлвин не наделал глупостей. Концы запрятаны надежно, и если не делать резких движений и не пускать пузыри, то никто ничего не узнает.

По странному проглатыванию слов, по глухоте интонаций, а может, и вовсе не от этого, а мгновенно прозрев, Кэлвин понял, что если и раньше ему не доверяли, то теперь он стал обузой для всех, и хромой, которого Гордон так боялся, конечно же подумывает о том, как избавиться от Кэлвина, и непременно уберет его; и мешают хромому только известность Кэлвина, его пост и ранг и то, что не так просто выдернуть Кэлвина из жизни, как морковь из взрыхленной грядки. Случись что с Кэлвином – многие сопоставят его ответственность за полеты и неожиданную гибель; а раз так, ортопедическому ботинку придется поломать голову над тем, как переместить Кэлвина из бытия в небытие таким образом, чтобы это всех устроило, чтобы никаких подозрений в мозговитых головах не зародилось и чтобы проблемы Кэлвина, живого и мертвого, так и остались только его собственными проблемами…

Майер пропустил Брюса перед собой, они вошли в кабинет хозяина дома. У стола стоял сухопарый тип на две головы выше Сарджента: крошечный череп сидел на длинной шее чуть наискось, и два оттопыренных уха пунцовели рубиновым обрамлением иссиня-бледного лица.

– Лео Бейкер, – неожиданно пискляво провозгласил тип.

Сарджент попробовал выдавить любезную улыбку – как-никак ему предлагали работу – и представился. Лео Бейкер на улыбку Брюса ни малейшего внимания не обратил, бесцветно рассказал, что его родственник тяжело болен психически, несколько раз пытался покончить с собой. Но постоянно держать его взаперти жестоко. Задача Сарджента – следить за безумцем вне дома. Брюсу дадут машину, оплатят все расходы. Каждый день необходимо сдавать дворецкому дома, в котором живет больной, письменный отчет о работе. В нем указывать, где был поднадзорный, с кем контактировал, как себя вел, – с разбивкой по времени, как в полицейских сводках.

Сарджент прикинул, что муторно, но несложно – платить обещали прилично.

Контракт предполагалось заключить на год.

– Если не углядите, – Лео Бейкер дотронулся до пунцового уха, – деньги вернете назад и заплатите неустойку.

Лео Бейкер вынул из ящика стола фотографию, протянул Брюсу.

С цветного фото на Сарджента смотрел мягко улыбающийся лысоватый голубоглазый блондин. Никакой ненормальности в нем Брюс не заметил, хотя знал, что психи бывают разные на вид. И еще Сардженту показалось, что он видел где-то этого человека, только вот где и когда, припомнить не мог и решил, что тип лица довольно распространенный и просто напоминает ему кого-то из тех тысяч людей, что мелькали перед ним за годы службы в полиции.

– Как его зовут? – Брюс не стал засовывать фото в карман, протянул Бейкеру, давая понять, что ему достаточно один раз взглянуть, чтобы запомнить навсегда. Бейкер, вроде и не ожидая другого, бросил фото в ящик.

– Не имеет значения, – вмешался Майер, – вы должны только следить за ним, лучше, если он и не заметит: больной раздражается, замечая опеку.

– Как ваше легкое? – неожиданно поинтересовался Бейкер, и Брюс вздрогнул: сначала он не мог вспомнить, говорил ли о своем несчастье Майеру, а если и говорил, то выходит, тот все до мелочей передал Бейкеру и они обсуждали кандидатуру Сарджента, не упустив из виду никаких деталей его биографии. Брюсу стало неприятно, как каждому, кто видит, что о нем подробнейше осведомлены, но делают вид, что знают лишь имя и фамилию.

Бейкер догадался, что вопрос о легком пришелся некстати, и деловито предложил оформить отношения нотариально.

Вечером Сарджент позвонил Дайне и сказал, что нашел работу, и голос его искрился от возбуждения. Дайна радовалась вместе с ним. Болтали о пустяках и совсем не касались их отношений, а тем более перспектив, не желая испортить непринужденный разговор. Дайна даже не спросила, как себя чувствует Брюс, хотя обычно не обходилась без этого вопроса, и Сарджент едва не обиделся, но вовремя понял, что Дайна тоньше и лучше и не хочет дежурным любопытством портить ему настроение, стремится показать ему, что он такой же, как и раньше, и ничего не случилось, а теперь, когда нашлась работа, все наладится, и тогда…

Утром Сарджент поднялся не без труда – разленился за прошедшие месяцы и, натыкаясь на стены, неловко бегал по квартире, изумляясь, как много уходит времени на то, что раньше требовало считаных минут. Завтракать не стал, чтобы голова работала лучше и он мог бы удачнее сориентироваться: он никогда не ел еще и на службе в полиции, если с утра предстояло трудное дело. Вечером, еще до того как он говорил с Дайной, человек Бейкера подогнал к дому Сарджента машину, из которой тот должен был следить за помешанным. Сегодня ровно в восемь утра Сарджент должен прикатить по указанному Бейкером адресу в районе, который Брюс знал не слишком хорошо.

Дом сто тридцать четыре по Ричмонд-стрит он нашел без труда и сразу увидел дохляка Бейкера, прохаживавшегося возле «ланчи» цвета фисташек.

Лео Бейкер провел его в особняк под номером сто тридцать четыре и представил дворецкому Нелсону, крепкому сорокапятилетнему мужчине с перебитым носом и неулыбчивым лицом в буграх от давних экзем. Бейкер подчеркнул, что Сарджент будет держать связь с Нелсоном, и добавил, что плата понедельная, вне зависимости от того, будет или нет больной покидать особняк.

Нелсон смерил Сарджента оценивающим взглядом, дотронулся до его рукава и, скривив губы, дал понять, что они подружатся и что Нелсон рад видеть именно Сарджента на месте человека, которому поручено сопровождать родственника Бейкера.

Нелсон потер перебитое переносье и, глядя на Бейкера, но адресуясь Сардженту, надтреснуто просипел:

– Сегодня он не выйдет.

Брюс понял, что свободен. Новые обязанности показались ему необременительными.

Переговоры окончились, знакомство состоялось. Бейкер возвращался с Сарджентом к воротам, шел плечо к плечу, и Брюс обратил внимание, что другие дома оградами не обносили, а этот – наоборот, может, из-за больного… Сарджент ничего не спросил, Бейкер молчал и сел в «ланчу», не прощаясь, а когда Сарджент направился к своей машине, окликнул его и уныло пояснил:

– Подъезжайте каждое утро к десяти и ждите до одиннадцати, если он не выйдет, вы свободны. В крайнем случае Нелсон позвонит вам прямо в машину…

На следующее утро за пять минут до срока машина Сарджента уже стояла у ворот огороженного особняка. В дверях, от которых к улице змеилась мощеная дорожка, мелькала фигура. Похоже, дворецкий Нелсон. Ветерок тихо поглаживал деревья, небо безмятежно синело, дышалось легко.

Подопечный выехал на светлом «остине».

Он ехал медленно и, как удостоверился Брюс, вовсе не интересовался, следят ли за ним.

«Остин» остановился у картинной галереи. Родственник Бейкера неторопливо вылез из машины; его добродушное лицо казалось чуть тяжеловатым из-за пухлых щек, светлые, тонкие, сильно поредевшие волосы придавали ему вид младенца, только что оторвавшего голову от подушки.

Сарджент думал, будет тяжелее: клиент, даже не глянув в его сторону, потянул за медное кольцо тяжелую резную дверь. Брюс поймал себя на том, что ни разу в жизни не переступал порога галереи. Стало неловко и почему-то захотелось тут же признаться Дайне: «Представляешь, ни разу не выбрался в галерею, ну, не обормот?»

Он с интересом ходил по пустым залам: не так уж людно в святилищах искусства, в барах, пожалуй, веселее, больше желающих. Брюс вскользь замечал стулья, предназначенные смотрителям и пустые сейчас: где бы ни оказался посетитель, его непременно сверлили глаза телекамер под потолком, и их соседство с картинами в золоченых рамах казалось вызывающе нелепым. Подопечный Сарджента задумчиво разглядывал портрет человека в черном сюртуке с хризантемой в петлице: кончик крючковатого носа почти смыкался с резко выпяченным подбородком, пронзительные глаза смотрели дерзко, безгубый рот кривился в недоброй усмешке, всклокоченная борода неопрятно лежала на отутюженных лацканах. Сарджент с удивлением отметил, что отталкивающий старик на портрете напоминает ему сразу и погибшего полицейского Десмонда Парки, и капитана Макги, и многих других; Брюс даже взмок, задохнулся, не сразу сообразив: в глазах старика притаился глубинный страх, такой, что растят не день, не два, а всю жизнь.

– Лучше Джерарда страх никто не рисовал, – пробормотал больной, глядя под ноги.

Брюс сообразил, что Джерард – имя художника, и растерялся, не зная, отвечать ли на эти случайно вырвавшиеся слова. Но тут в зал влетел тщедушный человечек в свитере со стоячим воротом и шумно приветствовал больного; они, перебивая друг друга, заспорили об образах и внутреннем огне, о страстях, что оживают в мазках маслом.

Больной возжелал купить «Старика с хризантемой», и человек в свитере, заламывая руки, принялся объяснять, что картина из частного собрания и не продается. Больной неожиданно резко повернулся и, не прощаясь, решительно направился к выходу.

Все-таки псих! Сарджент устремился за больным.

После галереи «остин» бесцельно покружил по улицам, пока не замер у ворот особняка; на звонок выскочил Нелсон, отворил тяжелые створки и, увидев притормозившего невдалеке Брюса, незаметно кивнул: свободны, на сегодня все.

Сарджент вернулся в галерею и отыскал человечка в свитере.

– Вам понравился пейзаж? – брызгая слюной, выкрикнул тот. – Отменная работа! Хотите купить? Недорого. – Он поймал недоуменный взгляд Сарджента. – Неизвестный художник! Если картина сирота, ее цена катит вниз, как… как… – Он передернул плечами, досадуя, что не может подобрать сравнения.

– Вообще-то мне больше нравится «Старик с хризантемой»…

– Дался всем этот старик! Вот и Гордон Кэлвин тоже. Подай ему! «Старик» не продается. Да вы и не потянули бы…

– Еще бы… сам Джерард, – съязвил Брюс. Шагая к машине, он раздумывал, где и когда уже слышал имя Гордона Кэлвина.

На следующее утро Сарджент прождал до одиннадцати; наконец вышел Нелсон, попросил не уезжать. Нелсон признавал в Сардженте своего, и Брюс отвечал ему взаимностью, не понимая, отчего дворецкий – человек, профессия которого так далека от его профессии, – казался ему старым приятелем, ходил, говорил и смеялся так же, как дружки Сарджента из полиции. И Брюс не сомневался: вложи Нелсону оружие в руки, он не грохнется в обморок, а прекрасно им распорядится.

«Остин» Гордона Кэлвина выехал из ворот в половине первого.

Кэлвин подъехал к известной Брюсу оружейной лавке и вошел туда, так же не торопясь, как вчера в галерею.

Сарджент встревожился и, направившись вслед за Кэлвином, остановился у прилавка в трех шагах от объекта. Кэлвин присматривал винтовку со стволом покороче и легким спуском. Брюс, чтобы оправдать свое присутствие, начал рассматривать револьверы – он не сомневался, что Гордон Кэлвин знает, кто и почему рядом с ним, но продолжал играть роль первого встречного. К тому же Брюс решил: вот и подвернулся случай купить привычный «смит-вессон».

Хозяину лавки почудилось сомнение в глазах Сарджента – таких похвал товару Брюс давно не слышал.

– Что вы, сэр! Не сомневайтесь! Отменный дырокол. Лучше не сыскать. Автоматические пистолеты надо перезаряжать, оттянув затвор, возникает характерный щелчок – к-р-р! – и… вас уже засекли. Многие нервничают, у них потеют ладони, и мокрая рука соскальзывает с затвора… Морока! И риск!

Брюс с интересом наблюдал за лавочником. Знал бы тот, кому рассказывает прописи…

– А гильзы, сэр?! У пистолетов то перекос, то деформация, глядишь, заело и… дело дрянь. Если вы хотите не наследить, надо собирать гильзы, знаете, как у нас принято, натягивать на пистолет нейлоновый чулок. А попробуйте стрелять из кармана – того и гляди заклинит. Другое дело «смитти»! Гильзы остаются в каморах барабана; если осечка – не беда, жми на курок, барабан проворачивается и… вы снова на коне, сэр!

– Да я беру, беру… – нетерпеливо перебил Сарджент.

Гордон Кэлвин, будто и не слыша словоизвержений хозяина лавки, перебирал винтовки.

Брюс рассовал по карманам пачки патронов. Неожиданно Кэлвин повернулся к нему и, широко улыбаясь, – мол, я-то давно вас заприметил, – спросил совета.

Хозяин изумленно посмотрел на Сарджента, когда тот пояснил, что у пистолетов подпиливают шептало и выстрел происходит легко от едва уловимого нажатия на спусковой крючок, а с ружьями сложнее: у них иная конструкция затвора, и нужно подбирать с меньшим свободным ходом.

– Вы поняли? – Кэлвин посмотрел на хозяина. – С меньшим свободным ходом. Цена значения не имеет.

Наконец Кэлвин выбрал винчестер, упрятал в багажник и, бесцельно кружа по улицам, покатил к особняку; Сарджент уехал только тогда, когда Нелсон распахнул перед больным двери.

Вечером Сарджент написал подробный отчет: ничего не забыл, получилось полторы страницы округлыми, будто положенными одно к одному зернами, буковками.

Но зачем Кэлвину винчестер? Помешанные на самоубийстве обычно предпочитают способы потише, понадежнее; для них главное – чтобы быстро и не мучиться; к тому же Кэлвин должен был бы догадаться, что покупки ружья скрыть не удастся; с другой стороны, зря Сарджент старается предугадать мотивы поведения душевнобольного – пустая трата времени. Может, позвонить Бейкеру, сказать про ружье? Тот ответит, что предвидел, – для того и наняли Сарджента. В отчете Брюс написал про винчестер и завтра же, как принято, передаст бумагу Нелсону, а тот Бейкеру. Сарджент еще и еще мысленно возвращался к сцене в лавке, припоминал лицо хозяина, его слова, бурную жестикуляцию, склоненную над прилавком фигуру безумца. Брюс не понимал, отчего возвращается к дневной сцене в лавке, наконец сообразил: купил ли Кэлвин патроны?

Сарджент обошел стол, распахнул окно: купил или нет? Хоть убей, не вспомнить! Брюс укорил себя: раньше за ним не водилось такой забывчивости. Все после проклятого ранения. Сарджент позвонил хозяину лавки, тот отвечал уклончиво, ничего вспомнить не мог; да и на что рассчитывать – при таком бизнесе, как продажа оружия, словоохотливых говорунов не сыскать.

Брюс знал повадки торговцев оружием: когда такой сбывает револьвер, рот его не закрывается, а попробуй выспросить про другого клиента, да еще день-другой спустя, наткнешься на стену молчания: «Не помню… столько людей проходит… я бы охотно, но…»

На следующий день ровно в десять машина Сарджента стояла, как всегда, недалеко от ворот особняка. Брюс радовался теплому утру и установившейся погоде.

«Остин» Гордона Кэлвина выкатил из ворот, пыльно фыркнув шинами, и помчался к Мышиным озерам. Сарджент не знал, что безумец так гоняет. Брюс не без напряжения выдерживал дистанцию.

Подъехали к реке, что вытекала из среднего озера, похожего на чуть изогнутый по краям кокон шелкопряда. Кэлвин зашагал к причалу, Брюс, не таясь, последовал за ним.

Безумец миновал причал, по кромке берега прошел к ивняку над тихой заводью, взобрался на проржавевшую баржу, наполовину затонувшую, выползшую на берег, и уселся на корме, свесив ноги над водой. Брюс видел спину Кэлвина и точно знал: у того в руках ничего нет, не то что ружья, а вообще ничего; он шел налегке, в парусиновых брюках, карманы которых не топорщились, и в тонкой рубахе вообще без карманов.

Заболели ноги. Сарджент прилег на траву, вытянулся, смежил веки.

Тихо прокричала птица, солнце нагрело рубаху, где-то ударил колокол, звук прорезал разморенную, прокаленную солнцем тишину и, запутавшись в густых кронах, приглох. И снова тишина. И вдруг… всплеск, будто ворохнулась в водах многосотфунтовая рыбина.

Сарджент открыл глаза. Кэлвина на барже не было.

Брюс вскочил. От кормы баржи его отделяло не более десятка ярдов. Он бросился в воду и скорее почувствовал, чем увидел, темную тень на высвеченном лучами песчаном дне: Кэлвин под водой вцепился в проржавевший гребной вал, волосы у него на голове в потоках воды встали дыбом, изо рта выпрыгивали пузыри.

Сарджент вынырнул на поверхность, сделал глубокий вдох и ушел под воду. Он оторвал Кэлвина от вала без труда, выволок на берег и, положив на траву, надавал по щекам, удивляясь, откуда берутся силы. Брюс вошел в раж – пощечины так и сыпались, когда безумец разжал губы:

– Бросьте вы… больно!

Сарджент сразу пришел в себя, отпихнул Кэлвина и наконец-то перевел дыхание.

– Вы кто? – Кэлвин смотрел в небо.

Сарджент вертелся: никак не удавалось сесть так, чтобы солнце согревало его целиком; затарахтел мотор катера, и вопрос Кэлвина потонул в захлебывающихся звуках.

– Не валяйте дурака. – Брюс с опаской посмотрел на увесистый камень всего в десятке дюймов от пальцев безумца; ему показалось, что Кэлвин незаметно придвигает руку к камню, и Сарджент крепче сжал рукоятку револьвера, чтобы в случае чего защищаться: неужто понадобится треснуть Кэлвина по затылку? Если не рассчитать, случится беда, и тогда Сарджент окажется в скверном положении: контракт с Бейкером наверняка не всплывет, и получится, что Брюс убил или покалечил ни в чем не повинного человека, больного и несчастного. Сарджент отшвырнул револьвер и отодвинулся.

– А вы ничего, – улыбнувшись, сказал Кэлвин, – другие тряслись в страхе… от моих штучек…

– С чего вам надоело жить?

– Кто вам сказал? – Гордон приподнялся на локтях. – Бейкер? Он думает, я сошел с ума. Смехота! Вы на него посмотрите: сам настоящий психопат. Он всего на свете боится – пауков, поноса, летучих мышей, лягушек, женщин, а больше всего, что прикарманят его денежки.

Сарджент согрелся, успокоился, он слушал Кэлвина и не находил ничего необычного в том, что тот говорит, но знал: часто душевнобольные – приятные собеседники и… все же они поражены тяжким недугом, и поведение их непредсказуемо.

– Глупо торопиться, – пробормотал Сарджент.

– Я и не думал, – Гордон усмехнулся, – просто сорвался с кормы, перепугался и вцепился в железку.

Кэлвин обсушивался, не раздеваясь, только разул ботинки. К машине он шагал босиком, в каждой руке моталось по туфле, длинные шнурки волочились по траве.

У ворот особняка Сарджент вверил безумца попечению Нелсона; уходя, Кэлвин помахал Сардженту, подмигнул и выкрикнул: «До завтра».

…На следующее утро Брюс проснулся от приступа кашля, знобило. В его положении любая простуда грозила большими неприятностями. Он с трудом поднялся, добрался до ванны, глянул в зеркало: глаза ввалились, щеки запали, заросший подбородок заострился. Сарджент провел ладонью по лбу: волосы у корней намокли, на виске бешено пульсировала взбухшая вена. Брюс опустился на табурет в ванной комнате – мыться не было сил.

Он с трудом собрался, на ходу сжевал полплитки белого шоколада и, обваляв в сахаре, проглотил дольку лимона.

Позвонил Майер: Бейкер доволен Сарджентом, особенно отчетами – толково, точно, кратко. Брюс не понял, знает ли Бейкер о вчерашней истории на реке; запись о ней он только сегодня собирался передать Нелсону.

Сарджент закашлялся. Майер выспросил, что с ним, и, не раздумывая, предложил недельку отдохнуть – Кэлвин тоже посидит дома. Брюсу стало неловко оттого, что из-за его простуды ничего не подозревающий безумец обречен на заточение.

На третий день от простуды не осталось и следа.

Сарджент встал, открыл шкаф, увидел костюм, в котором приходил в «Бо-Сит», когда познакомился с Майером. Дотронулся до кармана, нащупал ключи от машины Майера. Забыл отдать их владельцу, а у того, как видно, не одна связка, даже и не вспомнил. Неожиданно шевельнулось сомнение, стремительно прокрутилось в голове: игра в рулетку, вальяжность Майера, мертвенные лица стареющих кокоток, нагло-масляные лица гангстеров и побег через бильярдную… Сарджент отчитал себя за подозрительность, но раз уж выдалось свободное время, то лучше либо напрочь подрубить сомнения, либо…

Он прихватил револьвер и отправился в «Бо-Сит». Бармен у стойки скользнул по нему безразличным взглядом: обычный посетитель. Узнал ли он Брюса? Пожалуй, да: бармена выдало безразличие, а Сарджент умел читать в глазах людей.

Сарджент положил ключи на стойку. Бармен не шелохнулся. Брюс придвинул ключи, едва не вдавив бородки в брюхо бармена:

– Нашел тут недавно. Не подскажешь, кто потерял?

Бармен сосредоточенно протирал стаканы.

– Ты глухой?

– Слышу – лучше не бывает. Могу передать ключи тому, кто спросит.

– А кто спросит?

– Почем я знаю, сэр? Спросит тот, кому надо, – терпение не изменило бармену.

Неожиданно Сарджента резко толкнули в спину:

– Джентльмен любопытен!

Брюса резанул знакомый голос. Повернувшись, он увидел Даниеля Поганку, а с ним еще двоих гангстеров, как раз тех, от которых он спас Майера.

Поганка – тридцатилетний красавец, глядя на которого и не подумаешь, чем он зарабатывает на хлеб, – придвинулся к Брюсу вплотную и предложил:

– Давай удавим тебя на галстуке… бычье дерьмо.

Сарджент прижался к стойке как можно плотнее. Единственное, чего он опасался, как бы бармен сзади не ударил его по голове. Бандит схватил Сарджента за галстук на уровне второй пуговицы от ворота и потянул на себя. Никто и не заметил, как Брюс ткнул Поганку в живот большим пальцем, так что у того перехватило дыхание, и, цепляясь за стойку, он сполз вниз. Сарджент сжался, готовый отразить удары других гангстеров, взметнулись кулаки и… застыли в воздухе: появился Хорхе Барселонец, или Носарь, как его величали за глаза, потому что вначале показывался устрашающих размеров, напоминающий яхтенный киль нос, а некоторое время спустя – его обладатель.

– Привет, Брюс. Говорят, тебе укоротили дыхалку.

– Привет, Носарь, – вызывающе ответил Сарджент, – а у тебя рубильник на месте, его никто не посмел укоротить?

И без того темные глаза Барселонца почернели, он придвинулся вплотную к обидчику. Правую руку Барселонец держал в кармане, и все же Брюс решил рискнуть – Носарь предпочитал не таскать с собой оружия, особенно среди бела дня и особенно там, где его знают. Брюс молниеносным движением выхватил револьвер и приставил к животу Барселонца. Выстрел?.. Тишина! Значит, Носарь без оружия. Брюс выиграл секунды и знал, что теперь он выкрутится.

Даниель Поганка с трудом поднялся с пола, схватился за карман. Барселонец сделал предупреждающий жест:

– Я провожу Сарджента до машины. Не кипятитесь, ребята. Хоть город велик, но люди рано или поздно встречаются. – Барселонец взял Сарджента под руку, и, как два добрых друга, они двинулись к выходу; ствол револьвера покоился между третьим и четвертым ребром Барселонца.

На улице, не доходя шага до машины, Барселонец откашлялся.

– У тебя сегодня пасха, Брюс. – Он хотел сказать: «На твоей улице праздник, но еще не вечер».

– Носарь, – Сарджент оперся о капот, – ты что-нибудь имеешь против меня?

– Ты проколол нам дело, Сарджент, вроде как обляпал любимые белые брюки, понял? К тому же, – Барселонец попытался подняться выше уязвленной гордости, криво улыбнулся, – дался тебе мой нос…

– Я слышал, тысячи за две тебе вырежут новый.

– Слушай, Сарджент, – Барселонец медленно пятился от машины, – я живу не носом, а башкой и еще тем, что никогда не забываю платить по счетам.

– Меня пугать бесполезно. – Брюс упрятал револьвер и уселся за руль…

Дождь зарядил с утра, контуры особняка почти растворились в потоках воды, щетки носились по лобовому стеклу машины. Сарджент вглядывался в муть – опасался пропустить «остин» Гордона Кэлвина. Подопечный выехал в десять двадцать три, миновал эстакаду, нависшую над железнодорожными путями, быстро проскочил развязку у памятника Героям и устремился к Мышиным озерам.

Неужели снова купание? Сарджент висел на хвосте «остина» и обрадовался, когда тот притормозил у ресторана «Танцующая креветка».

Кэлвин вошел по-хозяйски. Сарджент застыл на пороге. Гордон обернулся и поманил его. Брюс нерешительно приблизился. Ситуация нелепа, но… неизбежна.

– Я приглашаю вас, – с напускной торжественностью Кэлвин сделал плавный жест и потащил Брюса к столу.

«Оказалось, безумец – простецкий парень с юмором и располагающими манерами. Наверное, у него помрачения полосами», – подумал Сарджент, так бывает. Сидели долго, смакуя блюда, перебрасывались фразами мирно и тихо, так что через час Брюс удивился: неужели его приятный собеседник, разумный и доброжелательный, болен? Припоминали смешные случаи своего детства, немного поболтали о первых привязанностях, умело обходя темы, касаться которых не хотелось.

Брюс ловил себя на том, что безумец ему симпатичен: неглуп и держит себя именно так, как ценил это Сарджент в серьезных, приличных мужчинах. Кэлвин внимательно слушал собеседника, время от времени отпускал тонкие замечания, предлагая вместе с ним посмеяться над той или иной нелепостью, которыми изобилует жизнь; он мог рассказывать забавные истории с подтекстом, причем так ненавязчиво, что слушатель не чувствовал его превосходства, беседующие будто вдвоем изобретали все то, о чем Кэлвин рассказывал один. В какой-то миг Сарджент пожалел, что, дожив почти до сорока, так и не обзавелся другом; как хорошо вот так говорить, зная, что тебя поймут и поддержат, а если и предостерегут, то без нажима, так, что вовсе не возникнет желания поступить наоборот. Улыбка Кэлвина добила Сарджента открытостью и беззащитностью, и он подумал: «Понятно, что Бейкер не может допустить, чтобы погиб такой славный человек». К концу обеда Брюс ничего так не желал, как спросить: «Что я могу для вас сделать?» Но что он мог? Его возможности сейчас на удивление скудны: платил ему Бейкер, и единственное, что мог Сарджент, умерить свою бдительность. Но тогда и Бейкер, и он потеряли бы этого человека. Выходило, Сарджент ничем не мог быть полезен своему новому другу. Брюс не заметил, как в его сознании полупрезрительное, жестокое «безумец» оказалось вытесненным понятием «друг».

Расставаться не хотелось, и Кэлвин смущенно заметил:

– Уже поздно, время вышло…

Прощаясь, он пожал руку Брюсу и вовсе без рисовки, естественно и просяще произнес:

– До завтра.

Час ночи. Сарджент сидел, нахохлившись, отбросив одеяло; ночник едва освещал изголовье кровати. Рука его не раз тянулась к телефону и безвольно замирала, почти касаясь трубки: он еще и еще представлял, что же скажет Дайне; он знал, что больше не сможет юлить, избегать прямого разговора, хотя бы потому, что она терпеливо ждала и ни разу не попыталась подтолкнуть его к объяснению, но… с глазами она ничего не могла поделать, и, когда Брюс видел невыразимую тоску там, где раньше жила радость, он понимал, что ответствен за судьбу мисс Фаулз хотя бы потому, что не нашел в себе сил прервать их отношения через месяц после первой встречи.

Сарджент с изумлением смотрел на руки: одна твердо сжала трубку, другая уверенно набрала номер, и через минуту сухой надтреснутый голос, выдающий крайнее напряжение говорившего, произнес:

– Дайна, я хочу, чтобы ты приехала.

– Хорошо, – ответила мисс Фаулз.

Утром Сарджента впервые встречал у дверей особняка не Нелсон, хотя он мелькнул в глубине коридора и кивнул, а сам Гордон Кэлвин. Он провел гостя по особняку, который внутри был много больше, чем казался снаружи. Кэлвин вышагивал впереди в короткой, из верблюжьей шерсти куртке с шалевым воротником, перехваченной в поясе витым шнуром; Гордон показывал Сардженту какую-нибудь картину, и Брюс не скрывал восторга, а хозяин не сомневался, что его картины, мастерство их творцов так обрадовали его нового друга.

Между делом Кэлвин предложил Сардженту сыграть в гольф, хотя бы завтра; Брюс поморщился: после операции он избегал сильных физических нагрузок – ему хватало каждодневной гимнастики и стрельб за городом время от времени. Кэлвин объяснил, что играть вовсе не обязательно – можно побродить, подышать и провести время в приятной обстановке. Сарджент согласился, кивнул, заметил Нелсона, который застыл на середине лестницы на второй этаж и внимательно прислушивался к их разговору.

За час до прибытия самолета Сарджент прикатил в аэропорт. Встреча с Дайной прошла так, как он ожидал: ни на кого не обращая внимания, Брюс целовал ее глаза, а потом усмотрел в них такое, на что и не рассчитывал.

Мисс Фаулз восхитилась столом, который заранее накрыл Сарджент, и поддела его, предположив, что старинное столовое серебро он, наверное, взял напрокат. Сарджент беззлобно объяснил, что купил с первых гонораров для украшения их дома. Дайна виновато потупилась и… расхохоталась. Брюс возился с холодильником, извлекая одно за другим любимые блюда Дайны.

Вечер пролетел незаметно, Дайна быстро заснула; опираясь на локоть, полулежа, Сарджент, не отрываясь, смотрел, как она дышит в подушку и губы ее шевелятся, будто она объясняется с неизвестным. Заснул Сарджент, только когда Дайна, не открывая глаз, пошарила рядом рукой, будто проверяя, рядом ли он…

Развалившись на раскладном стуле, Сарджент лениво наблюдал, как Кэлвин играет в гольф с тучным коротышкой в гетрах и замасленных шортах с брелоками на поясе. Кэлвин загонял мячи в лунки мощными, точными ударами; коротышка от напряжения покусывал губы.

Брюс смежил веки, разомлел на солнце, провалился в дремоту и… вздрогнув, открыл глаза: едва не забыл, зачем он здесь и кто такой Кэлвин, которого уже вытащил однажды из воды, что бы ни говорил Гордон, как бы ни был приятен Сардженту, а может, именно ввиду симпатии к нему Брюс обязан не спускать с него глаз.

Он любовался Гордоном: стремительность, сильные мышцы, чуть запрокинутая голова; та же черта, что отделила для Брюса безбрежное море времени от вполне обозримого его озерца, отрезала для него пору одиночества от поры, в которой с ним всегда будет близкая женщина и… друг мужчина, которого он обрел при странных обстоятельствах, и тем не менее радовался, что у него появился Кэлвин.

За полгода до игры в гольф Гордон Кэлвин пережил нелегкое время.

После гибели «боинга» у берегов Ирландии все покатилось под гору: он утратил интерес к жизни и только смаковал страх, научившись отличать тончайшие его оттенки; страх играл с ним, как кошка с мышью: то ласково гладил, то жестоко выпускал когти, то почти давал скрыться в норке утешительных соображений, то оттаскивал на середину комнаты и начинал мучить, смрадным шепотом описывая ужасающие исходы.

Уверения человека, которого всегда боялся Кэлвин, медоточивые внушения, из коих следовало, что Гордону ничего не грозит, не только не приносили облегчения, а, напротив, давали дополнительную пищу его разгулявшимся нервам.

Однажды Кэлвин подумал, что может спасти себя только сам и только при одном условии – если признаться; в конце концов он действовал не один, его вина неоспорима, но и другие ответят; Гордон надеялся, что его помощь следствию зачтется и, если не жалеть денег на адвоката и отдать все, что у него осталось, можно выторговать смягчение наказания.

Кэлвин понимал, что для разоблачения нужны факты, а их-то как раз и не было: ни одной бумаги, ни одного письменного свидетельства понуждения – он получал только устные распоряжения и всегда с глазу на глаз. Что ж, придется добыть факты!

В неприметном магазинчике Гордон приобрел крохотный магнитофон, выпущенный предприятием Бернгарда Шпинделя – кумира полиции, частных сыскных агентств и гангстеров, специализирующихся на шантаже, – фирменный «минифон». Кэлвин долго сидел в машине и тренировался записывать и стирать; емкость ленты и запас хода поразили его.

Все произошло так, как и задумал Гордон. Он включил магнитофон, еще не войдя в кабинет, зная, что больше часа не проговорит, а его крошка мог тянуть ленту два часа.

Говорить он начал осторожно, сказав, что газеты и комиссия по расследованию причин гибели «боинга» не ведают усталости и их интерес не притупился.

Неожиданно человек, которого всегда боялся Кэлвин, разоткровенничался, наговорил столько, что за глаза хватило бы лет на двести тюрьмы. Гордон даже изумился: такая неосторожность! Или ему наконец повезло? Впервые за долгие годы… Он взмок, на минуту подумав, что магнитофон не сработает, второй раз такая удача не свалится. Он, видно, чем-то выдал свое волнение: ортопедические ботинки скользнули под кресло, глаза их владельца, мгновенно умолкшего, расширяясь, вперились, в Гордона Кэлвина.

Молчание длилось недолго. Кэлвин боялся за сердце, он накачал себя до предела, раскалил добела и сейчас – говорят, есть люди с таким слухом – дрожал, представив, что в тишине его собеседнику удастся услышать работу моторчика.

Пронесло!

Проговорили около часа. Кэлвин ушел успокоенным: все получилось, теперь его никто не остановит.

Он мчался домой, проскочив два красных светофора, взлетел на свой этаж, забыв воспользоваться лифтом, пот катился градом, когда он ввалился в квартиру и толкнул двустворчатую дверь в гостиную так сильно, что застекление одной из створок жалобно пискнуло и черная трещина зазмеилась сверху донизу; Кэлвин подключил магнитофон к усилителю и нажал воспроизведение…

Отличная машина! Вот его шаги, он входит, едва слышный скрип двери и сразу приветствие – постылый голос; вот пепельницу передвигают к краю стола; обмен ничего не значащими фразами – идеальная слышимость. Вот про газеты и комиссию. Кэлвин сорвал плащ и швырнул на пол – сейчас начнется, после слов: «Вы слишком изводите себя!»

Но что это?! Шорох, назойливый и ровный, щелчок, потрескивание, чуть усиливающееся, чуть стихающее… Что это?

Гордон не подозревал, что, когда магнитофон включен на запись, работает генератор записи, и это все равно что включен микропередатчик. Как только он переступил порог кабинета человека, которого всегда боялся, люди того уже знали, что Кэлвин пришел с магнитофоном.

Кэлвин перематывал пленку назад, ничего не понимая: отлично записаны шаги, проклятая пепельница до одури елозит по столу, слышно все! Он изучил запись до мелочей, посекундно, обнаружив ранее не услышанные звуки: вот плюнула пламенем зажигалка, вот сдавленный хрип прочищаемого горла, снова слова про газеты и комиссию, которая заполучила черный ящик с «боинга», рухнувшего у берегов Ирландии, и… неожиданно обрыв, похоже, слушаешь тишину, пустоту.

Гордон не знал, что работа его магнитофона была зафиксирована сразу же, как только он его включил, и запись – все то, о чем так неосторожно говорил человек, которого он всегда боялся, – стерта. Он не подозревал о такой возможности, не знал аппаратуры и технических ухищрений, не понимал, что произошло, но сразу догадался: погиб!

Кэлвин истерично задвинул три стальных засова на входной двери и, вернувшись в комнату, достал пистолет, зная наверняка, что не сумеет воспользоваться им; он приставил ствол к виску и увидел в зеркале, как светлые волосы облепили вороненую сталь. Гордон швырнул пистолет на диван и разрыдался.

В этот вечер он не считал проносящиеся в ночи автомобили, а ждал, когда к нему наведаются, ждал так упорно, так изводя себя, что к полуночи стал молить Бога, чтобы пришли поскорее.

…Все в жизни Гордона изменилось с появлением Мэрион Пуш. Он – взрослый мужчина – совершенно потерял голову; когда они виделись – опыт, хватка, умение не доверять и не восторгаться отлетали; он терялся, как мальчик, поражался: глупа! И тем более удивительно, что он цепенеет, когда ее пухлые губы шевелятся в ленивой улыбке, обещающей ласку и негу. Из-за Мэрион Кэлвин ушел от семьи, из-за Мэрион его финансовые дела пошатнулись, из-за Мэрион он пошел на риск: согласился принять помощь того, в ортопедических ботинках, и дал затянуть себе петлю на шее.

Юное создание, не скрывая, пировало победу над взрослым мужчиной, позже чутье подсказало Мэрион, что толика великодушия лишь укрепит ее позиции, и она, поступившись обычным безразличием, заводившим Кэлвина с пол-оборота, стала время от времени выказывать своему избраннику по виду искреннюю признательность.

Когда денежные дела Кэлвина пошли на лад, Мэрион стала мягче и податливее, уделяла ему много времени, похоже, если не полюбила, то привязалась; Гордон надеялся, что привязанность неизбежно перерастет в любовь, о большем в жизни он и мечтать не смел. И сейчас он решил действовать всего лишь оттого, что внешняя сила, грубая и жестокая, грозила отнять у него Мэрион.

Ночь тянулась бесконечно долго и нехотя уступила место неверному свету утра. Кэлвин не сомкнул глаз, красные веки слезились, он брился, стараясь растянуть процедуру, чтобы не встать вновь перед необходимостью действовать.

После телепрограммы «Ваш аквариум» Гордон решил записать видеокассету с признанием – рассказать о своем участии и роли других в подготовке гибели «боинга» у берегов Ирландии. Он переоделся в свежую рубаху, повязал неброский галстук и, к собственному удивлению, не волнуясь, выложил и записал все, что хотел.

Мэрион позвонила сама, и он расценил это как добрый знак. Он попросил о небольшом одолжении. О чем именно? Пустяк! Заедет – узнает. Мэрион жила с родителями, и Гордон не настаивал, чтобы она переехала к нему, цепляясь за образ приличной девушки, которой небезразлично, что о ней скажут и подумают отец и мать.

Мэрион приехала быстро – в субботу она принадлежала себе, Гордон встретил ее внизу и передал видеокассету. Он надеялся, что в лицо девушку никто не знает: мало ли кто выходит из подъезда многоквартирного дома? Кэлвин испытывал угрызения совести, думая, что подвергает Мэрион опасности, но сам успокаивал себя, что ей ничто не грозит; он полагал, что его личная жизнь никого не интересует, а его обычная осторожность в контактах гарантирует скрытность его интимного бытия. Мэрион сунула кассету в сумку, привстала на цыпочки и поцеловала Кэлвина: она преисполнилась важности выполняемого поручения, обычная дурашливость уступила место подтянутости.

Обычно Гордон не провожал Мэрион дальше дверей подъезда, где она бросала «миникупер»: сегодня девушка сказала, что припарковала машину на площадке у отеля. Мэрион шла не спеша, и Кэлвин любовался ее фигуркой, он даже приоткрыл дверь и невольно сделал несколько шагов вслед, его обдало горячей волной обожания и страха: что же он наделал? Вдруг с ней что-нибудь случится? Кэлвин, не понимая, что с ним происходит, бросился вслед, замер и… нет! Невозможно! Это видит не он! И впереди не Мэрион!

В конце квартала пласталась машина – не ее «миникупер», а другая, и Мэрион юркнула в нее. Гордон видел, как Мэрион скрылась в машине, которая принадлежала одному из людей человека, которого всегда боялся Кэлвин. Значит, она и приехала на этой машине, они знали ее, а она знала их и давно?

Кэлвин вернулся домой и на полную мощность запустил концерт Баха. Лавина звуков придавила; он молил Бога, чтобы сойти с ума, утратить возможность отличать следствия от причин, не понимать мотивов чужого поведения, не понимать вообще ничего, погрузиться в вязкое бессознательное марево, в котором всю жизнь плавают сумасшедшие.

Днем позвонил скрипучий голос, осведомился, как дела, и высказал предположение, что вчерашний разговор прошел не без пользы. В конце Гордону сказали: «Все глупости, которые вы могли сделать, вы сделали».

После такого признания Гордону Кэлвину оставалось лишь одно – ждать.

Прошло полгода, и сейчас Брюс Сарджент, развалясь в удобном кресле посреди травяного поля гольф-клуба, провожал глазами фигуру Кэлвина, чуть грузную, передвигающуюся и ловко, и вразвалку.

Сарджент упрекнул себя, что дал Гордону слишком оторваться от себя, разделяющее их расстояние сразу не покроешь. Брюс нехотя поднялся и неспешно направился за Кэлвином. Ускорил шаг: ему показалось, что Кэлвин припустил, словно пользуясь тем, что Сарджент безмятежно греется на солнце.

И вдруг Гордон побежал! Вот и угол клубного здания… Его бег бросил Брюса в жар – он тоже побежал, и сразу словно цепкие пальцы сжали глотку и перекрыли дыхание.

Кэлвин резко обернулся. Сардженту показалось – слишком велико расстояние! – что губы безумца сложились в «прощай» и он скрылся за углом здания.

Сарджент бежал что было мочи, почти не дыша. Его отделяли от угла здания всего две-три секунды бега, когда прогремел выстрел.

Брюс замер, будто пуля поразила его, дыхание перехватило намертво, он вцепился в шею, пытаясь захватить хоть глоток воздуха, перед глазами поплыли красные и оранжевые круги…

Спешить не имело смысла. Брюс выровнял дыхание и обогнул угол здания: первое, что он увидел, – открытый багажник автомобиля.

Подобрав к животу ноги, лицом в пыли лежал Гордон Кэлвин, рядом – винтовка, та самая, выбранная в оружейной лавке в присутствии Сарджента. Скорее всего, Кэлвин выстрелил себе в рот; Брюс немало повидал за годы работы в полиции, но привыкнуть так и не сумел; он отвернулся и сделал глубокий вдох, чтобы подавить рвотные позывы.

Люди с носилками бежали слишком медленно от флигеля, примыкающего к клубному зданию; нелепо размахивал руками высокий человек в панаме, бледнели лица игроков, медленно приближавшихся со всех сторон и напоминавших безвкусно раскрашенные куклы в руках неумелого кукловода.

Над телом Кэлвина склонились люди. Сарджент знал: напрасно, после такого выстрела выжить невозможно. Он подошел поближе: винтовка лежала как раз там и так, как если бы Гордон сам помог себе решить свои проблемы; когда Брюс только обогнул угол клубного здания, он успел заметить: рядом никого, густые кусты близко подступали к «остину» Кэлвина, и все, что произошло, случилось без участия посторонних.

Безумец добился своего!

Полиция прибыла быстро, во главе с самим Макги; капитан безмолвно ткнул ладонь Сардженту и кивнул.

Все делали сноровисто и толково. Макги сказал, что присутствие Сарджента удачно: не возникнет кривотолков, очевидное самоубийство. Брюс старался не замечать, как ворочают тело Кэлвина, как его светлые волосы полощутся в пыли, а на брюки налипает кровь пополам с грязью.

Мелькали рулетки; эксперт с мышиной мордочкой крутился вокруг машины Кэлвина и время от времени исподлобья посматривал на Сарджента.

«Все, как и раньше», – думал Брюс и старался запомнить подробности: кто как стоял и что делал – лишь бы отогнать дурные мысли: снова без средств к существованию и не выполнил контракт с Бейкером. Теперь неустойка по соглашению и долги, которые неосторожно наделал Сарджент, ставили его в безвыходное положение.

Часть третья. Те, кто платит

Мисс Фаулз сидела напротив Сарджента, сцепив пальцы, и не отрывала взгляд от скатерти. Брюс все рассказывал: корил себя, что не догадался проверить багажник «остина» и слишком расслабился в загородном клубе; качал головой и убеждал Дайну, что из-за проклятого удушья не смог добежать вовремя – не хватило считанных секунд, и Дайна, дотронувшись до его руки, заметила, что всем всегда не хватает самой малости.

Все сразу рухнуло. Еще вчера они строили планы, а сейчас Сарджент выглядел как человек, внезапно узнавший, что неизлечимо болен; он не видел выхода еще и потому, что поговорил с Майером, и тот впервые был сух, хотя и любезен.

Прощались тихо, без надрыва; Брюс, в который раз, оценил такт Дайны, ее умение не накалять атмосферу: своевременной шуткой или прикосновением разряжать напряжение. Он так привык смотреть ей вслед, провожая в другой город, что, вспоминая Дайну, их вечера, ее манеру ходить, чаще всего представлял мисс Фаулз с дорожной сумкой, перекинутой через плечо, в стеклянных дверях, ведущих к летному полю.

Сарджент никогда не думал, что окажется в суде. На него смотрели с любопытством. Только что газеты описали самоубийство Кэлвина, и только тогда Брюс вспомнил, почему ему казалась знакомой фамилия безумца: он читал о Гордоне в связи с гибелью самолета у берегов Ирландии; теперь газеты сообщили, что после тех событий крупный чиновник Федерального управления тяжело заболел и наконец покончил с собой. Еще газеты писали, что все произошло на глазах мистера Брюса Сарджента, бывшего офицера полиции, человека с безупречной репутацией, свидетельские показания которого исключали возможность заговора и предумышленного убийства. Опыт мистера Сарджента, его добросовестность и неподкупность в сочетании с заключением экспертов освободили полицию от рутинной процедуры перепроверок, обычно возникающих, когда погибают влиятельные лица. Кэлвин ушел из жизни, и все о нем забыли.

Суд поддержал иск Бейкера, который выступал через своего адвоката и сам ни разу на процессе не появился: адвокат Бейкера представил контракт с нотариально заверенными подписями Сарджента, и неглупый защитник Брюса Бад Шульцман уверил того, что надо или платить огромную неустойку, или…

Платить было нечем.

Сарджента препроводили в тюрьму. Он написал об этом мисс Фаулз, шутливо сообщив, что отдохнет два года за счет налогоплательщиков.

Постепенно Сарджент обживался в тюрьме: в камере на двоих все же веселее, чем в блоке «ди» второго яруса, где сидели по одному.

На койке у противоположной стены дремал Хлюпик, так прозвали сокамерника Брюса: из-за заболевания носоглотки тот всегда шмыгал носом. Хлюпик ненавидел весь мир, но Сарджент подозревал, что это всего лишь маска, поскольку, уверяя всех кругом, что люди – падаль, на деле Хлюпик оказывался справедлив, не подличал и всегда принимал сторону слабого. Изъясняться с Хлюпиком было не сложнее, чем с двухлетним ребенком: он или молчал, или использовал всего три возможности для ответа на любые вопросы: «тля», «ублюдок» и «ничего себе». Последние слова в устах Хлюпика считались высшей похвалой.

Из коридора доносились звуки вечерней поверки:

– Блок «эйч», первый ярус – тридцать шесть человек. Блок «би», первый ярус – тридцать шесть человек. Блок «ди», второй ярус – восемнадцать человек…

Время отходить ко сну постучалось в камеру отрывистыми хлопками железных дверей внизу и гортанными выкриками тюремного персонала. Лежать полагалось лицом вверх, и Сарджент долго не мог к этому привыкнуть: он-то как раз любил засыпать на животе, обняв подушку и мысленно беседуя с мисс Фаулз. В первое время, засыпая, он переворачивался на живот, но дежурный охранник просовывал резиновую дубинку сквозь прутья ограждения и тыкал спящего в плечо сильно и неожиданно. Брюс, ничего не понимая, вскакивал.

– Дрыхни на спине!

Если дежурил Одноглазый – вихрастый брюнет со вставным фарфоровым глазом, тот еще добавлял: «В следующий раз получишь по зубам».

Лежа на тюремной койке, Сарджент раздумывал: Хлюпик однажды сказал, что надо бежать, иначе просидишь всю жизнь. «Отчего? – возразил Брюс. – Кончится срок, и…» Хлюпик смачно высморкался, потом обронил, что ублюдки могут набавлять и набавлять, так что начнешь двумя годами, а кончишь двумястами и никому ничего не докажешь.

– Для чего им это? – показно изумился Брюс.

И тут Хлюпик выказал недюжинную тонкость, а может, пересказал мнение кого-то поумнее: есть люди, которых выгодно заживо похоронить в тюряге, вроде человек и жив, а вроде и нет его, для нормальных людей он как бы умер; обычно так поступают с теми, кто знает лишнее, а начнешь выкобениваться, подошлют такого, как Одноглазый, шепнут ему на ухо: мол, надо! Он тебя и укокошит, а объяснений потом найдут тысячи…

Утром за завтраком Сарджент обнаружил новое лицо: на него пялился Хорхе Носарь. Барселонец нарочито громко колотил ложкой по металлическому судку. Хлюпик, сидевший справа от Сарджента, отодвинул тарелку и недобро бросил:

– Уймись, рубильник…

Хлюпик не успел закончить, как ложка полетела ему в лоб, началась потасовка. С утра дежурил Одноглазый, он и его дружки щедро рассыпали удары, и Сарджент видел, как через клубок дравшихся к нему стремится пробраться Барселонец. Носаря оттеснили в сторону, и Брюс успел заметить, как Хлюпик саданул Барселонцу под дых.

Днем во дворе Хорхе Носарь не появлялся, но Сарджент знал, что сегодняшняя стычка не обойдется без последствий.

Хлюпик понуро сидел на кровати, он допустил ошибку – только что попросил Одноглазого запереть камеру (обычно с утра до восьми вечера ее не запирали). Тот отказался, его единственный глаз пронзил Хлюпика насквозь и заметил не свойственный тому страх. Одноглазый понимал, что Барселонец непременно притащится брать реванш и не один, а с подручными. Хорхе прибыл позавчера. Одноглазый преследовал свою выгоду: он хотел знать, кто в тюрьме работает на Хорхе, и использовал Хлюпика как живца.

Барселонец появился около четырех, его сопровождали трое белых и негр с бельмом на глазу по прозвищу Молот. Молот, не вставая на цыпочки, клал мяч в баскетбольную корзину и на спор показывал, что его кулак не влезал в котелок для супа. Хорхе прошел в камеру первым и уселся на кровать Сарджента.

Все молчали.

Носарь скользнул мокрым взглядом по фотографии девушки Хлюпика, прикрепленной к стене, тот шмыгнул носом. Хорхе кивнул, и его подручный Тим Оберстар сорвал фото со стены. Носарь, грубо пнув Хлюпика в пах, расхохотался. Молот перегородил выход из камеры, его слепой глаз подернулся гнойно-зеленоватой пленкой.

– Сарджент, – Барселонец икнул, – я думал, что причитается только тебе, но теперь решил не обижать и твоего соседа.

Хлюпик потянулся к подушке, где лежал фонарь с массивной железной ручкой…

Драка выдохлась нескоро, душная, с всхлипами и почти безмолвная. Одноглазый охранник точно рассчитал, когда вмешаться. Он притащил еще троих с дубинками, и все знали, что его зоркий глаз наблюдал за событиями в камере так же заинтересованно, как поражал безразличием здоровый глаз Молота.

Сарджента увезли в лазарет, через минуту туда же доставили Хлюпика и Оберстара. Барселонец притащился сам и мужественно сносил штопку брови. Молот покинул камеру такой же невозмутимый, как и раньше, на его дубленой коже не осталось никаких следов. После драки он выпил полведра ледяной воды и принялся сам с собой играть в шашки…

На следующий день Брюса перевели в камеру. Хлюпик уже поджидал соседа, у него нашлась добрая весть: Молот повинился, больше сюда не полезет, ему понравился Сарджент и не понравилось, как Барселонец расправился с карточкой девушки. Молот был набожен и старался бить только негодяев; его часто вводили в заблуждение, и после он переживал, поняв, что его снова надули.

Через несколько дней, когда боль прошла и картина драки вырисовалась четче, Сарджент припомнил, что больше досталось Хлюпику: или оттого, что он ожесточеннее сопротивлялся, или Барселонец и его люди щадили Брюса; он не забыл, что его старались не бить в грудь, будто знали о бедах с легкими, и только саданули по лицу, оставив скорее броские синяки, чем причинив ощутимый урон.

Похоже, после драки Одноглазый проникся к их камере симпатией. Он устроил Хлюпика разносить чтиво. Работа в заключении была привилегией, и Хлюпик неумело поблагодарил, процедив сквозь зубы, что всю жизнь мечтал полировать Бродвей, то есть таскаться по коридорам с газетами, журналами и книгами из библиотеки, а сам выскочил из камеры, лопаясь от радости.

Перед ужином в пятницу Одноглазый шепнул Брюсу, что того хочет видеть один человек. В столовой Хорхе Носарь посмотрел сквозь Сарджента, будто видел его впервые, и зло чиркнул по Хлюпику: из-за его кулаков бровь Барселонца навечно взметнулась вверх, как у привередливой красавицы.

За час до отбоя Одноглазый повел Брюса по переходам в другое крыло – там прятался блок смертников, они и гуляли одни в собственном дворе, отгороженном от общего глухой стеной. В конце гулкого коридора Одноглазый передал Сарджента другому надзирателю, тот обыскал Брюса.

О таких апартаментах в тюрьмах Сарджент только слышал – нечто вроде квартиры; телохранитель на пороге пропустил его в гостиную: мягкие ковры, цветы, телевизор, стол уставлен блюдами. Навстречу Сардженту поднялся седой человек с прямым пробором и щеткой жестких усов, похожий на владетельного лорда, только что вернувшегося из скаковой конюшни.

Брюс знал, что в этой тюрьме отбывает срок всесильный Лоретти, но не думал, что увидит его. Сначала Лоретти приговорили к смерти, но приговор очень долго не приводили в исполнение, и, как судачили во всех блоках, пожизненное ему обеспечено: откупился!

Лоретти не скрывал, что ему приятно потрясение Сарджента. Хозяин камеры-дворца дотронулся до пробора и сделал гостеприимный жест. Брюс сел. Трудно поверить, что за непроницаемыми стенами в угрюмых помещениях, начиненных сигнальными системами и электроникой оповещения, оружейными арсеналами и складами газов, со всех сторон утыканных сторожевыми вышками с мощными прожекторами, может укрываться такое… даже слова не подберешь, не оазис, не тихий уголок, а кусок другого мира, вырванный из совсем иной жизни и приживленный топорно, но намертво.

– Говорят, вы работали в полиции… – Лоретти придвинул к Сардженту сразу три тарелки и стал накладывать снедь, ухаживая за Брюсом, перехватывая его взгляды, стараясь предвосхитить любое желание, как опытный обольститель, расставляющий сети невинному созданию. Сам Лоретти не притронулся к еде, и Сарджент неловко запихивал в рот лакомые куски, боясь встретиться с насмешливыми глазами. Когда Сарджент закончил трапезу, Лоретти рассмеялся:

– Так хочется сделать кому-то приятное. Люди давно забыли: самое восхитительное – угождать другому, по доброй воле, разумеется.

Сарджент вытер руки льняной салфеткой. «Как в дорогущем ресторане, – мелькнуло у него. – О чем говорить? И зачем его позвали? Не для того же, чтобы он проглотил деликатесы и полюбовался, как недурно обустроился мистер Лоретти».

– Вы, наверное, прикидываете, зачем вас пригласили? – Лоретти запахнулся полами пурпурного бархатного халата, отороченного витым шнуром, усмехнулся в усы.

Наступило молчание.

Сарджент знал этот прием: один внезапно умолкает, а другому, если у него нервы послабее, приходится ломать голову, о чем же говорить, и тогда можно выдать себя неудачно оброненной фразой.

Лоретти раскрутил висячий конец пояса с помпоном:

– Не ломайте голову, Сарджент, я пригласил вас просто так. Нормальных людей не так уж много…

Брюс мысленно возвратился к гибели безумного Кэлвина, нелепой и тягостной, и упоминание о нормальных отчего-то насторожило его, ранило, будто как раз нормальные виноваты в том, что погибают не приспособившиеся к тому, что творится кругом.

– Часто поговорить не с кем. – Лоретти опустился в кресло.

Брюс елозил на стуле, пытался взять себя в руки, думал, что все происходящее – дурацкий спектакль, как те, о которых пишет в своих статьях Дайна, что так не может быть: и этот стол, заставленный непочатыми блюдами, и хозяин с его кардинальскими сединами и манерами властелина, а в десятке-другом ярдов отсюда набивает марихуаной сигареты Молот, и Хорхе Носарь втолковывает своим людям, отчего они должны слушать его беспрекословно.

Неожиданно Лоретти рассказал, что приглашает к себе обжор из всех блоков, смотрит, как они трескают, и получает от этого удовольствие; то, как человек ест, многое говорит о нем, и еще что-то тарахтел Лоретти, перемежая слова хохотом, жестами, выразительной мимикой подвижного лица.

Внезапно Лоретти резко поднялся, отщипнул виноградину, медленно прожевал:

– Сарджент, вы мне нравитесь. Я слышал, вы отличный стрелок. Здесь есть возможность побаловаться в офицерском тире, вы меня потренируете. И еще. Говорят, у вас тут были неприятности? Больше не будет. Если кто-нибудь, на ваш взгляд, стал слишком велик для своих тапочек, – от монументальности Лоретти не осталось и следа, он перешел на примитивный уголовный жаргон, – скажите мне. Я имею в виду не только здешних клиентов, но и охранников. У вас, Сарджент, должно быть хорошее настроение. Постоянно. Во-первых, потому, что вы мне по душе, во-вторых, потому, что займетесь моей левой, правой я и сам владею недурно. Все.

Лоретти хлопнул ладонями по коленям, давая понять, что встреча подошла к концу. Брюс поднялся. Сейчас он наконец уяснил себе: Лоретти – прирожденный комедиант, и любое общение для него зарядка, бодрящая, придающая тусклой жизни недостающее напряжение.

– Мистер Лоретти, рад был познакомиться…

– Ну, бросьте, – Лоретти сжал локоть Сарджента, – зачем так официально? Мы будем дружить… мы будем долго дружить…

При последних словах Лоретти Сарджент вспомнил предостережения Хлюпика о людях, которых властям выгодно держать в тюрьме всю жизнь; а если желания властей совпадают с устремлениями таких людей, как Лоретти, то выбраться из тюрьмы не проще, чем с того света…

Во второй раз Лоретти принял Сарджента как старого друга.

В этот вечер Сарджент порассказал о секретах стрельбы, о своих злоключениях, об операции, об уходе из полиции и, наконец, о Майере, который так выручил его, когда свел с Бейкером, и о Кэлвине, душевнобольном и на удивление располагающем человеке, которого не уберег он, Сарджент, и теперь оказался здесь…

Лоретти слушал его внимательно. Попросил еще раз рассказать про Кэлвина и события того дня, когда Гордон застрелился в гольф-клубе, забежав за угол здания.

Лоретти вынул крохотную золоченую расческу, провел по усам, по вискам, упрятал ее в карман.

– Его убили, – скучно сказал он.

– Кого? – не понял Сарджент.

Лоретти с участием наблюдал за гостем. О Брюсе столько говорили: человек-легенда, а сейчас скорчился на стуле, как провинившийся мальчик, разве подумаешь, что некогда он наводил ужас на преступников города; Лоретти проникался все большей симпатией к поверженному, его растерянность свидетельствовала, что и сильные люди забредают в тупики, и чаще, чем принято думать. Падение Сарджента примиряло Лоретти с собственным неуспехом. Оказаться в тюрьме, хоть и на царских условиях, для такого, как Лоретти, – провал; глядя на Брюса, Лоретти мог сказать себе, что все ошибаются, потерять почву под ногами может каждый в любую секунду.

Сарджент хотел бы думать, что слова об убийстве Кэлвина ему послышались, но по блуждающей улыбке Лоретти, по молчанию, длившемуся слишком долго, он понимал, что вердикт бандита прозвучал и многое изменит в его, Брюса, жизни. Единственное, чего не понял Брюс, зачем его втянули в чужую игру с непонятными ему правилами, запутанную и, казалось бы, полностью лишенную смысла? Разве трудно убить человека? Господи, да это по карману студенту из семьи среднего достатка: выкладывай тысяч пять наличными и адрес жертвы.

– Не понимаю… – Сарджент болезненно-тяжело вздохнул. – Зачем? И почему я?

Лоретти забросил ногу на ногу, он думал прежде, чем ответить. Сарджент успел заметить, что Лоретти, когда речь идет всерьез, не торопится сболтнуть и не считает быстроту реакции ценнее ее точности.

Наконец он решился:

– Вы – идеальный свидетель. Вас подозревать не посмеют. Вы не представляете, как часто нужны такие. Позарез. Я читал, что вы оказались на месте преступления, – Лоретти кивнул на стеклянный столик, заваленный газетами, следовало быть в курсе всех событий на воле. – Ваши показания совпали с мнением экспертов – самоубийство. Наверное, существовали люди, которые опасались, что тронь кто вашего Кэлвина, копни его дела поглубже, и пойдет вонь… – Мафиози поднялся, пересек комнату, приволакивая левую ногу, сейчас он не играл роль, не молодился, не следил за посадкой головы, и годы вскочили ему на плечи, пригнули к полу, разрисовали лицо тенями, набросили сетку тонких морщин, будто выскальзывающих из уголков рта и бегущих по щекам к крыльям носа и по скулам к ушам. – Ваш товар – репутация! Такую репутацию, как ваша, зарабатывают десятилетиями…

– А теряют за секунды…

– Бросьте хныкать, Сарджент, что, собственно, произошло? Вас обвели вокруг пальца? Подумаешь! Знаете ли вы, сколько раз я падал и поднимался?

Брюс заподозрил, что и к себе Лоретти вызвал его неслучайно, а чтобы продолжить с ним игру, пощупать, разузнать, только вот от чьего имени?

– Зачем вы меня позвали?

Сарджент решил, что, если сейчас не поверит Лоретти, никогда больше не переступит порог его камеры и, значит, не сможет рассчитывать на его совет и тем более поддержку.

– Мне скучно, Сарджент.

И Брюс увидел: Лоретти не лжет. Сколько лет он сидит? Восемь? Десять? Дайна давно говорила Сардженту: скука – это ад!

– Брюс, – Лоретти впервые назвал его по имени, – у вас небольшой срок, скоро домой… выкиньте все из головы…

– Но… – не зная, что сказать, перебил Сарджент.

– О! – Лоретти усмехнулся. – И вам скучно, мой друг, как мне, вот в чем дело. Если вам больше нечем заняться, потяните за язык Барселонца. Если удастся, он порасскажет…

Следующим вечером за ужином Сарджент, прихватив судок с супом, уселся рядом с Барселонцем. Хорхе, не скрывая озлобления, попытался уйти. Сарджент удержал его:

– Надо перетереть кое-что.

– К чертям! – Барселонец грубо отпихнул Сарджента.

– Говорят, ты в курсе моих дел?!

– Кто… воняет? – Носарь шарил глазами вокруг, пытаясь подметить, следят ли за ними.

Сарджент зачерпнул суп, глотнул дымящуюся жидкость:

– Лоретти.

Барселонец опустился на скамью, ухватил ломоть хлеба, продолжая озираться по сторонам.

Сарджент был уверен, за ними наблюдают: охранники умели так безразлично щуриться, навострив при этом уши, что приходилось остерегаться; говорили, столовка нашпигована микрофонами-клопами, и Сарджент знал, что это так, поэтому всякий раз, когда шептал на ухо Барселонцу, позвякивал ложкой по судку.

Хорхе говорить не собирался. Тогда Сарджент пригрозил, что настрочит про драку и Барселонца упекут в карцер, если расписать подробности, то и добавят срок. Хорхе с остервенением грыз корку. Хлюпик сидел, напружинившись, готовый в любую минуту прийти на помощь. Брюс решил соврать:

– Лоретти намекнул: будешь упираться, тебе помогут.

Барселонец, как и все в тюрьме, знал, что Сарджент ходит вечерять к Лоретти. Бандит сгорбился и прошипел:

– Не в едальне же!

Решили: завтра на прогулке, у спортивных снарядов, где гиканье и крики заглушают чужие слова.

Хорхе ударил Сарджента наотмашь, не сильно, и Брюс сообразил, что Барселонец делает вид, будто враги сводят старые счеты. Хлюпик запустил вилку в Барселонца, угодив по горбине носа, выступила кровь. Барселонец выругался и, злобно отшвырнув вилку, вышел.

В три часа ночи Хорхе Барселонец проснулся по нужде.

Лампу не включал, хватало коридорного освещения. Плеснул воды в лицо, растерся ладонью; саднил ободранный нос. Хорхе опасливо дотронулся до запекшейся крови, вернулся к койке, лег на спину, подтянул одеяло к подбородку. Предстоящий разговор с Сарджентом не радовал. Хорхе вовсе не намеревался лезть в чужие дела, но ярить Лоретти тоже не резон, Хорхе решил во время встречи натрепать Сардженту первое, что взбредет в голову. Конечно, тот не дурачок, за нос его не поводишь, но Хорхе плевать, что о нем подумают.

В коридоре послышались тихие шаги. «Кого это несет?» – подумал Хорхе. Шли трое или четверо. Одиночка Хорхе во втором ярусе была последней от ступеней, ведущих наверх с первого этажа, чтобы подойти к ней, нужно миновать все камеры. Шаги приближались, неторопливые и гулкие. Иногда по ночам устраивали проверки: мало ли кто чем занят под покровом ночи. Тихо. Хорхе прислушался: камеры не отпирали, шаги слышались все отчетливее.

«Не дают спать, сволочи!» – Хорхе повернулся на бок и закрыл глаза. Шаги смолкли у его камеры. Хорхе поежился.

Звякнул замок, скрипнули петли. Хорхе открыл глаза: по одеялу и стенам скользнули тени. Барселонец не успел открыть рот, его сковал страх: он не знал, кто эти люди, но прийти они могли только за одним – за его жизнью.

На голову набросили подушку, на ноги опустилась тяжеленная туша. Хорхе почувствовал петлю на шее…

Утром Сарджент узнал: Барселонец повесился в камере. Повесился или…

Хлюпик уставился на Брюса: должен же ты знать, сколько лет оттрубил в полиции!

Подозревать было некого – повесился.

Вскоре все забыли о кончине Барселонца; католический священник добился у начальника тюрьмы разрешения встретиться с заключенными, елейно сообщил, что лишать себя жизни безнравственно и Бог никогда не прощает такого греха. Лоретти больше ни разу не приглашал Сарджента к себе, и Брюс понял: есть люди, которые могут пригрозить даже Лоретти; он больше не сомневался, что Барселонцу помогли покончить счеты с жизнью, продумав все до мелочей.

Через неделю Сарджент обратился к Одноглазому с просьбой организовать ему встречу с Лоретти. Обычно расположенный к Сардженту охранник огрызнулся:

– Пожрать захотелось? Лоретти больше не угощает, перевели в другую тюрьму – у него камера с видом на море и горы.

Через три месяца Брюса выпустили. Он уносил из тюрьмы письмо Хлюпика любимой, справку, украшенную витиеватым росчерком, и несколько мятых купюр. До ворот тюрьмы его проводил сам начальник. Перед тем как уйти, он долго смотрел на Сарджента:

– Советую вам все забыть… и упаси вас бог… – обрюзгший чиновник не договорил, повернулся и понуро побрел к главному входу, брезгливо посматривая на собак, рвавшихся с поводков.

Недалеко от ворот тюрьмы, выплюнувших Сарджента, замер покрытый пылью автомобиль; на заднем сиденье Майер наставлял старшего шпика:

– Работать будете за этим…

Сарджент шагал, не торопясь, и вертел головой: красивее неба ничего нет, а еще здорово, когда идешь, куда захочешь, процедишь квартал до угла, потом обернешься – и назад; не доходя кинотеатра, свернешь в переулок, прошмыгнешь его насквозь и вынырнешь на другой улице, встанешь на перекрестке и решаешь куда: налево, направо? Или вприпрыжку скатишься в переход, а из него – фьють на площадь, а с площади – снова в переулок, втиснутый меж двумя рядами обветшалых особняков.

Черный автомобиль полз за Сарджентом. Майер покинул группу преследователей после первого поворота.

Сарджент купил газету, сунул в карман. «Может быть, прав начальник тюрьмы? Все забыть! Начать заново, с белого листа?» – подумал он. И только глаза Гордона Кэлвина не давали покоя: глаза самоубийцы, которого убили. Как и Хорхе Барселонца. Один почерк.

Брюс поднял воротник плаща, пошел по шпалам перехода, стараясь ступать только на белые полосы.

На солнце набежали облака, и город померк, серая кисея укутала здания, парки и фонарные столбы, растеклась по стоянкам, подернула пеленой глаза пешеходов, и в мглистой густоте Сарджент не обращал внимания на автомобиль, который крался за ним; он видел его с самого начала, знал, что это за ним, но оставлял без внимания: его поддерживали в безразличии опустошенность и возможность шагать, не оглядываясь, не натыкаясь на стены и не опасаясь окрика.

Брюс шел уже больше двух часов, когда в груди ворохнулась боль. Он опустился на скамью рядом со студенткой, листавшей толстую книгу. Девушка боязливо отпрянула, и Сарджент виновато улыбнулся, хотел объясниться, но не хватило сил.

Он высыпал на ладонь таблетки, проглотил пригоршню, закрыв глаза и запрокинув голову. Девушка соскользнула на край скамьи: по виду Сарджент вполне мог сойти за наркомана.

Брюс вытянул ноги и сполз вниз, поза его со стороны могла показаться вызывающей. Его соседка возмущенно фыркнула и поспешно удалилась.

Сквозь просвет в кустах Сарджент видел лобовое стекло черного автомобиля, успел отметить: его ведут плотно и слишком нахально.

Отдышавшись, Брюс побрел к ближайшей автобусной остановке. Если бы автобус не подъехал сразу, измученный пешеход с опущенным плечом подошел бы к черному автомобилю, постучал согнутым пальцем по стеклу и прошептал: «Ребята, подвезите, все равно нам в одну сторону».

Через шесть остановок Сарджент вышел и направился к своему дому. Между трубочным магазином и лавкой зеленщика, близ курящегося дымками коллекторного колодца расположился уличный музыкант Доменико.

Первые звуки скрипки и приветствие Сарджента зазвучали одновременно и слились. Доменико обнял Сарджента, как родного; прижавшись к небритой щеке старика, Брюс ощутил сырость слез, размазанных под выцветшими глазами. Доменико болтал, не умолкая, и тянул Брюса за собой в пивную; Сарджент успел перехватить изумленный взгляд из черного автомобиля: «Ну и дружки у клиента! Ничего себе – бывший офицер полиции!..»

В гуле пьяных голосов, в дымном чаду пивной, как ни странно, оказалось тепло и уютно. Боль в груди притихла. Не слыша ни слова из того, что говорил ему Доменико, Сарджент видел, как шевелятся губы старика, и Брюсу казалось, что он сидит здесь вечность и никуда не надо торопиться, только тихо дожидаться своего часа. Поздно вечером Сарджент и Доменико вошли в покрытую пылью квартиру. Из почтового ящика Сарджент извлек счета и три письма от мисс Фаулз, отправленные больше года назад и почему-то пришедшие на его домашний адрес. Может, Дайна сделала это нарочно? Чтобы Брюс нашел письма, когда вернется, и ему не было бы так одиноко.

Сарджент отправился принять ванну, а когда вернулся, Доменико уже спал в кресле, уронив голову на плечо и сжимая гриф поцарапанной скрипки.

Первая ночь дома почти не подарила сна – все непривычно: не капала вода, не доносились странные звуки из соседних камер, не сопел Хлюпик и можно просматривать сны лицом вниз, зарыв голову в подушку, не опасаясь, что ткнут дубинкой под ребро…

Утро вползло в окно несмело, первые лучи с опаской обнюхивали бедлам на столе, разметавшегося в кресле Доменико и пыль повсюду, которую так и не удосужился стереть Сарджент.

Брюс проснулся оттого, что внезапно прекратился храп. Старик долго возился в ванной и вышел, ступая на цыпочки; в бороде и усах блестели капли воды. Брюс сварил кофе; оба чувствовали неловкость: уместное, естественное, само собой разумеющееся вчера сейчас стало другим.

Старик поспешно собрался. Сарджент решил сделать ему подарок и извлек из шкафа костюм, тот самый, в котором он провожал мисс Фаулз, давным-давно, еще до ухода из полиции, еще до ранения. Обшарил карманы, вытащил газету, с досадой швырнул ее на пол. Доменико, пытаясь угодить, подобрал, развернул иссохшие листы. Сарджент случайно зацепил глазом крупно набранный заголовок: «Гордон Кэлвин отвечает на вопросы о гибели лайнера. Федеральное авиационное управление напоминает растревоженный улей» – и… фотография безумца!

Брюс смежил веки. Побежали кадры мысленного фильма. Вот Бейкер нервно крутит в руках фото: у него болен родственник; Майер улыбается, покачивая головой-дыней; холеные седины Лоретта вплывают в кадр: «Вашего Кэлвина убили!..»

Убили!

Бейкер мог не добиваться, чтобы Сарджента упрятали в тюрьму, и все же через своего адвоката он настоял… Похоже, Брюса специально упекли подальше, нарочно тянули время: пусть все забудется.

В ушах звучало: «Вы идеальный свидетель, иметь такого – одно удовольствие: никто не станет копать».

Но ведь Сарджент совершенно случайно встретил Майера в тот вечер в «Бо-Сит»! Или неслучайно? Там же крутился Хорхе Носарь, и его люди преследовали Майера и Сарджента. Спектакль? В тюрьме Хорхе – кто не знал о его жизнелюбии – вдруг повесился, как только Сарджент предложил ему объясниться…

Брюс потянулся к газете, долго рассматривал лицо Гордона Кэлвина: светлые волосы чуть взъерошены, в глазах испуг и растерянность, и даже испарину удалось пропечатать – отличный снимок, и тень затравленности, будто прямо сейчас, когда щелкает затвор фотокамеры, Гордона волокут на расправу.

И еще Сарджент изумился: как преображает фото человека! Безусловно, Кэлвин! И все же бросается в глаза неуловимое, что так отличает клишированного Кэлвина от живого: у живого, похоже, больше выпячена нижняя губа и волосы казались гуще, наверное, вспышка фотоаппарата безжалостно выхватила прогалины кожи, прикрытые редкими прядями.

Доменико исчез незаметно, и Брюс мысленно благодарил его за проявленный такт. Только что он положил трубку на рычаг – поговорил с Дайной. Поговорили просто и сердечно. Сарджент сказал: «Я не могу без тебя». Дайна ответила: «Я тоже». – И добавила: «Так в чем же дело?» Брюс рассмеялся, и сквозь смех мисс Фаулз разобрала, что он прилетит сегодня же.

Сарджент шагал с полупустой сумкой на плече, только что получив в банке как раз столько, чтобы добраться до города мисс Фаулз. Черная машина не показывалась: раз Сарджент без колес, то и преследователи предпочитали ноги. Его опять вели – он сразу заметил: ничего нового, слежка без затей, только техники побольше, и Брюс скосился на радиожужжалку в нагрудном кармане пиджака. Незатейливая штуковина ждала, пока хозяин валялся в камере, изнывая от безделья, и теперь радостно моргала красным глазом: вокруг Сарджента кипел радиообмен.

Если вчера слежка его не трогала, то сегодня чужие зрачки, вперившиеся в спину, раздражали. Сарджент замедлил шаг, стал чаще прилипать к витринам, незаметно уклоняясь к мешанине домов уже успокаивавшегося квартала. Там Сарджент знал все: проходные дворы, ржавые пожарки, угрюмые лестницы, сбегающие в подвалы, которые прогрызены под свалками и выходят на свет божий в самых неожиданных местах. Брюс позволил преследователям расслабиться за истекшие сутки, и сейчас они пожалеют об этом.

Сарджент толкнул дверь магазинчика дамских шляп, зная, что вынырнет в четырех кварталах от него, пролетел мимо изумленной продавщицы, юркнул в служебную дверь, оттуда в подвал, выбрался в четырехугольный замкнутый двор, открыл дверь черного хода, поднялся на второй этаж по переходу, что лепился снаружи к обшарпанной кирпичной стене, пробежал вдоль слепого фасада и снова нырнул в подвал.

Красный глаз радиомигалки моргал все реже и наконец померк, потерял блеск, будто умерло некое живое существо.

Ночь проглотила город. Ветер снаружи свистел и скреб пригоршнями градин оконное стекло. Доменико, закутанный в тряпье, грел руки над электрокамином, найденным в мусорке и теперь пиратски – в обход счетчика – подключенным к проводке.

Скрипач думал, что дверь сорвал с петель ветер, когда в халупу ворвались трое, подняли его, как куль с песком, и долго били, повторяя один вопрос: «Где Сарджент?» Доменико икал от страха и боли, пытался прикрыть лицо руками. Толстомордый низкорослый наотмашь ударил старика, свинячие глазки уперлись в скрипку – миг! – удар по голове. Доменико, теряя сознание, увидел, как резонатор инструмента разлетелся в щепы. Выстрелы револьвера с глушителем потонули в вое ветра. Уходя, убийцы приткнули камин к тряпью Доменико, и через минуту после их ухода хибара пылала, и ветер разбрасывал вокруг снопы искр.

Сарджент в телефонном разговоре предупредил мисс Фаулз, что прилетит, потому что разговаривал из дома; на самом деле он решил плыть: три дня на корабле; он отдохнет, и Дайна успеет без спешки подготовиться к встрече гостя. Он позвонил мисс Фаулз из города и известил о перемене решения. Его станут разыскивать в аэропортах, а кому придет в голову заглянуть на причал.

Корабль вышел в море вечером, и Брюс стоял на носу рядом с брашпилем, изредка дотрагиваясь до массивной якорной цепи.

– От берега отошли на десять кабельтовых, – прокричал официант, пробегавший мимо, и Сарджент перебрался на корму, всматриваясь в терявшиеся вдали огни города. В густеющей мгле оставались его враги, его беды, и Брюс втайне надеялся, что так же, как расширяется полоса воды, отделяющая корабль от берега, расширяется пропасть между его прошлым и настоящим.

Толстомордый низкорослый докладывал Майеру, голова-дыня покачивалась в такт ударам пальцев по столу. Сарджента упустили. Пьяница-музыкант ничего не знал о своем дружке.

Майер представил мину, какую скорчит человек в ортопедическом ботинке, и поморщился. Поднял непроницаемые глаза на толстомордого и скорее для острастки, чем надеясь пронять эту тушу, проревел:

– Вы ответите!

Он знал: контактов у Сарджента немного, среди бывших сослуживцев один-два, не считая Макги; капитан уже доложил Майеру, что коллеги понятия не имеют, где Сарджент и что Брюс отличался умением залечь на дно.

Быстро проверили аэропорты – таможенники послушно раскрыли журналы регистрации, – Сарджент города не покидал. Решили искать на месте. Люди Майера снеслись со своими в городе, где жила мисс Фаулз, и оттуда подтвердили, что к объекту (так именовали мисс Фаулз агенты) никто не прибывал, после чего Дайна на время выпала из поля зрения Майера и его людей, идущих по следу Брюса.

Дни на корабле казались Сардженту лучшими в жизни, его недуг ни разу не напомнил о себе; Брюс часами стоял, нагнувшись к воде, и свежий ветер бросал ему в лицо прохладу; вдыхая терпкие запахи моря, он ощущал давно забытую уверенность и особенно отчетливо – радость жизни, не от чего-то конкретного, не в предвкушении таинственного нечто, а единственно потому, что ты живешь, дышишь и бескрайнее море волнуется на твоих глазах, а с белизной вод, что вскипают, рассеченные носом корабля, сравнимо лишь цветение яблонь в детстве, когда Сарджент-малыш разгуливал под деревьями и не сомневался, что мир – сплошь цветущий сад…

Трап казался бесконечным. Сарджента покачивало, он глянул вниз и сразу увидел мисс Фаулз. Она подогнала машину к самому причалу и стояла, опираясь на капот. Сарджент поправил сумку и улыбнулся Дайне.

Она бросила сумку в багажник, уселись, и машина выскользнула из порта.

– Как отсиделось? – Дайна свернула под арку.

– Отлично! – Сарджент усмехнулся. – Поздоровел! Режим: в одно время встаешь, в одно ложишься, спорт, регулярное питание и никаких излишеств.

Мисс Фаулз вела машину осторожно, будто везла ребенка или тяжелобольного. Постарел? Как будто нет. Та же виноватая улыбка, и волосы непокорно спадают на лоб, и пробор, за которым он всегда так следит, как стрела, и дышит Брюс ровно, не захлебываясь, как в первые месяцы после операции. Переключая скорость, она раза два коснулась руки Сарджента, и… будто не было тюрьмы и месяцев ожидания, и такое чувство, что они никогда не расставались – просто возвращаются после загородной прогулки или из магазина.

Судя по столу, который увидал Брюс, мисс Фаулз ни на минуту не забывала, кого она ждет. Сарджент и не предполагал, что Дайна помнит все его кулинарные пристрастия и даже привычки в быту, начиная от туалетной воды и кончая лезвиями бритв; и еще его ожидал подарок – темный костюм, покрой и цвет которого так шли усталому, но для мисс Фаулз всегда привлекательному мужчине. За обедом они дурачились и припоминали смешные истории их прошлого, совсем невинные, расскажи кому, на жалкую улыбку и то рассчитывать не приходится, а они веселились от души. В забавном, происходившем с ними давным-давно, притягивало не смешное, а другое – старая общность, взаимная уверенность: то, что было – было хорошо, а раз так, отчего не надеяться, что таким же станет и то, что будет.

Брюс помог Дайне вымыть посуду, а после они лежали рядом на широкой постели, не раздеваясь, отдыхая после обильного обеда, и голова мисс Фаулз покоилась на его плече.

– Ну, рассказывай. – Дайна уютно свернулась у Сарджента под боком.

Воспоминания цеплялись одно за другое, как зубья шестерен, колесо памяти раскручивалось, набирая обороты.

…Вечер в «Бо-Сит», когда ему удалось выручить Майера и тот свел его с Бейкером, и в его жизни появился Кэлвин, который отчего-то тронул Сарджента. И еще Брюс вспомнил, что Гордон на его глазах выбрал в оружейной лавке винтовку, но не взял патронов, а потом не докупал их, – выходило, что Кэлвин застрелился из винтовки без патронов? Может, у него были другие, приобретенные раньше? Но в машине и рядом не нашли ни коробки, ни россыпи патронов…

– О чем ты задумался? – Дайна прижалась к Сардженту. Сквозь зашторенные окна едва пробивались свет и шумы улицы, и мир, казалось, сжался до размеров квартиры, где так покойно и уютно.

– В тюрьме я познакомился с Лоретти…

Дайна недоуменно посмотрела на Сарджента.

– Ну… в нашем мире Лоретти все равно что в вашем Артур Миллер, Лоуренс Оливье или Питер О’Тул. – Брюс поправил подушку. – Лоретти держал в руках весь город.

– А-а… – понимающе протянула мисс Фаулз.

Сарджент поделился сомнениями, выходило скверно: Лоретти – не новичок в преступном мире – сразу понял, что подопечного Брюса убили, и тут же предложил разузнать подробности у Хорхе Барселонца, чувствовалось, Лоретти недурно осведомлен. Но стоило Сардженту переговорить с Хорхе, как тот повесился, а самого Лоретти скоропалительно перевели в другую тюрьму…

– Ощущение, что меня водят, как младенца, пропустив под грудь полотенце, – куда потянут, туда и шлепаешь.

Про газету с фото Кэлвина Брюс не сказал: не успел или что-то удержало; может, не хотел напоминать Дайне о частых авиакатастрофах последних лет, хотя бы потому, что она нередко летала и не скрывала ужаса, говоря о погибших.

Майер сидел перед человеком в ортопедическом ботинке: Сарджента упустили, и бог знает, что он выкинет. Майер терпеть не мог, когда ему выговаривали, как, впрочем, и все, но… приходилось сдерживаться, он приучился гасить порывы, усмирять себя. Иногда нестерпимо хотелось взорваться, но больше он ничего не умел, а платили сносно, и сейчас Майер испытывал еще большую неловкость оттого, что ему, упустившему Сарджента, протянули конверт, и он знал, сколько там. С Майером чаще прибегали к прянику, чем к кнуту, и правильно: большего желания, чем расшибиться в лепешку, у него сейчас не было.

Человек в ортопедическом ботинке быстро оттаял и заметил, что все идет по плану и все запутано, и никто уже никому не верит, а это как раз то, что надо для тех, кто стремится к конфликту между двумя странами третьего мира.

Майер слышал про этот сценарий взаимного ослабления двух дерущихся, чтобы потом в ореоле величия пришла его страна и великодушно протянула руку помощи истекающим кровью соперникам; из-за этого падали самолеты и вспыхивали перестрелки на всем протяжении многосоткилометровых границ, сбегающих от снежных хребтов к теплому океану.

Но Майер знал далеко не все. Даже человек в ортопедическом ботинке не знал главного…

Они приехали на премьеру заранее: Дайна хотела показать Брюсу новое здание театра.

Сарджент и припомнить не мог, когда последний раз переступал порог театра, в один миг ему даже стало жутковато.

Его работа походила на театр по напряжению, по стремительности разворачивавшихся событий, вот только зрителей не было – все равноправно участвовали, и если гибли, то не артистически, томно падая на руки партнеру, а по-настоящему – некрасиво и нелепо.

Вошли в зал, и Сарджент зажмурился: неистовство хрустальных люстр ослепляло. Свет ложился на алую обивку кресел, ласкал ковровые дорожки проходов, сползал по сбегающему складками занавесу.

Гомон голосов слился со звуками, выпархивавшими из оркестровой ямы: взвилась скрипка, низко всплакнул контрабас, грохнули литавры, и снова скрипка.

Брюс с трудом улавливал смысл происходившего на сцене и облегченно вздохнул, когда Дайна шепнула: «Слабая постановка, декорации на высоте и музыка во втором действии…»

Занавес рухнул с потолка и подвел черту. Спектакль закончился.

Прожектор сзади швырнул лунно-желтый круг света на сцену, и Сарджент замер… Так не могло быть и все же… Он привстал, вцепился в поручни кресла и бессильно обмяк, услышав слова мисс Фаулз:

– Что с тобой?

Актеры не спеша покидали сцену; Брюс, не отрываясь, смотрел на высокого человека в твидовом пиджаке и галстуке в косую полоску. Такие редкие светлые волосы, глаза и всепрощающая, чуть брезгливая, но не без участия улыбка – плод многих лет упражнений перед зеркалом могли принадлежать только одному человеку: тому, кого уже не было… Сарджент зажмурился: неужели он сходит с ума?

Проходы заполнили люди. Дайна дотронулась до плеча Сарджента: пора. Он поднялся, проводил взглядом человека в твидовом пиджаке – тот покидал сцену последним.

– Кто это? – спросил Брюс как можно безразличнее.

– Эдвин Лэнд. Режиссер и хозяин театра. Он недавно разбогател. Тут же зашуршали слухи, люди не любят, когда кто-то вырывается вперед. Эд в прошлом блестящий актер.

Сарджент задохнулся.

Фонари на улице отбрасывали причудливые блики на стены театра. Сарджент и мисс Фаулз поджидали ее друзей, чтобы отправиться на ужин. Из боковой двери театра вышел высокий человек с непокрытой головой, постоял, глядя на небо, поежился и направился к машине. Сарджент сразу узнал режиссера. Дайна перехватила взгляд Брюса и рассеянно повторила:

– Эд – большой актер. Уж не ревнуешь ли ты?

Три пары и тощий мужчина, напоминавший вешалку, приблизились к ожидавшим. Смешки, неловкие представления, кивки… Сарджент сразу перезабыл все имена и лишь отметил, что драматург, он как раз не имел пары, поклонился слишком чопорно. Все хвалили премьеру, и драматург – пьесу написал он – улыбался, впрочем, не принимая похвалы за чистую монету. Сарджент видел, что автор хорошо знает цену зрительской лести, и согласился участвовать в не слишком тонкой игре скорее по необходимости, чем искренне того желая…

Приехали в домик на озере, принадлежавший паре по фамилии Кру. Дэниэл Кру, балагур и насмешник, веселый толстяк, нежно обнимал жену Феличию каждый раз, когда та прибегала из кухни. Две другие пары взяли в оборот мисс Фаулз, а Сарджент и драматург оказались за низким столиком у стены.

– Я ничего не понимаю в театре, – честно признался Брюс.

– А я в работе полиции, – так же искренне повинился драматург, и его унылый нос с родинкой на самом кончике дернулся. – Вам приходилось стрелять в человека?

Сарджент поморщился: всех интересует одно и то же. Разве объяснишь, что это вовсе не главное. Дергать спусковой крючок может любой болван, и особых качеств для этого не надо.

– Не хотите говорить? – тактично уточнил драматург.

– Да нет… – Сарджент закурил, – я убил четверых, с десяток тяжело ранил.

– О-о! – выдохнул драматург. Возникло неловкое молчание.

– Трудно написать пьесу? – Брюс уселся поудобнее, приготовившись слушать.

Драматург закинул ногу на ногу, пропустил меж пальцев галстук, потянул его вниз, будто стараясь выжать из себя ответ поточнее.

– Все зависит от практики. – Он замолчал.

– Собственный театр – это дорого? – Сейчас Сарджента интересовал только Эдвин Лэнд. Брюс думал о режиссере не переставая, с той самой минуты, когда ужаснулся, увидав его на сцене достойно раскланивавшимся с публикой.

– Мне театр не по карману, сколько бы моих пьес ни купили, – драматург будто извинялся за то, что его успех заранее ограничен и приходится знать свой шесток.

Сарджент не хотел первым произносить имя Лэнда, но промедление пугало: драматурга, как часто случается с творческими личностями, могло занести на разговоры о себе, о трудностях, которые нарастают с каждым годом, о непонимании окружающих, которое наливается спелыми красками, как зреющий плод. Брюс решился.

– Отчего не приглашен режиссер? Он же ставил вашу пьесу?

– Лэнд… – Рассеянность драматурга показалась Сардженту нарочитой, но он мог и ошибиться. – Видите ли, Эд – замкнутый человек, со странностями, как и полагается одаренной натуре.

– Что считать странностью? – Сарджент непринужденно продолжил разговор.

– Каждый считает странностью другого то, чего нет в нем самом, ну и… – презрительный взмах руки, – впрочем, все это неважно, все эти слова и желание нащупать истину или то, чем она прикидывается.

– Лэнд богат?

– Мы вместе начинали… с нуля.

– Откуда же театр?

– Не знаю, рассказывала ли вам Дайна, но Эд – человек с болезненным самолюбием. Актер милостью Божьей, лицедей с головы до пят. Невозможно даже представить, когда он играет, а когда таков, каким задумала его природа. Никогда не поймешь, говорит Эд правду, переживает, радуется или… перед вами очередная роль. Нормальный актер играет на сцене, ну, на репетициях, может, иногда на одиноких прогулках, пытаясь войти в роль. Лэнд же играет круглые сутки. С ним я ездил на рыбалку и видел, как он спит. Честное слово, он спит, рассчитывая, что на него будут смотреть: картинно раскинутые руки – Божий сын на кресте – и выражение, продуманное до дрожания самой крохотной мышцы лица. И еще заметьте, Эд умен, он безошибочно нащупывает, чего от него ждут, быстро выведывает тайные помыслы зрителя, будь их сотни в зале или один за столом.

Брюс тяжело задышал, закашлялся, заметил встревоженный взгляд мисс Фаулз. Дайна привстала, чтобы направиться к нему. Сарджент сделал предостерегающий жест, и Дайна не шелохнулась.

– Как часто случается, все только и говорили о талантах Лэнда, но то ли из зависти окружающих, то ли по другим причинам успех ему не сопутствовал. В нем уже укоренилось озлобление разочарованного, когда вдруг…

Сарджент насторожился.

– Лэнд выложил, что ему предложили контракт на сумасшедше выгодных условиях. Кто-то, видите ли, углядел его в нашем театре и оценил. Лэнд пропадал года полтора, никто не знал где, а когда вернулся, сразу купил пустующее здание кинотеатра, переоборудовал его, короче, заимел собственные подмостки…

Сарджент и мисс Фаулз ушли раньше всех. Дэниэл Кру облизал их обоих влажными губами и призвал не забывать.

Приехав домой, они сразу легли спать, и, уткнувшись в плечо мисс Фаулз, Брюс долго думал об Эдвине Лэнде, о том, что устраниться нельзя, и о предостережении начальника тюрьмы, который советовал не совать нос, куда не следует. Сейчас он уверился, что если не попытается отмыться, то навсегда потеряет уважение к себе, станет затравленным, и каждый сможет вытворять с ним все, что захочет. Те, кто заварил эту кашу, считают его недалеким, бескрылым служакой, мастером стрельбы с серебряным значком за отличные результаты и только. Но «счастливый курок» и соображал всегда неплохо. Это признавали и друзья, и враги.

Брюс закрыл глаза и представил до мелочей, что он сделает.

Утром Дайна печатала статьи, а Сарджент на ее машине поехал в город и целый час кружил по незнакомым улицам, пытаясь привыкнуть к обликам других домов, других людей и к другому ритму жизни.

Человек в ортопедическом ботинке не нервничал – он никогда не распускался. Майер перетряхнул город, перерыл все – и безрезультатно. Сарджент исчез. Человек в ортопедическом ботинке подтянул искалеченную ногу к себе: «Сарджент мог быть только в одном месте – у своей подруги. Интересно, Майер сам догадается или понадобится тыкать его мордой в блюдце?»

– Я знаю, где Сарджент, – Майер дотронулся до плоского, в седой кабаньей щетине затылка.

– Я тоже, – больная нога шаркнула по ковру.

Говорить больше не понадобилось. Оба знали, что делать.

Про эти места Сардженту рассказал слепой негр, которому Брюс помог перейти улицу и усадил на скамью в сквере. На юго-западной границе города река Свит делала петлю, стремительно поворачивая с севера на юг. В речной петле на осушенных болотах, где, по преданию, не подтвержденному, но и не опровергнутому, в стародавние времена сжигали ведьм, расположился пользующийся дурной славой район заброшенных доходных домов под названием Сатанинское подворье. В муниципальных документах район числился как резервная территория номер семь, но полиция, да и все в городе, говоря о заброшенных кварталах с улицами, поросшими травой, предпочитали пользоваться названием Сатанинское подворье как более отвечающим существу дела.

После беседы с негром Сарджент отправился на смотровую башню и в вознесенном к небесам баре выпил кофе. Сверху подворье напоминало овал, с трех сторон ограниченный водами реки Свит, а с юга отрезанный акведуком; в поперечнике район простирался на три-четыре мили и, если воспользоваться стереотрубой, невольно поражал неприглядностью полуразрушенных домов, особенно сейчас, в закатные часы, представляющихся мусорной свалкой великанов. Из недр свалки выползали черные ленты дорог, их было много, и они упирались в реку. Выбраться с подворья можно было только по дороге, ведущей к единственному мосту. Перекрыть мост – пара пустяков, правда, у горизонта черточкой виделся еще один мост, железнодорожный, и Брюс подумал, что можно подъехать к нему, перебежать мост вдоль путей, а там сесть в машину, заранее упрятанную на противоположном берегу…

Эдвин Лэнд сидел скрючившись, подперев голову кулаками, – сама скорбь. Сейчас ему рассказали, что Сарджент в городе и необходима осторожность. Лучше всего уехать. Лэнд покорно выслушивал советы – напрасные: его-то зачем призывать к осмотрительности? Он меньше всего жаждал встречи с Брюсом и в душе надеялся: откуда бывшему полицейскому знать, что Лэнд живет в этом городе? После того как Эдвин получил оговоренные деньги от Майера, он постарался забыть обо всем и преуспел в этом и теперь чувствовал себя сорванцом, давняя шкода которого вдруг всплыла, и нужно держать ответ. Лэнд не мог удержаться от соблазна сыграть мятущегося, преследуемого человека. Он вскочил, сверкая глазами, заломил руки:

– Что же мне делать?

Но на сей раз его зрителями оказались люди неподготовленные, они не отреагировали на безупречное мастерство, а один неожиданно проницательно заметил:

– Запомните: жизнь – не театр! Здесь после выстрела в упор никто не поднимается, чтобы скрыться в кулисах.

Лэнд перепуганно прошелестел:

– Я все понял. – Он не лгал, и дрожь, которую он научился вызывать у себя искусственно, сейчас была естественной.

Утром Дайна дописывала статью, а Сарджент отправился в Сатанинское подворье.

Миновав мост, он въехал в скопление грязных, полузаброшенных домов; фасады их напоминали лица бездомных бродяг, неприкрытое запустение, замешанное на густом смраде, сочилось из всех щелей; ржавые пожарные лестницы дрожали под порывами ветра на прогнивших до трухи креплениях; кучи мусора выползали на проезжую часть, и, когда Сарджент их объезжал, к колесам прилипали тряпье и объедки. Брюс тщательно осматривал квартал за кварталом, дом за домом, наконец один десятиэтажный, коридорной системы, с черными ходами ему подошел.

Сарджент медленно, переводя дыхание, поднялся на третий этаж, оставляя позади пустынные площадки. Достав заранее приготовленную отмычку, он вскрывал квартиры – одну, вторую, третью… В шестой квартире за полуоткрытыми дверцами стенного шкафа зиял пролом, выводивший в соседний коридор. Те, кто окажется у запертой двери в квартиру, не подозревая о проломе, поставят своих людей только у черного хода, и тогда можно выиграть две-три минуты, которым нет цены, когда идут по твоему следу. Сарджент обошел пустые комнаты. В одной громоздились сваленные в кучу детские игрушки; по куклам с оторванными руками и головами, с дырами в пластмассовых лбах вместо глаз сновали тараканы.

Брюс толкнул дверь в ванную: черная от грязи растрескавшаяся эмаль, пятна ржавчины, паутина в углах… Сарджент сбил шляпу на затылок, закурил. Отвернул кран. Глухое урчание, клокотанье, всхлипы и… с шипением полилась желто-коричневая вода. Брюс удовлетворенно хмыкнул…

Майер сидел в гостиничном номере. Мордатый шпик повинился, что Сарджент на машине мисс Фаулз уехал и сумел оторваться. Майер поорал для порядка: в сущности, не так уж страшно, что они изредка теряют «объект», важнее знать его берлогу, лежку – каждый вечер Сарджент аккуратно возвращается к мисс Фаулз…

Квартира выбрана. Теперь Сарджент подъехал к железнодорожному мосту, поднялся по насыпи: вдоль поблескивающих путей на мосту проложены узкие пешеходные дорожки; Брюс простоял у моста минут десять и не увидел ни души.

Вернувшись в город, он быстро договорился о прокате машины. Малолитражку Дайны оставил на платной стоянке, чтобы позже упрятать ее на противоположной стороне реки, у пешеходного спуска с железнодорожного моста. На прокатной машине Сарджент подъехал к облюбованному доходному дому, несколько раз из разных подъездов, прижимаясь к фасаду, добегал до дряхлого «доджа», засекая время. Преодолевая открытое пространство, он всегда старался держаться спиной к глухому, без окон торцу дома; Брюс не любил подставлять себя под пули. Из-под шляпы струился пот, Сарджент устал, привалился к капоту, закурил, поймал себя на редком в последнее время спокойствии: он в своей стихии, делает все четко, продуманно и предвидит до мелочей, как все произойдет.

Около четырех дня Сарджент купил в магазине бутыль желтоватой жидкости. Пришлось снова отправиться в подворье, теперь он въезжал туда уже привычно, даже воздух казался чище. Двое-трое встречных скользнули по бренчавшему рыдвану невидящими взглядами. Сарджент поднялся на третий этаж, вошел в квартиру с проломом в стене и вылил в ванну содержимое бутыли.

Теперь он действовал, как автомат. Позвонил Дайне, предупредил, что задержится: встретил товарища, вместе учились в полицейской академии. Дайна не поверила ни единому слову. Далее Сарджент не допустил и минуты промедления – оставил «додж» на площади Королевы Анны и отогнал машину мисс Фаулз к железнодорожному мосту. На такси вернулся на площадь, сел в «додж», заправил бак доверху, проверил шины, подготовил два сменных барабана к своему револьверу: восемнадцати патронов должно хватить с запасом; Брюс не любил дергать крючок понапрасну.

Эдвин Лэнд отсиживался в своем кабинете в театре перед зеркалом до пола, в котором он мог красоваться во весь рост. На столе лежала газета почти трехгодичной давности со снимком Гордона Кэлвина. Каждый, бросив всего один взгляд, мог увидеть, что Кэлвин и Лэнд похожи.

Из зала докатился гул аплодисментов: сегодня шел самый ходовой спектакль, и Лэнд только что отпустил бухгалтера, который доложил об ожидаемой в следующем месяце выручке. Ничто так не волновало Эдвина, как бесстрастное перечисление цифр, но сегодня, пожалуй, он впервые слушал невнимательно.

За окнами неожиданно повалил снег. Пляска белых хлопьев всегда нагоняла на Лэнда тоску, казалось, потолок кабинета медленно снижается, мгла из углов наступает, гонимая порывами ветра снаружи, и сквозь мельтешение белого проглядывает опасность, которую ни потрогать, ни увидеть, но которая так же реальна, как стол, шкаф или его любимое зеркало.

Лэнд сидел за столом в дубленке, и в круговерти снега за окнами напоминал рождественского Санта-Клауса, который вот-вот нацепит бороду и выйдет к детям с мешком даров.

Скрипнула дверь – вошел помощник Лэнда, отвечающий за актеров труппы:

– Зал сходит с ума. Ошеломляющий успех!

Эдвин поежился, поднял меховой воротник, прикрыл ладонью рот, будто певец, опасающийся застудить горло на лютом морозе.

– Холодно, – пробормотал владелец театра.

– Ошеломляющий успех… – нетвердо повторил помощник.

– Столько снега… – Лэнд поднялся. – Я поеду домой… – Он подумал, глядя в окна. – Распорядитесь, чтобы сугробы вокруг фасада и особенно у подъездов непременно расчистили…

Сарджент основательно продрог; сидеть, скрючившись, в чужой машине с выключенной печкой – удовольствие не из приятных; Брюс старался ни о чем не думать, чтобы не скрутила одышка.

Снег рука об руку с ночью завесили окна машины непроглядной пеленой. Мир за выстуженными стенками автомобиля давал о себе знать только звуками, и то странно преображенными после проникновения в темный салон машины Лэнда.

Кажется… к машине подошли… и даже снежинки замерли на миг, высматривая вынырнувшего из темноты.

Сарджент сжался. Снаружи чьи-то пальцы поскребли дверную ручку, царапнули стекло, и сразу – звук удаляющихся шагов: немудрено, кто-то перепутал машину, принял за свою в таком светопреставлении и, только подойдя вплотную, распознал ошибку и направился на поиски собственной…

Лэнд выскользнул из театра, кошкой прошмыгнул к машине, обернулся: цепочка следов тянулась от самого подъезда. Цепь, которую не оборвать…

На крыше машины громоздился снежный горб, и на лобовом стекле лежал толстенный слой искрящейся ваты. Лэнд смахнул снег с лобового стекла: жаль, автомат включения-выключения печки сломался. Ключ скользнул в прорезь замка, дверца мягко отворилась. Лэнд плюхнулся на ледяное сиденье, забросав приборную доску ворвавшимся за ним снегом, и в ту же секунду ощутил, как в бок уперлось что-то твердое.

Лэнд не вскрикнул, не обернулся, только сильнее сжал руль. Мелькнуло: «Как и предполагал или примерно так». Мгновенно вошел в роль, надеясь, что так ему будет легче.

– Я ждал… вас, – Лэнд не обернулся, пробубнив первое, что пришло в голову.

Сарджент сжался, услыхав этот голос и ту же интонацию и даже в темноте разглядев светлые, влажные от стаявшего снега волосы безумца Гордона Кэлвина.

– Вперед! – Сарджент ощутил боль в груди и страстное желание разрядить барабан сию же секунду. Он не ошибся, Эдвин Лэнд и Гордон Кэлвин – одно лицо: этот голос, вкрадчивый, манящий пониманием, готовый пожалеть и поддержать щедро, без ограничений, он узнал бы из тысячи.

Машина тронулась. Сарджент благословлял снегопад. Резкие команды так и сыпались: налево, направо. Нелегко пришлось тем, кто следил за машиной Лэнда. Брюс приказал въехать на улицу, запруженную дорожными машинами. Шел ремонт полотна, о чем и возвещал запрещающий знак. Машина прошуршала по тротуару, влетела на эстакаду, и, съезжая с нее, Сарджент окончательно убедился, что погони нет или преследователи отстали.

В гостиничном номере Майер внимательно слушал по рации сообщение шпика: «Сэр, Лэнд вышел из театра, счистил снег со стекла, сел в машину, поехал. Жуткая погода, сэр. Ничего не видно. С трудом не теряем его из вида. Он едет в сторону, противоположную от своего дома. Черт, обломилась щетка!»

Майер не слишком волновался: если Брюс уберет Лэнда, никто и не подумает печалиться, а там настанет черед и самого Сарджента, если верхние люди так решат. Майер знает дом его подруги, знает, что Сарджент на нуле, а без денег закапываться в ил – дело непростое; не секрет, что Брюс один, а за Майером – компания, и какая. Одиночки никогда не выигрывают, это скорее увидишь в кино, в жизни организация всегда перемалывает тех, кто плывет против течения, на то и придумывают организации, чтобы честолюбивые дурачки не мешали массовым заплывам в одну сторону.

– Погасите задние огни… и фары, – приказ Сарджент подкрепил тычком револьвера. Только едва мерцающие подфарники вырывали машину Лэнда из темноты. Река, отделяющая заброшенные кварталы доходных домов, выплыла из-за поворота, масляно-черной лентой пробираясь под мостом.

– На мост! – Брюс откинулся, зажмурился, на мгновение пожелал, чтобы машина врезалась в перила, снесла покореженные решетки и рухнула следом за ними в безразличие промерзших вод.

Лэнд тормозил.

– На мост! – взревел Сарджент.

– О, Боже! – сдавленно выдохнул Лэнд.

Сатанинское подворье лежало перед ними, и редкие точки света еще больше подчеркивали густоту тьмы вокруг.

Мисс Фаулз металась по квартире: в такой снегопад ее всегда снедала тревога. Могущество природы, ее спокойное величие принижали человека, делали его беспомощным и жалким. Она начинала подозревать в природе враждебное начало и с головой окуналась в безвыходность. «Где Брюс?» С первого дня приезда он озабочен и улыбается чаще, чем обычно, и еще она подсмотрела, как он глотал лекарства; значит, ему предстояло нечто, требующее физического напряжения. «Где он?..»

Дайна уселась перед зеркалом. Она доверяла своему отражению и любила советоваться с ним вслух, иногда напрочь забывая, что перед ней не другой человек. Она машинально перебирала флаконы, баночки и щетки для волос; из-под одной, с длинной ручкой, выпорхнул лист.

Мисс Фаулз прочла записку Сарджента и, быстро накинув меховой жакет, выскочила на улицу. Шарф она наматывала на пути от подъезда к стоянке машин. Ее четырехколесной крошки не было. Дайна выбежала на проезжую часть. Машины катили медленно, прижимаясь к тротуарам. Такси появилось тогда, когда мисс Фаулз основательно продрогла. Только сейчас вспомнила, что выскочила в туфлях на высоких каблуках.

Шпик с оттопыренными ушами прижал свою машину вплотную к «роверу», в котором раскатывала вторая группа слежения.

– Ушел, свинья!

Снег методично утолщал слои на любых плоскостях.

Ожила рация. Голос Майера будто возникал из снежинок, похоже, каждая несла по слову, по звуку, по слогу…

– Маркети, где вы потеряли Лэнда?

– По дороге к доходным домам.

– Он ехал один?

– Не знаю, сэр. По моему разумению, в машине Лэнд не один. Утверждать не берусь, но нутром чую, когда человека понукают рулить не так, как он привык. Слишком дергался.

Майер молчал, и снежинки замерли, потом снова закружили, притащив его осипший голос:

– Поезжайте к доходным домам, перекройте мост, другого пути оттуда нет. Ищите машину Лэнда, ищите дома, в которых померещится свет, ищите следы. Вам повезло – все посыпано, как на заказ. Ищите!

Группы наблюдения устремились к мосту.

Машина Лэнда ткнулась носом у дома, заранее облюбованного Сарджентом.

– Выходи!

Лэнд, нахохлившись, вылез:

– Послушайте, Брюс!

Сарджент ударил актера наотмашь:

– У меня нет имени. Для тебя нет! Понял?

– Послушайте, Сарджент! – взмолился Лэнд, и снежинки на его ресницах смешались со слезами.

– Пошел!

Лэнд, то и дело оборачиваясь, побрел к подъезду.

Коридор третьего этажа скудно освещала чудом уцелевшая тусклая лампочка. Ручка двери квартиры, которую выбрал Сарджент, болталась на одном винте, зато кроме пролома, ведущего в смежный коридор, квартира была хороша еще и тем, что замок входной двери с тремя параллельными стальными щеколдами сохранился. Брюс подтолкнул Лэнда вперед и загрохотал стальными запорами.

Ослабив пальцы, сжимающие рукоятку револьвера, Сарджент на секунду замер, прислушался. Тишина: дом давно умер, и если и раздавались звуки, то посторонние, будто на могилу сотни квартир забрел невесть кто: кошки, крысы или полчища тараканов…

Такси с мисс Фаулз пробиралось к Сатанинскому подворью, водитель не прибавлял скорость, несмотря на понукания Дайны: машину два раза занесло, и выровнять ее удалось с трудом.

У въезда на мост, ведущий к подворью, крутилась полицейская машина, похоже, патрульные раздумывали: стоит ли тащиться в недоброй славы места в такую непогоду? Наконец машина резко развернулась и пошла к центру, быстро удаляясь от безмолвного нагромождения бывших доходных домов.

Такси ехало по мосту медленно, почти кралось на самой малой скорости. Так что при съезде с моста мисс Фаулз успела заметить «ровер», полузанесенный снегом.

Брюс притащил актера в ванную, кивнул на желтоватую жижу, поблескивающую в почти доверху наполненной эмалированной чаше.

– Я пристрелю тебя, как собаку… без сожаления, – Сарджент дотронулся до жидкости, поморщился от боли, дуя на палец. – Здесь концентрированная кислота. Никто ничего не найдет… У тебя есть дети?

Лэнд покачал головой. Брюс отвернул кран над раковиной, дал стечь ржавчине, пригоршней набрал воды, сделал глоток. Лэнд подумал, что Сарджент пустил струю, чтобы заглушить выстрел, и побледнел. Потом вспомнил, что, когда они ехали, не встретили ни души, и понял, что нервы Сарджента тоже на пределе и он просто забыл завернуть кран.

Посмотрев на желтоватую жижу, Лэнд подумал, что его театр достанется муниципалитету или благотворительному фонду, или еще черт знает кому; он отошел подальше от ванны и заговорил.

Его нашли: говорили, внешнее сходство с Гордоном Кэлвином, к тому же незаурядные артистические способности. Он особенно не расспрашивал, не вникал. Ему предложили крупную сумму за не слишком сложную для него работу – сыграть другого. Он сыграл и, выходит, недурно. Сарджент не новичок в таких делах, а ничего не заподозрил. Человек, который обрабатывал Лэнда, представился как Александр Коннели…

– Как он выглядел? – перебил Сарджент.

Лэнд с готовностью описал Майера, и у Брюса заломило в затылке. Особняк, в котором жил Лэнд, изображая Кэлвина, был нашпигован охранниками, заправлял всем дворецкий Нелсон. Люди приезжали и уезжали, вместо них появлялись другие. Все загадочно и… обыденно. Тогда, когда в гольф-клубе Лэнд-Кэлвин забежал за угол здания и прогремел выстрел, на глазах Лэнда убили мужчину и подтащили к багажнику, а Лэнда уже увозил автомобиль, мчавшийся на бешеной скорости. Они сделали подмену, все разыграли как по нотам, чтобы Сарджент подтвердил: Гордон Кэлвин покончил с собой. Убитый был одет точь-в-точь как Лэнд в тот день…

Лэнд клялся, что не подозревал, чем все кончится: если б он знал… тогда, конечно, ни за какие деньги… Но кто мог подозревать?..

Сарджент видел, что Лэнд лжет, а если и нет, какое это теперь имело значение? Брюса обвели вокруг пальца, все рассчитали до мелочей; в тот день Брюс никак не мог добежать до угла здания. Они знали, что у него нелады с дыхалкой. Он не сомневался, что тренаж проходил с секундомером и каждый шаг не единожды проверялся.

– Почему убили Кэлвина?

Лэнд пожал плечами и еще на шаг отступил подальше от ванны…

Машины группы слежения методично обшаривали Сатанинское подворье, мощные фары прочесывали улицу за улицей, стараясь обнаружить автомобиль Лэнда и бегущие от него свежие следы. Снегопад прекратился так же внезапно, как начался.

Машину Лэнда увидели сразу трое, она серела за сараем из жести, вокруг уходили во мглу четыре пустых многоквартирных дома. Нечто, похожее на припорошенную цепочку следов, виделось в белизне сверкающего снега, и старший группы решил начать с дома, окна нижнего этажа которого, наглухо заколоченные фанерой, уныло бежали по фасаду. Двое пошли по заметенной стежке и сразу же, в подъезде, наткнулись на мокрые следы, ведущие вверх по лестнице. Ботинки Лэнда будто нарочно впитывали грязь и метили каждый его шаг.

Через минуту все столпились во втором от торца подъезде, если смотреть с улицы. Кто-то должен был подниматься первым, но каждый знал, что Сарджент стреляет без промаха.

…Брюс спрятал револьвер. Сейчас Лэнд корчился от страха больше, чем вначале, когда Сарджент подвел его к ванне с кислотой. Когда Сарджент упрятал револьвер, Лэнд растерялся вконец.

– Вы уходите?

Брюс застыл на пороге туалетной комнаты в двух шагах от пролома, прикрытого фанерными дверцами стенного шкафа.

– Вы мне понравились тогда, – Сарджент надел шляпу, – не вы, а тот, кого вы изображали. Этот Гордон Кэлвин неплохой малый… был…

На шаги в коридоре, едва слышные, Лэнд не обратил внимания; Сарджент выхватил револьвер и бросился к пролому. Лэнд слышал, как выбивают дверь – невообразимый грохот. Он прижался к стене и молил Бога, чтобы этот кошмар скорее кончился.

В ванную ворвались люди Майера. Брюс выиграл не более пяти минут, а может, и меньше.

Оранжевый жук такси бесшумно выполз из-за поворота. Мисс Фаулз сразу приметила машины с включенными фарами. Редкие снежинки медленно пересекали толстые лучи, льющиеся из-под капотов. Она попросила водителя сдать назад, он охотно согласился, не оборачиваясь, взял деньги и убрался, как только каблуки мисс Фаулз утонули в снегу. Дайна шла медленно, прижимаясь к темным фасадам, она понимала: Сарджент рядом, и вокруг машины людей, которые приехали за ним; помочь Брюсу она ничем не могла, но шла вперед медленно, напряженно соображая, можно ли предпринять хоть что-то… Ей было страшно, и страх – хоть какой-то прок – вытеснил холод; Дайна куталась в ненадежный жакет и с каждым шагом старалась разобраться, что же происходит впереди.

Человек за рулем «ровера», похоже, дремал, и его простецкое лицо никак не свидетельствовало об опасности. Мисс Фаулз нагнулась, подобрала железяку с зазубринами и усмехнулась еще раньше, чем успела распрямиться: она понимала, как смешна, но готова была совершать любые глупости, лишь бы подавить страх и найти способ помочь Брюсу.

Дайна юркнула в арку, решив обогнуть дом, в фасад которого упирался свет фар, со двора; она два раза падала, цепляясь за ощетинившиеся занозами доски и быстро поднимаясь.

Впереди между ящиками мусора пряталась машина. Брюс не говорил ей, что арендовал автомобиль. Дайна в отличие от многих женщин недурно разбиралась в машинах: перед ней стоял «додж», она помнила, что Сарджент всегда хвалил эти машины. Ярдах в пятнадцати от заметенного «доджа», привалившись к багажнику зализанного «понтиака», курил мужчина в черном длинном пальто с поднятым воротником.

Сарджент бежал по коридорам. Он не раз обследовал их, отхронометрировав каждое движение, знал, что его ожидает за любым поворотом, и понимал, как нелегко преследователям, плутающим в гулкой темноте впервые. Он остановился. Тишина.

Сейчас они наверняка решают, броситься ли наверх, на крышу, или прочесывать здание слоями, поэтажно. Знают, что Сарджент бегает с трудом и начинает быстро задыхаться, – Майер при инструктаже не мог упустить такие детали. Значит, они догадывались, что лезть наверх ему нелегко, и, предполагая, что они подумают так, Сарджент непременно полезет именно туда. Брюс по маленькой играл в покер с патрульными и знал цену блефу.

Он сбежал вниз, по коридору второго этажа выскочил на наружную галерею, тянувшуюся вдоль фасада над пустым двором, устремился к торцу, к мусорным ящикам, за которыми оставил «додж»; пробежав по зыбким полосам металла, влажным от стаявшего снега, прижался к сырым кирпичам. Брюс знал, что звук выстрела в ночи, отраженный стенами домов, вряд ли обнаружит его: пусть не бегут, очертя голову, пусть боятся сделать каждый шаг и крадутся с опаской… Он вжался в стену так, что ощутил лопатками цементные швы кладки, поднял револьвер вверх и… выстрелил. Всполошилось эхо, заметалось по темному двору, запрыгало по болтающимся балконам, заскакало по пожарным лестницам.

Человек у багажника нервно отшвырнул сигарету и сплюнул. Водитель «ровера» вздрогнул, и машина поползла к подъезду, будто вынюхивая тупым рылом: откуда прогремел выстрел?

Сарджент убегал, спасался, и для него прошли считаные минуты. Эдвин Лэнд по-прежнему корчился у края ванны, не зная, что с ним сделают люди Майера, и для него прошла вечность.

– Я ничего не сказал, – щурясь от света сильных фонарей, заученно повторял Лэнд. – Я… ничего… не…

Шпик протянул руку к ванне. Эдвин сдавленно вскрикнул и выдал себя предостерегающим жестом:

– Осторожно, там кислота!

Шпик нагнулся, дотронулся до жижи, понюхав палец, ухмыльнулся напарнику, показывая на Лэнда:

– Болван! Обезумел от страха. Обыкновенная мыльная вода.

Эдвин побледнел: раз он выказал уверенность, будто перед ним ванна с кислотой, значит, он признался, что выболтал все. Так они подумают…

Видно, так и случилось, потому что мордатый шпик скомандовал:

– Вымой его хорошенько, Джеф, бедняга весь в поту.

Лэнд подобострастно – как хотелось подыграть! – улыбнулся. Но в душе шевельнулось недоброе подозрение. Плоскомордый Джеф со слезящимися глазами и приплюснутым носом резко выбросил руку – удар переломил Лэнда пополам; каменное ребро ладони Джефа рухнуло на затылок актера. Эдвин осел, не вскрикнув, Джеф затолкал его в ванну. Желтоватая жижа вздыбилась, вода с шипением выплеснулась на пол. Джеф окунул в ванну голову Лэнда, подержал, посматривая на часы, дождался, пока тот затихнет, и отпустил обмякшее тело…

Джеф покинул квартиру последним, его дружки уже обнаружили пролом в стене и кинулись за Сарджентом.

Мисс Фаулз видела, как мужчина в черном пальто отшвырнул сигарету, когда прогремел выстрел. Дайна не побоялась бы броситься на него, знай, что Брюса больше нет, но дом, упрятавший в своих коридорах прерывистые вздохи, лихорадочное сопение и топот десятка ног, молчал, и Дайна сказала себе, что Брюс не мог погибнуть от единственного выстрела.

Он напряг им нервы. А то еще подумают, что он с голыми руками. Сарджент решил отдышаться, к своему активу можно приплюсовать две-три минуты: они должны оглядеться, сменить тактику слепого гона, перекинуться парой слов… Брюсу показалось, что внизу по темному двору скользнула фигура женщины. Он отер пот, заливавший глаза, и помотал головой, сбрасывая наваждение.

С карниза крыши посыпался снег, ласково опушил шляпу Сарджента. Он поднял глаза и увидел высоко, на расстоянии восьми этажей, прямо над собой две головы. Две пары глаз что-то высматривали в темноте двора. Брюс мог бы уложить их в одно мгновение, но они ничем не угрожали ему сейчас, и невольно припомнились въедливые слова капитана Макги: «Когда-нибудь наш бесподобный Сарджент здорово пожалеет, что жалеет пули для негодяев!»

Головы скрылись, и снова облако снега мягко опустилось, едва касаясь стены.

Время отдыха истекло. Сейчас они видят всю крышу и крыши домов вокруг, и нигде ни шевеления, ни призрачной тени, ни следов, значит, их провели, и объект внизу. Сарджент двинулся по галерее, с радостью отметив, что настил стал сплошным и снизу сквозь прутья в него нельзя стрелять. У самого торца с галереи сбегала вниз лестница, но ступить на нее рискованно: ее могли держать под наблюдением люди, которых Брюс не видел; не доходя торца, нужно спрыгнуть во двор. И хотя в этом доме второй этаж не из низких, Сарджент перебросил ногу через ограждение и, подобравшись, полетел вниз.

Дайна оперлась на мусорный ящик, крепко сжимая железяку. Внезапно она увидела, как по сугробу мелькнула тень, похоже, кто-то мягко спрыгнул с темной галереи.

Человек в черном пальто у багажника, казалось, уловил какое-то движение, вынул руку из прорезного кармана, и мисс Фаулз увидела пистолет с длиннющим стволом. Она слышала, как шипел ВЧ-приемопередатчик на груди этого человека:

– Наверху его нет… Кто увидит первым, никаких предупредительных стрельб, всадить всю обойму… Канэбби, идиот, подвернул ногу… лежи здесь, потом мы вернемся за тобой… Монсо, не тычь в нос фонарем… Махон, быстро вниз… наверняка он прорывается к машине, а там только один Валаччи…

Мисс Фаулз слышала все так явственно, будто обращались именно к ней. Мощный фонарь чиркнул лучом с пятого этажа – спускались те, кто осматривал крышу, и Дайне показалось, что в ярком свете, брызнувшем из провала окна, она различила шляпу Сарджента как раз там, куда метнулась тень с галереи. Скорее всего, он затаился и на таком расстоянии не слышит радиопереговоров, и если она не перепутала, если под галереей в темени глухого фасада выжидает Брюс, то, как только он попытается прорваться к машине, Валаччи, – а она поняла, что именно он мерзнет в черном пальто, – всадит в Брюса всю обойму из штуковины с длинным стволом.

Дайна решительно сбросила туфли. Теплые ступни ожгло снегом и ледяной влагой. Она пригнулась и шаг за шагом двинулась к Валаччи, обходя его сзади.

Брюс крался к торцу, прижимаясь спиной к стене. Сняв шляпу, ухватил ее двумя пальцами и высунул из-за угла.

Валаччи не смотрел на шляпу; он знал, что когда Сарджент решится бежать, то швырнет шляпу в одну сторону, а сам кинется в противоположную, надеясь выиграть хоть две-три секунды на растерянности противника. Валаччи уже приглядел место, куда, скорее всего, отпрыгнет Сарджент.

Мисс Фаулз перестала чувствовать холод, ноги одеревенели, ей казалось, что рука в тонкой, не защищающей от игл мороза перчатке приросла к железяке; боль и отчаяние укрепили ее решимость; если сейчас Валаччи обернется, она погибла; Дайна видела узкий затылок, коротко стриженные волосы и оттопыренные уши.

Шляпа из-за угла полетела вперед…

Валаччи уже видел место, где его пули настигнут Сарджента…

Мисс Фаулз подняла железку и с размаху опустила ее на голову с плоским затылком. Ей показалось, что она ударила по туго надутому мячу.

В этот миг Брюс бросился из-за угла к машине. Дайна побежала к нему. У самого «доджа» их накрыл свет мощной фары «ровера»; беспорядочные хлопки сзади напоминали мисс Фаулз нестройные аплодисменты растерянных зрителей.

Мотор завелся сразу. Сарджент выиграл тридцать секунд: машина скрылась в непроглядной темени, в переплетении закоулков.

Люди Майера не волновались: из Сатанинского подворья в город вел только один мост.

Но Сарджент на предельной скорости гнал «додж» к железнодорожному путепроводу через реку.

В комнате тридцать четыре сектора «джи» отдела специальных операций телетайп отбил всего одно слово – «Лэнд». Оператор, подняв трубку, связался с человеком в ортопедической обуви и повторил полученное сообщение. Человек в ортопедическом ботинке поражал виноватым видом: перед ним стоял мужчина без возраста в сером плаще и консервативной шляпе; только что он умолк, а до этого внушал, ни к кому не обращаясь, а будто рассуждая сам с собой, что дело слишком серьезно, чтобы допустить роскошь ошибок. Серия взрывов самолетов прошла удачно. Отношения между двумя неприсоединившимися странами накалены до предела; во взрывах самолетов они обвиняют друг друга.

– Мы хотим войны?

Вопрос повис в воздухе. Высокий визитер пожал плечами и улыбнулся. У хозяина кабинета возникло неприятное ощущение: чего-то недоговаривает, сосущее сомнение сжало виски.

– Мы хотим войны… Но за тысячи миль от наших границ.

– Да… конечно… – неуверенно пробормотал хозяин кабинета и подумал, что совершенно не привык к роли мальчика для битья.

– Самолеты обеих сторон должны взрываться до тех пор, пока не начнется… – презрение ко всем мелькнуло в водянистых глазах. – У вас отличный кабинет, я бы только повесил карту мира, это придает значительность обстановке и тому, кто в ней оказался…

Дайна никак не могла согреться. Брюс вел машину одной рукой, а правой гладил мисс Фаулз: спасла ему жизнь. Любимая, бедная, бесстрашная…

– Жалко туфли, – сказала мисс Фаулз и разрыдалась.

Впереди показался железнодорожный мост; с заброшенной автострады позади ударил свет фар – их преследовали. Сарджент воткнул нос «доджа» почти в ступени лестницы.

Узкая пешеходная дорожка, рассчитанная только на одного, не позволяла бежать; Брюс перескочил на пути и потянул за собой Дайну; они прыгали через шпалы, и мост казался хлипким и противно дрожащим.

Сбегая с моста, Сарджент и мисс Фаулз обернулись: на его противоположном конце показались люди Майера.

Если машины Дайны нет – угнали, отбуксировали в полицию, или мотор не заведется – конец!

Промерзший металл малолитражки жалобно пискнул, когда Сарджент открыл дверцу. Преследователи замерли на середине моста – погоня бессмысленна: они видели машину и понимали, что проиграли. Шестеро мужчин столпились у столба с закрепленным спасательным кругом.

Сарджент хотел ехать в аэропорт и оттуда лететь к себе, но аэропорт, во всяком случае, в этом городе мог оказаться ловушкой; Брюс спросил, далеко ли до соседнего города, в котором есть аэропорт, Дайна ответила: миль девяносто. И он решил ехать туда.

– Это бандиты? – Дайна свернулась на сиденье.

– Нет… Государство… его службы и его люди…

Сарджент рассказал, что ему заранее расставили ворота, как для слалома, и он послушно проскакивал их одни за другими, прокладывая именно ту трассу, четкая линия которой прочерчена Майером и теми, кто над ним; все, что казалось случайным, было продумано от начала до конца – они вычислили его судьбу до мелочей и расставили фигуры на доске так, что ему оставались только вынужденные ходы и никаких других. Они искали идеального свидетеля, и они его получили. Гордон Кэлвин – влиятельный чиновник Федерального авиационного управления покончил жизнь самоубийством, что подтвердили не только эксперты – их можно и заставить, но и неподкупный Сарджент. Боже! Он охранял Лэнда и по-настоящему тревожился за его жизнь, а в это время Кэлвина где-то прятали и ждали часа, когда его можно уничтожить, отметая малейшие подозрения в убийстве.

Почему они убили Кэлвина? Брюс был бледен, губы его посинели.

На горизонте запылало марево огней, плоское здание аэропорта выпрыгнуло навстречу сразу, залив все вокруг белесым светом.

Билет Сарджент купил тут же, Дайне сказал, чтобы она возвращалась домой и не боялась – ее не тронут, но лучше, если она поживет недельку у подруги, а потом прилетит к нему. Куда? По адресу, который он сообщит «до востребования».

Брюс дотрагивался до револьвера под пиджаком и, раскачиваясь на носках, касался губами щеки мисс Фаулз. Ему не хотелось расставаться с оружием – привык к своему надежному другу, но пройти на борт самолета, минуя спецконтроль, не удастся. Сарджент задумал незаметно сунуть револьвер в сумку Дайны.

Чужая рука легла сзади на плечо неожиданно и властно.

Глаза мисс Фаулз широко раскрылись, и Брюс догадался, что уже не успеет выхватить револьвер, а тем более выстрелить…

– Ты что напружинился, как хорек, придушивший курицу?

Знакомый голос. Сарджент обернулся и увидел Стена Хоусмена, старинного приятеля и однокашника; Стен считался лучшим специалистом по баллистическим экспертизам и консультировал полиции многих стран.

– Моя жена, – Сарджент дотронулся до рукава мисс Фаулз, даже не успев удивиться своим словам, и только сейчас заметил и объяснил себе легкое замешательство Хоусмена: Дайна стояла на сложенной вчетверо газете босиком.

– У нас уперли туфли, – пояснил Брюс.

Хоусмен выставил перед собой руки, будто отталкивал невидимого противника:

– Не спрашиваю… не спрашиваю… – Он не удержался, посмотрел на ноги мисс Фаулз и кивнул на второй этаж: – Я там видел магазин, работает круглосуточно, есть неплохие туфли…

Все трое рассмеялись. Объявили посадку. Брюс обнял Дайну и долго целовал. Хоусмен получил хорошее воспитание и сейчас пытливо вглядывался в застекленные стены.

Они направились к служебному проходу. Сарджент так и не расстался с револьвером, решив, что пройдет вместе с Хоусменом.

Молодой полицейский взглянул на удостоверение Хоусмена и даже не посмотрел на Сарджента: очевидно, что оживленно переговаривающиеся джентльмены из одной конторы.

Поднимаясь по трапу в самолет, Хоусмен взял Сарджента под руку:

– Насколько я разбираюсь, жен так не целуют…

Сарджент виновато улыбнулся и ощутил усталость, которая едва не валила с ног.

Майер не слишком печалился, что Сарджента упустили. Все равно упрямцу ничего не добиться. Жалок человек, бросивший вызов государству и его службам, – никаких шансов; Майер мысленно даже допускал возможность личной встречи с Брюсом, без свидетелей, чтобы предостеречь его, но существовала вероятность, в силу которой его действия могли быть истолкованы неправильно, и тогда получилось бы, что сам Майер бросает вызов государству, он-то знал: нет ничего глупее.

Рожи сыщиков ему смертельно надоели, и потом, отчего они так любят завираться: «Невиданный снегопад… отказали машины… дьявольская предусмотрительность Сарджента…» Нет чтобы признаться: упустили! И заткнуться. Майер не собирался никого наказывать, он почти не сомневался, что ситуацию с Сарджентом курируют еще какие-то неизвестные ему люди и так или иначе ничто, могущее нанести урон государству, не произойдет. Государство обезопасило себя не обилием спецслужб, а своей громоздкостью, необоримостью власти, которая у каждого рождает ощущение бессилия, бессмысленности сопротивления; такое же чувство должен испытывать человек, задумавший срыть горный хребет совком.

Майер молча наблюдал, как все шестеро стояли, прижавшись к стенам, не зная, что последует через секунду и как себя вести. Власть, размышлял Майер, сладкая штука. Он изучающе оценивал каждого, переводя взгляд с одного на другого, и пытался представить их ощущения. Майера боялись. Все знали: людям, которых он невзлюбил, не позавидуешь.

– Вот ты, Валаччи, – Майер ткнул пальцем в высокого мужчину в черном пальто с перебинтованной головой, – расскажи, как это случилось.

– Сэр… – Валаччи запахнул пальто, будто потянуло холодом.

– Подумать только… баба… железкой… – Майер усмехнулся: – Болит голова?

– Нет, сэр! – подобострастно выпалил Валаччи.

– Плохо! – Майер поморщился. – Если голова болит – это первый признак того, что она есть.

Валаччи побледнел еще больше. Никто не позволил себе даже подобия улыбки.

– Вот что, ребята, – Майер тяжело поднялся, – здесь нам больше делать нечего.

Генерал Томас Орэдж – сухощавый, розовощекий и совершенно седой – царил в своем кабинете. За его спиной матово блестела карта в блестящих океанах черного дерева. Орэдж только что говорил с Отделом специальных операций и его заверили: утечка исключена. Орэдж наслаждался: махина повинуется ему, и даже те, кто думает, что они в курсе всего, на деле ничего толком не знают; им показывают лишь фрагменты мозаичного панно, но видеть картину в целом им не дано, да и незачем.

Орэдж часто сидел над грудами бумаг, часами размышляя о будущем, скрытом от глаз смертных. На клочках бумаги он рисовал разные страны, рассыпал по ним города, пускал с гор реки, проводил границы провинций или департаментов, а потом разрабатывал несколько сценариев возникновения военных конфликтов: на море, на суше, в воздухе. Синие и красные стрелы отмечали направления ударов войск, выброску десантов, прорывы линий обороны противника. Пока – воображаемого. Да, небольшая поначалу война где-нибудь вдали от границ его страны была бы неплохой возможностью влить свежие силы в предприятия военно-промышленного комплекса, побудить инженеров и конструкторов к разработке новых, еще более совершенных средств ведения боевых действий. Да, любой локальный конфликт может привести к тому, что будет открыта чудовищная дверь, закрыть которую уже вряд ли удастся, но он – военный, это политики всегда чего-то опасаются, иногда кажется, что корчить опасения – их излюбленная поза. Орэдж не припоминал в истории случая, чтобы однажды изготовленное оружие не нашло применения; слишком многое вложено в его производство, чтобы списать, выбросить на свалку, растоптать десятилетия неимоверных усилий по созданию современных истребителей-бомбардировщиков, боевых кораблей, ракет.

Никому за прошедшие годы – ни гражданским, ни военным – не пришла в голову на удивление простая мысль; когда он высказал ее военному министру, кратко, не пользуясь заумными словами, объяснив, что надо не ждать возникновения военных конфликтов, а создавать их, чтобы разгружать переполненные арсеналы, продавая оружие обеим воюющим сторонам, а потом создавать новые и новые виды вооружений, и новые и новые конфликты, используя возможности, которыми располагают специальные службы, военный министр посмотрел на него с неподдельным уважением.

Орэдж сообщал об этом обыденно, словно о потерянных перчатках или забытом зонте. Когда его спросили, как он назвал бы операцию, генерал предложил: «Распятая птица». Во-первых, распятие – свидетельство мученичества невинных – весьма по-христиански; во-вторых, гибель птицы в полете трагична, как и гибель самолета, взорванного в воздухе. Орэдж посмотрел на карту, накрыл теплыми ладонями океан, и руки его потянулись вверх, захватывая остров за островом, поглаживая проливы и материки. Неожиданно ему в голову пришла мысль, что континенты похожи на человеческое сердце по своей конфигурации – почти равнобедренные треугольники, немного неправильные, словно сжавшиеся от боли.

Самым трудным для него испытанием в школе оказалось усвоить эти жуткие соотношения между катетами и гипотенузами, а когда он разобрался, то понял и внушил себе на всю жизнь: если в чем-то разобрались другие, то непременно докопается и он. И вот теперь он не должен пожирать глазами умников, вещающих мудрость, и заглядывать им в рот, теперь он сам подарил стране идею, от которой у министра порозовели уши; Орэдж видел это отчетливо, как сейчас карту перед собой…

Сарджент снял номер в дешевой гостинице, пробрался к своему дому, установил, что слежки нет, проник в квартиру, переоделся, достал с антресолей футляр, обтянутый кожей. Там лежал его «магнум» и патроны к нему. Сложил все в холщовую торбу – такие таскают студенты – и покинул дом.

Вечером Брюс собирался посетить кафе «Бо-Сит»: там он встретился с Майером и Хорхе Барселонцем, там опрометчиво выручил Майера, после чего тот и предложил охрану безумца Гордона Кэлвина, который вовсе не был Кэлвином, как, впрочем, и безумцем.

Двери контор выплюнули чиновников, запрудивших улицы; машины поползли из переулков, вливаясь в потоки, несущиеся по магистралям; выжатая человеческая масса устремилась домой. Сарджент больше часа гулял неподалеку от кафе «Бо-Сит»: до восьми по крайней мере заходить туда не имело смысла. Задний выход, через который так давно, что, похоже, минули столетия, бежали они с Майером, спасаясь от волкодавов Барселонца, заколотили. На этот раз Брюс не думал о путях отступления, в нем поселилась та спокойная уверенность, что нередко овладевает людьми, когда они перебоялись всеми страхами, пройдя сквозь строй обстоятельств человеческой жизни, пугающих и заставляющих дрожать, и на все махнули рукой. В такие мгновения остается только одно – действовать.

Время тянулось томительно долго. Сарджент усмехнулся: увешан оружием – «магнум» и «смитти» – как рождественская елка хлопушками. Они играли с ним, они решили для себя: «Ничего не сообразит, а если и сообразит, будет молчать; и здоровый человек предпочтет не вступать в неравное противоборство, тем более Сарджент, переживший так много за последние годы». Брюса бесила их уверенность. Нельзя так нагло купаться в безнаказанности, он усматривал в происшедшем не только преступление, но и откровенную издевку. Еще он думал о месяцах заточения настоящего Кэлвина, которого прятали неизвестно где, перед тем как убить, что же касается Лэнда, Сарджент не сомневался: актера уже нет в живых.

Брюс старался не выходить на освещенные участки тротуаров, не приближаться к проезжей части, чтобы его случайно не увидели из некстати подкатившей патрульной машины: случись такое, и капитан Макги узнает, что Сарджент в городе и крутится неподалеку от «Бо-Сит». Теперь Брюс знал: Макги с ними, его заставили или скорее попросили – Макги никогда не мог отказывать влиятельным лицам.

Брюс толкнул дверь и вошел в «Бо-Сит». Быстро проскользнул в коридор и направился к туалетной комнате. Не доходя до нее, оглянулся – никого – и нырнул в завешенную тяжелой портьерой дверь рядом с бильярдной. Стук шаров и голоса заглушили скрип двери. По скудно освещенной лестнице поднялся на второй этаж. Еще одна дверь – и на Сарджента нахлынул сладковатый запах дешевой косметики. Осведомительница капитана Макги Лили Паоро сидела перед трюмо, наводя лоск на потрепанную физиономию. Сарджент запер дверь. Щелчок замка подбросил мисс Паоро на стуле, она подняла глаза и в зеркале увидела Сарджента.

– Привет, Лили! Надо поговорить. – Сарджент опустился на банкетку.

Лили заерзала, нервно расчесывая щеткой волосы, взмолилась:

– Я ничего не знаю.

– О чем? – перебил Сарджент.

Лили поняла, что допустила оплошность, и поспешно выпалила:

– Ни о чем.

– Тогда поговорим ни о чем. – Брюс поднялся, направился к Лили.

Несладко разглядывать в зеркале, как к ней медленно приближается человек, о котором болтают всякое… Глаза Лили забегали, пальцы с ногтями цвета сливы скомкали бумажную салфетку.

– Лили, молчать не получится.

– Я знаю, – женщина всхлипнула, – я боюсь…

Сарджент знал, что она не так уж и боится. Начался торг, и мисс Паоро прикидывает, сколько бы сорвать.

Брюс отошел в сторону, опустился на затертый до серости диван с облупленными витыми ножками. Он знал, что сейчас Лили прокручивает в своих куриных мозгах липу, которую попытается выдать за чистую монету. Сарджент потянулся к скрытому под пиджаком револьверу.

Мисс Паоро облизнула губы:

– Не надо…

– Отлично. – Сарджент опустил руку. – Давай…

С первых же слов он понял, что Лили не лжет. Многого она не знала, но Хорхе Носарь давным-давно работал на Майера, и в тот вечер они провели Сарджента.

Хорхе Барселонца завербовал Нелсон. Сарджент моментально вспомнил дворецкого в особняке, куда он подъезжал каждое утро для сопровождения безумца; Брюс еще тогда удивился, что он и Нелсон отнеслись друг к другу как профессионалы – подчеркнуто нейтрально и даже скрыто дружелюбно.

– Почему Нелсон и Майер выбрали «Бо-Сит»?

– Я подсказала… – Лили вспомнила нечто сугубо личное и неприязненно передернула плечами, – мы прожили с Нелсоном полтора года.

– А сейчас?

– Он уехал, – Лили прикусила губу вовсе не потому, что сболтнула лишнее. Сарджент догадался: с отъездом Нелсона рухнула последняя надежда мисс Паоро устроить личную жизнь, и, в сущности, вся возня вокруг – и банда Майера, и приход Сарджента, и необходимость грязной работы в полуподпольном игорном заведении – казалась Лили мелкими неприятностями на фоне груды обломков личной жизни.

– Почему уехал Нелсон?

Лили рассказала, что, после того как Сарджента посадили в тюрьму, внезапно умер один из друзей Нелсона, и Бэби (так называла Нелсона Лили) заметался, он решил, что началось иссечение метастазов.

Отчего убили Кэлвина, она не знает, но Нелсон боялся Майера и часто по вечерам, перед тем как лечь спать, говорил: «Ты их не знаешь».

– Нелсон не предложил тебе уехать с ним?

– Он мне присылал деньги. Он не жадный.

Сарджент догадался: в устах Лили это высшая похвала.

– А три месяца назад позвонил мужчина из Анкориджа и сказал, что Бэби нанялся на рыболовецкое судно и его тралом, что ли, или лебедкой сошвырнуло в море. Штормило, и его не смогли выловить… ужасно…

– И это все?

– Все. – Глаза Лили полыхнули огнем, как у затравленного зверька.

По тому как испуганно Лили сказала «все», Брюс видел: нет, не все; она утаила главное. «Что бы это могло быть?» – размышлял он. Сарджент встречался с людьми типа Нелсона. Если им угрожает опасность, такие всегда припасают подарок для недругов на случай, если от тех будет исходить опасность. Нелсон знал немало и мог оставить после себя мину замедленного действия. Попробовать?

– А разве он не сказал тебе о подарке?

Лили подалась вперед, выпятила подбородок:

– Мне не два года. Нашел дуру колоть полено на чурбачки.

Сарджент поднялся. Жесткие меры, но это не его выбор, других не оставалось. Он с маху ударил по густо намазанному кремом лицу, выхватил револьвер, ткнул в жирно блестящий белый лоб, грубо, обдирая кожу. Лили взвизгнула.

Сарджент нарочно провернул барабан револьвера, зная, как сухие щелчки действуют на впечатлительных людей, ничего не смыслящих в оружии.

Ненависть, которой так не хватало Сардженту, захлестнула его с головой: он выстрелит, если этот кривящийся в страхе рот, алеющий пятном помады, не раскроется сейчас же.

Лили это сообразила мгновенно – от кривляния не осталось и следа, она будто сразу постарела на десяток лет.

– Нелсон записал кассету.

– Где она?

– У меня дома.

– Где именно?

– Не знаю. Он оборудовал тайник без меня, я была на работе, и предупредил, что делает это нарочно: зачем мне знать лишнее.

– Ключи! – Сарджент протянул руку. Мисс Паоро покорно выложила связку и пояснила, как быстрее добраться до ее дома.

Майер сидел перед человеком в ортопедическом ботинке. Пили кофе.

– Ничего особенного. – Майер постучал ложкой по блюдцу. – Не вижу причин для беспокойства. Подергается немного, и все. Он ничего не может сделать. Вчера взорвали еще один самолет. К этому стали привыкать. Вроде так и положено.

Человек в ортопедическом ботинке, с трудом приволакивая ногу, обогнул стол.

– Звонил генерал Орэдж. На границе между интересующими нас странами – ожесточенные перестрелки в шести секторах на протяжении всей недели. Генерал не скрывал радости.

Майер растопырил пальцы, выставил вперед ладони: увольте! В большой политике я не силен.

Мисс Паоро после визита Сарджента тщательно запудривала ссадину на лбу, когда открылась дверь. Пуховка застыла в руке. Мисс Паоро успела подумать, как кровь забрызгает зеркало; она уже не боялась, на страх нужно время – у нее времени больше не было.

Бесшумный пистолет ожил, будто кто-то постучал костяшками в дверь.

Сарджент подъехал к дому осведомительницы в сумерки. Недалеко от подъезда стояла машина. На переднем сиденье – двое.

Не останавливаясь, Брюс миновал квартал, купил в ближайшем магазине надувную игрушку, попросил упаковать, не выпуская воздух.

Закапал дождь. Сарджент вышел из магазина, нагнал женщину под зонтом, направлявшуюся в дом мисс Паоро. Со стороны казалось, что супружеская чета возвращается с работы, жена не очень-то заботливо держит зонт над головой спутника, сжимающего поклажу.

На Сарджента не обратили внимания. Он поднялся на лифте. Номер квартиры мисс Паоро сиял начищенной медью. Сарджент прижался к стене и прошел так, чтобы его нельзя было увидеть через глазок.

Едва он сунул ключ в замок, дверь поддалась. Брюс расслышал голоса, надавил сильнее и проскользнул в квартиру; он не опасался, что на скрип двери или на шорох шагов обратят внимание. Орудовавшие в квартире наверняка на связи с двумя внизу, и те подали бы сигнал, обнаружив, что Сарджент или мисс Паоро вошли в подъезд. Брюс прикрыл за собой дверь, двинулся вперед, к большой комнате. В ней двое увлеченно переворачивали все вверх дном – обыск в разгаре.

Сарджент толкнул застекленную дверь и встал в проеме с револьвером в руке.

Один из агентов повернулся и сразу все понял, второй перехватил взгляд товарища, его кадык дернулся.

– К стене. – Сарджент знал, что агентам и в голову не придет воспользоваться оружием – его преимущество неоспоримо.

Запищала рация.

– Скажи, что все в порядке, – приказал он.

Агент покорно выполнил приказание. Брюс отобрал оружие.

– Теперь свяжи своего дружка.

Брюс внимательно смотрел, как агент пеленает веревкой напарника. Сарджент вынул из кармана наручники. Щелкнули замки.

Брюс ножом разрезал агентам сзади штаны, отвел на кухню и запер дверь снаружи на щеколду. Рация лежала на столе.

Сарджент присел. Он не любил часами копошиться в чужом барахле, предпочитая подумать. Нелсон – профессионал и не станет прятать кассету в белье в пятом или третьем выдвижном ящике шкафа, и еще Нелсон опасался за мисс Паоро и не хотел ее впутывать в свои дела. Значит, он мог позаботиться о ее непричастности даже в том случае, если кассету найдут.

Сарджент подошел к окну, распахнул створки, выглянул на улицу, свесившись почти до пояса: на подоконнике с внешней стороны тянулись три царапины. Сарджент запустил руку под подоконник с внешней стороны; пальцы быстро наткнулись на плоскую, надежно приклеенную к нему коробку. Брюс улыбнулся: по закону считалось, что, если тайник с наружной стороны окна, лицо, проживающее в квартире, не несет ответственности, что бы там ни обнаружили.

Брюс спрятал кассету, вошел в кухню:

– Ничего не нашли?

Агенты хмуро молчали, стыдливо придерживая расползавшиеся брюки.

– Значит, здесь и нет ничего. – Брюс направился к входной двери. Скорее всего, агенты, когда их освободят, станут утверждать, что Сарджент ушел ни с чем: не мог же он за пятнадцать минут раскопать то, что они не смогли найти за три часа.

Сарджент спускался вниз по лестнице. Ни запасных выходов, ни примыкающих к дому зданий; выйти на улицу можно только так же, как он вошел. Брюс вынул «магнум»: пришел его черед. Двое в машине перед подъездом наверняка обратят внимание на мужчину в надвинутой на лоб шляпе – маскарад два раза не проходит.

Сарджент резко толкнул дверь и выскочил, стреляя по машине. Водителя он уложил сразу, второй агент успел выстрелить, не задев Брюса, и тут же сполз вниз.

Трое прохожих на улице с ужасом посмотрели на Брюса; не пряча «магнум», он подошел к своей машине и поспешил убраться, петляя по одному ему знакомым переулкам – попробуй выследи.

Брюс заехал к известному ему человеку сделать копии.

Через двадцать минут Брюс получил еще две видеокассеты. Одну он отвез в камеру хранения на автовокзале, вторую упрятал за обшивку в салоне автомобиля.

До облюбованной им гостиницы Сарджент добрался к вечеру. Портье, востроглазый мышонок с зализанными волосами, проходил свидетелем по одному делу пять лет назад – преданно смотрел на Брюса: беднягу тогда подставили, и, если бы не Брюс, Джиму Багдаси пришлось бы вычесть из безмятежности существования за конторкой лет десять на отсидку. Сарджент так измотался, что не мог вымолвить ни слова. На мгновение он оперся о конторку, усталыми глазами спросил Багдаси: «Спокойно?» Джим провел ладонью параллельно полу – легко, будто поглаживая ребенка по голове: тишина. Сарджент удовлетворенно кивнул.

Брюс поднялся на свой этаж. В разные стороны уходили четыре коридора, в плане гостиница напоминала мальтийский крест, в ней таилось столько черных ходов, пожарных лестниц и переходов, сколько во всех других гостиницах города, вместе взятых, и все Сарджент знал, как собственную спальню.

В номере Брюс забрался на кровать, положил под руку револьвер. Входная дверь смотрела прямо на него. В коридоре тишина, и слышался каждый шорох, проникавший снаружи.

Сарджент вставил кассету в видеомагнитофон, нажал воспроизведение. На экране старенького телевизора – Нелсон. Глухой голос:

– «…Тем, кто найдет эту кассету. Я – Роберт Бердон Холдейн, он же Вулбор, он же Монк… он же Нелсон… – Далее Холдейн сообщал свой адрес, номера и серии водительского удостоверения и страховой карточки. – …Во имя моих пятерых детей (Сарджент представил себе лицо Лили, которая не сомневалась, что Холдейн одинок и сделал свой выбор) передайте эти записи в газеты, на телевидение, придайте огласке любым способом. Я участник операции по уничтожению самолета у берегов Ирландии и последующих авиационных катастроф. Неоценимую помощь в проведении операций оказал чиновник Федерального авиационного управления Гордон Кэлвин. Его участие оказалось решающим с точки зрения эффективности и скрытности. Информированность Кэлвина, его высокий ранг позволяли обеспечить тщательное планирование всех этапов операций как чисто технических, так и пропагандистского прикрытия, а именно кампании в печати против производителя двигателей для „боингов“ фирмы „Прэтт энд Уитни“.

Четыре сгоревших в машине трупа, о чем писали многие газеты в стране, уничтоженные непосредственные исполнители. Однако Кэлвин был слишком ценен, чтобы до поры не сохранить ему жизнь. Операция предусматривала серию взрывов самолетов с целью возможного ужесточения конфликта между двумя странами третьего мира. Высшей целью считалась война между ними для широкого сбыта вооружения обеим воюющим сторонам, их взаимного ослабления и последующего прямого военного вмешательства в их внутренние дела.

Поведение Гордона Кэлвина вызывало серьезные опасения. После получения неопровержимых доказательств его намерения разгласить суть операции заинтересованные лица решили освободиться от него.

Однако его смерть должна была выглядеть абсолютно естественной и с самого начала исключить возможность тщательного расследования. Было найдено подставное лицо – актер Эдвин Лэнд, организована операция по подготовке безупречного свидетеля самоубийства – офицера полиции Брюса Сарджента. В дальнейшем предполагалось оставить в живых как можно меньше осведомленных людей.

Настоящего Кэлвина уничтожили. Самоубийство. Пресса молчала. Сарджент оказался в тюрьме. Вскоре при загадочных обстоятельствах погиб Бейкер, он же Пейтер, он же Миск. Бейкер непосредственно контактировал с Сарджентом. После гибели Бейкера у меня появились серьезные опасения за свою жизнь. Подчеркиваю: я всегда был предан организации и считался безупречным агентом.

В тюрьме один из главарей мафии Лоретти случайно вывел Сарджента на контакт с Хорхе Барселонцем. Возникла реальная угроза утечки информации. Никто не знал, что именно удалось узнать Сардженту. Барселонца убили. Лоретти спешно перевели в другую тюрьму. Лоретти сохранили жизнь только потому, что он помогал контактами с мафией. Сарджента не хотели уничтожать без надобности: во-первых, он ничего не знал, во-вторых, проницательные люди могли припомнить, что именно он дал решающие показания о самоубийстве Кэлвина.

Кроме указанных погибли еще трое агентов, работавших со мной в особняке».

Нелсон сообщал данные троих: адреса, телефоны, номера и серии подлинных документов.

Сарджент тут же позвонил по указанным телефонам: в двух местах ему ответили, что люди, которыми он интересуется, умерли. Говорившие отчего-то подчеркнули: «умерли», будто желая сказать, что несчастье произошло дома или на больничной койке; третий телефон не отвечал.

Брюс снова нажал кнопку воспроизведения. Нелсон договорил:

«…Операцией руководил Александр Коннели, он же Майер. Майер подчинялся человеку, переболевшему в детстве полиомиелитом. Этого человека с искалеченными ногами я видел только раз – за глаза его называли Шутник. Ни подлинного его имени, ни должности я не знаю».

Затем Нелсон называл адреса трех явочных квартир и двоих людей в городе, к которым разрешил обращаться Майер в экстренных случаях.

Сарджент отдал должное Нелсону-Холдейну: тот сдал почти всю сеть, но не знал рыбака и кому предназначен улов.

Последняя фраза Нелсона показалась Сардженту неожиданной и искренней:

«Прошу вас, помогите. Спаси вас Бог!»

Мисс Фаулз только что пришла от врача; сомнений не было: она ждет ребенка. Брюс уже сообщил ей адрес гостиницы, в которой укрылся. Только что он позвонил ей и сказал: «Вылетай!» Теперь он не боялся: у него старшие козыри, убрать его не посмеют.

Генерал Орэдж любил, когда штатские, вжавшись в кресла, слушают его. Штатским никогда не понять, что их меняют каждые четыре года или чаще, или, если повезет, реже, но генералы остаются навсегда!

Сегодня генерал посвятил самый узкий круг в смысл своей идеи: «Сами по себе конфликты не возникают, поэтому был осуществлен ряд акций в отношении авиакомпаний стран третьего мира, избранных для сбыта им оружия. Спецслужбы справляются с поставленной задачей блестяще: самолеты взрываются один за другим. Кроме того, сам по себе конфликт между странами третьего мира привлекателен, но важно другое: уже много лет мы не имеем полигона для испытания новых образцов вооружения, и никто не знает, как они проявят себя в реальной боевой обстановке. – Орэдж иронически скривил губы. – Наши испытания в пустынях, когда мы выстраиваем города из гофрированных бараков, расставляем технику и впустую жжем боеприпасы, дают весьма приблизительное представление о том, что такое настоящая война, которую ведут самым современным оружием. Надо знать, с чем имеешь дело. Такое положение далее нетерпимо, нам нужны испытания на реальной сцене и в реальных условиях. Вот почему мы стремимся провоцировать вооруженные конфликты. Сначала наше оружие будут испытывать сами воюющие стороны, а усовершенствовав его, можно перейти к прямой помощи одной, и не исключено, что и обеим враждующим сторонам».

Штатский с плоским затылком и перебитым носом боксера наклонился к соседу слева:

– Так просто? Заставить воевать других, чтобы покупать и испытывать наше оружие?

– Именно так. Репетиция большой войны.

Орэдж отличался отменным слухом, он вперился в лицо с перебитым носом:

– А вы хотите иначе? Без репетиций не бывает удачных представлений.

Генерал приложился к стакану воды и перешел к деталям.

Гробовая тишина заставляла сдерживать дыхание.

Штатский чувствовал себя неловко: похоже, генерал сделал ему выговор. Уязвленный, он наклонился на сей раз к соседу справа:

– Генерал Орэдж иногда кажется мне безумцем.

Сосед пожал плечами – он опасался, что и ему сделают замечание:

– Его опекает государство… он…

Бывший «боксер» не выдержал, перешел на возмущенный шепот:

– Государство? В роли опекуна безумца?

Генерал Орэдж уронил указку, наклонился, и все увидели, что на темени у него выпирает плохо скрытая волосами шишка. Орэдж распрямился:

– Господа, это необходимо. Иронический шепот в углу я отношу на счет неинформированности, если не чего-то худшего…

Майер обязал своих людей отыскать Сарджента в течение суток. Шло активное прочесывание, на карте города все больше районов Майер покрывал густой черной штриховкой. Сейчас напротив него сидел сероликий капитан Макги. Капитан несколько раз переспросил, не попался ли он на глаза посторонним, встречаясь с Майером; Макги проявлял осмотрительность не напрасно, его контакты с людьми Майера оказались бы открытием для большинства его подчиненных: между двумя службами существовало известное противоборство, а если попросту, и те и другие считали коллег-смежников бездельниками и напыщенными дилетантами. Открытые контакты двух служб неизбежны, и это понимали все, но если бы Макги засекли на тайных встречах, положение его могло резко ухудшиться.

Майер предполагал, и не напрасно, что капитан Макги быстрее выйдет на Сарджента: офицеры долго проработали вместе, и Макги мог бы догадаться, где укрывается его бывший подчиненный. Майер старался привлечь внимание Макги к карте. Тот смотрел на прямоугольный лист рассеянно, напряжение расчертило лоб морщинами. Майеру показалось, что в капитане проглядывает борение: любого временами скручивают приступы совестливости, и самый падший начинает корить себя за подлость и предательство. Капитану Макги было в чем упрекнуть себя: он сыграл зловещую роль в судьбе Сарджента, и сейчас Майер понимал, что откровенный нажим может вызвать у Макги непредвиденную реакцию. Скорее всего, капитан сокрушался: «И меня не пощадили бы, попади я в такую переделку». Майер поспешил уточнить:

– Мы не жаждем крови, мы хотим предложить Сардженту заткнуться и… все.

Капитан не верил ни единому слову Майера: сколько крови пролилось на глазах Макги после уверений в том, что никто ее не жаждет. Макги понимал, что Сарджента загонят и без его участия, но тогда его нежелание помочь в подходящий момент припомнят.

– Вы отказываетесь? – В лоб спросил Майер. Макги еще больше посерел, казалось, даже глаза подернулись пепельной дымкой. – Мне не нужна карта. Сарджент может скрыться только в двух местах: в пансионате у Шривмена или в гостинице Багдаси.

Майер аккуратно сложил карту, разорвал в клочья и бросил в урну. Один клочок плавно опустился на пол, Майер подобрал его, повертел, поджег и раскурил сигару – дело сделано.

Сарджент все чаще мысленно возвращался к словам Нелсона, а видел при этом Гордона Кэлвина.

Нелсона Брюс почти не знал, а Кэлвин в исполнении Эдвина Лэнда стал Сардженту небезразличен, он вспоминал о нем все чаще: неважно, что он не знал самого Кэлвина, разве мы привязываемся к конкретным людям? Отнюдь, мы привязываемся к образу, который возникает в нашем сознании, который мы рисуем или лепим сами, любовно добавляя каждый день новые и новые мазки и делая лепку все более тщательной. Сарджент изваял из Гордона Кэлвина фигуру идеального друга, и то, что этого человека убили, поразило его ничуть не меньше, чем тяжелое ранение, которое, как выяснилось, заранее предусмотрели люди, что тащили Сарджента, как слепого котенка, по избранному ими пути.

Страны, какие хотят столкнуть лбами, далеко, а люди, которых убили, – вот они, рядом.

Сейчас он и себе не мог бы ответить, зачем вызвал мисс Фаулз. Или допускал, что его дни сочтены, и хотел увидеть Дайну, а кого еще он мог возжелать увидеть у своего одра? Кого? Нет такого человека. Ни единого.

Сарджент ужаснулся: прожить большую часть жизни и не найти душ, которые звучали бы в унисон твоей!..

Ожидание выстрела врага… Он ждал выстрела отовсюду днем и ночью, наяву и в горячечном сне. Пустота, не дающая ни минуты покоя…

Можно исчезнуть, но кто отплатит за Гордона Кэлвина и других? Кто заступится за человека с улицы, на которого наползает тупая машина, безликая и уминающая челюстями чужие жизни, подобно оранжевому мусороуборочному комбайну, пожирающему отходы?

Зазвонил телефон. Сарджент смотрел на аппарат, как на диковинное животное: звонки в номер не сулили ничего хорошего. Сарджент взял револьвер – так ему было легче, – поднял трубку.

Майера он узнал сразу.

– Привет, старина! – Голос звучал дружески, смазанный хорошо отрепетированной приязнью…

Сарджент не знал, что ответить. Майер не торопил, он вообще отличался умением войти в положение другого. И Брюс отчетливо представил, как Майер поглаживает щетину на затылке.

– Я нашел кассету, записанную Нелсоном, – наконец произнес Сарджент.

Майер будто сглотнул слюну или показалось:

– Сарджент, мы не знаем никакого Нелсона. Ваша кассета – бред, никто не поверит.

Брюс понимал: гостиница оцеплена людьми, готовыми в любой миг начать штурм. Брюс перекатился по кровати и сполз на пол так, чтобы его не мог достать снайпер с соседней крыши.

Трубка ожила:

– Сарджент, вы небось окопались намертво…

– Майер, не пробуйте выкурить меня, цена предельная – меньше десятка я с собой не возьму.

– Знаю. – Майер помолчал. – Мы и не думаем вас брать. Не дурите… и все обойдется. Где кассеты?

– Одна – в номере, другая – в обшивке машины.

– И все?

– Все.

Брюс подумал: может, и впрямь оставят в покое? Они должны понять: Багдаси знает, что Сарджент в номере и его не смогут уволочь скрытно от ливанца, который видит на десять футов сквозь землю.

Майер, похоже, выжидал: может, ему что-то сообщили по ВЧ-связи? Наконец заговорил:

– К вам прошла ваша подруга. У нас добрые намерения, иначе мы взяли бы ее и вы выполнили все наши требования.

Мисс Фаулз отыскала гостиницу Багдаси без труда и теперь шагала к главному входу. Ничего необычного она не заметила: люди входили и выходили; девушка ловила такси; коротышка возился с щетками, растянувшись на капоте. Мисс Фаулз толкнула дверь, вошла в вестибюль, вскользь увидела человека с массивной коротко стриженной головой, разговаривавшего по телефону. Кабанья голова повернулась в ее сторону, и Дайна подумала: «Старый осел! Туда же! Нет чтоб подумать о душе». Она поднялась на лифте, в нерешительности остановилась на перекрестке четырех коридоров.

Брюс прикинул: не врет ли Майер, сказав, что в номер направляется Дайна? Может, они решили начать штурм, и Майер хочет выиграть две-три секунды на растерянности Сарджента, пока штурмующие попробуют открыть дверь?

– Во что одета мисс Фаулз? – Брюс подтянул к себе «магнум».

Майер засопел:

– Не обратил внимания. Честно…

Сарджент поднял револьвер, зрачок ствола уперся в дверь.

– Кстати, Сарджент, если понадобится, бывшая жена Кэлвина подтвердит, что он страдал душевной болезнью. Кому, как не жене, знать…

Сарджент сообразил: жену подкупили.

– Вы продолжите взрывать самолеты?

– Х-м… – Майер расхохотался. – Старина, вы переутомились. Какие самолеты?

В дверь энергично постучали. Сарджент не сомневался: Майер услышал стук, прерывисто задышал в трубку. Брюсу передалось напряжение Майера.

Сарджент мог в любую секунду разрядить револьвер в человека за дверью. Он знал, что, демонстрируя решимость, лучшим способом борется за себя.

Молчание. Сарджент облизнул губы, палец на спусковом крючке напрягся…

– Брюс! Открой. Это я!

Сарджента обдало волной противной дрожи: еще секунда – и произошло бы непоправимое…

– Ты одна? Рядом никого?

– Ты сошел с ума! – Изумление Дайны было неподдельным.

Сарджент по стене проскользнул к двери, повернул ключ и резко отпрянул. Мисс Фаулз вкатила чемодан на колесиках, бросила его посреди комнаты, и тут Сарджент впервые заметил, что фигура мисс Фаулз претерпела изменения. Он захлопнул дверь, повернул ключ и бросился к Дайне. Трубка валялась на полу. Сарджент оттащил мисс Фаулз в глубину комнаты, подальше от окна.

– Ты что?

– Черт их знает! – Брюс гладил ее по лицу и прижимал с незнакомой раньше нежностью.

Мисс Фаулз огладила живот, совсем как девочка хихикнула и смущенно пробормотала:

– Вот… – она развела руками и задела подбородок Сарджента, который бросился ее целовать.

Телефонная трубка сипела негодованием Майера. Сарджент поднял ее с пола.

– Сарджент, – начал Майер, будто их разговор и не прерывался, – выбросьте кассету, которая у вас в номере, во двор, а ту, в вашей машине, мы сами найдем.

Сарджент молчал: мисс Фаулз вынимала вещи из чемодана и укладывала аккуратными стопками.

– Сарджент, – впервые в голосе Майера проскользнули нотки раздражения, – не дурите! Мы можем обвинить вас в убийстве Лэнда – есть сколько угодно фотографий: вы в его компании, на месте гибели Лэнда, в доходном доме тьма ваших следов. И еще вы угробили двоих агентов в машине…

– Не докажете! – перебил Брюс.

Майер неожиданно быстро согласился:

– Двоих придурков в машине у дома Лили вам и впрямь трудно пришить, но Лэнд стопроцентно ваш. Особо жестокое убийство: ванна, кислота… Мы там все отшлифовали как надо… Хватит лет на сто. Выбросьте кассету. Не дергайтесь! Зря. Ничего никому не докажете!

Брюс достал кассету, приблизился к окну: на крыше человек возился с телевизионной антенной, больше наверху никого; люки задраены, и лишь ворона скачет по ограждению.

Внизу зеленел еще не сжеванный осенью клочок травы величиной с ковер средних размеров. Брюс взглянул на траву, потом перевел взгляд на одну травинку, выбивавшуюся из расселины в стене. По чахлому стеблю полз муравей. Сарджент представил, что травинка – дерево в сто обхватов, а ползет не муравей, а чудовище больше любого динозавра. Сарджент может запросто зажать чудовище пальцами, перенести за тысячи муравьиных миль или бросить вниз, или раздавить. Для муравья рука Сарджента – божья длань, простертая с небес, муравей и не подозревает, что сейчас за ним наблюдает Бог. Что там на уме у Всевышнего? А знает ли Сарджент, кто и откуда сейчас наблюдает за ним?

Брюс перевел взгляд на электрика на крыше. Тот смотрел прямо на Сарджента – руки пусты, – Брюс улыбнулся и швырнул кассету на газон. Тут же от стены отделился человек и подобрал ее.

Сарджент забыл, что так и не выпускал трубку, и сейчас же Майер заметил:

– Отлично, Сарджент, живите спокойно… – Щелчок, трубку повесили.

Интонация Майера показалась двусмысленной: похоже, они могут вернуться в любой день и в любой час, а могут исчезнуть навсегда, и нужно ждать их, сколько потребуется, чтобы его не застали врасплох. Брюс снова посмотрел на зелень внизу. Тишина. За дверью ни звука. Хорошо, что он теперь не один, хорошо, что у Дайны будет малыш.

Трава внизу не желала желтеть. Зеленела назло. Воздух холодный и обжигает. В конце концов что еще нужно кроме воздуха, травы и любимого человека рядом?!

– Я хочу мальчика. – Дайна клубком свернулась на кровати.

– А мне все равно. – Сарджент спохватился, виновато добавил: – Все равно, кого любить.

На следующий день Сарджент сделал еще десять копий с кассеты, припрятанной в камере хранения и разослал их в газеты и на телевидение.

Последнюю бандероль он отправил вечером, когда генерал Орэдж допивал чай и просматривал газеты.

Человек, которого всегда боялся Кэлвин, принимал ванну.

Майер играл в рулетку, он никогда и не скрывал, что азартный игрок.

Чиновник с перебитым носом боксера думал, что теперь генерала Орэджа не остановить.

Сарджент вернулся в номер, где его ждала Дайна. Она вышла из ванной, протянула руки и как-то особенно поцеловала его:

– А мне не все равно, кого любить, я хочу любить тебя.

Сарджент почувствовал странную боль в груди, боль от счастья. Он и не знал, что так бывает…

Провинциальный фотограф

Низко над круглым столом висела лампа под абажуром с мелкими оборками. Вокруг были расставлены кресла с резными деревянными спинками. В одном из них сидел царь Николай II в пехотном мундире с полковничьими погонами. Его руки, лежавшие в круге света, казались неестественно белыми. За спиной императора тускло мерцали в полумраке дорогие рамы картин, развешанных по стенам комнаты, обычно именовавшейся при дворе «вторым кабинетом», или «биллиардной», и через антресоли сообщавшейся с будуаром царицы Александры.

В двух шагах от стола навытяжку стояли два генерала, ведавшие в Генеральном штабе делами разведки. Один – моложавый, с густыми усами и хитрыми татарскими глазами на скуластом лице. Другой – низкорослый, полный, с большой плешью и седоватой бородкой.

Пальцы царя беспокойно шевельнулись, левая рука медленно уползла из светового круга и откинула крышку шкатулки с турецкими папиросами. Чиркнула спичка, в кабинете потянуло ароматным дымком.

– Постоянно одолевают разные просители, – глубоко затянувшись, доверительно пожаловался Николай. – Одолевают не только, как государя, но и как главнокомандующего. Вчера меня вновь посетили английский посланник сэр Бьюкенен и французский посланник господин Палеолог. Дела у союзников не блестящи, они постоянно требуют помощи и настаивают на скорейшем начале наступления ваших войск.

Тонко звякнула шпора на сапоге моложавого генерала, переступившего с ноги на ногу. Он хотел напомнить, что в пятнадцатом году союзники тоже требовали наступления и последовал удар на Перемышль. А потом немцы прорвали фронт у Горлицы и пришлось оставить Волынь, Буковину, Галицию, Польшу. А господа союзники поддержали героически сражавшуюся русскую армию только телеграммами. Но его опередил второй генерал:

– Силы армий генерала Брусилова стягиваются на исходные позиции, Ваше Величество.

– Нельзя ли это сделать поскорее?

– Государь, для успешного наступления не хватает некоторых данных разведывательного характера, – глуховатым баском пояснил моложавый генерал. – Как только мы их получим, Брусилов начнет.

Николай примял в малахитовой пепельнице недокуренную папиросу и недовольно спросил из полумрака:

– Что же мешает получить эти данные?

– Австрийская контрразведка, Ваше Величество, – с легким поклоном ответил генерал. – Осмелюсь просить отсрочки еще на две-три недели для завершения работы.

– Это долго, – помолчав, вздохнул царь. – Поверьте, господа, мне тоже не сладко выдерживать постоянный натиск послов союзников.

Лысоватый генерал сделал шаг вперед и, почтительно наклонившись, проговорил:

– Командующий Юго-Западным фронтом Алексей Алексеевич Брусилов телеграфировал, что он с нетерпением ждет недостающих данных агентурной разведки. Как известно Вашему Величеству, командующий всегда был склонен к скрупулезной проработке операций, а наши потери и так весьма велики.

– Да, я знаю, знаю, – согласно покивал Николай и взял из шкатулки новую папиросу. – Хорошо, господа, можете быть свободны. Но не забывайте: я жду от вас добрых вестей с неменьшим нетерпением, чем генерал Брусилов.

Военные поклонились, четко повернулись и вышли. Дежурный конвойный казак в черной черкеске неслышно притворил за ними двери кабинета.

– По-моему, Владимир Михайлович, вы огорчили государя, – промокая платком взмокшую лысину, шепнул пожилой генерал.

– А что прикажете делать? – огрызнулся моложавый, стараясь тихо ступать по навощенному узорчатому паркету дворцового коридора. – В Вене опять осложнения. Или вы, уважаемый Николай Владиславович, полагаете, что ведение агентурной разведки не сложнее партии в вист? Тут и голову можно сложить! А Брусилов и шагу не ступит без полных и точных разведданных. И правильно сделает!

– Что, стряслось нечто серьезное? – опять промокнул платком лысину Николай Владиславович.

– Придется изворачиваться, как ужу под вилами, – влезая в рукава поданного денщиком форменного пальто на красной подкладке, сердито ответил Владимир Михайлович. – Уповаю на опыт и хладнокровие наших людей, на их преданность Отечеству. Вывернемся!

– Дай бы то Бог, – размашисто перекрестился Николай Владиславович, выходя из дворца в сырую и ветреную весеннюю темноту к ожидавшему у подъезда автомобилю. – Дай бы то Бог!..

* * *

Курт Барток аккуратно сложил листы «Нейе Фрайе Пресс» и, прикрыв ими голову, развалился на стуле, выставленном на солнышко у дверей его фотоателье, располагавшемся в старом доме на центральной площади небольшого австрийского городка. Май месяц только начался, а уже пекло, как летом.

Услышав торопливый стук трости по плиткам тротуара, он лениво поднял руку и, сдвинув прикрывавшую глаза газету, поглядел: кто это спешит и куда? Городок маленький, почти все его обитатели знали друг друга если не по именам, то в лицо. Увидев учителя Вайнерта, фотограф приветливо улыбнулся:

– Доброе утро!

– И вам доброе утро, господин Барток. Читали «Райхпост»? Под Верденом продолжаются кровопролитные бои. Скоро мы свернем шею лягушатникам и откроем дорогу на Париж.

– Да-да, – согласился Курт, не желая спорить с экспансивным Вайнертом. Бои под Верденом продолжались уже два с лишним месяца и пока не очень похоже, чтобы кайзеровским войскам удалось сломить стойкое сопротивление французов. – Будем ждать новых побед.

– Я бегу на станцию, – пританцовывая от нетерпения, сообщил учитель. – Телеграфист всегда сообщает мне самые свежие новости еще до их появления в газетах.

Проводив его взглядом, Барток снова прикрыл лицо газетой и подумал, что два сумасшедших для их маленького местечка, пожалуй, слишком. Первым был контуженный словак, откликавшийся на прозвище Шама, а вторым фотограф считал учителя Вайнерта. Правда, другие жители городка не разделяли взглядов Курта. Может быть, потому, что учитель прожил тут всю жизнь и его странности перестали бросаться в глаза? Зато Шама появился здесь в первый год войны и вначале был встречен как герой, но потом вернулись другие увечные, патриотический пыл утих и на них перестали обращать внимание.

Словак, потерявший не только память, но и всех родных, жил у доброй старушки на окраине, перебивался случайными подачками и мелкими приработками, а тех, кто не имел собственного дела или не состоял на службе, обитатели городка считали убогими умом. За два года сумасшедший сделался как бы непременным атрибутом городских улочек, и только жандарм Геллер сердито бурчал в усы, когда Шама, встав по стойке смирно, отдавал ему при встрече честь, поднимая два пальца к непокрытой лохматой голове. К счастью, словак не испытал холодка отчуждения и настороженного интереса к чужаку, который первое время чувствовал Барток, перебравшийся сюда несколько лет назад с севера. Шама всегда был весел и беззаботен, словно птица; он то на какое-то время исчезал, то появлялся вновь, словно неведомая сила властно влекла его обратно в тихий провинциальный городок. О природе этой силы фотограф имел некоторое представление, но предпочитал на подобные темы не распространяться, даже когда немного перебирал в приятельской компании.

Ага, а вот и сам Шама, легок на помине – о появлении контуженного фотографу сообщили стук дверей и звяканье колокольчиков в соседних лавках – словак исправно обходил их каждое утро, надеясь выклянчить пару мелких монет у бакалейщика, торговца мануфактурой или у толстого перса Аббаса, державшего магазин ковров и снабжавшего местных рукодельниц отличной шерстяной пряжей. Как истинно правоверный мусульманин, перс обычно не отказывал в милостыне, придерживаясь завета пророка, сказавшего, что богатства дадены во временное пользование на земле и распорядиться ими надо во благо прочим единоверцам, богатств не имеющим. К нищим на Востоке всегда благоволили и, учитывая, что Аллах всеведущ, а единоверцев в городке нет, Аббас вздыхал и, жалостливо прицокивая языком, подавал словаку.

Вскоре солнце закрыла тень. Сняв покрывавшую его голову газету, Барток увидел рослого, пестро одетого человека с копной густых, давно не стриженных волос.

– Дай петников на пивечко, – протянув громадную грязную ладонь, попросил словак, мешая немецкие и чешские слова. – Дай!

– Пятаков тебе? – пробормотал фотограф, шаря в жилетном кармане. – Смотри, выпьешь и набузишь, а Геллер тебя запрет в холодной. На!

– Пан такой добрый, пан такой щедрый! – получив монетку, затянул Шама, бестолково размахивая длинными мускулистыми руками.

– Все, все, иди, – поднявшись, чтобы вернуться в ателье, улыбнулся Барток. – Сегодня больше не проси.

– Кавка[1] прилетел, – помогая ему внести в прихожую стул, шепнул словак. – Жди.

И, громко рассмеявшись, пошел через площадь, бухая по брусчатке грубыми солдатскими ботинками.

Остановившись на пороге, Барток поглядел вслед сумасшедшему, наблюдая, как тот вежливо раскланивался с фонарными столбами, корчил страшные рожи своему отражению в зеркальных стеклах чисто протертых витрин и лихо отдавал честь встречным прохожим. Интересно, куда теперь отправился Шама? Скорее всего, на станцию, – поглазеть на проходящие поезда и оставить утреннюю выручку в буфете. Все как всегда, когда одно утро удивительно похоже на другое, разве за исключением переменчивой погоды, новых сообщений с фронтов и неуклонно растущих цен.

Впрочем, сегодня особое утро, поскольку прилетел Кавка!

– О, госпожа Осовская! – галантно раскланялся фотограф, увидев хозяйку соседней кондитерской. – Доброе утро! Не желаете сделать снимок на память об этом чудесном дне? У меня прелестная новая декорация в павильоне. Зайдете?

Чего греха таить? Встречаться с госпожой Осовской всегда приятно. И не только потому, что она владела двумя пекарнями и кондитерскими, а более всего потому, что госпожа Осовская была тридцатилетней бездетной вдовой весьма привлекательной наружности и, кажется, не без оснований позволяла Бартоку питать надежды на дальнейшее развитие их отношений.

– Пожалуй, – протянула кондитерша, томно прищурив глаза. – Вы всегда так любезны и обходительны, дорогой господин Барток, что я не могу вам отказать…

* * *

Работавший у приоткрытого окна нотариус Нерат оторвался от делового письма, приподнял голову и прислушался к голосам, доносившимся с улицы. Похоже, пройдоха Барток опять обхаживал излишне доверчивую госпожу Осовскую? И что ее только тянет к фотографу, как будто в городе больше нет ни одного приличного мужчины? Ну, к примеру, сам Нерат, чем не жених? Конечно, он был старше Бартока, не носил усов и изрядно полысел, зато его счет в банке значительно солиднее. И дом лучше, а если соединить его умение вести дела с кондитерскими и пекарнями, доставшимися вдове в наследство от покойного старого Осовского, то…

Раздраженно бросив на конторку перо, нотариус откинулся на спинку стула и засунул ладони под широкие подтяжки – черт разберет этих баб! В свое время он все достаточно ясно растолковал вдове и предложил ей руку и сердце, но она ему категорически отказала. Вот уж действительно женская логика – отсутствие всякой логики. И ума тоже! Был бы у нее ум, разве она заводила бы флирт с Бартоком – полунемцем-полувенгром, полусловаком и еще черт знает полукем. Правда, справедливости ради надо отметить, что свое дело фотограф знал отлично и не сидел без денег даже во время войны, когда у многих финансы пришли в полное расстройство.

Поколебавшись, нотариус встал и прошел в угол комнаты, за печь. Вздыхая и кривя губы, он поднял висевший на стене коврик, когда-то купленный в лавке Аббаса, вынул специально сделанную заслонку и открыл нишу в стене, изготовленную для подслушивания разговоров фотографа с вдовой. Злорадно усмехаясь, – воркуют, голубки, не зная, что каждое их словечко становится достоянием ушей незримо присутствующего при разговоре нотариуса, – Нерат приник к нише, чувствуя, как от волнения взмокли ладони.

Бесстыжая, она там хихикает, как будто ее щекочут. А, может, так и есть на самом деле?

О, если бы он мог прибить проклятого Бартока! Но фотограф весьма крепкий мужчина, и нотариусу вряд ли удалось бы с ним справиться. Проклятие! И возраст у соседа не тот, чтобы его загребли в армию, а очередь призыва его года подойдет, видимо, не скоро. Тогда он вполне успеет отправиться на фронт, оставив здесь уже не вдову Осовскую, а госпожу Барток. Глядишь, еще умудрится сделать наследничка своему фотоателье и взятым в приданое пекарням и кондитерским. И вдова хороша – трясет подолом!

Нерат резко обернулся – ему показалось, что за окном комнаты мелькнула какая-то тень.

Нет, почудилось. Это ветер шаловливо играл занавеской, пытаясь забросить ее край на разложенные на конторке бумаги…

* * *

Проводив госпожу Осовскую, Курт открыл витрину и выставил в ней фотопортрет бравого кавалерийского офицера, картинно опиравшегося на длинную саблю. Пристраивая карточку в углу, под снимками светловолосых детей в матросских костюмчиках и добропорядочных бюргеров, пожелавших запечатлеться перед отправкой на фронт, Барток грустно вздохнул – где-то сейчас лихой гусар, принесший в августе четырнадцатого года в его ателье звон шпор, бряцание сабли и хвастливые заверения в скором полном разгроме русских? На прощание он твердо обещал фотографу, что тот уже к Рождеству сможет открыть новое заведение в Москве или Петербурге. Ах, как это было бы хорошо! – и Барток снова грустно вздохнул.

Однако он не привык долго предаваться бесплодным мечтаниям и потому отправился заниматься проявлением уже отснятых пластинок: клиенты должны получать заказанные снимки точно в обещанный срок.

От этих занятий его оторвал звук колокольчика на двери: в ателье пожаловал новый посетитель. Проходя в приемную через павильон, Барток бросил взгляд на часы – половина первого.

В приемной ждал высокий худой господин с седыми усами. Окинув взглядом его дорогой костюм и трость с костяным набалдашником, фотограф любезно улыбнулся:

– Чем могу быть вам полезен?

– Я хочу заказать кабинетный портрет, – сняв шляпу, глуховатым голосом произнес старик. – Непременно на бумаге с золотым обрезом. Имеете такую?

– К вашим услугам, – слегка поклонился Барток, откидывая портьеру, закрывавшую вход в съемочный павильон. – Прошу. Заказ будет готов завтра к вечеру.

– Неужели нельзя сделать раньше? – проходя в павильон и критически разглядывая его обстановку, недовольно поинтересовался клиент. Положив шляпу и трость на фальшивую лепную тумбу с вазоном искусственных цветов, он обернулся к фотографу. – Я хорошо заплачу.

– Война, – сокрушенно развел руками Барток, предлагая старику кресло, – моего помощника забрали в армию, и приходится все делать самому. Не желаете взять в руки какой-нибудь предмет, книгу, например?

– Книгу? – поправив перед зеркалом галстук, переспросил старик. – Лучше ноты. Вагнера или Баха.

– Здравствуйте, Кавка, – пожал ему руку Барток. – Присаживайтесь, если хотите, можете курить. Говорите свободно: мы одни, и я никого не жду.

– Спасибо, Искандер, – опускаясь в кресло, ответил Ворон. – Немного отдохнуть не мешает, на улице сущее пекло.

Устроившись напротив гостя на стуле, Барток закурил и, наблюдая, как Кавка не спеша достал портсигар, вынул из него сигару и благоговейно раскурил ее, подумал, что его соратник за прошедшие годы совершенно не изменился и все так же свято соблюдал правила конспирации. Наверняка сначала он прогулялся около ателье, проверив, выставлен ли в витрине условный знак, сигнализирующий о возможности встречи и отсутствии опасности, затем вошел и от начала до конца сказал все нужные слова пароля. И уйдет он тщательно запутав следы, словно сбивая с толку погоню. Потом только зашифрованное газетное объявление или скрывающийся под видом контуженного словака связной Ян, сообщит Бартоку о новой встрече с Кавкой – доверенным лицом резидента разведки русского Генерального штаба в Австро-Венгрии.

Ни настоящего, ни вымышленного имени Кавки фотограф не знал. Для него он только Ворон – старый, худой, с большим унылым носом и щеточкой седых усов. Да и кому кроме людей на Дворцовой[2] известно истинное имя Кавки? По крайней мере Бартоку ведать этого не положено, и он никогда не проявлял ненужного любопытства.

Бессонными ночами он иногда раздумывал, владеет ли Ворон тайной провинциального фотографа Курта Бартока? Знает ли, что Барток на самом деле войсковой старшина[3] Владимир Кривцов, или принимает его за обычного агента разведки, имеющего конспиративный псевдоним Искандер?

Впрочем, и сам Кавка может быть австрийцем, венгром или чехом, давно и прочно связанным с русской разведкой. По крайней мере немецким, венгерским или чешским языками он владел, как родными, причем двумя последними значительно лучше Кривцова, хотя тот постоянно старался совершенствовать свои познания. Но зачем сегодня приехал Ворон? Просто так, без важного дела, которое нельзя доверить ни шифрованному письму, ни связному, он не появился бы столь неожиданно.

– Я не мог вас заранее предупредить о встрече в связи с некоторыми неприятными событиями, – выпустив густой клуб сигарного дыма, негромко начал Кавка.

– Слушаю, – подобрался Барток-Кривцов.

– Для начала возьмите вот это, – гость передал ему конверт. – Здесь деньги. При нынешней дороговизне они пригодятся.

– Благодарю, – спрятав конверт в карман, откликнулся Владимир и повторил: – Слушаю вас.

– Я не располагаю временем, поэтому буду краток. Как говорили древние: разумному достаточно, – улыбнулся бледными губами Ворон. – Есть срочное задание. В Вене успешно работал наш человек, которому удалось получить крайне интересные сведения, заглянув в бумаги самого Прейслера.

Кривцов едва слышно присвистнул – это казалось ему невероятным! Когда началась война, австрийская разведка направила в отдел III-б в Берлине штабс-капитана фон Флейшмана, которого тепло принял новый глава разведки Германии полковник Брозе, сменивший майора Вальтера Николаи, отправившегося налаживать разведывательную работу в штабе главного командования германской армии. В свою очередь, немцы прислали в Вену военного чиновника Вильгельма Прейслера – опытного разведчика, взявшего на себя труд по координации усилий разведок союзных держав. И вот агенту русской разведки удалось заглянуть в его бумаги?

– Как оказалось, удача была кратковременной, – снова затянувшись сигарой, печально покачал головой гость. – Господин случай смешал наши карты, и разведчик попал под подозрение.

– Его арестовали? – уточнил Кривцов.

– Пока нет, но держат на крючке, взяв под наружное наблюдение. Контрразведка еще ничего не знает точно, но сильно подозревает и хочет прежде, чем захлопнет западню, вытащить все связи.

– Понятно, – протянул фотограф.

Видимо, предстоит боевая операция. Агента надо вытащить из Вены из-под носа австрийской контрразведки и переправить на надежную явку. Или забрать у него полученные данные, не попав в поле зрения полиции. Что же, такое уже приходилось проделывать, придется попытать счастья вновь.

– Я не могу вам приказывать пойти на смертельный риск, – тихо сказал Ворон, – но прошу сделать это. Сведения очень ждут в Генеральном штабе, а получить их можно только в том случае, если будет спасен агент. Поверьте, сведения крайне важные.

Кривцов встал, прошелся по павильону, обхватив плечи руками, словно ему вдруг стало холодно. Откинув занавеску в углу, скрывавшую маленький дощатый помост с пудовыми гирями, поднял одну, подкинул на широкой ладони и поставил на место. Почесал в раздумье гладко выбритый подбородок:

– Я могу взять с собой Яна?

– Нет, – вздохнул Ворон. – Он нужен здесь. И, главное, втроем вам вряд ли удастся уйти…

* * *

Нерат аккуратно сложил законченное письмо и начал надписывать адрес клиента на конверте. А мысли все еще вертелись вокруг проклятого Бартока и прелестной госпожи Осовской, мешая как следует сосредоточиться на делах.

Видимо, фотографу уже удалось достичь того, чего долго и безуспешно добивался нотариус? Не зря же вдовушка так хихикала? И потом, они же почти не говорили! Значит, им не нужны слова: их заменяли взгляды, улыбки, ласки!

Нерату вдруг стало душно, и он рывком расстегнул ворот сорочки, сдавивший потную шею: Боже, неужто ему без конца предстоит мучиться ревностью? А ее еще более подогревало чувство оскорбленного достоинства, оставляя в душе непроходящую горечь при виде торжествующего счастливого соперника.

Отбросив перо, нотариус встал и подошел к окну – кажется, мимо опять прошла госпожа Осовская, направляясь к любовнику? Они совершенно потеряли всяческое представление о стыде!

Не в силах совладать с собой, Нерат метнулся к потайной нише и прислушался. Через минуту брови его удивленно поползли вверх, а пальцы сами собой оказались во рту – в минуты чрезвычайного волнения господин Нерат, по оставшейся с гимназических времен привычке, грыз ногти…

* * *

– Хорошо, – облокотившись на фотокамеру, согласился Кривцов – куда уходить в том случае, если все удастся?

– Постарайтесь, чтобы удалось, – веско сказал Ворон. – А куда уходить? В сложившейся ситуации мы не можем рисковать теми, кто будет продолжать работу в Вене. Кроме того, когда птичка упорхнет из клетки, ее сторожа начнут охоту по всей империи. Надо вытаскивать нашего человека в нейтральную страну и оттуда отправлять домой. Давайте решать вместе, как и куда, – вынув из жилетного кармашка часы с монограммой, он откинул крышку и посмотрел на стрелки. – Решать сейчас, поскольку вечером я обязательно должен быть на месте, а впереди еще дорога.

Владимир задумался. Да, Кавка не ставил легких задач: до любой нейтральной страны из Вены не так просто добраться. Перейти фронт? Нет, слишком велик риск. К тому же прифронтовые районы разделены на зоны, въезд в которые гражданским лицам разрешен только в исключительных случаях. Конечно, можно попросить Ворона достать такое разрешение, но…

Так, попробуем проработать этот вариант. Из столицы ближе всего до Италии, рядом, за Альпами, нейтральная Швейцария, а там недалеко и союзная Франция. Однако, если удастся вырвать агента из лап полиции, именно на этом пути их, скорее всего, и будут ждать – на дороге к Тирольскому фронту, где только в марте отгремело сражение за Изонцо. На пути окажутся разведотделы в Лайбахе или в Адельберге, где обосновался капитан разведки Афан. А в Граце, знаменитом своими канарейками, сплел густую паутину тайных осведомителей начальник разведотдела армейской группы в Каринтии капитан Лакон, в целях конспирации предпочитающий носить мундир инженерных войск. И еще предстоит обойти разведотделы в Инсбруке, Боцене и Фельдкирхе. С другой стороны границы может подкарауливать агентура капитана флота Рудольфа Майера, сидящего резидентом в Цюрихе. Серьезные противники: по первому сигналу тревоги они поднимут на ноги всю полицию и жандармерию, выставят заставы на дорогах и перевалах.

Тогда куда? Подаваться на восток, к Карпатам, или попытаться прорваться в другую сторону – на юг, к грекам?

Стоп! Как он мог забыть о Румынии, все еще умудрявшейся сохранять хотя и призрачный, шаткий, но нейтралитет? В Трансильвании традиционно сильны позиции русской разведки, а в феврале этого года русского военного атташе в Бухаресте полковника Семенова сменил полковник Татаринов, ранее служивший в Софии и доставивший там немало неприятных минут руководителю болгарской разведки майору Таскову. Татаринов имел славу отчаянного волокиты и забубенного картежника, но в русском Генеральном штабе знали, что делали, отправляя его в балансировавший на грани войны Бухарест, – под маской кутилы и бонвивана скрывался умный, тонкий и опытный профессиональный разведчик, составивший прекрасный дуэт в организации агентурной работы на Балканах с русским резидентом в Константинополе генерал-майором Помынковским.

– В Вене занимается Румынией капитан Чибур, – словно подслушав мысли Кривцова, усмехнулся гость. – Совпало?

– Значит, едем в Бухарест? – спросил Владимир.

– Пожалуй, это единственно верное решение, – снова поглядев на часы, ответил Ворон. – Я дам вам надежную явку в Борло, – буднично сообщил он. – Если попробуете воспользоваться железной дорогой через Бухс – Вену – Будапешт и далее через Предеал в Румынию, тогда придется проходить пограничный контроль и таможню. Впрочем, таможенники вряд ли вас сильно обеспокоят, а что касается венгерской пограничной полиции, то сам граф Тиссо признал ее весьма неудачной организацией. Я, знаете ли, склонен ему верить, он лишен чувства ложного патриотизма. Но все же… Может быть, лучше через Сербию?

– Там партизаны воеводы Бабунского и сербского майора Тернокоповича, не дающие покоя австрийцам, – откликнулся Кривцов.

Его так и подмывало сказать – хрен редьки не слаще! На этом пути разведпункты в Аграме[4], отделы контрразведки в Мэриш-Острау, Будапеште, Темешваре и Германштадте, до черта полиции и войск. Хотя, в какую сторону не кинься, везде подстерегала смертельная опасность.

– Надеюсь на ваш опыт и хладнокровие, – гость встал.

– Когда отправляться? – вздохнул фотограф.

– Здесь билет на сегодняшний вечерний поезд до Вены, деньги и паспорта, – Ворон достал объемистый бумажник. – Бланки подлинные, отличная работа, но не стоит зря рисковать.

Хозяин фотоателье согласно кивнул и принял бумаги. Посмотрел на железнодорожный билет – выезжать придется в половине седьмого. Предусмотрительный Кавка взял купе в поезде, делающем короткую остановку на станции городка, что практически исключало возможность получить в попутчики до Вены кого-либо из местных жителей.

Тем временем гость протянул ему небольшой замшевый мешочек. Кривцов взял тяжелый, туго набитый кисет из тонкой замши, затянутый витым шнурком.

– Люди гибнут за металл? – улыбнулся он, услышав звон золота.

– Думаю, пригодится, – согласился Ворон. – Прикрытие на время вашего отсутствия будет обеспечено. Доставив агента в безопасное место, вам надлежит вернуться. Сигналом благополучного завершения операции послужит отправленная на ваш адрес открытка с видом императорского дворца.

Фотограф перелистал первый паспорт и отложил его в сторону. Открыв второй, он изумленно воскликнул:

– Боже правый!

– Да, мой друг, – вздохнул Кавка. – Вывозить придется женщину. Вот ее фото и адрес в Вене. Конечно, это создает ряд дополнительных трудностей и несколько осложняет ситуацию, но…

* * *

Выйдя из фотоателье, Ворон неспешным шагом пересек площадь и на несколько минут задержался у витрины магазина готового платья. Выпятив нижнюю губу и вставив в глаз монокль, он делал вид, что заинтересован галстуками, хотя сам тем временем тщательно изучал отражение случайных прохожих. Не увидев ничего подозрительного, Кавка направился дальше и свернул в узкую улочку, ведущую к станции железной дороги.

Когда он проходил мимо аптеки, из подворотни неожиданно появился рослый оборванец, протянул к прохожему огромную грязную ладонь и прогнусавил:

– Пан, дай петников на пивечко! Дай, пан!

Остановившись, старик порылся в кармане и протянул Шаме несколько мелких монет:

– Возьми, добрый человек.

В порыве благодарности словак облапил старика, пытаясь чмокнуть его в щеку. По крайней мере так это выглядело для сторонних наблюдателей. И никто из них не смог бы услышать те несколько слов, которые шепнул Шама.

– Он не должен помешать, – почти не разжимая губ, ответил Ворон, высвобождаясь из объятий оборванца…

* * *

Отойдя от ниши, у которой он подслушал разговор Бартока с незнакомцем, Нерат опустился в кресло и задумался.

Оказывается, нe зря ему всегда не нравился сосед-фотограф! И вот теперь стало ясно, что он шпион! Но чей: русский, английский, итальянский? Впрочем, какая разница, главное, что шпион и приходил к нему такой же лазутчик, только, видимо, рангом выше.

Но что же делать? Сейчас же бежать к жандарму Геллеру? Он немедленно арестует Бартока, и само провидение в лице полиции избавит нотариуса от соперника, а кондитерша Осовская будет рада, если эта неприглядная история не получит огласки и наконец-то даст согласие стать госпожой Нерат.

Да, все может сложиться именно так, но… где доказательства?

Опытный юрист Нерат прекрасно понимал, что нужны веские улики, изобличающие Бартока как шпиона вражеской разведки. Не будешь же ссылаться только на то, что подслушал разговор, произошедший в фотоателье? А Барток ловкая бестия, и если он сумеет от всего отпереться, то свинья Геллер непременно разболтает о том, чем занимается Нерат в конторе. Во всяком случае, фотограф не такой дурак, чтобы дать полиции повод подозревать себя, и наверняка приготовился к непредвиденным осложнениям: иначе, как бы ему удавалось столько лет скрывать свое истинное лицо от всех, даже от женщины, за которой он ухаживал?

Проклятие! Если бы можно было не только слышать, но и видеть, что там делали враги, оставаясь самому невидимым. Тогда в руках оказались бы нужные козыри, а так… Хотя, кроме местного жандарма Геллера, существуют еще венская полиция, военная разведка и контрразведка, где наверняка сумеют по достоинству оценить сведения, сообщенные нотариусом из маленького городка в провинции. Нет, не ради наград и отличий сделает это Нерат, а только ради торжества справедливости.

Вскочив, он подбежал к окну, в надежде увидеть того, кто вышел от Бартока. Но как узнать его среди прохожих? Да и время упущено – надо было сразу встать у окна!

Вернувшись к конторке, нотариус сел на стул и положил перед собой чистый лист бумаги – решено, он напишет в Вену. Напишет все, как есть, а они там разберутся, каким образом изобличить шпионов и обезвредить их. Обмакнув перо в чернила, он приготовился вывести первые строки обращения к господам из военной контрразведки или к начальнику полиции, но остановился.

Кажется, лазутчики торопились спасать попавшего в беду своего агента? В таком случае не опоздает ли письмо, отправленное в Вену? Надо учесть, что время военное и письма просматриваются цензурой – пусть не все, но кто поручится, что взор чиновника вдруг не остановится на его послании? А это опять потеря драгоценного времени.

Бросив ручку, нотариус поднялся и начал мерять шагами комнату. Так и не найдя решения, он отправился на кухню и сварил кофе – у него имелись приличные запасы еще с довоенных времен. Выпил несколько чашек, чего обычно себе не позволял, придерживаясь режима жесткой экономии. Но разве до этого сейчас?

Выкурив сигару, он опять уселся за конторку и принялся за письмо: он сам отвезет его в Вену и передаст в полицию или контрразведку. Вдруг у них возникнут вопросы и будет нужно в срочном порядке переговорить со свидетелем разговора двух шпионов? Опять же личная доставка письма гарантировала его сохранность и немедленное получение адресатом.

Поглядев в окно, нотариус увидел Бартока – фотограф с небольшим саквояжем в руке переходил площадь, по всей вероятности, направляясь на железнодорожную станцию. Злорадно усмехаясь, Нерат смотрел, как его сосед, – теперь известно, кто он такой! – помахивая тросточкой и раскланиваясь со знакомыми, удалялся от дома. Злорадная усмешка появилась на губах правоведа: иди, голубчик, спеши навстречу судьбе, которая уже занесла свой карающий меч, вложив его в руки соперника! В Вене тебя непременно разыщут и заставят-таки рассказать о всех тайных делишках.

Услышав позади шорох, Нерат недоуменно оглянулся: что такое, неужели в неурочный час вернулась экономка, отпросившаяся на пару дней навестить родню?

К его удивлению в комнате стоял контуженный словак Шама. Он приложил к губам длинный палец, призывая нотариуса не шуметь. Чертовщина какая-то, как он сюда попал?

– Что тебе надо? – недовольно спросил нотариус.

– Не шуми, – шагнув вперед, свистящим шепотом приказал сумасшедший, и от этого Нерату стало не по себе…

* * *

Остановился Кривцов в небольшой дешевой гостинице, больше похожей на постоялый двор, с пропахшими прокисшей солянкой коридорами. Такое жилье его пока вполне устраивало, поскольку удалось получить маленький уютный номер, а хозяев интересовала только своевременная оплата. Соседи тоже не докучали излишним любопытством: провинциальные коммивояжеры, мелкие дельцы и прижимистые крестьяне, они целый день бегали по столице занятые собственными делами и стремились поскорее уехать домой, чтобы не тратить лишних денег. Правда, среди них мог оказаться осведомитель полиции, или им был сам хозяин заведения, но такой риск существовал всегда и везде, являясь неизбежным злом для любого нелегала, работающего в чужой стране, да еще во время войны. Поэтому – осторожность, осторожность и еще раз осторожность!

Первым делом Владимир проверил, хорошо ли закрывается дверь, и рассовал по карманам деньги. Крупные купюры он спрятал в потайном кармане, пришитом к подкладке жилета, а мешочек с золотом пристроил с внутренней стороны брюк у пояса. Затем осмотрел свой арсенал: трость, внутри которой был вставлен металлический прут, небольшой револьвер в кобуре и несколько универсальных отмычек. Повертевшись перед мутным зеркалом, Кривцов остался недоволен – туго набитые карманы слишком оттопыривались и это сразу бросалось в глаза. Пришлось достать из саквояжа полотняный пояс. Он переложил туда большую часть денег и надел его прямо на тело. Теперь он выглядел немного полноватым в талии – так, едва наметившееся брюшко солидного провинциала, – а в остальном вполне нормально.

Вещественный пароль – полученную от Ворона обыкновенную металлическую пуговицу, с выбитой на ней маркой фирмы и датой: 1912 год, – Кривцов спрятал в наружный кармашек жилета и застегнул его для верности английской булавкой. Ну, кажется, все? Можно отправиться в город и поглядеть на место будущих действий?

Для начала он решил просто пройти по улице, где жила дама, которую ему предстояло вывезти. Стоило взглянуть, как там и что: кто толчется у подъезда, кто гуляет по тротуарам и сидит в уличных кафе? Каков сам дом, куда выходят его окна, есть ли рядом остановки трамваев или биржи извозчиков, нет ли поблизости полицейского участка и много ли фонарей? Никогда не можешь знать заранее, что тебе сыграет на руку и какие обстоятельства удастся использовать, а какие встанут перед тобой стеной неодолимых препятствий. Кстати, не мешает и попробовать «привязать» к местности полученные от Ворона планы дома, подъезда и квартиры, а также попытаться выявить посты наружного наблюдения полиции или контрразведки. Задач множество, а времени в обрез и полная неизвестность впереди.

Марта Ланкаш – так значилось в паспорте, который лежал в кармане Кривцова, – жила на длинной, тихой улице со старыми липами, росшими по краям широких тротуаров. Улица фотографу очень не понравилась: малолюдная, нет трамваев, только проезжали редкие экипажи. Тут не затеряешься в толпе, не проскользнешь незамеченным в подъезд, не сумеешь быстро скрыться.

Дом тоже оказался под стать улице – с солидными подъездами, многоэтажный, с широкими окнами, – он стоял в плотном ряду других, удивительно похожих на него домов, словно олицетворявших собой достаток и крупные банковские счета их владельцев.

«Интересно, есть ли тут черные ходы, наподобие лестниц для прислуги в петербургских домах?» – прогуливаясь под сенью лип, подумал Кривцов.

Еще его заинтересовали дворы – проходные они или нет? Сколько туда выходит окон? Если учесть, что на первых этажах расположены магазины и надо завозить товар, а жильцы обязательно имеют мебель, которую тоже надо было как-то доставить в квартиры, дворы должны быть приспособлены для таких целей. Но их осмотр он решил отложить – не все сразу, сначала надо освоиться.

Увидев уютное кафе с легкими белыми столиками под полосатыми тентами, фотограф перешел на другую сторону улицы, удобно устроился в плетеном кресле и попросил официанта подать чего-нибудь прохладительного и газеты. Потягивая из запотевшего бокала сельтерскую с вишневым сиропом, он начал читать колонки объявлений, не забывая время от времени поглядывать поверх газетного листа по сторонам, наблюдая за прохожими. Вскоре его внимание привлекли два средних лет господина, прогуливавшие карликового пуделя. Собака выглядела усталой, ноги у нее дрожали, а розовый язык вывалился из пасти, но хозяин сердито дергал за поводок, заставляя ее не отставать. Наконец ему надоело это занятие, и он подхватил собачонку на руки. Конечно, каждый имел право выгуливать своего пуделя там, где хотел, но почему эти два господина постоянно крутились около дома Ланкаш?

Впрочем, это Кривцов называл ее таким именем, поскольку прочел его в паспорте, а кто она на самом деле – совершенно неизвестно. Ворон на прощание сказал, что при личном контакте Владимир должен назвать ее Мартой и она об этом предупреждена. Что ж, Марта так Марта, какая разница, не его дело интересоваться ее истинным именем, данным родителями или священником при крещении. Важнее другое – как войти в контакт с Мартой, не попав в поле зрения наружного наблюдения полиции или контрразведки? Как ее вытащить из дома, из города, из страны наконец?! Сейчас он ее спасительная нить Ариадны, держась за которую Ланкаш сможет выбраться из смертельной западни. Но стоит ему самому «засветиться», как нить лопнет и начнет обвиваться вокруг шеи пеньковым галстуком. Не хотелось бы так-то…

Одно из объявлений в газете привлекло внимание Кривцова. Вынув записную книжку и маленький карандашик в металлическом футлярчике, он аккуратно переписал нужные сведения. Отложив газеты, фотограф откинулся на спинку кресла, блаженно вытянул ноги и закурил сигару, продолжая наблюдать за улицей. Со стороны можно было подумать, что он отдыхает от жары, суетной беготни по нескончаемым делам, но на самом деле Владимир напряженно работал.

Пожалуй, два господина с собачкой именно те, кого ему следовало опасаться, но завтра их могли сменить бонна с ребенком или просящий подаяния лжеслепой инвалид. Или за столиком кафе, откуда прекрасно виден дом Марты, расположится компания бездельников, каких довольно в каждой европейской столице даже в военное время. Ясно одно, войти с улицы незамеченным не удастся, а выйти тем более. Наверняка у наружной службы разработана система условных сигналов при появлении подозрительного лица, а где-нибудь поблизости наготове стоят экипажи. Кто-то из полицейских или контрразведчиков дежурит в подъезде, а может быть, и не один. По крайней мере сам Кривцов обязательно предпринял бы подобную меру предосторожности. Нет оснований подозревать австрийскую контрразведку и полицию в отсутствии профессиональных навыков. К тому же если они что-то упустят, то их непременно проконсультируют из Берлина, а там, в полицай-президиуме, работают большие мастера своего дела. Одна надежда, что Марта выходит из дома и удастся установить с ней контакт на улице или в магазине.

Вот только удастся ли? Позволяют ли ей свободно перемещаться по городу? А если позволяют, то наверняка рядом постоянно кто-нибудь трется, не отпуская ни на шаг и стараясь зафиксировать каждый жест, слово, любой, даже пустяковый разговор с продавцом, модисткой или случайным прохожим. И тут же за этим человеком начинается слежка, выясняют, кто он и откуда, почему его пути вдруг скрестились с дорогами Ланкаш? Ведь контрразведке до зарезу надо вытянуть всю цепочку!

Нет, пожалуй, этот вариант отпадает: рисковать нельзя! Мало толку, что он видел показанную Вороном фотокарточку Марты, но она-то его не знает! Не станешь же на глазах у полицейских соглядатаев предъявлять вещественный пароль и пускаться в объяснения!

Кстати, о фотографии. Судя по карточке, Марта достаточно молода и хороша собой, а такие дамочки обычно норовисты и капризны, даже если занимаются столь серьезным делом, как разведка. Можно ли быть уверенным, что она не наделает глупостей, когда он неожиданно возникнет перед ней на улице, как выскакивает чертик из коробки китайского фокусника? И вообще неизвестно, насколько Ланкаш подготовлена, обладает ли необходимой выносливостью? Несомненно, ловкость у нее есть, – иначе как бы ей удалось заглянуть в бумаги представителя немецкой разведки в Австрии? Но это ловкость иного рода, а если будет нужно быстро бегать, прыгать или еще черт знает/что понадобится? Ведь, по существу, он должен устроить ей побег! Конечно, лучше обойтись без прыжков и кульбитов, но… Человек предполагает, а Бог располагает, поэтому заранее сказать, по какой колее покатятся события, не сможет даже лучшая гадалка Вены.

Оставив на столике деньги, Кривцов поднялся и хотел уйти, но тут его внимание привлекла реклама, напечатанная на последней странице газеты: «Гастроли цирка господина Шварцкопфа! Сегодня до конца недели в шапито! Цены на билеты умеренные».

Внезапно пришедшая в голову мысль заставила Владимира улыбнуться: почему он все время думает о подъездах, магазинах и прочем, если в каждом нормальном доме существуют чердаки и подвалы?

* * *

Когда в дверь постучали, привратник Циглер сидел за столом с давним приятелем, получившим среди венских уголовников меткую кличку Нос. Правда, эта достопримечательность, запечатленная в анналах криминальной полиции на тюремных фотографиях, была несколько попорчена чьим-то молодецким ударом, раздробившим переносицу.

Потягивая дешевенькое винцо и покуривая сигареты, они мирно обсуждали свои проблемы, которых более чем достаточно в военное время, и тут настойчиво постучали.

Нос, имевший весьма веские причины не встречаться с полицией, насторожился:

– Кто это? – наклонившись над столом, шепотом спросил он у Циглера. Тот в ответ только недоуменно пожал плечами:

– Наверное, какой-нибудь жилец, – успокоил он приятеля. – Фараоны так не стучат. Я открою?

Нос молча встал и, бесшумно ступая, скрылся за пыльной портьерой, закрывавшей вход в смежную каморку. Циглер мигнул своему не по годам смышленому сынишке, показав глазами на недопитую бутылку и стаканчики. Тот понимающе кивнул и бросился прибирать со стола, а привратник пошел открыть незваному гостю.

Как он и предполагал, это была не полиция. На лестничной площадке стоял среднего роста господин лет сорока пяти, – плотный, чуть скуластый, что свидетельствовало о примеси венгерской или славянской крови, с холодными светлыми глазами и аккуратными усами, в которых уже проглядывала седина.

– Что вам угодно? – не приглашая его войти, осведомился Циглер. – Шляются тут всякие.

– По объявлению, – вежливо приподняв котелок, сообщил незнакомец. – В газете я прочел, что дом будет продан на торгах и хотел бы осмотреть его. Вы позволите?

Ловко потеснив Циглера, он очутился в крошечной прихожей и, поскольку двоим там просто не было места, вошел в комнату, где за столом сидел мальчишка, увлеченно вырезая картинки из старой газеты.

– Надеюсь, я не помешал? – улыбнулся гость, скользнув взглядом по свежим винным пятнам на покрывавшей стол дешевой клеенке.

– Мы только пообедали, – пробормотал Циглер, решив вечером непременно выпороть отпрыска за то, что тот не догадался накрыть стол газетой или протереть клеенку тряпкой. Кто знает, что за гусь пожаловал? – Пусть господин предъявит квитанцию об оплате участия в аукционе, и я покажу ему все, что он захочет.

– Какая жалость, – незнакомец сдвинул котелок на затылок, – боюсь, я забыл ее в отеле.

– Без квитанции не имею права, – угрюмо бросил Циглер и отвернулся, давая понять, что разговор закончен.

– Может быть, она здесь? – Достав бумажник, господин в котелке вытащил купюру и показал ее привратнику. – Подойдет?

– Пожалуй, – с ловкостью фокусника выхватив из его пальцев деньги, Циглер сразу заметно подобрел. – Но тут только половина квитанции.

– Вторую мы поищем после осмотра, – заверил гость, и привратник, накинув на плечи пиджак, повел его осматривать дом.

Господин в котелке оказался весьма дотошным – он пожелал осмотреть строение от подвала до чердака и даже вышел во двор. Уделив немалое время изучению системы противопожарной безопасности, выяснив все об отоплении и побывав в одной из свободных квартир, господин подробно расспросил о планировке, хозяевах и управляющих соседних домов, лично подергал все закрытые двери на чердаках и в подвале, посетовал, что нет под руками плана строения и, наконец, к немалому удовольствию Циглера, дал ему обещанные деньги.

Привратник взял их с чувством облегчения – спина, у него взмокла от беготни по лестницам, в носу щекотало от пыли чердака, а язык едва ворочался, устав отвечать на вопросы незнакомца, так и не удосужившегося представиться.

Вернувшись в свою квартирку, Циглер немедленно послал сынишку поглядеть, куда отправился господин в котелке, и устало рухнул на стул.

Из-за портьеры вышел Нос, поставив на стол недопитую бутылку:

– Промочи горло. Ну чего он?

– Похоже, крупная рыба, – жадно выпив вино, откликнулся привратник. – И деньги есть. Что-то затевает, нутром чую. Я послал за ним приглядеть.

– Чего он тут вынюхивал? – почесал изуродованную переносицу уголовник. – Расскажи-ка подробнее.

Циглер, как мог, рассказал. Нос слушал не перебивая. Откинувшись на спинку стула, он вычищал кончиком ножа грязь из-под ногтей.

– Разберемся, – пообещал он, когда приятель закончил. – Я, пожалуй, сегодня переночую здесь. Заодно послушаю, что расскажет твой парень, когда вернется…

* * *

Вечером Кривцов пошел на представление в шапито Шварцкопфа. Под пологом огромного, изрядно потрепанного дождями и выгоревшего на солнце брезентового шатра собралось не так уж много охочей до развлечений публики. Большая часть стульев в рядах пустовала, да и артисты работали вяло, видимо, утомленные долгими гастролями в пресыщенной зрелищами столице. Программа была обычной – дрессированные лошади, собачки, пожилой клоун в рыжем парике, мальчишки-акробаты и женщина-чревовещатель. Оживление в зале вызвало появление на арене силача Гонзы – мускулистого гиганта с огромными усами, играючи жонглировавшего тяжелыми металлическими шарами, рвавшего цепи и, в довершение всего, державшего на груди платформу с добрым десятком зрителей.

После него вышел негр-фокусник в расшитом золотыми звездами синем халате и усыпанной блестками чалме с пером. Смотреть его номер Кривцов не стал – поднявшись, он пробрался к выходу и, обойдя шатер шапито, смело нырнул в темный проход между вагончиками, в которых жили артисты. Убедившись, что за ним никто не увязался, Владимир прошел мимо клеток с животными, фургонов и больших ящиков, мимо мирно дремавшего старого слона и беспокойно переступавших копытами коней, молочно белевших в темноте.

Отыскав нужный вагончик, он отмычкой открыл дверь, вошел, уселся на постель и, привалившись спиной к дощатой стенке, стал ждать.

Примерно через полчаса послышались голоса, в замке заскрежетал ключ, и дверь распахнулась. Загремели спички в коробке, потом зажглась керосиновая лампа.

– Черт возьми! Кто здесь? – высокий человек во фраке с бумажной хризантемой в петлице поднял лампу, пытаясь разглядеть гостя.

– Это я, Франта, – отозвался Кривцов.

– Фу, напугал, – поставив лампу, признался тот, кого он назвал Франтой. – Я уж думал воры хотят забрать последние медяки из кассы.

– Ладно тебе, – засмеялся фотограф, – не прогоришь.

– Конечно нет! – стягивая фрак и расстегивая жесткий воротничок туго накрахмаленной манишки, согласился Франта. – Я же не господин Шварцкопф, а всего лишь шпрехшталмейстер.

Подмигнув, он картинно раскинул руки и хорошо поставленным голосом прокричал:

– Сегодня и ежедневно! Только у нас! Несравненная наездница Лу-лу!

– Перестаньте, господин Франтишек, – немедленно откликнулся из соседнего вагончика недовольней женский голос. – Сколько можно?

– Молчу! – крикнул Франта и, понизив голос, спросил: – Ты надолго? Есть хочешь? Правда, у нас небогато, выручка отвратная, скоро, наверное, подадимся из Вены в провинцию. Надоело здесь до дьявола.

– Как скоро? – уточнил Кривцов.

– Не крути, – стирая перед зеркальцем грим с лица, погрозил ему пальцем Франтишек. – Говори, чего тебе надо?

– Нужна твоя помощь, – вздохнул фотограф. – Ты можешь потихоньку позвать сюда Гонзу и Тони?..

* * *

Когда мальчишка вернулся в маленькую квартирку привратника, уже совсем стемнело. Его отец и Нос все еще сидели за столом, допивая очередную бутылку и с нетерпением ожидая возвращения юного соглядатая.

– Ну? – строго спросил Циглер.

– Сначала он поехал к причалам на реке, – шмыгнул носом мальчишка.

– Зачем? – просипел Нос.

– Не знаю. Он долго болтал со шкипером баржи «Белая роза», потом они ходили в кабачок.

– Дальше, дальше, – поторопил отец.

– После он пошел в цирк.

– В цирк? – недоверчиво прищурившись, переспросил Нос.

– Ну да, в шапито Шварцкопфа. Купил билет и начал смотреть представление, а мне пришлось пролезть под брезентом, чтобы попасть внутрь.

– Молодец, – похвалил родитель. – А потом?

– В цирке он пропал. Начался номер фокусника, свет погасили, а когда зажгли, его уже не было.

– Дурак! – Циглер отвесил сынку подзатыльник. – Отправляйся спать без ужина. Сколько тебе не вкладываешь в голову, все зря.

Закрыв дверь в смежную каморку, где спал мальчишка, привратник вернулся к столу и спросил у приятеля:

– Что скажешь?

– У него есть деньги и дела, – допивая вино, заключил Нос.

– Его дела нам не интересны, а деньгами пусть поделится…

* * *

Вечером следующего дня, в тот час, когда на Вену опустились синеватые весенние сумерки, а уличные фонари еще не зажглись, на одной из улиц остановилась коляска с запряженным в нее резвым рысаком. Пожилой кучер в потертом рединготе и старом цилиндре остался дремать на козлах, положив на колени длинный кнут, а из коляски вылезли двое мужчин. Один был в дорожном костюме и шляпе-котелке, в его внешности вряд ли можно было найти что-либо примечательное. Зато другой выделялся гигантским ростом. Казалось, что его куртка вот-вот лопнет на могучих плечах. Под мышкой гигант держал большой сверток.

Они прошли под арку подворотни, миновали пустой двор и очутились у дверей черного хода доходного дома, в котором служил привратником Циглер. Мужчина в котелке вставил в скважину замка тонкую стальную отмычку и отпер дверь.

Войдя, они начали подниматься по лестнице и через несколько минут остановились у двери на чердак. Мужчина в котелке снова достал связку отмычек и, наклонившись, стал ковыряться в замке. Приятель терпеливо ждал – его гладко выбритое лицо с усиками щеточкой, оставалось бесстрастным.

Наконец они оказались в душном, насквозь пропахшем пылью помещении. За день солнечные лучи раскалили крышу и от нее несло жаром, свет слабо проникал через слуховые окна, но мужчина в котелке быстро отыскал мостки из досок, брошенные на балки, и пошел в другой конец чердака. Когда на мостки ступил гигант, они жалобно застонали под его тяжестью, заставив мужчину в котелке оглянуться:

– Гонзик, – ласково попросил он, – ступай на цыпочках, потихонечку.

Атлет, в котором без огромных накладных усов поклонники вряд ли смогли бы признать знаменитого циркового силача, – разве только по фигуре, – согласно кивнул и, высунув от усердия кончик языка, на цыпочках двинулся дальше.

Вот и дверь в другом конце чердака. Вчера Кривцов не зря провел столько времени с Циглером, дотошно выясняя систему противопожарной безопасности. Дальше начинался чердак дома, в котором жила Марта Ланкаш. Осмотрев замок, Владимир вставил в него отмычку, повернул ее, дернул дверь, но она не поддалась. Кривцов оглянулся на циркача:

– Кажется, с той стороны задвижка.

Гигант молча отодвинул его и налег на дверь плечом. Послышался слабый треск, и она распахнулась.

Фотограф на мгновение застыл, напряженно прислушиваясь: вдруг здесь устроен наблюдательный пункт или притаилась засада? Вроде бы не должно такого быть – он провел в кафе напротив несколько часов, наблюдая за домом, однако не заметил никаких признаков опасности. Но все же…

Нет, на смежном чердаке тихо, а с улицы доносились только привычные шумы большого города: где-то прогремел на стрелках трамвай, стуча колесами по мостовой, проехал экипаж, кричали мальчишки – разносчики газет, тонко посвистывал ветер в щелях.

Сделав знак Гонзе остаться на месте, Кривцов шагнул за порог, быстро и бесшумно пробежал в другой конец чердака и попробовал открыть замок следующей двери. Через несколько минут его усилия увенчались успехом – путь в подъезд был открыт.

Бросив взгляд на часы, Владимир подошел к слуховому окну и поглядел на улицу – сейчас там должен появиться человек, который поможет им проникнуть в квартиру Ланкаш. Прошло еще несколько минут, и он увидел его.

Поманив к себе Гонзу, фотограф шепнул:

– Тони пришел. Выходим на площадку. Только тихо…

* * *

По улице шел негр в летнем клетчатом костюме, держа в руках большой букет белых роз. Некоторые прохожие оборачивались ему вслед, а в отдалении за негром тащилась ватага уличных мальчишек, привлеченных необычным зрелищем. Но чернокожий не обращал на них ни малейшего внимания.

Зато сам он сразу же привлек внимание дежуривших на улице сотрудников полицейской службы наружного наблюдения. Проводив его взглядами, они отметили, что чернокожий направляется к дому, за которым им поручено следить. Старший из полицейских на всякий случай подал условный сигнал повышенного внимания. И не ошибся. Перейдя проезжую часть, негр нырнул в подъезд, где располагалась квартира интересовавшего полицию объекта.

Старший полицейский вытер усы платком, и тут же рядом очутился один из подчиненных.

– За ним! – показав глазами в спину негра, прошипел старший. – Погляди, но не высовывайся.

Подчиненный понимающе кивнул, изобразил на лице отсутствующее выражение и шмыгнул в оставшуюся приоткрытой дверь подъезда.

Он знал, что этажом выше квартиры объекта дежурил еще один сотрудник, а у дверей черного хода устроился второй – они не упустят щеголя в клетчатом костюмчике и точно установят, куда он направился. Но если начальник приказал проследить, то приказ должен быть выполнен. Конечно, задерживать чернокожего не станут, даже если он войдет в квартиру объекта. Его просто подождут на улице и приклеют «хвост», взяв под плотное наблюдение. Ну, куда он пойдет?

Негр поднимался по лестнице, останавливаясь на каждой площадке. «Ищет нужный номер квартиры» – понял полицейский и потихоньку направился следом за неожиданным визитером, недоумевая: откуда тот взялся? Вроде уже проверены все квартиросъемщики, их родные и знакомые, но среди них нет чернокожих! И еще букет белых роз? Неужели всего лишь для отвода глаз?

Услышав, как негр остановился и позвонил в дверь, полицейский задрал голову, надеясь увидеть, что делается на площадке выше этажом. Наверху он увидел свесившегося через перила коллегу, смотревшего вниз, и помахал ему рукой, давая знать, что все в порядке.

Предчувствие охотника, настигающего загнанную дичь, не подвело полицейских – чернокожий звонил в квартиру объекта! Долгожданный связной?

Щелкнул замок, потом послышались неясные восклицания и шорох бумаги. Секунда-другая тишины, и дверь хлопнула. Вошел?

Нет, выше этажом раздались шаги направлявшегося к лестнице человека. Полицейский развернулся и, стараясь производить как можно меньше шума, кинулся бежать – скорее, скорее, надо успеть выскочить на улицу раньше, чем спустится негр. Нельзя его настораживать.

Он успел выбежать из подъезда и спрятаться за афишной тумбой, прежде чем чернокожий в клетчатом костюме вышел и направился к остановке трамвая. Следом за ним покатила коляска на дутых шинах с двумя седоками.

Спрятавшийся за афишной тумбой полицейский поглядел на старшего и, заметив условный знак, потащился за негром, провожая его до остановки. Дальше чернокожего «поведут» те, кто сидел в коляске…

Дежуривший этажом выше квартиры объекта сотрудник полиции, свесившись через перила лестницы, провожал взглядом спускавшегося негра. Проклятие, почему они говорили так тихо? Не удалось разобрать ни одного слова, сколько он ни напрягал слух. Но и так сегодня удача, после стольких дней бесплодного ожидания!

Полицейский собрался вернуться на привычное место у окна лестничной площадки, как вдруг почувствовал, что его крепко схватили за штаны и ворот пиджака, оторвали от пола и подняли в воздух. Он хотел закричать от страха, но не успел – мир в его глазах со страшной скоростью повернулся, ноги взлетели к потолку, голова опустилась, и пол сильно ударил по ней, моментально погасив сознание.

Держа оглушенного шпика одной рукой, гигант Гонза бережно, как детскую тряпичную куклу, посадил его в угол.

– Жив? – спросил Кривцов, быстро спускаясь к дверям квартиры Ланкаш.

– Очухается, – отмахнулся циркач, – я аккуратненько.

Владимир уже вертел ручку звонка – один длинный, два коротких, секунда молчания, потом два коротких и один длинный. Ну что она там, заснула, что ли? Время дороже денег!

Наконец послышались легкие шаги, и дверь приоткрылась. В щель он увидел влажно блестевший глаз и прядь рыжеватых волос.

– Вам кого?

– Здесь живет госпожа Марта? Я привез ей привет из Будапешта. – Приходилось терять время, произнося пароль, но что поделаешь?

– От дяди Яноша?

– Нет, от кузена Миклоша.

Звякнула скинутая цепочка, дверь распахнулась, открывая им путь в слабо освещенную прихожую.

Следом за Гонзой Кривцов прошел в комнату – чисто прибранную, с модной мебелью и большим букетом белых роз в хрустальной вазе на столе.

Хозяйка, зябко кутаясь в темную вязаную шаль, вопросительно смотрела на гостей. Перед ней стояли двое мужчин. Первый – громадного роста, – разворачивал странный сверток, оказавшийся складным саквояжем невероятных размеров. Другой – лет сорока пяти, плотный, с холодными светлыми глазами, – сунул пальцы в жилетный карман и достал пуговицу.

– Я от нашего общего друга. Времени совершенно нет. Вы готовы?

Хозяйка взяла с его ладони пуговицу и близоруко прищурилась, поднеся ее ближе к глазам. Потом опустила руку за вырез платья и вынула точно такую же пуговицу.

– Материалы при вас? – поторопил ее светлоглазый гость, а гигант нетерпеливо встряхнул саквояж, расправляя его складки.

– Да. Подождите минутку, я возьму вещи.

– Скорее, ради бога! Неужели вас не предупредили? Берите только самое необходимое.

– Торопливость губительна, – холодно усмехнулась Марта, направляясь в смежную комнату. Звякнули какие-то склянки; скрипнула дверца платяного шкафа, зашуршала одежда.

Кривцов сердито засопел – копается, черт бы ее побрал! Наверное, жила здесь под видом модной певички или дамы полусвета? Вон какая она ухоженная, статная. И молодая, – лет двадцать пять, не больше, – а у таких обычно полно дури в голове и серьезные дела все еще воспринимаются как увлекательные, захватывающие дух игры, щекочущие нервы и придающие остроту рутинным будням. Неужели никак не может решиться расстаться с тряпками и побрякушками, флакончиками и зеркалами? Сейчас надо исчезать отсюда, как призракам, а она заставляет терять драгоценное время. Или не понимает, что если их сцапают, то непременно затянут на шее веревку. А тогда ни тряпки, ни зеркала больше не понадобятся? Или надеется обольщать тюремщиков и дьяволов в аду?

Марта вышла из смежной комнаты в маленькой темной шляпке с вуалеткой, держа в руках небольшой дорожный чемоданчик.

– Я готова.

Кривцов выхватил из ее рук чемоданчик, кинул его в бездонный саквояж Гонзы и не терпящим возражений тоном приказал:

– Полезайте! Живей!

– Куда? – Женщина недоуменно подняла тонкие брови.

В другое время и в иной обстановке фотограф наверняка обратил бы на нее внимание и не исключено что на него подействовали бы ее чары, заворожил голос, заставив легко кружиться голову и учащенно биться сердце в предчувствии возможного флирта. Но это в другое время и в иной обстановке, а не сейчас, когда счет шел на секунды и даже невозмутимый Гонза от нетерпения притоптывал огромными башмаками. Сейчас Владимир испытывал только злость и раздражение от ее непонятливости.

– Туда, – он подтолкнул ее к широко разинутой пасти гигантского саквояжа. – Ну, смелее!

– Но я там не помещусь, – она сделала еще одну робкую попытку воспротивиться натиску Кривцова. – Я задохнусь.

– Здесь есть клапан, – прогудел Гонза.

– Придется потерпеть, ничего, сложитесь пополам, – заставляя ее встать ногами в саквояж, приговаривал фотограф. – Нельзя, чтобы вас кто-нибудь увидел. Садитесь, а теперь обнимите колени руками и пригните голову. Да ниже, ниже!

Не вытерпев, он сильно нажал на ее плечи, не обращая внимания на сдавленные вскрики женщины и при помощи циркача закрыл замки саквояжа.

– Поднимешь? – выглянув в прихожую, спросил Кривцов у Гонзы.

Атлет взялся за ручку и приподнял саквояж, оторвав его от пола. Встряхнул и оттуда снова раздался глухой, сдавленный вскрик.

– Замрите! Ни звука! – зло прошипел фотограф и кинулся по комнатам, заглядывая во все закоулки квартиры.

– Никого, – вернувшись, сообщил он циркачу. – Выносим. Я впереди.

В прихожей Владимир осторожно приоткрыл дверь и выглянул: на лестничной площадке пусто и тихо. Выпустив Гонзу с его драгоценной ношей, он отпустил предохранитель замка и захлопнул дверь. Все, теперь только вперед!

Полицейский шпик все так же безучастно сидел в углу. Мимоходом бросив на него взгляд, Кривцов понял, что тот еще очень не скоро придет в себя. Что же, тем лучше. Теперь быстрее наверх, к спасительному чердаку!

Сзади, чуть покряхтывая под тяжестью неудобной ноши, торопился Гонза. Марта в саквояже молчала. Может быть, она лишилась чувств?

– Тише ты, не топай, – распахнув дверь чердака, предупредил циркача Владимир. – Донесешь?

Гигант только досадливо дернул головой и на цыпочках почти побежал по мосткам, брошенным на балки перекрытий. А Кривцов уже вставил отмычку в замок, запирая его. Так, вперед, скорее вперед!

Наконец они очутились на лестничной площадке подъезда соседнего дома.

Вниз, быстрее вниз. Гонза перебросил саквояж из одной руки в другую, шея у него взмокла от напряжения. Приостановившись, он поставил ношу на плечо.

– Осторожнее, – одернул его Владимир.

Через несколько минут они уже были во дворе. Гонза снова взял саквояж в руку и, стараясь идти нормальным шагом, направился через тоннель подворотни к ожидавшей их на улице коляске. Кривцов прикрывал его сзади.

Сидевший на козлах Франта уже ерзал от нетерпения, разбирая вожжи. Увидев силача и фотографа, он сразу повеселел и тронул с места, подгоняя экипаж ближе к подворотне.

Атлет аккуратно поставил огромный саквояж на пол коляски, опустился на сиденье, снял шляпу и начал обмахиваться ей, как веером.

– Нервное дельце, – шепнул он устроившемуся рядом Кривцову. – Так и ждешь, что зацапают.

– Гони! – вытерев платком взмокший от напряжения лоб, приказал Владимир, и Франтишек хлестнул кобылу кнутом…

* * *

Когда они подъехали к причалам, уже зажглись фонари. Их свет отражался в черной, подернутой легкой рябью воде Дуная, слегка покачивавшей баржу «Белая роза». Шкипер стоял в рубке, попыхивая трубкой. Узнав Кривцова, он помахал ему рукой, показывая, что можно подняться на борт.

Гонза отнес саквояж в каюту на корме. Войдя следом за ним, Владимир первым делом зажег керосиновую лампу и, попросив атлета посветить, открыл замки.

Mapта была без чувств. Смятая шляпка свалилась с головы, мокрые от пота волосы прилипли ко лбу, лицо бледное, глаза закрыты.

– Не задохнулась? – встревоженно прогудел циркач.

С его помощью Кривцов вытащил женщину из кожаного мешка и положил на узкую жесткую койку. Оглядевшись, заметил на привинченном к переборке столике кувшин с водой и брызнул ей на лицо. Слегка похлопал по щекам, приводя в чувство. Марта вздрогнула и открыла глаза.

– Ну, слава всем святым, – на католический манер, набожно перекрестился гигант. – Как вы, фройляйн?

– Ничего, – женщина приподнялась, пытаясь привести себя в порядок. – Где мы?

– На реке, – поставив лампу на стол, ответил Кривцов. – Сейчас отправляемся, а пока будем плыть, вы успеете немного отдохнуть. Не бойтесь, здесь мы в безопасности.

Выйдя вместе с Гонзой из каюты, фотограф взглянул на часы – они сумели управиться меньше, чем за полтора часа. Как-то там сейчас Тони? Все еще мотает за собой по городу полицейскую наружную службу? Или последовал совету Владимира и устроился за столиком в каком-нибудь кафе, чтобы до полуночи не возвращаться в цирк?

– Тебе пора, – пожав на прощание руку атлета, Кривцов проводил его до трапа. – Если будут расспрашивать, вы знаете, что говорить. Обними за меня Франтишека и всем вам большое спасибо.

– Счастливо, – Гонза стиснул его плечи и сбежал по сходням на набережную. Остановившись, помахал рукой и, больше не оглядываясь, пошел к коляске: ему и шпрехшталмейстеру Франтишеку надо вернуться раньше Тони-фокусника.

Минуту постояв на палубе и убедившись, что коляска уехала, Кривцов втянул на баржу сходни – пора отчаливать, впереди долгий путь!

У короткого трапа, ведущего вниз, к каюте, Владимир приостановился – почудилось, что в темноте трюма кто-то прячется. Кажется, потянуло запахом чужого табака или это разыгралось воспаленное воображение? Кому тут быть? И потом он же не знает, курит ли Ланкаш, а после стольких треволнений вполне естественно закурить.

Из темного провала люка не доносилось никаких звуков. Отбросив колебания и подозрения, Кривцов быстро сбежал вниз и, пробираясь между ящиков груза, направился к дверям каюты.

Неожиданно ему между лопаток уперлось острое лезвие и сиплый голос предупредил:

– Не дергайся, убью!

Фотограф замер, почувствовав, как внутри у него все похолодело. Кто его выследил: полиция, контрразведка? Боже, как глупо он попался в западню! Но почему на палубе не слышно стука каблуков полицейских, торопящихся сюда?

– Пошел вперед! – приказал все тот же голос, и Кривцов, решив не сопротивляться, повиновался.

Открыв дверь каюты, он увидел прижавшуюся к переборке Марту. Рядом, приставив к ее горлу нож, стоял незнакомый субъект в темной куртке. Лампа висела на переборке между иллюминатором и столом, а к нему была прислонена трость со вставленным внутрь железным стержнем.

– Давай, – в спину снова кольнули, принуждая шагнуть за порог.

Встретив полный ужаса взгляд Марты, фотограф попытался ободряюще улыбнуться ей, призывая сохранять самообладание.

Сзади хлопнула закрывшаяся дверь. Кривцов почувствовал на себе чужие сноровистые руки, ловко обшаривавшие одежду. У него вытащили револьвер и подтолкнули к столу. Обернувшись, он увидел мужчину с большим перебитым носом, одетого в темный суконный костюм. В одной руке он держал револьвер, отобранный у фотографа, а другой сжимал рукоять стилета.

– Что у тебя под рубахой? – Нос осмотрел револьвер и, убедившись, что он заряжен, спрятал стилет. – Деньги?

– Кто вы такие? – пытаясь выиграть время, чтобы найти выход из создавшейся ситуации, ответил вопросом Владимир. Явно эти молодчики не из полиции или контрразведки. Мало того, они сами наверняка предпочитали держаться подальше от криминального отдела полицай-президиума. Уголовники? Но откуда они взялись на борту «Белой розы»?

– Кончай болтать, – оборвал его Нос. – Твой дружок приволок сюда целый тюк. Где он?

– Кто, мой приятель? – Кривцов сделал жест в сторону двери, проверяя реакцию носатого и с неудовольствием отметил, что тот моментально взвел курок револьвера, опасаясь нападения.

– Не придуривайся, – обозлился уголовник. – Твой дружок ушел. Где барахло?

– Я не понимаю, о чем вы говорите, – упрямо гнул свое фотограф, незаметно сдвигаясь ближе к стоявшей у переборки трости. Только бы удалось до нее дотянуться, а там увидим, кто кого.

– Вы ловко обчистили квартирку, – ухмыльнулся Нос, – но надо поделиться. Где барахло и деньги? Отдашь и можешь катиться со своей бабой. Живей, нам некогда! Куда ты успел все запрятать?

– Вы решили отплыть вместе с нами? – Кривцов сделал еще один маленький шаг, оказавшись на расстоянии протянутой руки от трости. – Очень мило.

Жаль, что Гонзы нет. Вдвоем они могли легко справиться с этими молодчиками. Но Гонза ушел. А Марта – бледная, с бисеринками пота на лбу и закушенной нижней губой, – дрожит у стены, чувствуя рядом с горлом острую сталь. Сейчас только Кривцов может спасти их обоих.

– Поплывешь сам, как дерьмо по трубам, – зло ощерился Нос. – Твой шкипер под надежной охраной, понял? Где деньги и шмотье?! Или мы сейчас разберемся с красоткой!

Второй бандит чиркнул тупой стороной ножа по горлу Марты. Женщина испуганно взвизгнула, и фотограф понял: тянуть дальше нельзя – нервы у бандитов на пределе, в любой момент они могли перейти от угроз к делу. Вот только выдержит ли Марта, поймет ли, что он хочет сделать?

– Не надо! – вскрикнул Владимир, закрыв лицо руками. Через неплотно сомкнутые пальцы он увидел, как довольно усмехнулся носастый уголовник и расслабилась спина караулившего Марту субъекта в темной куртке.

– Я отдам, все отдам! – Кривцов отнял руки от лица и под презрительным взглядом уголовника начал расстегивать пиджак, жилет, рубашку.

Пальцы у него дрожали, и пуговицы никак не хотели пролезать в петли. По его поседевшим вискам тек пот, каплями сбегая по щекам. Наконец ему удалось справиться с пуговицами и снять пояс с деньгами.

– Мозгляк, – презрительно процедила Марта, закрыв глаза, с дрожавшими на ресницах слезами бессильной ярости. – Ничтожество!

– Берите!

Кривцов бросил Носу пояс. Тот протянул руки, чтобы поймать его, и в этот момент фотограф упал спиной на привинченный к переборке стол. С невероятной для его возраста и комплекции быстротой он сильно ударил ногой под руку Носа с револьвером и выбил из нее оружие. И тут же, схватив трость, взмахнул ею и резко опустил спрятанный в деревянной оболочке стальной прут на плечо бандита с ножом, караулившего Марту. Уголовник охнул и сел на пол, а Кривцов уже прыгнул на Носа и сбил его с ног.

Бандит оказался ловким противником и сумел вывернуться, но фотограф успел перехватить его руку, тянувшуюся к оружию, и безжалостно ткнул концом трости в живот Носа, заставив и его скорчиться на полу от жуткой боли.

Подобрав револьвер, Владимир приставил ствол к виску Носа и обыскал его. Кроме стилета, уголовник был вооружен кастетом. Положив все это в карман, фотограф связал бандита его же брючным ремнем и подошел ко второму. Тот не мог сопротивляться – видимо, удар тростью сломал ему ключицу или руку.

Обыскав второго бандита, Кривцов надел пояс с деньгами и привел себя в порядок. Прислушался – кажется, за дверями тихо, никто не услышал шума скоротечной схватки.

– Сколько вас? – пнув носком башмака в бок Носа, спросил фотограф. – Не стесняйся, говори, ты все равно проиграл. Будешь честен, сохранишь свою жизнь. Давай, отвечай, мне тоже очень некогда.

– Трое, – морщась от боли, просипел Нос. – Кто же знал, что ты такой шустрый.

– Ага, надеялись справиться, – усмехнулся Кривцов. – Где третий? Караулит шкипера?

– Да.

– Чем вооружен?

– Нож, – уголовник облизал пересохшие губы и поднял глаза на фотографа. – Но он прирежет его раньше, чем ты выстрелишь.

– Посмотрим, – пообещал Владимир. – Как вы здесь оказались? Следили за мной?

– Вчера ты был у Циглера, – отводя глаза, ответил Нос. – А я сидел в смежной комнате. Мы решили, что ты затеваешь дело и послали за тобой мальчишку. Он и рассказал про баржу.

– Понятно, – протянул Кривцов. – Это все?

– Как на исповеди, – скривился бандит. – Ты обещал!

– Да, ты обещал, – впервые подав голос, эхом откликнулся второй уголовник, затравленно глядя на трость в руке фотографа.

– Посмотрим, – повторил Владимир и подал Марте револьвер. – Умеете обращаться? Покараульте их пяток минут.

Приоткрыв дверь каюты, он неслышно выскользнул в коридор. Теперь его на мякине не проведешь, он не расслабится ни на секунду, пока не доставит женщину в надежное, безопасное место. А ведь был сигнал тревоги, поданный натренированным обонянием и хитрым, почти звериным чутьем опасности, выработавшимся за долгие годы нелегальной жизни. Но он их не послушался и поплатился за это досадной задержкой. И еще неизвестно, чем может поплатиться в дальнейшем.

Убить уголовников и отправить их тела на дно Дуная? Утопленники навсегда унесут с собой воспоминания о сегодняшней недоброй встрече на борту «Белой розы». Но тогда надо и шкипера? Нет, не пойдет. Лучше всего как можно скорее отшвартоваться и уплыть, а волны скроют все следы. Волны и ночь.

Прокравшись между ящиков, Владимир добрался до трапа и прислушался. Тихо, только всплескивает вода у бортов баржи, да с берега доносятся звуки оркестра, играющего в ресторане на набережной. Осторожно ступая, Кривцов поднялся по трапу и лег на палубу, ползком подбираясь к рубке шкипера.

Можно ли верить уголовнику с перебитым носом, что бандитов всего трое? Вдруг среди надстроек и грузов прячется еще кто-то, готовый неожиданно всадить нож в спину? Нет, похоже, носастый не обманул – в рубке, кроме шкипера, только один человек, стоящий у двери, прислонившись плечом к переборке.

Встав на четвереньки, чтобы его не смогли увидеть через застекленную верхнюю часть рубки, Кривцов подобрался ближе и, резко распахнув дверь, ударил бандита тростью по спине. Не дав ему упасть, схватил за плечо, развернул лицом к себе и добавил для верности прямым в челюсть. Шкипер не успел открыть рот от изумления, как все было кончено.

Выбросив нож уголовника за борт, Владимир обыскал его и связал, приказав шкиперу отчаливать и выводить баржу на середину реки.

– Лучше бы вы сошли на берег, – пряча глаза, попросил пожилой речник. – Я тихий, мирный человек и не для меня такие приключения.

– Больше их не будет, – заверил фотограф, протянув шкиперу несколько крупных купюр. – Держите и делайте, что вам говорят. На прощание получите еще, если доставите нас до места.

– А эти? – пряча деньги, боязливо кивнул на дверь рубки шкипер. – Я не хочу неприятностей с полицией.

– Наши желания совпадают, – усмехнулся Кривцов. – Отчаливайте!

Спустившись в каюту, он нашел бандитов сидящими у двери. Марта устроилась на койке, направив на них револьвер. Взяв у нее оружие, Владимир заставил уголовников подняться на палубу, вздрагивавшую от работы двигателей – баржа все дальше и дальше отходила от стенки набережной, выбираясь на стрежень Дуная.

Подведя Носа к борту, Кривцов разрезал ремень, стягивавший запястья уголовника, и подтолкнул его в спину стволом револьвера:

– Прыгай!

– Тут глубоко, – отшатнулся Нос, увидев темную, казавшуюся маслянистой воду.

– Не задерживайся, – снова подтолкнул его фотограф. – Я не собираюсь возить бесплатных пассажиров.

Он спихнул уголовника за борт. Раздался всплеск, и через некоторое время на поверхности воды появилась мокрая голова Носа. Следом за ним отправились его приятели. Убедившись, что все они могут держаться на поверхности и не догонят баржу, Кривцов снова спустился в каюту.

– Я хочу есть, – сообщила ему успевшая прийти в себя Марта.

– Сегодня ужин будет скудный, – доставая из-под койки заранее припасенную корзинку с провизией, сухо ответил Владимир.

Он поставил на стол бутыль сухого вина, положил яблоки, хлеб, круг колбасы, кусок отварного мяса и головку сыра.

– Кстати, вы так и не представились, – устраиваясь у стола, покосилась на него женщина.

– А вы не извинились.

– За что? Ах да, кажется, я обозвала вас мозгляком? Извините.

– Давайте сразу договоримся, – разливая в глиняные кружки вино, предложил Кривцов. – Вы будете беспрекословно слушаться меня и не задавать лишних вопросов.

– Хорошо. Что еще? – лукаво улыбнулась она.

– И еще не будете путаться под ногами, если опять возникнут осложнения. Я постараюсь разобраться сам.

– Думаете, они возникнут?

– Кто знает? – Он пожал плечами. – Кстати, вот ваш паспорт на имя Марты Ланкаш. Меня можете называть Карелом или Карлом, как вам больше понравится. А сейчас извините, я чертовски устал.

Кривцов снял пиджак и, не раздеваясь, завалился на койку, сунув в рот тонкую сигару. Прикурил и с удовольствием затянулся – блаженство.

– Мы что, будем ночевать здесь вместе? – допив вино, недовольно надула губы Марта.

– Придется, – равнодушно откликнулся Владимир. – Другой каюты просто нет. Шкипер всю ночь проведет в рубке, а меня вы можете не опасаться. Я не собираюсь смущать вашу нравственность.

– Вот еще, – фыркнула женщина. – Но мне надо помыться и привести себя в порядок.

– Я отвернусь к стене, – предложил Кривцов. – Или потерпите до завтра. Лампу можете не гасить, спать лучше в одежде: ночами на реке еще очень прохладно.

– Куда мы плывем? – сев на койку, тихо спросила Марта.

– Вниз по Дунаю, к словакам, в Венгрию[5].

Женщина легла, отвернувшись лицом к стене. Мерно шлепали по железному борту баржи дунайские волны, где-то прогудел буксир, мелко дрожала палуба, и противно дребезжала на столике кружка, слишком близко поставленная к кувшину с водой. Но лень было вставать и переставлять ее.

– Я уже думала, все, – не оборачиваясь, глухо сказала Марта.

– Рано заказывать панихиду, – устало зевнул Кривцов. – Все еще только начинается…

* * *

Циглер с нетерпением ждал возвращения Носа и его приятелей, то и дело поглядывая на часы и недоумевая – что они там копаются? Можно подумать, в первый раз пошли потрошить залетного попрыгунчика, вздумавшего поживиться на чужой территории. Уже ночь на дворе, а Нос словно провалился в преисподнюю.

Услышав условный стук в окошко, привратник кинулся к двери, стараясь сдержать радостное волнение, но когда он распахнул ее, невольно отшатнулся: на пороге стоял Нос – мокрый, грязный, с ободранным лицом и заплывшим глазом.

– Что случилось? – буквально втащив в крошечную прихожую вконец обессилевшего приятеля и тщательно заперев дверь, встревожился Циглер.

– Водки дай, – сдирая с себя мокрую одежду, просипел Нос.

Жадно опрокинув поднесенный привратником стаканчик, он разделся, завернулся в одеяло и сунул в рот дешевую сигарету.

– Что случилось? – повторил Циглер, глядя, как дрожат пальцы Носа, поднесшие к сигарете спичку.

– Сорвалось, – глубоко затянувшись, огрызнулся уголовник. – Твоя наводка оказалась полным дерьмом. Этот парень – ловкая бестия, знает приемы японской борьбы. Он нас обезоружил и выкинул за борт.

– Один? – недоверчиво переспросил Циглер. Темнит Нос, ох, темнит. Может, решил не делиться, спрятал барахло и плетет небылицы?

– Один, – уголовник распахнул одеяло и показал приятелю багровый рубец поперек живота. – Видел, как приласкал? Гейдель вообще едва выплыл с перебитой клешней.

– Жаль, – протянул привратник. – Добыча у него судя по всему была знатная. Полиция тут на ушах стояла, устроили форменную облаву и все переворачивали вверх дном. Только недавно угомонились. Я думал, ты пережидаешь шухер.

– К тебе тоже приходили? – насторожился Нос.

– Не волнуйся, – усмехнулся Циглер. – Я был нем как рыба. Ты же меня знаешь. Чего же он уволок такое?

– Какая разница, если нам ничего не обломилось, – наливая себе еще водки, откликнулся уголовник. – Если фараоны засуетились, то теперь надо как ракам: на дно и по норам. Я завтра исчезаю отсюда. Пересижу недельку-другую, где потише…

* * *

Начальник разведывательного бюро австрийского Генерального штаба полковник Максимилиан Ронге захлопнул лежавшую перед ним папку с донесениями, откинулся на спинку кресла и устало прикрыл глаза. Пожалуй, за последние четыре года – с тех пор, как он стал главой службы разведки и контрразведки, получив назначение на высокую должность в тринадцатом году, – это самая трудная весна.

Еще в первых числах апреля начали поступать сообщения о намечающемся русском наступлении в Буковине и Галиции. В середине месяца, во время Пасхи, появилось много перебежчиков, подтверждавших сведения о предстоящем наступлении, а в начале мая агентурная разведка с полной определенностью уверила командование, что на участке Карпиловка – Корыто следует ожидать наступления 8-го и 11-го русских корпусов. Предостережение поступило и от военного атташе в Бухаресте, сообщившего, что генерал Авереску в кругу своих друзей, – среди которых оказался агент австрийского разведывательного бюро, – заявил, что по сведениям румынского военного атташе в Петербурге русские скоро начнут большую операцию.

Агентурная разведка также доносила о наступательных замыслах противника на фронте Олыка – Тернополь и южнее Днестра. Причем начало атаки можно ожидать с часу на час. Но ограничится ли командующий фронтом русских генерал Брусилов отдельными ударами?

Открыв глаза, полковник подтянул к себе другую папку и достал справку о Брусилове.

Генерал Алексей Алексеевич Брусилов – правнук, внук и сын русских офицеров, – родился 19 августа 1853 года в семье 66-летнего генерала Алексея Николаевича Брусилова и 28-летней Марии-Луизы, польки по происхождению, в девичестве Нестеровской, дочери гражданского чиновника канцелярии, наместника Кавказа. Первенец. Кроме него, в семье было еще три сына: Борис, Александр и Лев, но Александр скончался во младенчестве.

Прадед генерала – Иван Иевлевич Брусилов – служил при Петре I, получив в походах и войнах весьма высокий по тем временам чин секунд-майора. Дед – Николай Иванович Брусилов, – окончил привилегированный Сухопутный шляхетский корпус, куда принимались только потомственные дворяне, служил в войсках, воевал с турками.

Отец генерала – Алексей Николаевич Брусилов – начал военную службу в кампанию 1807 года, затем сражался с Наполеоном, отступал из Москвы, участвовал в походе в Европу и взятии Парижа. Имел много наград, с 1839 года служил на Кавказе, где велась упорная и кровопролитная война: всегда и везде в строю, под огнем противника, на передовой. В 1856 году получил чин генерал-лейтенанта. Умер, когда старшему сыну исполнилось всего шесть лет.

«Да, но кровь предков какова!» – подумал Ронге.

Генерал Брусилов с детства свободно владел французским, немецким и английским языками, окончил готовивший офицеров гвардии Пажеский корпус, но в связи с недостатком средств в семье, по собственному желанию выпустился офицером в 15-й Тверской драгунский полк, квартировавший в Закавказье.

Когда началась Русско-турецкая война 1877–1878 годов, десятая по счету война между русскими и турками, Брусилов за семь месяцев заслужил повышение в чине и три боевых ордена. До 1881 года будущий генерал служил в полку, а затем поступил в открывшуюся в Петербурге Офицерскую кавалерийскую школу, где провел почти четверть века – сначала слушателем, затем преподавателем и, наконец, начальником школы в чине генерала. В 30-летнем возрасте он женился на молоденькой Анне Николаевне фон Гагемейстер, которая родила ему сына.

Но главное в том, что за годы работы в школе он узнал весь обер-офицерский состав русской кавалерии. А из их среды вышли многие сегодняшние генералы, командующие армиями, корпусами, дивизиями. И они знали Брусилова, верили ему!

В 1906 году Брусилова назначили начальником 2-й гвардейской кавалерийской дивизии и тогда же в статье, опубликованной в «Вестнике русской конницы», генерал впервые в мире выдвинул идею создания кавалерийских корпусов и даже армий.

1908 год для Брусилова примечателен многим – он овдовел, сын окончил Пажеский корпус и был выпущен корнетом в лейб-гвардии Конно-гренадерский полк, и объявлено о предстоящем назначении генерала командиром 14-го армейского корпуса, расквартированного в Царстве Польском, под городом Люблиным. В довершение всего последовал высочайший приказ о производстве в генерал-лейтенанты. Так Брусилов впервые появился у границ Австро-Венгрии!

В 1910 году он посетил Италию, в 1912-м получил чин полного генерала и начал исполнять обязанности командующего округом, а в 1913 году был назначен командиром 12-го армейского корпуса в Киевском округе, где в апреле 1914 года участвует в крупнейшей перед войной штабной военной игре под руководством военного министра Сухомлинова: в присутствии узкого круга высших военачальников на карте разыгрывали войну с Германией и Австро-Венгрией. Летом 1914 года Брусилов лечился на минеральных водах модного курорта Киссинген, в Южной Германии.

«Интересно, неужели он туда ездил только лечиться? – захлопнув папку, подумал Ронге. – Ни за что не поверю!»

С самого начала войны Брусилов в Галиции и теперь уже командует фронтом. Можно ли верить, что этот весьма одаренный, образованный и храбрый генерал, доказавший свои качества на деле, ограничится одним-двумя частными ударами по противнику? Ему свойственны стремление к бурному наступлению, неожиданным маневрам и непременному разгрому врага, используя для этого все возможные средства.

Побарабанив пальцами по подлокотникам кресла, полковник досадливо поморщился – в подобной ситуации еще только не хватало упустить подозреваемую в связи с русской разведкой женщину, успевшую сунуть носик в сверхсекретные бумаги. Правда, доподлинно этот факт не установлен, но ее взяли под плотное наружное наблюдение, а птичка фьють – и упорхнула! Стоит ли теперь сомневаться, что подозрения оказались обоснованными? Иначе, зачем бы ей исчезать? С испуга? Однако побег явно совершен не без помощи третьих лиц и выполнен весьма профессионально.

В поле зрения полиции оказался негр, накануне приносивший подозреваемой букет роз. Ну и что? Чернокожий рассказал, как после представления в цирке, где он выступает с фокусами, к нему подошел неизвестный господин, дал денег и попросил отнести цветы его даме, объяснив, что хочет сделать ей сюрприз. Пообещал после выполнения поручения заплатить еще, но, как и следовало ожидать, исчез и более не объявлялся. Выходит, этот господин хотел преподнести сюрприз отнюдь не своей даме, а полицейской наружной службе, умело пустив ее по ложному следу. Да, птичка упорхнула прямо из клетки, под носом у ловцов. Негра пока пришлось отпустить. Конечно, за ним понаблюдают, но вряд ли это принесет хоть какие-то плоды. И никто ничего не видел, не знает, не слышал, словно женщина как сквозь землю провалилась! Растворилась в воздухе, исчезла, шагнув за порог квартиры.

Кто ей помогал? Другая женщина? Вряд ли. Скорее мужчина, а может быть, и не один. И среди помощников наверняка был тот, кто приходил в цирк и нанял дурака-негра, позарившегося на деньги.

Полиция обшарила все – на чердаке обнаружили сломанную задвижку и неясные следы на пыльных досках. Полицейский в подъезде был оглушен и ничего не видел. Кстати, тут тоже странная история: он утверждает, что его перевернули вверх ногами и ударили об пол головой, а осмотревший его врач заключил, что удар нанесли по голове сверху, тупым предметом. Чертовщина!

Ладно, оставим эту загадку для чинов из полицайпрезидиума, а нам надо искать беглянку. Ее одну или пару – женщину и мужчину? Или женщину в компании двух мужчин, или двух женщин? И где искать? Куда она побежит или куда ее повезут? Здесь не оставят – слишком велик риск попасться, – но куда они направятся: в Италию, Швейцарию, Венгрию, Румынию? Или попробуют найти приют в Сербии?

Кажется, в досье на бежавшую авантюристку есть ее фотокарточка? Надо приказать переснять и размножить. Но это долго, очень долго! Поэтому следует срочно послать депеши на все посты и пункты контрразведки, поднять на ноги полицию, усилить контроль на Дунае и на всех железных дорогах – они не могли успеть далеко уйти! Надо найти ее во что бы то ни стало, особенно, если ей действительно удалось узнать то, что послужило поводом для подозрения. Ах, как не хотелось играть в игрушки, затевать слежку и ловить связных, но… поздно сожалеть о содеянном!

Кстати, было ли что-нибудь отмечено из происшествий в городе? Драка уголовников у причалов? Нет, не то. Кражи, убийство ростовщика, мошенничество. Все не то!

Позвонив в колокольчик, полковник вызвал адъютанта.

– Пригласите ко мне капитана Чибура.

Дожидаясь прихода подчиненного, Ронге встал, подошел к окну – почти лето, теплынь, все цветет, а за бесконечными делами совершенно не замечаешь, какая погода на улице. Услышав, как стукнула дверь кабинета, он обернулся:

– Проходите, капитан. Хочу просить вас проработать версию о побеге подозреваемой в Румынию. Мне это представляется достаточно перспективным. И возьмите на себя труд позаботиться о доскональной проверке всех судов, вплоть до рыбачьих лодок, отплывших вчера из Вены вверх и вниз по течению Дуная…

* * *

Рано утром баржа причалила к небольшой деревянной пристани. Расплатившись со шкипером, Кривцов и Марта сошли на берег. Баржа тут же отвалила и поплыла вниз по течению, вскоре скрывшись из вида за поворотом реки.

Солнце еще только поднималось, над водой стояла дымка легкого тумана, в молодой, зеленой траве сверкали капли росы. Стоя на дощатом настиле пристани, Марта зябко куталась в платок, оглядывая безлюдную местность. Владимир, подхватив вещички, начал подниматься на невысокий косогор. Обреченно вздохнув, женщина последовала за ним.

Через луг и поле вела тропинка, а дальше, за купами деревьев, торчал шпиль деревенской церквушки.

– Придется прогуляться, – подождав Марту, сказал ей Кривцов. – За деревней будет большая дорога, пойдем по ней в городок, к станции. Если повезет, то наймем подводу.

– Где мы? – стараясь приноровиться к его широкому шагу, спросила женщина.

– В Словакии.

В город они добрались только к полудню: усталые, голодные, измученные жарой и долгой прогулкой. Отыскав небольшую тихую гостиницу, Кривцов снял номер, отнес в него вещи и повел Марту обедать в корчму.

В узком зале с низким потолком они заняли столик в углу, приказав подать похлебки, жаркое и вина. Посетителей было мало, под распахнутыми окнами, выходившими в сад, бродили куры. В другом углу сидела компания пожилых людей, и скрипач в белой рубахе играл им чардаш, медленно прохаживаясь вокруг стола, тесно заставленного бутылками, кувшинами и тарелками с закуской. Музыкант играл с душой, легко порхая пальцами по грифу скрипки, заставляя старичков, распивавших винцо, притоптывать сапогами в такт зажигательной мелодии.

Хозяин корчмы – полный, седоусый, в обтянувшем большой живот засаленном замшевом жилете, – подал похлебку из темной фасоли и большую бутыль с красным вином. Пожелав приятного аппетита, ушел к компании местных завсегдатаев.

– Что вы намереваетесь делать дальше? – принимаясь за похлебку, поинтересовалась Марта.

– Пообедать, – усмехнулся Кривцов. – Потом провожу вас до гостиницы и пойду на станцию за билетами. Сядем в поезд и покатим до Сербии. А там Румыния рядышком. Для нас главное оказаться как бы между мадьярами и сербами.

– Хотите ехать до Белграда?

– Нет, это слишком далеко, – отодвинув пустой горшочек, отрицательно покачал головой фотограф. Дождавшись, пока хозяин подаст жаркое и снова уйдет, он продолжил: – Там генерал-губернаторство, а начальником контрразведывательного бюро служит майор Генерального штаба Вильгельм Стипетич. Очень коварный господин. Нам ни к чему сводить с ним знакомство.

* * *

Идея построения «Багдадской» железной дороги родилась у германского императора Вильгельма II в конце девятнадцатого века. Германию привлекало Марокко, необходимые для постройки мощного флота залежи железной руды в Северной Африке и возможность создать там сильную военную базу в противовес английскому Гибралтару.

Вильгельм лелеял мечты протянуть железнодорожные пути от Стамбула до Багдада и Басры, а потом ударить по английским владениям в Индии и Египте.

В 1898 году Вильгельм II под предлогом паломничества ко Гробу Господню прибыл в Палестину, одновременно выступив там в роли высочайшего коммивояжера германских промышленных кругов. Вояж складывался удачно – состоялась полуофициальная встреча с турецким султаном, были достигнуты договоренности о получении немецкими банками концессии на постройку магистрали от Босфора через Малую Азию на Багдад и далее, к Персидскому заливу. Это послужило поводом назвать дорогу «Багдадской». Она должна была пройти от Берлина через Прагу, Вену, Будапешт, Белград, Софию и Стамбул, где пути уже имелись.

В 1895 году открыли Кильский канал, соединивший Северное море с Балтикой, в 1898 году рейхстаг принял программу строительства военного флота, промышленность ожидала крупных заказов на рельсы, вагоны, паровозы, но… изменилась международная обстановка, на Балканах начали одна за другой полыхать войны, и дорогу не достроили. Впрочем, название осталось…

Маленькое деревянное здание станционного вокзальчика находилось на высоком фундаменте из белого камня – казалось, ничего не изменилось за годы, прошедшие с той поры, когда Кривцов был здесь в последний раз. Изучив расписание, Владимир отметил, что многие поезда отменены – видимо, пути забиты военными перевозками.

Так, ходит ли еще «Багдадский»? Хотя, зачем ему экспресс? Все равно он здесь не останавливается. Поищем чего-нибудь попроще: надо ехать тихо, скромно, незаметненько, ничем не выделяясь из обычных пассажиров. Шмыгнуть мышкой – и в норку.

Ага, вот, кажется, именно то, что нужно – ночной поезд до Белграда. Делает здесь остановку на три минуты, следует по боковой ветке мимо Будапешта, в составе вагоны первого, второго и третьего класса. Пожалуй, лучше всего отправиться на нем – до вечера будет время отдохнуть, а билет стоит взять в первый класс: удобно, меньше подозрения и удастся вздремнуть дорогой.

Купив билеты, фотограф вернулся в гостиницу. Марта успела переодеться в дорожное платье, изменила прическу и слегка загримировала лицо. Ее глаза теперь казались больше, линия рта удлинилась, а обувь на низком, удобном каблуке, скрадывала рост.

– Ну как? – спросила она.

– Отлично, – заваливаясь на кровать, похвалил Владимир. – Неплохо бы еще перекрасить волосы, но это долго, а вечером мы отправляемся дальше. Вас без меня никто не беспокоил?

– В этой глуши? – фыркнула Марта.

– Полиция есть везде, – назидательно заметил Кривцов, – даже в словацкой провинции. Неужели вы полагаете, что нас не ищут?

– Нас? Скорее меня.

– Не считайте их глупцами. Сейчас наше спасение в быстроте перемещений и постоянной смене транспорта. Поэтому мы сошли с баржи. Мы с вами, милая фройляйн, теперь как нитка с иголкой, пока не доберемся до места. Отдыхайте, впереди ночь на колесах…

На станцию отправились в сумерках, предварительно плотно поужинав все в той же корчме. Остановившись на секунду под фонарем на перроне, Кривцов сунул Марте билет:

– Держите, предъявите проводнику.

– Открещиваетесь? – ехидно заметила она.

– Не городите ерунды! По паспортам мы с вами не муж и жена. И вообще в вагоне лучше сделать вид, что мы не знакомы. Так надо.

– Слушаюсь, господин Карл, – она сделала издевательский книксен.

– Перестаньте паясничать, – отвернулся фотограф. – Кажется, идет поезд.

За станционными постройками метнулось по полотну железной дороги пятно света, явственно стал слышен грохот приближающегося состава. Вот мимо прошел паровоз, обдав их запахом разогретого металла, смазки и отработанного пара, промелькнули тендер и почтовый вагон, медленно поплыли, все замедляя и замедляя ход, пассажирские вагоны. Ударил колокол.

Кривцов подсадил Марту на подножку вагона, галантно подал ей чемоданчик. Влез сам, прошел следом за ней по коридору в купе. Едва успели пристроить вещички на багажную полку, как вагон качнуло, лязгнули буфера и поезд тронулся.

Появился пожилой проводник, проверил билеты и, пожелав доброго пути, ушел дальше, смутной тенью мелькнув за стеклом двери купе.

«Интересно, он сообщит сведения о новых пассажирах на узловой станции, или в составе едут сотрудники полиции? – усевшись напротив Марты, подумал фотограф. – Неужели не дадут спокойно доехать? М-да, знать бы, где упадешь, соломки бы подстелил».

Марта взяла оставленную кем-то из пассажиров газету и развернула ее, а Кривцов прикрыл глаза. Вагон покачивало, постукивали колеса на стыках, за темным окном иногда проносился огненный рой искр из трубы паровоза. Над кромкой дальнего, казавшегося совершенно черным леса, медленно поднималась бледная луна. Спать не хотелось, но больше делать нечего – только ехать и ждать, ждать и ехать, ехать…

Открыв глаза, Владимир обнаружил, что поезд замедляет ход: значит, он все же задремал? За окном видны огоньки домов, редкие фонари, потом выплыло здание вокзала с ярко освещенными окнами. Станция? Сколько здесь будут стоять?

Хлопнули двери тамбура, послышались голоса, топот сапог. Владимир напрягся – наверное, узловая и сейчас начнется проверка документов? Так и есть, проверка. Ну, без паники! Паспорта абсолютно надежны, сидящую напротив женщину ты не знаешь и вообще тебе все равно, будут проверять или нет. Как Марта, держится?

Женщина отложила газету. Кривцов заметил, как в ее глазах метнулся страх и вздрогнули пальцы, смяв бумагу.

– Спокойнее, – почти не разжимая губ, тихо сказал он. – Возьмите себя в руки. Я здесь, рядом.

– Умирать все равно каждому придется в одиночку, – дрожащими губами ответила она и полезла в сумочку за пудреницей.

В коридоре появился венгерский жандарм – рослый, с большими усами на красном лице, в аккуратно отутюженной форме. Распахнув дверь купе, он вскинул руку к козырьку:

– Предъявите паспорта, господа. Проверка документов.

Рядом с жандармом топтался железнодорожник, недавно пожелавший им доброго пути, а за спиной стража порядка маячил еще один человек – цепкий взгляд, неприметное лицо, неброская одежда. Больше всех не понравился Кривцову именно он.

– Прошу! – Владимир подал свой паспорт. Бросил взгляд на Марту. Женщина пудрилась, глядя в маленькое зеркальце. Молодец!

Большая веснушчатая рука жандарма взяла документ. Открыв паспорт, он остановил свой пристальный взгляд на первой странице:

– Господин Карл Чабелка?

– Чавелка, если угодно господину жандарму, – вежливо поправил его Кривцов.

– Вы хорошо говорите на венгерском, – снисходительно усмехнулся страж порядка, держа паспорт так, чтобы стоящий за его спиной человек с цепким взглядом мог свободно прочесть записи в документе.

На Владимира словно повеяло холодком надвигающейся опасности. Сделав вид, что он польщен похвалой, Кривцов улыбнулся:

– Я коммерсант. Нельзя вести дела, не зная языка своих клиентов.

– Конечно, конечно, – согласно закивал жандарм, но паспорт вернул, только после того как стоявший за его спиной человек отвернулся, давая понять, что все прочел.

– Ваш паспорт? – Жандарм требовательно протянул руку к Марте.

– Сейчас, одну минуту.

Она начала рыться в сумочке, доставая то флакончик духов, то зеркальце, то еще какую-то женскую ерунду. За окном ударил колокол.

– Ваш паспорт? – теряя терпение, повторил жандарм.

– Пожалуйста, – Марта протянула ему документ.

Кривцов затаил дыхание. Конечно, она как по нотам разыграла задержку, но проверяющие могут не сойти при отправлении, а поехать дальше, обходя вагон за вагоном. Сейчас все зависит от человека с цепким взглядом, через плечо жандарма внимательно изучающего паспорт пассажирки. Именно он принимает решения, а усатый рослый болван в красивой форме – только ширма, за которой ему удобно прятаться.

– Счастливого пути! – Жандарм вернул паспорт и закрыл дверь купе.

Марта откинулась на спинку сиденья и провела языком по верхней губе, слизывая выступившие мелкие капельки пота. За окном вновь ударил колокол, вагон качнуло. Поехали.

– Спрячьте документ, – напомнил фотограф. – Он еще пригодится.

Ланкаш истерично рассмеялась и начала засовывать паспорт в сумочку, потом бросила ее и закрыла лицо ладонями.

– Ну-ну, – Кривцов легонько похлопал ее по круглому, обтянутому подолом платья колену. – Встряхнитесь.

– Я бы сейчас выпила, – призналась Марта.

– Когда доберемся, тогда и выпьем, – пообещал фотограф. – Посидите, я взгляну, убрались они или нет.

Открыв дверь, он выглянул в узкий коридор. Пусто, другие купе закрыты. Постояв, Владимир медленно пошел в конец вагона, скользя взглядом по лицам пассажиров за стеклянными перегородками стенок. Полная дама с детьми, священник, мирно дремавший чиновник в форме почтового ведомства, юноша, старуха…

В последнем купе около двери устроился средних лет господин в темном костюме. Быстро взглянув на Кривцова, он равнодушно отвернулся, но сердце у фотографа нехорошо екнуло – неужели шпик? Развернувшись, Владимир побрел обратно, уже догадываясь, но все еще не желая верить, что в последнем купе в другом конце вагона он увидит такую же постную рожу полицейского соглядатая.

Однако действительность превзошла его ожидания – там сидел тот самый человек с цепким взглядом, прятавшийся за спиной жандарма во время проверки документов. Невольно отшатнувшись, как от удара, Кривцов заставил себя пройти мимо и открыть дверь тамбура. На тормозной площадке курил жандарм, вопросительно уставившийся на фотографа.

Пробормотав что-то насчет куда-то запропастившегося проводника, Владимир быстро ретировался. Сомнений нет – они опознали Марту! Как? По приметам, словесному портрету или фотографии – теперь значения не имеет. Могли остановить баржу и вытрясти данные из шкипера, могли… Да что сейчас об этом рассуждать? Надо придумать, как уйти из клетки на колесах, в которую превратился вагон. Попавшись вместе с Мартой, он погубит не только ее, но и себя. Впрочем, не мешает все проверить еще раз – бывают же в жизни страшные и случайные совпадения? Вдруг и здесь?

– Я сейчас выйду в коридор, – наклонившись к женщине, шепнул фотограф. – Потом выходите вы, пройдетесь и возвращаетесь в купе.

– В чем дело? – На ее щеках выступили пятна лихорадочного румянца. – Что произошло? Да отвечайте же!

– Тихо! – Он приложил палец к губам. – Пока ничего не случилось. Очередная проверка. Делайте, что вам велят!

В коридоре Владимир прислонился спиной к стенке вагона. Вокруг никого, только чуть приоткрыта дверь соседнего купе, где ехал священник.

Вот и Марта. А это что такое? Боже правый, неужто их успели обложить так плотно?

Дверь последнего купе распахнулась, и в коридор вышел субъект в очках, делая вид, что раскуривает трубку. Вот как, на помощь одному соглядатаю уже подтянулся второй. В противоположном конце вагона караулят жандарм и тот, с цепким взглядом. Будут тянуть до станции, а там предложат сойти? Ей одной или им обоим?

– Идите в купе, – велел фотограф Марте, и та послушно ушла, видимо, почувствовав по его тону, что дело действительно принимает серьезный оборот.

Буквально через минуту исчез субъект с трубкой. Надо полагать, более всего их интересует Ланкаш, а не ее спутник. Что же, это тоже можно использовать.

Вернувшись в купе, Кривцов задернул занавеску на стекле двери и погасил свет.

– Что вы делаете? – встревожилась Марта.

– Помолчите, – оборвал ее фотограф. – Лучше помогите открыть окно.

Когда рама сдвинулась и образовалась приличная щель, Кривцов высунулся, стараясь определить, где они едут и далеко ли до станции. Но вокруг темнота, только ярко светились окна состава, отбрасывая блики света на деревья и камни на откосе полотна дороги. А далеко на краю неба, за зубчатым краешком не то леса, не то отрогов гор, уже угадывалась серенькая, пока чуть заметная полоска. Светает? Да, близилось утро. Вот бы еще знать, кончилась уже территория Венгрии или нет? Все-таки они выехали вечером, поезд ходко гонит почти всю ночь, отстучав колесами приличное количество верст. Но кто ответит?

Сзади его нетерпеливо дергала за пиджак Марта. Обернувшись, он увидел блестевшие в сумраке глаза женщины:

– Что? Скажите ради бога!

– Они вас узнали, – не стал больше скрывать Владимир. А колеса продолжали мерно отсчитывать стыки, словно тикали неумолимые часы, приближающие время неизбежной развязки.

– У нас один выход, прыгать, – снимая с полок саквояж и ее чемоданчик, буднично сказал Кривцов. – Вылезать в окно и прыгать. Иначе они возьмут вас на первой же станции. И меня тоже.

Марта сжалась в комок, не в силах произнести ни слова. Свежий ночной ветерок влетал в купе через приоткрытое окно, шевеля занавески. Прокричал паровоз, ход поезда чуть замедлился. Фотограф снова кинулся к окну, высунулся. Почему поезд пошел медленнее? Кажется, паровоз поворачивает? Да, видно, из его трубы летят искры – наверное, состав втягивался на поворот и впереди мост или тоннель, а там всегда охрана и прыгать будет поздно. Если рисковать, то сейчас!

– Готовы? – спросил он у Марты. – Когда повисните, отталкивайтесь и прыгайте вперед, по ходу поезда. Главное, не бояться! Слышите? Они не успеют нас заметить и остановить состав. Давайте руку!

– Нет, – отшатнулась она, – я не смогу!

– Прекратите, – он схватил ее в охапку, подтащил к окну, подсадил и начал силой выпихивать, временами чувствуя, как его обдает жаркой волной от прикосновений к ее упругому телу, налитому молодой женской силой.

Вот она уже повисла, держась за раму окна, потом слабо вскрикнула и ее пальцы, судорожно вцепившиеся в деревянную планку, закрывавшую стекло, разжались.

Не теряя времени, Кривцов быстро выбросил в темноту вещи и ногами вперед вылез наружу. Вагон нещадно мотало, впереди виднелась голова состава, идущего по широкой дуге поворота железнодорожных путей. Встречный ветер слепил глаза, выжимая слезы, и Владимир подумал о том, что же пришлось испытать его спутнице, когда он буквально выкинул ее под откос. Но выбирать не приходилось.

На секунду ему показалось, что за занавеской, прикрывавшей стекло двери купе, мелькнула неясная тень. Однако присматриваться не имело смысла – поезд все дальше и дальше уносил его от того места, где спрыгнула Марта. И Кривцов, оттолкнувшись от стенки вагона, полетел в темноту…

* * *

Приземлился он достаточно удачно – не попалось ни камней, ни колючих кустов. Только порвал на коленях брюки и ободрал ладонь, пропахав на брюхе землю под откосом железнодорожного полотна. Но это мелочи, если ничего не сломал, не вывихнул и не растянул, прыгая в темноте из вагона быстро идущего поезда.

Поднявшись, Владимир поглядел вслед уходившему составу – на последнем вагоне горели красные огоньки, а освещенные окна поворачивавшего поезда словно проглатывала темнота, гася их одно за другим. И паровоза не видно.

«Тоннель», – понял Кривцов. Вовремя они соскочили, очень вовремя. Теперь, если даже заметят их отсутствие, состав нельзя остановить.

Надо было искать Марту, и фотограф пошел вдоль рельсов, легонько посвистывая, в надежде, что она вот-вот откликнется. Боже, только бы оказалась цела и могла идти, поскольку сейчас спасение зависит от быстроты ног и способности правильно ориентироваться в незнакомой местности. Пока не рассвело, нужно подальше убраться от железной дороги и потеряться для возможной погони. Ну, где же Марта?

С другой стороны полотна темнели заросли, за ними начинался редкий лес, а дальше чернели скалы. Где-то за полем, раскинувшимся по левую руку от фотографа, мерцали огоньки небольшого селения, но путь туда беглецам заказан, если только они не желали попасть в руки полиции или жандармов.

Вскоре Кривцов наткнулся на чемоданчик – он торчал из неглубокой канавы кювета. Походив кругами, Владимир поискал свой саквояж и обнаружил его среди кустарника. Искать трость не имело смысла – разве найдешь палку в темноте? Но где же Марта? Решив, что здесь не слишком-то людное место, Кривцов, приложив ладони рупором ко рту, громко крикнул:

– Ау! Где вы?

Прислушался. Кажется, она отвечает? Или это обманывает слух шорох листьев под легким ветерком? Подхватив вещи, он прошел еще сотню шагов, поглядывая по сторонам: вдруг Ланкаш потеряла сознание от удара о землю? Снова покричал.

Ответом была тишина. Владимир встревожился – куда она подевалась? Неужто попала под колеса и, безжалостно изжевав тело, реборды колесных пар откинули его в другом месте, а он здесь проплутает до света, пока не отыщет то, что осталось от молодой женщины? Кошмарная перспектива. Но и ее нельзя сбрасывать со счетов. В данной ситуации может случиться всякое и надо готовиться к любым неожиданностям, даже не самого приятного свойства. Нет, не хочется даже думать о таком, лучше увидеть эту взбалмошную дамочку живой и невредимой.

Марту он обнаружил сидящей под кустом. Растрепанная, в порванном на плече платье, она мелко дрожала от сырой прохлады и пережитого страха. Опустившись перед ней на колени, Кривцов потрогал ее плечи. Руки целы. Провел ладонями по бокам, чтобы узнать, как ребра, потом решительно задрал юбку и начал ощупывать туго обтянутые шелковыми чулками ноги. Она не сопротивлялась и, как ни странно, он больше не испытывал никакого волнения, прикасаясь к ее стройным ножкам. Его сейчас занимало только выяснение способности Ланкаш двигаться, ходить, прыгать, карабкаться на кручи косогоров. На счастье, ее ноги тоже не повреждены. Если не считать порванных чулок, разодранного платья и нескольких мелких ссадин, она легко отделалась, сиганув из окна вагона на ходу поезда.

Сев рядом, Владимир достал сигару и закурил. Марта поправила юбку и хрипло спросила:

– Что теперь?

– Покурю и пойдем, – фотограф сплюнул прилипшую к губе крошку табака.

– Пешком до Румынии? – передернула плечами женщина.

– На поезд нам больше нельзя, – покосился на нее Кривцов. – И здесь наверняка начнут искать.

– Я видела там огни, – Марта слабо шевельнула рукой, – может быть, попробуем добраться до жилья?

– Вставайте, – забросив в кусты окурок, поднялся Владимир. – В деревню нам тоже хода нет.

– Боже! Так куда же мы?

– На ту сторону полотна, в лес.

Он подал ей руку, помогая встать. Взял вещи и пошел вперед. Марта, тяжело вздыхая, обреченно поплелась следом.

Перебравшись через рельсы, Кривцов определил, где восток – там вожделенная Румыния, им идти в том направлении, пусть даже через горы и реки. Ничего, сейчас поскорее прочь отсюда, а потом удастся что-нибудь придумать. Как говорится, Бог не без милости, а свет не без добрых людей. Тем более под рубашкой у него надет матерчатый пояс с деньгами, а еще есть мешочек с золотыми монетами. Где не помогут крупные купюры, откроет путь благородный металл. Или его хитрость и спрятанное под мышкой оружие. Надо только твердо верить в удачу!

Отыскав едва приметную тропинку среди кустов, он повел Марту к темневшим скалам. Тропинка петляла среди деревьев, забираясь все круче и круче. Из-под подошв осыпались мелкие камешки, женщина часто останавливалась, прижимала руку к груди и переводила дыхание, но он не давал ей задерживаться – небо уже заметно посветлело: скоро взойдет солнце.

Рассвет застал их на вершине маленького перевала. С одной стороны внизу ниткой тянулась железная дорога, а с другой – начинались поросшие лесом отроги гор без малейшего признака близкого жилья человека. Бросив последний взгляд назад, Кривцов начал спускаться по тропке, слыша за спиной учащенное дыхание Марты. Да, они оба устали, но отдыхать рано, надо идти и идти вперед.

Только достаточно углубившись в лес, он наконец решился сделать короткий привал. Женщина повалилась на траву, усыпанную прошлогодней, порыжелой хвоей и, блаженно вытянувшись, закрыла глаза. Владимир устроился рядом. Уставившись в небо, видневшееся в промежутках между кронами деревьев, он подумал, что у них нет ни капли воды, нет никакой пищи, а блуждание по горам и лесам быстро отнимает силы, которые совершенно нечем восстановить.

Словно подслушав его мысли, Марта открыла глаза:

– Я хочу есть.

– Придется потерпеть, сударыня. Могу предложить только глоток коньяка из моей заветной фляжечки. Да и то, стоило бы поберечь спиртное на непредвиденный случай. Вздремните и отправимся дальше.

Он ожидал, что женщина по свойственной ей привычке начнет язвить, но она ничего не ответила, положила голову на ладонь и отвернулась: усталость и бессонная ночь брали свое.

Через два часа поднялись и снова пошли, упрямо пробираясь к востоку и потихоньку поднимаясь все выше и выше в горы. У быстрого веселого ручейка, бежавшего по камням, они напились и умылись, промыли царапины и продолжили путь, ощущая в желудках тяжелую, тянущую голодную пустоту. Солнце незаметно перевалило за полдень, на небосклоне появились лохматые тучки, и фотограф озабоченно поглядывал на них, боясь, что к вечеру может натянуть дождя. Куда тогда им прятаться, под дерево? А если ливанет так, что разом промочит до нитки? Конечно, у него есть спички, но много ли толку от сырых сучьев и не выдаст ли их костер? Сплошные проблемы.

– Давайте немного передохнем.

Кривцов оглянулся. Марта села в тени старой липы, прислонившись спиной к корявому стволу. Похоже, она действительно совершенно выдохлась и пока не наберется сил, ни за что не стронется с места. Сейчас бы похлебать горячего супчика, как в той словацкой харчевне.

Сглотнув набежавшую голодную слюну, Владимир снял шляпу и вытер платком взмокший лоб – парит, точно пойдет дождь. Если не к вечеру, то ночью наверняка. Пожалуй, когда на дороге попадется селение или хижина пастухов, надо пойти к людям, купить провизии и расспросить, в каких местах они очутились. Естественно, пойдет он один, а Марта подождет в лесу. Так надежнее.

Неожиданно его внимание привлекли до боли знакомые звуки – где-то неподалеку, переступая копытами по мягкой земле и легонько позванивая уздой, паслась лошадь!

Подняв голову, Кривцов прислушался. Да, он не мог ошибиться! Все его детство и юность, проведенные в казачьей станице, служба в кавалерийских частях приучили ухо сразу же безошибочно распознавать любой звук, свидетельствующий о том, что рядом находится лошадь. Но откуда ей тут взяться?

– Кто там ходит? – испуганно вздрогнув, спросила Марта. Значит, она тоже услышала и ему не почудилось?

– Я посмотрю, – фотограф крадучись направился к кустам, откуда доносилось позвякивание и фырканье.

Осторожно раздвинув ветви, он увидел чалую кобылу под седлом. Настороженно кося влажным фиолетовым глазом, она щипала траву, волоча за собой поводья. Седло съехало на бок, одно стремя оборвано, на шерсти животного видны засохшие темные пятна. Кровь всадника? Лошадь не крестьянская, а строевая, кавалерийская, приученная ходить под седлом. Но где ее хозяин? Может быть, лучше убраться отсюда пока не поздно?

С другой стороны, лошадь – это прекрасно! Просто подарок. судьбы. Поймать ее, поглядеть, что лежит в седельных сумках, сесть верхом, посадить перед собой женщину и скакать вперед. До вечера вполне можно успеть отмахать верст десять – пятнадцать. Решившись, Кривцов начал потихоньку выходить на полянку, чмокая губами и протягивая руку, стараясь приманить лошадку и схватить ее за узду. Эх, сейчас бы хоть кусочек хлеба!

Кобыла настороженно подняла голову и на мгновение застыла. В этот момент Владимир прыгнул вперед и упал на поводья. Лошадь рванулась, но поздно, – он уже успел намотать на руку повод и привычным приемом бывалого наездника заставил кобылку завертеться на месте и замереть.

– Ну-ну, не балуй, – похлопывая ее по грязной, давно не знавшей скребницы шее, приговаривал Кривцов. – Ишь, норовистая.

Едва он дотронулся до луки седла, как кобыла опять затанцевала, сильно рванув повод. «Спина сбита», – понял фотограф. Надо снять седло и поглядеть. Привязав поводья к ветке кустарника, он распустил подпругу и снял седло, опустив его на землю. Но тут, словно испугавшись чего-то, лошадь снова рванулась, оборвала повод и умчалась в лес, вызвав долго не умолкавший птичий гвалт.

– А, чтоб тебя! – не сумев скрыть досады, сплюнул Владимир. Однако делать нечего: второй раз поймать кобылку вряд ли удастся. И он занялся седлом.

На нем тоже виднелись засохшие пятна крови – сильно побуревшие, старые, видно, всадника спешили не один день назад. Само седло австрийского образца, потертое, далеко не новенькое. В одной сумке нашлось немного сухарей и маленький полотняный мешочек с крупной серой солью, завернутый в широкое солдатское полотенце с неясным черным штампом армейского имущества. В другой – оказалась пара новых байковых портянок и несколько обойм винтовочных патронов. Взяв сухари и соль, Кривцов забросил седло подальше в кусты и вернулся к ожидавшей его Марте.

– Вот и обед, – отсыпав большую часть сухарей в ее подставленные ладони, невесело усмехнулся он. – Ешьте и пойдем.

– Там был конь? – хрустя сухарем, полуутвердительно спросила женщина. – Вы его отпустили? Зачем?

– Убежал, – отправляя в рот оставшиеся крошки, нехотя признался Владимир.

– Откуда здесь конь?

– Это я сам хотел бы узнать. В сумке нашлись сухари и патроны, а седло было в крови. Вряд ли кобыла бродит здесь со времени боев, поэтому лучше нам не задерживаться…

Дождь начался в сумерках. Сначала робко упали первые, совсем мелкие капли, больше похожие на принесенную ветром водяную пыль, потом по листьям стукнули тяжелые, как волчья дробь, небесные слезы, а там пошло сеять, разом наполнив лес монотонным шорохом. Моментально стало темнее, потянуло зябким холодом, тихо скользнувшим между стволов деревьев.

Усталые путники заторопились, словно надеялись вот-вот отыскать теплое, сухое убежище. Но вскоре ноги начали осклизаться на сырой траве, и Владимиру страстно захотелось бросить вещи, изрядно надоевшие ему за целый день блуканий по горному лесу. Тем более наверху уже вовсю громыхало, а дождь припустил сильнее. Марта вынула из своего чемоданчика широкий платок, накинула его на плечи, тщетно надеясь уберечься от дождя. И тут черное небо пронзила первая молния.

При ее вспышке Кривцов вдруг заметил нечто странно знакомое, на миг выхваченное светом из темноты обступавших их зарослей. Он даже помотал головой, убеждая себя, что такого просто не может быть! Откуда тут взяться большому кресту, какие любят ставить на обочинах дорог в Польше или Белоруссии? Ведь здесь либо Венгрия, либо Сербия.

Впрочем, везде живут христиане. Кто запретит верующим воздвигнуть у дороги распятие? Значит, рядом проложена дорога?

Оставив Марту под деревом, он почти побежал туда, где стоял крест. Если ему не померещилось, то…

Ему не померещилось. Крест оказался именно там, где он увидел его при свете вспышки молнии. Но каков этот крест! На прибитой поперек сломанного, высохшего дерева балке был распят человек!

Пораженный увиденным, фотограф остолбенел. Потом медленно подошел ближе, пытаясь получше разглядеть страшное сооружение. Да, на импровизированном кресте висел человек – давно мертвый, уже поклеванный птицами, но казненный кем-то с первобытной жестокостью. Руки и ноги несчастного привязали крепкими веревками, а ладони и ступни босых ног прибили большими плотницкими гвоздями.

– Боже правый! – перекрестился Кривцов и, подгоняемый хлеставшими струями дождя, кинулся к оставленной им женщине. Схватил ее за руку, потащил в сторону: скорее подальше от этого страшного места!

Неожиданно лес расступился, почва под ногами стала меньше хлюпать, и при очередной вспышке молнии Владимир увидел дом из белого камня под высокой крышей. Усадьбу окружал сложенный из таких же камней забор. Марта тоже увидела строение и пошла быстрее.

«Была не была, – решился Владимир. – Надо забиваться под крышу, иначе вконец простудимся».

Вскоре под ноги подвернулась каменистая тропка, петлявшая между кустов и упорно карабкавшаяся на верх холма, туда, где стоял дом. Но прошло еще с полчаса, прежде чем они очутились около каменной ограды.

– Предоставьте объясняться с хозяевами мне, – обернувшись, предупредил Кривцов. Ланкаш в ответ молча показала ему на сорванную с петель калитку.

Владимир посмотрел на окна, прикрытые ставнями – сквозь их щели не пробивалось ни лучика света. И сорванная калитка. Похоже, хозяев нет дома?

Постучав в дверь и не услышав ответа, он толкнул ее и вошел в темную комнату первого этажа, осторожно прислушиваясь – не раздастся ли подозрительный шорох или звук взводимого курка? Но было тихо, только шелестел дождь, да уныло поскрипывала распахнутая дверь.

Поставив на пол вещи, фотограф зажег спичку и поднял ее над головой, освещая помещение. В углу лестница на второй этаж, кругом грязь, валяется пара сломанных стульев, стоит пыльный колченогий стол и чернеет давно потухший очаг. В противоположной стене еще одна дверь. Он открыл ее.

Снова все то же запустение, свален какой-то хлам в углу, под ногами битые горшки, куча прелой соломы и еще дверь, за которой оказался выход во двор, к каменному сараю у ограды. За оградой раскинулось поле или луг – не разобрать в кромешной темноте, – а дальше начинался все тот же лес.

– Пошли выше, – подув на обожженные пальцы, предложил Кривцов и первым начал подниматься по лестнице.

На втором этаже оказалось чище. В комнате стояли скамья и крепкий стол из толстых дубовых плах, а в стене было устроено некое подобие камина. В смежном помещении нашлась широкая кровать с набитым старым сеном матрасом.

– Останемся тут, – закончив осмотр, решил Владимир. – Погляжу, что в сарае и обследую погреб, а вы пока располагайтесь.

Вернулся он с большой охапкой сена, бросил его на пол, спустившись вниз, принес стулья. Вскоре в очаге запылал огонь, осветив красноватым светом каменные стены. Марта тут же устроилась поближе к камину, протянув к пламени озябшие руки, а фотограф отправился осматривать подвал.

Пока он ходил, Ланкаш успела переодеться в сухое и протирала тряпочкой маленький дамский пистолетик – никелированную игрушку с отделанной перламутром рукояткой.

– Что это? – поставив на стол небольшой бочонок и положив рядом с ним комок темной, копченой брынзы, с иронией поинтересовался Кривцов.

– А вы не видите? – с деланым удивлением ответила Марта.

– Дайте сюда, – требовательно протянул он руку.

– Нет, господин Карл. И не вздумайте настаивать.

– Ну хорошо, – не желая ссориться, нехотя уступил Владимир. – Спрячьте подальше, чтобы никто не видел. И не доставайте больше.

– Но вы же не видели? – усмехнулась она. – Хотя мы все время вместе. Вы что-то нашли поесть? О, брынза, копченая брынза! А в бочонке?

– Похоже, осталось немного вина. Мне тоже надо переодеться, – взяв свои вещи, он ушел в смежную комнату.

Сняв одежду, фотограф с кислым выражением лица осмотрел промокший пояс с деньгами. Придется просушить. И, наверное, следует по примеру Марты вычистить оружие. Переодевшись, он вышел к сидевшей у огня женщине и поставил поближе к очагу мокрые ботинки, аккуратно разложив рядом с ними деньги.

– Оказывается, вы состоятельный человек, – глядя на них, улыбнулась Ланкаш.

– Это залог нашего прибытия в Румынию, – вытаскивая из бочонка пробку, откликнулся Кривцов. – Кажется, вино не прокисло. Выпьете? После такой прогулки не вредно.

– Чем вы озабочены? – проницательно спросила женщина. – Говорите, все равно мы как нитка с иголкой.

– Похоже, сюда кто-то время от времени наведывается, – помолчав, признался фотограф. – Я нашел почти новенькую гильзу от винтовочного патрона, а в сарае несколько дней назад стояли лошади.

– Как вы узнали? – недоверчиво прищурилась она.

– Помет, или, если хотите, навоз, – пожал плечами Владимир. – Его никто даже не подумал убрать.

О жутком распятии в лесу он решил умолчать. Без того достаточно поводов для весьма невеселых размышлений. Он тщетно надеялся найти хотя бы клочок газеты или обрывок письма, хоть какую-то бумажку со словами, чтобы определить – на каком они языке?! Но не нашел.

И не идет из ума распятый. Куда же их занесла нелегкая? Где они, что за люди живут здесь, кто с кем воюет? На чьей стороне сражался всадник, оставивший пятна своей крови на седле кобылы, одичало бродившей по горному лесу? Кто распял человека и кем был погибший, за что его люто казнили? Из чьей винтовки вылетела пуля, сидевшая в найденной им гильзе? Чьи лошади три дня назад стояли в сарае?

Съев свою долю брынзы, Кривцов допил горьковатое вино. Взял ботинки и, убедившись, что они просохли, начал укладывать под стельки самые крупные купюры. Мешочек с золотом он привязал к ноге под коленом. Потом принялся чистить револьвер.

– Опасаетесь нападения? – спросила Марта.

– Опасаюсь всего, – ворчливо ответил он. – Ложитесь спать, завтра утром нам опять в дорогу. Можете занять кровать, а я устроюсь здесь, на сене.

– Спокойной ночи, – она поднялась и тихо вышла.

Спрятав револьвер, фотограф улегся и подумал, что часть вещей, наверное, придется бросить, чтобы не таскать лишний груз по лесу. И надо поскорее выбираться к жилью, пока они не потеряли последние силы.

Ворочаясь с боку на бок, он вдруг ясно представил, как, свернувшись калачиком, лежит на широкой кровати Марта. Что если пойти к ней? В заброшенном доме холодно, а вдвоем ночевать теплее: не станет же она стрелять в него из своей хлопушки?

С другой стороны, оказавшись в одной постели с Ланкаш – пусть даже эта постель состоит всего-навсего из набитого старой соломой матраса, – сумеешь ли сдержаться? Владимир хорошо помнил, как кровь ударила в голову, когда он тащил ее к окну в поезде. А что? Ланкаш молодая, привлекательная женщина, ни в чем, пожалуй, не уступающая прелестной вдове Осовской, даже более свежая, чем соблазнительная кондитерша. И он, несмотря на пробивающуюся седину, далеко не стар и еще полон желаний. К чему приведет их эта ночь?

Но усталость властно взяла свое. Не успев закончить мысленные рассуждения, Кривцов провалился в глубокий сон…

* * *

Проснулся он как от толчка, сразу открыл глаза и начал прислушиваться. Сквозь щели в ставнях, закрывавших грязные окна, просачивался слабый свет сумрачного утра – блеклый, серенький. Стук дождя по карнизу прекратился, но в доме по-прежнему пахло затхлой сыростью. Очаг давно потух, в комнатах было свежо.

Поднявшись, Кривцов на цыпочках подошел к двери смежной комнаты. Женщина спала, укрывшись платком. Решив не будить ее – пусть поспит немного, – он достал часы: половина шестого. Ладно, до шести он даст ей отдохнуть, а потом опять в дорогу.

Вспомнив ночные мысли, фотограф усмехнулся и поглядел в щель ставен. Сквозь мутное стекло виднелся покрытый низко стлавшимся туманом луг и мокрый лес, где стояло жуткое распятие, сначала принятое им за придорожный крест. Небо затянуто тучами, но они ходили высоко, поэтому в ближайшее время дождя можно не ждать. И то благо, что сыро будет только под ногами.

Владимир хотел отойти от окна – поискать воды, чтобы умыться и побриться, а то на щеках вылезла рыжевато-седая щетина, – но его внимание привлекла стая птиц, разом поднявшаяся над кронами деревьев, начав беспокойно кружить в вышине. Кто их вспугнул: зверь или люди? Но зачем лесным птицам бояться привычного им зверя?

И тут он заметил неясные тени, мелькнувшие в тумане на опушке леса. Всадники? Да, это конные – на разномастных лошадях, пестро одетые, но с оружием. Они словно выплывали из тумана, слегка покачиваясь в седлах в такт усталому шагу лошадей. Ехали спокойно, винтовки заброшены за спину и только у переднего всадника оружие наготове. Видимо, конные прекрасно знали здешние места и ничего не опасались.

Метнувшись в смежную комнату, Кривцов затормошил Марту:

– Вставайте! Скорее!

– В чем дело? – Она открыла мутные со сна глаза.

– На опушке всадники, – прерывающимся от волнения голосом сообщил фотограф. – У нас всего несколько минут, чтобы успеть скрыться.

– Но почему мы должны бежать? – соскочив с кровати и собирая разбросанные вещи, спросила женщина. – Они едут сюда?

– Да. Быстрее! На улице туман, еще можно попытаться проскочить в лес незамеченными.

Схватив ее за руку и держа в другой руке саквояж и чемоданчик, Владимир потянул Марту к лестнице на первый этаж. Сбежав вниз, прислушался – конные явно направлялись к дому. В сыром утреннем воздухе далеко разносилось звяканье стремян и топот копыт, слышались возгласы перекликавшихся верховых. Конечно, заманчиво узнать, кто они и где сейчас оказались беглецы, но встреча с вооруженными людьми не входила в планы Кривцова. Поэтому он увлек спутницу к двери во двор, где от взоров конных их должен закрыть дом. Только бы удалось добежать до рощи и спрятаться, чтобы переждать внезапно надвинувшуюся опасность, а потом можно выбираться на дорогу или тропку, ведущую к жилью.

Поеживаясь от утреннего холодка, они пересекли двор, выскользнули за ограду и припустились бежать по мокрой траве к роще. Оглянувшись, Владимир с ужасом увидел, что за ними остается на покрытой росой траве широкий темный след. Проклятие! Теперь спасение только в быстроте ног.

А всадники уже подъехали к ограде дома. Один из них привстал на стременах, показал плетью на убегавших и что-то крикнул. Бухнул винтовочный выстрел. Словно подстегнутые им, несколько конных, с места приняв в галоп, понеслись вдогон за беглецами. Лошади шли споро, выбрасывая из-под копыт комья сырой земли и с каждой секундой неумолимо приближались.

Споткнувшись, Марта упала на колени. Оглянувшись на погоню, она сунула руку в складки юбки, что-то нашаривая там дрожащими от волнения пальцами.

– Не дурите! – сжав ее локоть, Кривцов помог женщине встать на ноги. Неужели она хочет стрелять в конных из своей хлопушки? Это же смерти подобно! Тогда у них не останется ни одного шанса вывернуться из передряги.

– Скорее! – Он подхватил ее под руку и потащил к деревьям.

– Стреляйте, – задыхаясь, прокричала Марта. – Они близко!

Кривцов не ответил. Он уже понял, что им не удастся уйти: слишком стремителен бег приближающихся лошадей, слишком далеко до спасительной рощи. Если даже он сумеет убить одного или двух преследователей, то остальные жестоко расправятся с беглецами.

– Не теряйте головы, – встряхнув Марту, приказал он. – Нам любой ценой надо уцелеть!

Верховые налетели. Одна из лошадей с ходу ударила Марту грудью, отбросив в сторону. Отлетев, женщина ничком ткнулась в мокрую траву и затихла, видимо, оглушенная ударом.

Фотограф сумел увернуться и оказался между двух всадников. Наметанным глазом он сразу определил, что у них нет холодного оружия – ни шашек, ни сабель, ни палашей. Хоть в этом повезло: не полоснут острой сталью по черепу и не отключат, плашмя ударив клинком по спине. Может быть, попытаться поймать лошадь под уздцы или схватить верхового за сапог и спешить? Владимир хорошо владел приемами самообороны и, как бывший кавалерийский офицер, да еще служивший в казачьих частях, прекрасно знал все слабые места любого всадника.

Так, а потом что? Ведь трое других наверняка будут стрелять! Не успеешь подхватить Марту на седло, как получишь пулю или уложат коня и все вернется на круги своя. Но зато сразу станет ясно, чем закончится история.

Лица у всадников веселые, обветренные, усатые. Видимо, погоню они воспринимают как развлечение или безопасную охоту на двух беззащитных людей, над которыми можно вдоволь покуражиться. Но увертки Кривцова, никак не дававшего себя поймать, начинали их злить.

Поняв это и решив не доводить дело до серьезных осложнений, Владимир сделал вид, что попался: когда один из верховых замахнулся на него прикладом карабина, он рухнул на землю, словно сбитый ударом, притворившись потерявшим сознание.

Несколько всадников спешились и, подняв Марту, положили ее на седло. Потом подобрали вещи. Кривцова тоже подняли с земли, бросили поперек лошади и шагом поехали к дому…

Обыскивали Владимира в комнате первого этажа, причем, как он сразу заметил, не слишком умело и тщательно – больше внимания уделили выворачиванию карманов, чем поискам оружия. Но револьвер отобрали вместе с часами и бумажником. Марту внесли в дом на руках и потащили по лестнице на второй этаж.

Окружавшие Кривцова люди были одеты весьма пестро. На одном старая австрийская куртка, но крестьянские штаны и высокие офицерские сапоги со шпорами. На другом – высокая барашковая шапка и грязный парадный гусарский ментик, видневшийся из-под распахнутой сербской солдатской шинели. Третий – в пастушьей шубе, вывернутой овчиной наружу, и полосатых городских брюках, заправленных в постолы с обмотками из сукна, перевязанных смолеными веревками. Говорили хозяева положения на сербском, из чего фотограф заключил, что поезд все же успел пересечь границу Венгрии.

– Шагай! – Владимира грубо толкнули в спину, приказывая подняться на второй этаж.

Стараясь выглядеть как можно более жалким и подавленным, этаким маленьким неудачником, не представляющим никакой опасности, Кривцов послушно поднялся по лестнице и вошел в комнату, где провел ночь.

В очаге пылал огонь, весело пожирая остатки мебели. Ланкаш лежала на соломе с закрытыми глазами, и фотограф подумал, что было бы неплохо, если она догадается не подавать вида, когда придет в себя.

У дверей стоял вооруженный карабином мужчина в меховой безрукавке, с заткнутым за пояс большим кинжалом, а над женщиной склонился еще один человек. Он обернулся, и Владимир увидел бледное лицо, обрамленное слегка вьющейся бородкой. На него в упор уставились желтоватые, немигающие глаза. Видимо, это и есть начальник конного отряда, судя по хорошим сапогам и костюму военного покроя из тонкого, защитного цвета сукна.

Усевшись за стол, командир конников осмотрел отобранные у пленников вещи и пролистал паспорта.

– Ну что скажете, господин шпион? – откинувшись на спинку стула, бородатый покрутил барабан револьвера. Говорил он на немецком вполне сносно, но с акцентом.

– Почему вы меня принимаете за шпиона? – пожал плечами фотограф, отвечая также на немецком языке. – Чей же я шпион? Вы же видели мой паспорт. Я чех, Карл Чавелка, коммерсант из Прешова.

– Как это чей? – захохотал стоявший у двери страж. – Австрийский!

– Вы страшно ошибаетесь, – прижал руки к груди Владимир. – Поверьте, я не шпион и не лазутчик, тем более не австрийский. Я тоже славянин!

– Ладно, ладно! – небрежно отмахнулся бородатый, досадливо дернув головой. – Кончай болтать! Ты задержан с оружием в руках передовым отрядом повстанческой армии Орлича. Что ты тут делал со своей бабой? Отвечай! Почему ходишь с револьвером? Откуда у тебя столько денег в карманах? А?

«Ну, насчет повстанческой армии ты, положим, врешь, – подумал Кривцов. – Твои парни больше смахивают на ночных работничков, попросту говоря, на банду, скрывающуюся в горах. Но надо как-то выворачиваться и утекать отсюда, пока целы».

– Мы заблудились, – понуро опустив голову, сказал он. – А револьвер нужен каждому мужчине в наше неспокойное время.

– Ты считаешь себя мужчиной? – усмехнулся бородатый, закидывая ноги на край стола. – Я – Орлич! Слышал обо мне?

– Нет, не приходилось, – честно признался Кривцов. – Но я рад знакомству.

– Вот как? Не спеши радоваться! Нам тут попался недавно один вроде тебя, тоже складно плел всякие небылицы. Знаешь, что с ним сталось? Из него соорудили живое распятие и оставили подыхать на радость воронью. Я и тебя распну, иуда! Говори правду, кто такой?!

«Плохо дело, – чувствуя, как взмокла от напряжения спина, понял Владимир. – Точно банда! Угораздило же…»

– Отпустите, ради Христа, – жалко скривился фотограф, хлюпнув носом. – Мы ни в чем не виноваты, ей-богу! Мы просто заблудились.

Орлич отбросил револьвер и закурил сигару из портсигара, отобранного у пленника. Раскачиваясь на стуле, он, попыхивая дымком и явно рисуясь, начал рассказывать:

– Никто никогда не виноват. Знаете, я был офицером, когда началась Первая Балканская война в октябре двенадцатого года. Болгария, Сербия, Черногория и Греция сцепились с Турцией. Друже Орлич, сказали мне, надо выступить против турок. Выступили, разбили, образовалась Албания. А что получил Орлич? Ничего! Летом тринадцатого года болгарский царь Фердинанд Кобургский решил, что его недавние союзники захапали слишком много, и начал Вторую Балканскую войну. Теперь против болгар объединились Сербия, Греция, Черногория, Румыния и побитые турки. Разбили болгар, друже Орлич опять воевал и опять не получил ничего. И никто не был виноват. Потом террористы из организации «Млада Босна» ухлопали в Сараево наследника престола вашей Австрии Франца-Фердинанда. И в драку с радостью полезли все: Германия, Россия, Сербия, Болгария, Италия, Австро-Венгрия, Турция, Англия. Кто виноват? Гаврила Принцип, спустивший курок браунинга? Убитый Франц? Кайзер Вильгельм или царь Николай? А виноват опять Орлич! Но мне надоело, и теперь я воюю сам за себя! Я здесь хозяин, понял?

«Да, – подумал Кривцов, – война портит всех: добрых и порядочных, любителей животных и хороших семьянинов, усиливает злобу и без того злых, делая отъявленными мерзавцами людей с порочными наклонностями. Как же иначе, когда противник обесчеловечен и убивать считается доблестью? В конце концов многие сами теряют человеческий облик. И это случается не только с такими, как Орлич, наверняка отличающимся воинственностью и упрямством. А теперь к этому добавилась извращенная психика. Как же вырваться из рук маньяка и вытащить Марту? Но захочет ли он отпустить свои жертвы? Похоже, от него только одна дорога: на тот свет».

Лихорадочно отыскивая выход из смертельной западни, фотограф оглянулся и с ужасом увидел, что Марта села. Он хотел подать ей знак, чтобы она опять притворилась бесчувственной, но не успел.

– О, пташка открыла глазки, – хихикнул Орлич. – Как тебя зовут, милашка?

Женщина, поймав предостерегающий взгляд Кривцова, схватилась за голову руками и начала раскачиваться, тонко подвывая и всхлипывая.

– Что с ней? – подозрительно спросил Орлич, покосившись на пленника.

– Несчастная не в себе, – на ходу включаясь в игру, заявил Владимир. – Вы же видите.

– Выходит, ты путешествуешь в обществе умалишенной? – заржал бандит, стоявший у двери. – А баба-то ничего!

– Заткнись! – рявкнул Орлич и встал. Подойдя к Марте, он взял ее за подбородок, заставив поднять голову.

– Действительно, ничего, – наматывая ее волосы на руку, усмехнулся он, ударом по лицу пресекая попытку женщины укусить его. – Пошли, развлечемся немного!

Орлич потащил Ланкаш в смежную комнату. Кривцов рванулся следом, но грубая рука ухватила его за плечо и сильно осадила назад:

– Ты уже наигрался, – отшвыривая фотографа к стене, угрожающе сказал бандит. – Теперь наша очередь.

Он встал над упавшим пленником, держа в руках карабин. Показав в ухмылке желтые, прокуренные зубы, пнул Кривцова сапогом по ребрам:

– Пошел в угол!

– Не надо! – взвизгнула за дверью Марта, и Владимир решился.

Медленно поднявшись, он сделал шаг к наваленному в углу комнаты вороху сена, на котором всего несколько часов назад видел сладкие сны и, неожиданно обернувшись, рубанул бандита ребром ладони по кадыку, вложив в удар всю силу скопившейся злости.

Бандит засипел, страшно выпучил глаза, выронил оружие и кулем осел на грязный пол, царапая обломанными черными ногтями перебитую гортань. Схватив карабин, Кривцов добавил для верности прикладом по голове стража и подтащил к двери массивный стол. В этот момент в смежной комнате хлопнул выстрел и раздался дикий крик Орлича.

Бросившись туда, фотограф увидел бледную Марту в разорванном платье, сжимавшую в руке никелированный пистолетик. Около кровати катался по полу Орлич, закрыв ладонями окровавленное лицо и завывая, как смертельно раненный зверь.

Подскочив к нему, Кривцов разом оборвал крик, пнув главаря бандитов ногой в живот, потом схватил женщину за руку и потащил ее за собой. Но дверь той комнаты, где их недавно допрашивали, уже трещала под ударами, готовая сорваться с петель. Только массивный дубовый стол не давал ей распахнуться, впустив разъяренных бандитов.

Владимир схватил документы, деньги и свой револьвер. Крутнувшись на месте, пошарил глазами по сторонам и метнулся к очагу, выхватив из него горящую головню. Широко размахнувшись, он бросил ее на кучу соломы. Тут же вспыхнуло веселое яркое пламя, потянуло дымом.

– Сюда, быстрей! – Он подтолкнул Марту к дверям смежной комнаты, вбежал следом за ней и, перепрыгнув через корчившегося на полу Орлича, выбил прикладом раму окна вместе с закрывавшими ее ставнями. – Прыгайте!

Марта шустро вскочила на подоконник и, зажмурив глаза, шагнула вниз. Владимир выглянул. Женщина на четвереньках ползла к выпавшему из ее рук пистолету, валявшемуся на мокрой земле. Слава богу, цела. Дом хотя и не слишком высокий, но все же сажени две от окна до земли будет.

Сев на подоконник, фотограф бросил взгляд через плечо – комнаты наполнились дымом, наверное, уже занялся деревянный пол. Грязно ругались бандиты, выламывавшие дверь, а Орлич, хватаясь за спинку кровати, пытался встать на ноги.

Раскисшая после дождя земля чавкнула под каблуками, когда Кривцов спрыгнул во двор. Сделав Марте знак следовать за собой, он побежал к коновязи. Из-за угла неожиданно вывернулся бандит в лохматой шапке, и Владимир выстрелил навскидку. На секунду задержавшись, чтобы снять с убитого патронташ, он отвязал повод высокого гнедого коня и начал подсаживать Марту в седло:

– Живей!

– Я не умею верхом, – беспомощно цепляясь за гриву, простонала она, сползая на истоптанную копытами землю.

– А, черт! – Кривцов одним махом взлетел в седло. Наклонившись, он легко поднял женщину, посадив ее впереди себя.

Конь, почуяв незнакомого всадника, дугой выгнул шею, пытаясь укусить его за колено, но, жестко дернув повод, Владимир заставил гнедого подчиниться и, гикнув, ударил каблуками по бокам лошади.

Перемахнув через невысокую изгородь, конь широким наметом понесся по лугу. Свистел в ушах встречный ветер, выжимая слезы, бешено стучали копыта, развевалась длинная грива скакуна, Марта испуганно вскрикнула, судорожно вцепилась в одежду Кривцова и зажмурила глаза от страха.

Владимир оглянулся – из окон верхнего этажа усадьбы валил густой дым. Орлич, – окровавленный, с револьвером в руке, – носился по двору, подгоняя садившихся на лошадей бандитов. А снизу, из леса, откуда утром выехали из тумана всадники, галопом неслись наперерез беглецам новые верховые, на скаку передергивая затворы винтовок…

* * *

Впервые страшное лицо смерти Кривцов близко увидел во время бешеной конной атаки на японские позиции, когда их с двух сторон неожиданно начали косить пулеметные очереди, а посреди развернувшегося лавой строя казаков вспухли уродливые султаны взрывов. Спасение было только в мертвом пространстве перед ощетинившейся штыками пехотой самураев, и он смело повел сотню туда, показав обнаженным клинком направление атаки. Командира сразило осколком снаряда, раздумывать было особо некогда, и Владимир уверенно принял команду на себя, смело врубившись в чужой строй. Это была славная кровавая потеха – с лязгом клинков, топотом копыт, матерной бранью, жуткими стонами умирающих: своих и чужих.

Не выдержав отчаянного натиска, японцы побежали, бросая оружие, а Кривцов за тот бой получил Георгия и был повышен в чине. Но еще долго ему снились перекошенные лица, ошалело метавшиеся среди разрывов кони и дикий вой, вырывавшийся из сотен глоток людей, стремившихся убивать, пока не убили их самих.

Сейчас, оглядываясь на погоню, он испытал почти забытое чувство, схожее с овладевшим им в том бою, – странную смесь хмельного азарта, холодного расчета и противного, сжимающего все внутри, леденящего кровь страха.

Неожиданно появившийся из нижнего леса новый отряд конных быстро разобрался в обстановке: часть верховых погнала коней в обход, стремясь зайти с фланга, а другие прямиком рванули через луг. К ним присоединились и выскочившие из охваченной жарким пламенем усадьбы.

Взятый у коновязи конь оказался хорош – пластаясь над землей, он птицей летел к роще, красиво и мощно бросая вперед поджарое, мускулистое тело, казалось, готовое вытянуться в тугую струну. Деревья были уже близко, когда сзади вразнобой грохнули винтовочные выстрелы.

«Только бы не попали в коня, – мелькнула у фотографа паническая мысль, – тогда конец! Орлич точно сделает из меня распятие, поставив его у дороги в назидание всем, кто осмелится ему сопротивляться. Хорошо еще, что они не стреляют залпами».

Сам Кривцов в подобной ситуации непременно приказал бы спешиться и дать два-три прицельных залпа по беглецам, пока другая часть отряда пытается отрезать их от леса. Хоть одна пуля, но достигла бы цели. Однако Орлич, наверное, совершенно потерял голову после случившегося с ним и напрочь забыл, чему научился в юнкерском училище и боевых походах Балканских войн. Или маленькая пулька, вылетевшая из коротенького ствола почти игрушечного пистолетика Марты, контузила его, лишив возможности соображать? Как бы то ни было, но пули бандитов просвистели мимо.

И тут Кривцова осенила догадка, от которой по спине пробежал морозец, – их непременно хотят взять живыми и потому не бьют залпами.

Наверное, Орлич был уверен, что его жертвы никуда не денутся. Их поимка только вопрос времени: либо споткнется и рухнет конь, либо он устанет нести на своей спине сразу двух седоков, либо беглецов отрежут от леса. А если не догонят сразу и не отрежут, то будут гнать и гнать, как гонит стая озверелых волков выбивающегося из сил лося, пока не выгонит его на скользкий лед реки, где у обреченного животного начнут расползаться ноги. И тут прыжок, похожие на кинжалы клыки рванут трепещущую ткань горла, брызнет на лед первая кровь, и стая начнет пиршество, с урчанием отрывая куски дымящегося мяса.

Бандиты в отличие от беглецов прекрасно знали местность и не могли заблудиться даже в темноте, а что делать Кривцову, куда направлять бег коня, где искать спасения? Боже, какими далекими и странными кажутся сейчас его фотоателье, разговоры с Кавкой, обсуждения маршрута следования до Румынии. А сама Румыния словно земля обетованная – мифическая и недостижимая.

Обернувшись, Владимир выстрелил из карабина и выбил из седла вырвавшегося вперед всадника. Погоня немного придержала лошадей, не желая получить пулю, а он снова ударил каблуками гнедого. Резвый конь влетел в рощу и начал привычно подниматься по тропке, петлявшей между деревьев, взбираясь все выше и выше в горы. Лес по краям тропинки был редкий, но выскочить наперерез беглецам погоня не могла – среди нагромождения камней лошади поломают ноги. Значит, опасаться нападения надо только сзади. И то хорошо, но куда приведет тропинка, не упирается ли она в скалу, не превращается ли наверху в козью тропу, бегущую по узкому карнизу над пропастью, где не то что конному, но не всякому пешему есть дорога?

Однако повернуть назад все равно нельзя. Оставалось лишь уповать на удачу и собственную смекалку. Поэтому вперед!

Неожиданно деревья расступились, и тропинка вильнула за скалу. Спрыгнув с седла, Кривцов взял коня под уздцы и завел его за большие камни.

Марта со стоном сползла со спины лошади и обессиленно повалилась на землю, а гнедой опустил голову и начал выискивать редкие зеленые былинки, выщипывая их мягкими губами.

– Вставайте, не время отдыхать, – наклонился над Ланкаш фотограф и подал ей свой револьвер. – Держите. Возьмите коня и пройдите вперед на сотню шагов.

– Что вы задумали? – с трудом поднимаясь, спросила женщина.

– Хочу повторить подвиг царя Леонида, – раскрывая патронташ, усмехнулся Кривцов. – Знаете про Фермопилы? Там триста спартанцев задержали армию персов. Здесь только одна тропа, и я попытаюсь заставить погоню потерять время, а вы покараулите, чтобы никто не подобрался с тыла.

– А вы точно придете? – не трогаясь с места, нахмурилась Марта.

– Постараюсь, – устраиваясь за скалой, буркнул фотограф. – Да идите же, они сейчас будут здесь, а я не хочу, чтобы вы поймали шальную пулю! Ждите, я приду.

Нерешительно оглядываясь, Марта взяла гнедого за узду и повела за собой по тропке. Кривцов ободряюще улыбнулся ей и подмигнул, подумав, что со стороны он, наверное, выглядит достаточно странно: небритый мужчина в рваном, покрытом грязью костюме с карабином в руках, и еще игриво подмигивает.

Женщина слабо улыбнулась в ответ и скрылась за поворотом тропинки, извивавшейся между нагромождением огромных камней. Процокали подковы гнедого, и все стихло. Облегченно вздохнув, Кривцов лег, прикинул расстояние и установил прицельную планку. Передернул затвор, положил под руку обоймы и взял на мушку тропу.

Погоня не заставила себя ждать. Первый всадник, охаживая коня плетью, вымахал на крутизну, и Владимир плавно спустил курок. Толкнула в плечо отдача, лошадь рухнула поперек тропы. Новый выстрел, и второй всадник покатился по камням, перелетев через голову остановленного пулей коня.

Кривцов стрелял и стрелял, быстро меняя обоймы – бил по камням, заставляя бандитов спешиться и залечь, вздрагивая от смертельного взвизга рикошетирующего свинца, бил по лошадям, по мелькнувшей лохматой бараньей шапке, по высунувшемуся из-за пня стволу винтовки, по любому движущемуся предмету и яркому пятну среди зелени и камней.

Заменив обойму, он притих, перестал стрелять и внимательно наблюдал за противником. Сейчас надо выждать, пока бандиты опомнятся, придут в себя и откроют ответный огонь. Интересно, сколько им понадобится на это времени?

Достав свои счастливо возвращенные часы, Владимир щелкнул крышкой и поглядел на циферблат, невольно вздрогнув от первого выстрела, раздавшегося с той стороны. Ну что же, ребята реагировали достаточно быстро – не прошло и трех минут. Видимо, среди бандитов немало людей, успевших как следует понюхать пороху, но все равно они не сунутся вперед сломя голову, а выждут. Потом им надо будет убрать с тропинки трупы убитых лошадей, а на это тоже нужно время.

Решив, что пора ответить, Кривцов поймал на мушку прятавшегося за тушей коня бандита и выстрелил. Отыскивая цели, он вновь и вновь вколачивал пули во все, пытавшееся двигаться, оставаясь неуязвимым для ответных выстрелов в своем естественном укрытии. Увидев, что осталось всего три обоймы, он прекратил стрелять и тихонько отполз назад. Поднялся и побежал туда, где ждала Марта с гнедым. По его расчетам, бандитам понадобится не менее четверти часа, дабы убедиться, что засады больше нет и освободить себе дорогу.

Женщина ждала его, прислонившись спиной к скале, сжимая в одной руке рукоять револьвера и намотав повод коня на другую.

– Наконец-то! – увидев фотографа, облегченно вздохнула она. – Ну и подняли же вы пальбу.

– Нам нельзя задерживаться, – Кривцов посадил ее на гнедого и вскочил в седло.

– Уйдем? – привычно вцепившись в его пиджак, с тревогой спросила Марта.

– Обязаны, – вытирая взмокший лоб тыльной стороной ладони, откликнулся Владимир.

Скалы кончились, и тропка опять пошла в гору. Сквозь разрывы в тучах выглянуло солнце, начало припекать. От мокрых камней поднимался легкий парок, редкие порывы ветерка колебали его, не принося облегчения. За спиной грохотали выстрелы, но фотограф был только рад этому: пусть бандиты как можно дольше обстреливают оставленную им засаду, сейчас время играло только на руку беглецам.

Неожиданно тропка уперлась в шаткий мостик, брошенный через узкое, но глубокое ущелье. Гнедой всхрапнул и попятился, не решаясь ступить на утлый настил из выбеленных солнцем и непогодами жердей, уложенных на длинные слеги. Перил на мостике не было – их заменяла веревка, привязанная к столбам, вбитым в камни на противоположных краях пропасти. Видимо, по мосткам надо переходить держа лошадь в поводу и хватаясь свободной рукой за веревку. Ненадежный, но единственный способ преодоления пропасти, вполне привычный для жителей здешних мест. Для местных да, но не для горожан, волею капризной судьбы и военного лихолетья занесенных в чуждые им горы.

Спешившись, Кривцов подошел к краю ущелья и взглянул вниз. Голова легко закружилась от страшной высота, а в желудке возникла легкая тошнота, – на дне кипел бурный поток, казавшийся не шире маленького ручейка, но какова же должна быть сила воды, пробившей себе дорогу в гигантских каменных монолитах?

– Наше спасение на той стороне, – помогая Марте слезть с коня, сказал Владимир, прислушиваясь к тишине.

Стрелять перестали. Значит, погоня скоро будет здесь. Успеет ли он сделать то, что задумал, до появления бандитов?

– Вы хотите перебраться на ту сторону? – Побледневшая женщина показала на мостик. Видимо, одна мысль о том, что ей придется переходить жуткое ущелье по жердочкам, смертельно пугала ее.

– Обязательно, – оглаживая гнедого, чтобы успокоить, как можно небрежнее отозвался Кривцов. – Ну, пошли? Сначала вы, потом я с конем.

– Нет, я не пойду, – Марта отдала ему револьвер и села на камень. – Я боюсь, что он рухнет.

– Хорошо, – причмокивая губами, фотограф потянул за собой коня, ступив на настил мостика. – Я вернусь за вами.

Стараясь не смотреть вниз, он сделал первый шаг, подумав, что стоило бы замотать гнедому голову пиджаком, чтобы он не боялся высоты. Но поздно, надо двигаться вперед, а возвращаться – дурная примета. Остается надеяться, что конь привык к горным кручам и не шарахнется, почуяв под копытами бездну.

Мостик под ногами ходил ходуном, одна рука держала веревку, так и норовившую выскользнуть из пальцев, а другая тянула за повод гнедого, осторожно переступавшего копытами по жердям.

Конь испуганно фыркал и мелко вздрагивал, но шел, стараясь коснуться губами плеча нового хозяина, не умолкавшего ни на секунду: надеясь успокоить скакуна звуком своего голоса, Кривцов говорил ему ласковые слова, хотя у самого сердце то замирало, то колотилось так, что, казалось, готово было пробить ребра и выскочить наружу.

Наконец нога почувствовала твердь камня. Шаг, еще один, и вот гнедой уже привязан к столбу. Теперь назад.

Ухватившись обеими руками за веревку, Владимир забросил карабин за спину и отправился в обратный путь над бездной. Правда, теперь он ему показался короче, но отнюдь не легче, чем в первый раз.

– Пошли, – немного отдышавшись, он взял Марту за руку. – Держитесь за ружейный ремень и встаньте ко мне лицом. Двигаться будем боком и перейдем на ту сторону. Смотрите только на меня, постарайтесь не думать о пропасти. Готовы?

– Я постараюсь, – жалко улыбнулась женщина, вцепившись в ремень так, что побелели костяшки пальцев.

Они вступили на мостик и потихоньку пошли над бездной.

– Вы умеете танцевать? – чувствуя, как жутко изгибаются под их тяжестью слеги, спросил Кривцов. – Наверное, не только танцевать, но и петь? Я угадал?

– Бог мой, о чем вы? – глядя расширенными от страха глазами в его грязное, потное лицо, едва вымолвила Марта.

– Шагайте, шагайте, – перебирая руками по веревке, подбодрил ее Владимир. – Бочком, как в кадрили, двигайтесь, осталось немного.

Ближе к концу пути ему пришлось обнять ее за талию и держаться за веревку только одной рукой – Марта совсем ослабла, ноги у нее дрожали, словно она вот-вот потеряет сознание.

– Все, – наконец ступив на каменистую почву, облегченно выдохнул фотограф. – А я назад.

– Куда? – Женщина с неожиданной силой вцепилась в него. – Не пущу! Хотите оставить меня одну? Я встану на колени, только не уходите! Умоляю!

– Пустите! – Он с трудом оторвал ее руки и опять пошел через пропасть. Закусив от ужаса пальцы, Марта наблюдала, как Владимир, преодолев мостик, начал отвязывать от столба спасительную веревку.

Ломая ногти и до крови обдирая пальцы, он торопливо распутывал узлы. Сейчас бы передохнуть, но нет возможности – с минуты на минуту здесь появится банда Орлича.

Привязав веревку к одной из слег мостика, Кривцов лег на настил и пополз обратно. Успеть, только бы успеть, пока еще не слышен гулкий топот копыт чужих коней. Сколько у него прибавится седых волос за эти сутки, сколько лет жизни разменял он за последние, полные нечеловеческого напряжения, часы? Но надо успеть, чтобы не кончить жизнь в страшных мучениях и выполнить поручение. Ведь и он, и Марта рискуют не ради собственного удовольствия или наград, а для того, чтобы молох войны не получил новых жертв. Ну, где же долгожданные камни, когда же кончатся жуткая тряска и раскачивание над пропастью?

Внезапно он почувствовал, как его схватили за ворот пиджака и тянут, помогая преодолеть последние вершки настила. Владимир рванулся вперед и, свалив втянувшую его на камни Марту, тут же вскочил, кинувшись к второму столбу. Уже не думая, что выдаст преследователям свое местоположение, он выстрелил в узел веревки и схватил ее свободный конец, пропустил его через кольцо в седле гнедого.

– Погоняй! – схватившись за веревку, крикнул он женщине, и та, сразу поняв, схватила коня под уздцы и потянула его за собой.

Налегая на веревку до темноты в глазах, фотограф молил всех святых, чтобы она вдруг не лопнула: тогда зря все старания. Мостик не поджечь, не разобрать, его можно только сдернуть. Ну, гнедой, не подведи!

И тут раздался треск ломающегося дерева. Веревка разом ослабла, и Кривцов упал. Ладони, обожгло, хлестнуло по лицу и ногам. Веревка, как живая, мелькнула в воздухе и исчезла.

«Спасены», – понял Владимир.

Поднявшись, он, пошатываясь, подошел к краю пропасти. Там, где только что висел мостик, торчали обломки слег, на которых чудом удержалась часть настила.

Гнедой призывно ржал и бил копытом. Опираясь на плечо Марты, фотограф доплелся до коня, тяжело взобрался в седло. Помог женщине сесть и шагом поехал по тропе.

Вскоре сзади послышались крики и выстрелы – бандиты обнаружили разрушенный мостик и бесновались, поняв, что добыча ускользнула.

– Я тебя убью! – громко разнеслось над притихшими горами. – Слышишь? Я тебя убью!

Узнав голос Орлича, Кривцов только досадливо дернул плечом и усмехнулся: пусть себе кричит! Сейчас важнее уйти подальше в лес и хоть немного отдохнуть…

* * *

Весь день Владимир не давал отдыха ни себе, ни Марте, ни гнедому; он торопился, стараясь как можно дальше убраться от страшной пропасти и сбить со следа возможную погоню. Орлич патологически жесток и одержим манией величия, считая себя хозяином гор. Возможно, в этом есть определенная доля истины, если судить по тому, насколько многочисленна его банда и как чудовищно он расправлялся с непокорными, – Кривцов подозревал, что на страшном кресте в лесу был распят несчастный хозяин той усадьбы, где они ночевали. Конечно, нельзя утверждать такое со всей определенностью, но все же…

Теперь, если банда их разыщет, Орлич уже не станет разыгрывать из себя благородного повстанца и пускаться в рассуждения. Кто может знать, не приказал ли он рубить деревья и налаживать новый мост через ущелье? Или, зная местность, послал верховых в обход, надеясь перехватить беглецов в другом месте, чтобы свершить над ними расправу?

Изредка устраивая короткие привалы, фотограф гнал коня по тропинкам. К вечеру удалось одолеть перевал, и дорога пошла под гору. Заночевали в ельнике, подстелив наломанных еловых лап и страдая от голодных спазмов в желудке. А поутру, как только занялась заря, снова тронулись в путь. Гнедой все чаще начал переходить на шаг, а то и совсем останавливался. Тогда Владимир соскакивал с седла и вел его в поводу, невесело размышляя, что делать, если не встретится жилье человека? Долго ли они смогут бродить по горам и лесам, не имея провизии и теплой одежды, не зная отдыха и теряя золотое время? Ведь Марту ждут, ждут добытых ей сведений, а они плутают, оказавшись в неведомой глуши. Что здесь толку от спрятанных под стельками крупных купюр и утаенного от бандитов мешочка с золотом? Ни деньги, ни золото не накормят, не обогреют и не укажут дороги, если их не отдать в руки человека.

К вечеру, когда они, миновав очередной поворот петлявший между скал тропы, начали спускаться в долину, Марта неожиданно вскрикнула, показывая вниз:

– Дома! Люди!

Кривцов, тянувший за повод усталого гнедого, остановился и приложил ладонь к глазам – действительно у подножия горы на краю долины раскинулось небольшое село с ладной деревянной церквушкой. На широком лугу за околицей паслась скотина, а домики, казавшиеся отсюда игрушечными, утопали в зелени садов. Наконец-то! Теперь он понимал, как радовался Колумб, услышав крик матроса с мачты: земля!

Владимир сел прямо на тропинке и начал разглядывать селение, объяснив торопившейся скорее спуститься к людям Марте, почему спешить не следует – дома не мираж, они не исчезнут, их жители тоже, а вот узнать, нет ли и там банды или солдат, не мешает. Лучше еще час-другой потерпеть, чем вновь влипнуть в передрягу.

Не заметив ничего подозрительного, они спустились с горы. Фотограф отыскал укромное место в зарослях и привязал гнедого.

– Ждите меня, – велел он Марте. – В случае чего, стреляйте из карабина. Здесь должно быть сильное эхо, я услышу. До сумерек вернусь. Если вдруг кто-то будет звать вас, не откликайтесь, даже узнав мой голос.

– Полагаете, нас там ждут? – зябко передернула плечами женщина. – Боитесь засады?

– Кто знает? – проверяя револьвер, ответил фотограф.

– Я откликнусь только увидев вас перед собой, – заверила Марта. – Но постарайтесь не задерживаться.

– Хорошо. – И Кривцов исчез в кустах.

Пробравшись ближе к селу, он спрятался среди камней и начал наблюдать за крайним домом. На дворе возился высокий костистый крестьянин в белой рубахе и черных узких брюках, подпоясанный выцветшим синим матерчатым кушаком. Вскоре из дома вышла женщина с кувшином, следом за ней выбежал маленький босоногий мальчонка и, уцепившись за подол ее длинной юбки, начал что-то просить. Хозяин наблюдал за ними с улыбкой. Эта картина несколько успокоила Владимира, – если в селении находятся чужие вооруженные люди, вряд ли детей станут выпускать на улицу.

Видимо, ребенок добился своего, и женщина, засмеявшись, взяла его на руки, выйдя за ограду. Наверное, отправилась по воду.

Выждав немного, Кривцов выбрался из укрытия и пошел к дому. Хозяин заметил его и распрямился, опершись на вилы.

– Добрый день, – поздоровался фотограф. – Дай Бог вам здоровья.

– И вам того же, – настороженно разглядывая незнакомца, на сербском ответил крестьянин, поняв речь пришельца, изъяснявшегося на смеси чешских, сербских и венгерских слов.

– Дайте воды, – попросил Владимир.

Хозяин молча кивнул и ушел в дом. Вернулся он с ковшом, полным холодной, родниковой воды. Подав его незваному гостю, с любопытством глядел, как жадно начал пить оборванный и грязный незнакомец.

– Ты оттуда? – забрав пустой ковш, крестьянин махнул длинной рукой в сторону гор.

– Да. Спасаюсь от бандитов, – не стал скрывать Кривцов.

– Там? – опять показал на горы хозяин. – Орлич?

– Да, – кивнул фотограф.

– Орлич за Тиссой, – недоверчиво прищурился крестьянин. – Здесь он не ходит.

– Три дня иду, – для убедительности показав на пальцах, ответил Кривцов. – Река была в ущелье. Это Тисса?

– Ты смелый, – погладил усы крестьянин. – От Орлича еще никто не уходил. Как тебе удалось?

– Мне надо в город, – словно не слыша его вопроса, сказал Владимир, глядя на медленно опускавшееся за горы солнце. – Денег дам. Покажи дорогу и продай еды.

Вернулась женщина с ребенком. Увидев незнакомого человека, она нерешительно остановилась. Обернувшись, хозяин что-то сказал ей, и она, оставив на ступеньках высокого крыльца кувшин с водой, унесла ребенка в дом.

– Как ты ушел от Орлича? – повторил крестьянин.

– Стреляли, я взял коня и ушел. Со мной женщина, – признался Кривцов. – И нам надо в город.

– Женщина? – удивился хозяин, с сомнением покачав головой. – Город далеко, несколько дней пути, понимаешь?

«Куда же нас занесло? – подумал Владимир. – Знает ли он, где Борло?»

– Нам нужно в Борло.

– Далеко, очень далеко, – потер ладонью небритый подбородок крестьянин. – Четыре дня пути и можно добраться до Титовца. Оттуда есть дорога на Борло. Чем будешь платить? Неужели Орлич тебе что-то оставил кроме жизни?

– Хочешь денег? – Кривцов немного ободрился. Если хозяин завел разговор о плате, то дело, похоже, идет на лад? Или хитрит гордец?

– Деньги? – засмеялся крестьянин. – Зачем они здесь?

– Хочешь, дам коня и винтовку?

– Коня надо поглядеть, – заинтересовался хозяин и кликнул жену, приказав ей принести вина и хлеба. Дав немного поесть Кривцову, он предложил немедля отправиться за конем.

– Скоро стемнеет, – показал на солнце крестьянин, назвавшийся Марко. – И если с тобой женщина, то ей не место ночью в горах. Пошли. Не бойся, у нас тебе никто не сделает худо. Если твой конь хорош, я сам отвезу вас в Титовец…

Марта ждала там, где ее оставил Владимир. Мельком глянув на женщину, Марко начал ощупывать коня, восхищенно цокая языком и не скрывая радостного возбуждения. Он сам повел гнедого в поводу, а Кривцов облегченно подумал, что его верный четвероногий товарищ попадет в надежные, заботливые руки.

– У меня четыре сына, – рассказывал дорогой Марко, – и уже есть один внук. Ты его видел. Коня я отдам старшему сыну, а винтовку оставлю себе. Если ты дашь мне еще немного денег, я куплю в Титовце подарки жене и невестке.

– Рассчитаемся в городе, – пообещал Кривцов. – Мое слово твердо.

– Мое тоже, – ласково поглаживая гнедого, заверил Марко. – Поутру поедем…

Дом действительно оказался полон многочисленной родни Марко, и Владимир был несказанно благодарен хозяину, оградившему их от излишнего любопытства и досужих расспросов. Вымывшись и поужинав, легли спать в отведенной для них комнате, а на рассвете Марко поднял их, угостил свежим молоком и предложил отправляться в путь.

Завалившись на устилавшее дно телеги сено, Кривцов блаженно закрыл глаза, проваливаясь в сон, – ночью он только немного подремал, оберегая покой Марты и опасаясь неприятных неожиданностей. Хотя Марко уверил его, что бояться нечего, но кто знает, какие люди живут в этом горном гнезде?

Телега подпрыгивала на камнях, плыли над головой облака, возница затянул заунывную песню, и Кривцов почувствовал, как Марта заботливо укрыла его войлочной накидкой…

* * *

Титовец был заштатным провинциальным городишком, с грязными кривыми улочками, где мирно соседствовали тонкие минареты мечетей, оставшихся со времен недавнего турецкого владычества, и церкви. Заплатив Марко, пожелавшему им на прощание всего доброго, Кривцов повел Марту в магазин: надо было купить приличную одежду и привести себя в порядок, после трехдневного пути по горным дорогам в обществе весьма словоохотливого крестьянина, не перестававшего удивляться, что его спутникам удалось вырваться живыми из лап самого Орлича, наводившего ужас на поселения по правому берегу Тиссы.

Себе Владимир купил несколько рубашек, новые ботинки и костюм, в котором он выглядел, как провинциальный контрабандист или спекулянт с черного рынка, но более приличной одежды в местных магазинах просто не нашлось. С Мартой дело обстояло сложнее: она начала придирчиво выбирать наряды, примеряя их один за другим и отбрасывая на руки хозяина лавки готового платья, пытавшегося услужить капризной клиентке. Наконец удалось подобрать что-то более или менее отвечавшее ее вкусу, и Кривцов вздохнул с немалым облегчением, когда покинул изрядно надоевший ему магазин.

Потом пришлось приобрести всякие мелочи, необходимые в дороге, и только после этого они отправились обедать. Устроившись за столиком в маленьком уютном ресторанчике, Владимир с удовольствием закурил и сообщил Марте план дальнейших действий:

– Утром выедем в Борице. Оттуда всего несколько часов пути до Борло.

– А почему нам сразу не отправиться туда? Зачем ехать в Борице? Или у вас там дела?

– Дела? – усмехнулся фотограф. – Это маленький городишко, почти деревня, но он расположен на краю пограничной зоны, куда нельзя попасть без соответствующих документов. Пока вы занимались нарядами, я поговорил с хозяином магазина и выяснил, что проще всего получить пропуска в пограничную зону именно в Борице. А без пропусков не попасть в Борло.

– Думаете, нам дадут эти пропуска? Наверное, их выдает полиция или какой-нибудь чин из пограничной стражи? Вдруг он связан с контрразведкой?

– Все может быть, – пожал плечами Кривцов. – Но у нас нет иного выхода. Говорят, что полицейский вахмистр в Борице без зазрения совести берет взятки, пытаясь сколотить капитал, пока сюда не докатились военные действия. Болтают, будто бы у него даже есть определенная такса за услуги. Короче, надо ехать в Борло, а путь туда лежит через Борице и тамошнего вахмистра. Здесь нет ни железной дороги, ни судоходной реки, поэтому придется отправляться на почтовой карете.

– Вот как? – весело засмеялась Марта. – Они еще сохранились?

– Боюсь, что осталось только громкое название, а сама карета окажется похожей на повозку нашего Марко. Но выбирать не приходится…

Владимир был прав: почтовая карета действительно весьма напоминала деревенскую телегу с тентом для защиты пассажиров от палящего солнца и дождя. В нее впрягли пару разномастных старых лошадей, а на козлы уселся мрачный подросток с длинным кнутом.

Попутчиков набралось немного: одетая во все черное старуха с большими тяжелыми корзинами, симпатичная молоденькая мещаночка с грудным ребенком, старик серб и его дородная жена, похожая на цыганку. Все уселись на сколоченные из досок сиденья, покрытые пестрым рядном, подросток взмахнул кнутом, безжалостно стегнув по костлявым спинам безответных кляч, и повозка тронулась.

Вопреки ожиданиям Кривцова лошади бежали довольно ходко, а дорога, пролегавшая в живописной местности, содержалась в приличном состоянии. Тем не менее в Борице добрались уже в сумерках. Старик серб, разговорившийся в пути с Мартой, посоветовал остановиться не на постоялом дворе почтовой станции, а пойти в маленький частный пансион Магдалины Караджич.

– Найти легко, – помогая слезть с повозки жене, объяснял он, – сейчас до церкви, а там в переулок. Увидите дом с большим балконом и двумя фонарями около крыльца. Это и есть гостиница Магды Караджич. Она хорошая хозяйка, останетесь довольны.

Поблагодарив старика, Владимир подхватил тощую поклажу и повел Ланкаш в гостиницу, стараясь подавить зуд нетерпения. Еще бы, они уже почти у цели, до Борло каких-нибудь два десятка верст, а там сходились сразу три границы – венгерская, сербская и румынская. Хорошо бы поскорее получить пропуска и попасть на явку, откуда их переправят к румынам. И только за пограничными столбами можно вздохнуть с облегчением. Как добраться обратно, он найдет, не впервой. Опять же возвращаться легче: задание выполнено, он уже один и с другими документами…

Караджич была дебелой дамой средних лет с огромным бюстом. Ее полные, большие руки постоянно находились в движении: то поправляя накинутую на плечи тонкую шаль, то трогая украшавшие могучую шею хозяйки гостиницы коралловые мониста, то разглаживая кружевные салфеточки, лежавшие на этажерках, столиках и тумбочках с цветами.

– Располагайтесь, – низким голосом предложила Магда, распахивая перед гостями двери комнат. – Окна в сад, тишина, насекомых нет. Я сама слежу за этим. Главное, не лениться и вовремя менять постельное белье, а комнаты хорошенько проветривать. Тогда не нужен персидский порошок. Конечно, следует знать и некоторые секреты, которые были известны еще нашим бабушкам. Ведь клопы появились на свет значительно раньше их, а каждое поколение хозяек вынуждено бороться с паразитами. Но вы можете не волноваться, здесь они вас не побеспокоят.

Кривцов прошел в комнату, поставил вещи на стул. Похоже, мадам Магдалина не даст скучать, с утра до вечера развлекая разговорами на разные темы. Но выбирать не приходилось, да и не долго придется терпеть ее болтовню – завтра он отправится к местному полицейскому вахмистру, даст ему положенную мзду, покажет паспорта, получит пропуска в приграничную зону, и навсегда прощайте, любезная Магда Караджич.

А комнатки действительно чистенькие, уютные, с веселенькими занавесочками на окнах. И постель удобная, широкая.

– Как насчет ужина? – обернулся к хозяйке фотограф. – Мы так проголодались в пути.

– Я сделаю вам яичницу, – одарив его улыбкой, пообещала Магдалина, – большую сковороду, с колбасой. Хотите мне помочь?

Она повернулась к Марте, и Кривцов застыл, не зная, как та отреагирует на подобное предложение. И вообще умеет ли Марта готовить, знает ли, как стоят у плиты? Но к его удивлению, Ланкаш согласилась:

– Конечно, только дайте, пожалуйста, фартук.

Вскоре Владимира пригласили на кухню, где раскрасневшиеся женщины священнодействовали у плиты. На столе появилась не только обещанная яичница, но и масло, каравай свежего белого хлеба, маринованные баклажаны с чесноком, холодная баранина и графин с вином.

– Война до нас еще не докатилась со всеми своими ужасами, – рассказывала Магда, радушно угощая постояльцев, – но рядом стоят австрияки в бывших уланских казармах. Болтают, будто румыны тоже желают ввязаться в драку. Тогда жди убытков! Солдаты никогда не платят.

С удовольствием уплетая угощение, Кривцов внимательно слушал и с удовольствием отметил, что Марта и Караджич успели найти общий язык и понравились друг другу. Потягивая вино, он перевел разговор на интересовавшую его тему.

– Далеко ли отсюда до Борло?

– Дрянной городишко, – хозяйка достала из буфета вазочку с печеньем. – Попробуйте, очень вкусное.

– Чем же он так плох? – не отставал фотограф.

– Если у господина Карела там дела, то пусть он не связывается со спекулянтами, – хрустя печеньем, ответила Магдалина. – Там вообще живут одни контрабандисты, спекулянты и разбойники. Что поделать, граница! Слишком многих соблазняет легкий заработок на контрабанде. У нас рядом Черный лес, там бывают настоящие ярмарки контрабандного барахла, а полиции это только выгодно: со всех берут взятки и потом пьянствуют неделю, а то и две не просыхают. Когда пойдете за пропуском, увидите нашего пьянчужку вахмистра. Неприятный тип.

– Он местный? – уточнил Кривцов.

– Австрияк, – презрительно скривила губы хозяйка гостиницы. – Маленький, рыжий, плюгавенький, а уж гонору! И жадный до чертиков. Нет, вахмистр Винер не тот мужчина, по которому стоит вздыхать. Знали бы вы, чего стоило его отвадить, когда он решил у меня столоваться!..

Утром Владимир отправился в полицейский участок, оставив Марту на попечении Магды Караджич. В кармане его пиджака лежали паспорта с вложенными в них деньгами, как говаривали в России, «барашек в бумажке» для господина вахмистра. Свои вещи и револьвер фотограф спрятал в номере Ланкаш. Дорогой Кривцов уговаривал себя, что бояться ему совершенно нечего: документы абсолютно надежны, до забытого Богом городка вряд ли успели дойти депеши из Вены, предписывающие активно вести розыск бежавшей из столицы империи авантюристки, связанной с русской разведкой. А если они, паче чаяния, и успели сюда докатиться, то навряд ли вахмистр Винер заподозрит в мелком чешском коммерсанте пособника разыскиваемой австрийской контрразведкой дамы. В любом случае: благодарность начальства для него должна быть менее существенна, чем спрятанное под обложками паспортов солидное подношение.

Миновав несколько узких кривых улочек, фотограф вышел к зданию полицейского участка – приземистому, с узкими окнами, выходившими на небольшую, мощенную булыжником площадь. Толкнув обшарпанную дверь, он очутился в темноватом помещении, разделенном барьером, за которым сидел очень толстый человек в старом полицейском мундире и читал газету.

– Могу я видеть господина вахмистра? – поздоровавшись, скромно осведомился Кривцов.

– Зачем? – опустив газету, хрипло спросил полицейский.

– Мне нужно потолковать с ним по одному приватному делу, – положив на барьер сложенную вчетверо купюру, любезно улыбнулся Владимир.

– По приватному? – Толстяк небрежно смахнул с барьера деньги и, накрыв их газетой, предложил: – Обождите, я доложу.

Шаркая распухшими ногами, он вышел из-за перегородки и лениво поплелся по коридору. Остановившись у одной из дверей, прокашлялся, постучал и скрылся за ней. Потянулись минуты ожидания.

От нечего делать Владимир осмотрел дежурку и отметил отсутствие телефонного аппарата. Значит, полиция связана с начальством только почтой, а с расквартированными поблизости солдатами сносятся нарочным. Газета, которую читал толстяк, была недельной давности, следовательно, новости доходили сюда не слишком быстро. Что же, остается надеяться на успех!

– Заходите, – выглянув в коридор, позвал его полицейский.

Вахмистр Винер в точности соответствовал описанию Магды Караджич: невзрачный рыжеватый субъект с маленькими голубыми глазками, прятавшимися под кустистыми бровями, и ровной ниточкой пробора точно посередине головы. Сидя за огромным письменным столом, он покуривал фарфоровую трубку и наслаждался музыкой – в углу, на тумбочке стоял граммофон, около которого перебирал пластинки еще один австрийский полицейский.

Пропустив визитера в кабинет, толстяк закрыл дверь и остался около нее, прислонившись плечом к косяку. Это не очень понравилось Кривцову, но, как говорится, в чужой монастырь со своим уставом не ходят.

– Присаживайтесь, – показав мундштуком трубки на свободный стул, предложил вахмистр. – Что вас привело к нам?

– Мне нужно поехать по делам фирмы в Борло, – достав паспорта, Владимир положил их на стол, немного подвинув к руке Винера. – Поэтому я осмелился побеспокоить вас в надежде получить пропуска в пограничную зону.

– Пропуска? – подтянув к себе паспорта, поднял брови вахмистр. – Посмотрим, посмотрим.

Полицейский у граммофона снял с диска пластинку и поставил другую. Заскрипела пружина, возводимая оборотами ручки, опустилась игла, и Кривцов чудом удержался, чтобы не вздрогнуть – из раструба граммофоновой трубы полился глуховатый цыганский басок Вари Паниной.

– Нравится? – Голубые глазки Винера уперлись в лицо Владимира.

– Что-то цыганское? – как можно безразличнее ответил он, заставляя себя остаться невозмутимым. Еще бы, услышать голос известной русской исполнительницы романсов тут, в захолустном сербском городке, да еще в австрийском полицейском участке! Неужели провокация?

– Да, – перелистывая паспорта, бросил Винер. – Контрабанда, но как она поет! Есть неподдельное чувство. Что вас интересует в Борло, господин коммерсант?

– Овчины, – улыбнулся фотограф, заметив, как вахмистр сбросил лежавшие в документах деньги в открытый ящик стола. – Там они значительно дешевле, и я хочу съездить прицениться, прежде чем решаться на закупку большой партии.

За спиной сопел толстяк, полицейский у тумбочки с граммофоном беззастенчиво разглядывал Владимира, кривя губы под тонкими, подбритыми в ниточку усиками. Винер отложил паспорт на имя коммерсанта Карела Чавелки и начал придирчиво вчитываться в документ Марты Ланкаш, многозначительно хмыкая и морща лоб.

– А эта женщина? – Он закрыл паспорт и положил на него ладонь. – Кто она? Ее тоже интересуют овчины? Зачем ей в Борло? Может быть, ей лучше подождать вашего возвращения здесь?

– Это моя близкая знакомая, – слегка потупился Кривцов, – нам не хотелось бы расставаться, тем более она помогает мне вести дела.

– Понимаю, – иронично усмехнулся вахмистр. – А вас не предупредили, что мы ввели залог?

– Залог? – удивился фотограф. – Я не знал, но если это так необходимо…

Показывая готовность пойти навстречу пожеланиям господ полицейских, он вытащил бумажник и вопросительно взглянул на Винера. В конце концов, если тот хочет получить еще, можно заплатить: без документов возникнут непредвиденные осложнения. К чему рисковать, почти достигнув цели непростого путешествия?

– Да, залог, – Винер побарабанил пальцами по крышке стола. – Ведется непримиримая борьба с контрабандой. Оставьте три сотни, а по возвращении получите их обратно. Даю гарантию.

«Ну, это ты, голубчик, положим, врешь, – отсчитывая деньги, усмехнулся Кривцов. – Мне их больше не видать как собственных ушей!»

– Пожалуйста, – он положил купюры перед вахмистром.

– А товар? Товар у вас есть? – убирая деньги все в тот же ящик стола, прищурился Винер.

– Какой товар? – не понял Владимир.

– С каким собираетесь ехать в Борло. Есть или нет?

– Я же вам объяснил, что намерен прицениться к овчинам, – начиная понимать, что он, похоже, влип в дурную историю, и от полицейских так просто отвязаться не удастся, терпеливо объяснил Кривцов. – Я собираюсь покупать, а не продавать.

– Хорошо, хорошо, – подняв руку, прервал его до того молчавший полицейский, стоявший у тумбочки с граммофоном. Пластинка кончилась, труба шипела, но он не обращал на это внимания. – Какова будет сумма предполагаемой сделки?

– Ну, сейчас трудно ответить определенно, – протянул фотограф, прикидывая, сколько еще потребуют с него алчные блюстители порядка?

– Десять процентов, – ткнув пальцем в стол перед собой, не терпящим возражений тоном приказал Винер. – Или никаких пропусков!

– Но помилуйте, – сделал робкую попытку возмутиться Кривцов.

– Хватит, Пигель! – поморщился вахмистр. – Довольно морочить нам голову!

– Господин ошибся, – привстал Владимир, но тяжелая лапа стоящего за спиной толстяка опустилась ему на плечо, заставляя сесть.

– Нет, не ошибся, – засмеялся Винер. – Ты Пигель, контрабандист! Мы тебя узнали. Попался, прохвост! Теперь ты нам все выложишь о своих дружках!

– Я Карел Чавелка, у вас мои документы! – рванулся Кривцов, но толстяк был начеку и ловко завернул ему руки за спину.

– Подделка твои паспорта! – вскочив, заорал вахмистр. – Подделка! Грязная свинья! Ты надеялся нас обмануть? Не выйдет! В камеру!

Подскочил стоявший у граммофона полицейский и вместе с толстяком потащил упиравшегося Кривцова к двери.

– Посиди, подумай, – крикнул вслед Винер.

Владимира выволокли в полутемный коридорчик, протащили к ступенькам короткой лестницы и впихнули в камеру, успев сноровисто обшарить карманы. Лязгнул замок. Фотограф остался один в небольшом помещении со сводчатым потолком и зарешеченным оконцем в толстой стене.

«Лихо, – опускаясь на топчан у стены, подумал Кривцов. – Банда вымогателей! Видимо, я промахнулся, когда сразу положил деньги в паспорта, и они решили выжать из меня все, обобрав до нитки. Поганая история».

Самое отвратительное в том, что документы остались у проклятого Винера, а без них никак не добраться до явки в Борло. И неизвестно, какие еще пакости придумают вахмистр со своими подчиненными, чтобы выжать из неподатливого коммерсанта все его деньги? Как выбраться отсюда, что делает сейчас Марта, оставшаяся в гостинице Магды Караджич?

О, Боже, можно было бы заплатить этому рыжему мздоимцу, но впереди обратный путь, а после того как побывали в гостях у Орлича, денег стало значительно меньше. И золото, спрятанное в гостинице, трогать нельзя – им предстоит расплатиться с проводниками за переход границы. Но, самое главное, удовлетворится ли Винер, если дать ему еще денег? Скорее всего, нет. Он будет требовать все больше и больше.

А когда все вытрясет? Не повезут ли после этого Кривцова и его спутницу подальше в горы, чтобы сбросить в пропасть? Или просто выгонят из города без гроша за душой?

Поднявшись, Владимир обошел камеру – обычная полицейская «холодная», с вонючей парашей в углу. Встав на край топчана, он выглянул в окно. Видна часть улицы, соседние дома и стайку босоногих мальчишек, увлеченно гонявшихся друг за другом.

– Эй! – окликнул их фотограф, помахав просунутой сквозь прутья решетки рукой.

Мальчишки подбежали ближе, с любопытством глядя на узника.

– Кто хочет заработать монету? – не теряя времени, начал переговоры Владимир, боясь, что в любой момент может появиться кто-то из подручных Винера.

– Давай! – выступил вперед один малец.

– Получишь, если сбегаешь в пансион мадам Караджич и скажешь, где я. Понял? Знаешь, где ее гостиница?

– Знаем, – загалдели мальчишки. – A не обманешь? За что тебя засадили австрияки?

– Я им очень не понравился. Бегите, чем скорее вы скажете обо мне, тем скорее вам дадут гостинцы.

Мальчишки убежали, а Кривцов, спрыгнув с топчана, начал мерить шагами камеру. Догадается ли Марта, как ему помочь? Сейчас все зависит от нее…

* * *

День прошел спокойно, если так можно назвать пребывание в камере полицейского участка. Владимир ждал, что появятся сам вахмистр или его церберы, и начнут вновь требовать денег или, паче того, решат посчитать ему ребра, чтобы сделать сговорчивее. В таком случае он решил оказать сопротивление и силой вырваться на волю. Вступать в схватку с полицейскими Кривцов не боялся – вахмистр явно не боец, а с двумя другими противниками он справится. Правда, такой оборот его не очень устраивал: стоит ли затевать побоище в участке и поднимать на ноги солдат? Но, с другой стороны, позволить избивать себя, означало поставить под сомнение успех всего предприятия – тогда прощайте пропуска, прощай Борло и желанная Румыния.

Однако его никто не потревожил. Даже поесть не принесли, не дали воды, не позвали на новую беседу в кабинет вахмистра. И от Марты ни слуху ни духу. Сообщили ли мальчишки, где он находится? А если нет, то как теперь дать знать о себе? Конечно, женщины могут догадаться, что он задержан полицией, но какие меры они решатся предпринять для его освобождения?

Ночью, скорчившись на жестком топчане, – в камере оказалось очень холодно, – Владимир вертелся с боку на бок, строя планы освобождения, но как на зло в голову не приходило ничего путного.

Когда в зарешеченное оконце заглянул первый луч солнца, Кривцов был уже на ногах. Ему пришла в голову мысль, что Винер не зря вчера не проявлял никакого интереса к отправленному в камеру человеку, обвиненному в занятии контрабандой. Видимо, вахмистр послал своих подручных в город, арестовал Марту, а теперь будет добиваться денег, взяв ее заложницей. Нет, остается только одно – выломать доску из топчана и ждать появления тюремщика, чтобы проверить, окажется ли его череп крепче, чем доски, из которых сколочена мебель в «холодной». А там уже как кривая вывезет. Не сидеть же здесь вечно?

Неожиданно, он услышал, как кто-то тихо позвал за окном:

– Карел!

Владимир насторожился. Почудилось, или действительно позвали? Но вот снова слышен женский голос:

– Карел?! Ты здесь?

Подскочив к окну, он выглянул – какая-то нищая селяночка, покрытая широким клетчатым платком, прижимала к груди буханку хлеба, видимо, в надежде отыскать своего мужа или жениха и сунуть ему через прутья краюху, чтобы бедняга не помер с голоду.

– Чего тебе? – окликнул женщину Кривцов. – Нет здесь твоего дружка, уходи.

– Карел! – радостно вскрикнула крестьянка и, встав на цыпочки, подала ему буханку. – Скорее!

– Марта? – изумился фотограф. – Ты?

– Берите, быстрее, – отдавая ему хлеб, жарко шептала женщина. – Там все! Они приходили, но Магда помогла. Я жду!

Оставив в его руках каравай, она мигом повернулась и, закутавшись в платок, побежала по узкой улочке прочь от полицейского участка. Владимир хотел остановить ее, но не успел.

Сев на топчан, он положил рядом буханку и вымученно улыбнулся – все же она пришла, разыскала. Но что значили ее слова об ожидании? И что означает «там все»?

Кривцов подбросил буханку на ладони – слишком тяжела. Разломив ее, он увидел завернутый в промасленную бумагу пистолетик-хлопушку, из которого Марта ранила Орлича. Там же была коротенькая записка, всего два слова: «Черный лес».

Проверив браунинг, фотограф спрятал его в жилетный карман и принялся за хлеб, чувствуя, как урчит от голода в животе. Молодец Марта, теперь у него есть все, что нужно – хлеб и оружие.

Доев, он подошел к двери камеры и начал стучать. Через пару минут откинулась заслонка глазка, и голос толстяка недовольно спросил:

– Зачем стучишь? Кормить не велено.

– Мне надо срочно переговорить о вахмистром, – сообщил Владимир. – Передай ему, я согласен на все условия.

– Давно бы так, – пробурчал полицейский, отпирая дверь камеры. – Выходи, но не вздумай бежать. Шагай!

Вот и знакомая дверь кабинета. Интересно, повторится вчерашняя сцена или Винер будет один? От этого зависело многое.

Вахмистр сидел за столом, а в углу опять копошился полицейский, занимаясь граммофоном, установленным на тумбочке.

«Меломан! – разозлился Кривцов. – Или просто боится оставаться наедине с задержанным? Тогда совсем худо. Но делать нечего, проверим, что у Винера сильнее: жадность или страх?»

Конвоир подтолкнул фотографа к стулу посреди комнаты и привычно встал у косяка, прислонившись к нему спиной. Все, как вчера.

– У меня было время подумать, – глядя в пол, начал Владимир.

– Похвально, похвально, – осклабился Винер, показав золотые коронки на передних зубах. – Кстати, вы отлично говорите на немецком, Пигель.

– Я не Пигель, – поднял на него глаза Кривцов. – Мне есть, что сказать вам, господин вахмистр, но…

– В чем дело? – насторожился Винер. – Договаривайте, здесь все свои. Не стесняйтесь.

Заметив, что полицейский в углу отвернулся к граммофону, фотограф сделал пальцами условный знак контрабандистов, означавший «золото». Вахмистр откинулся на спинку кресла и прищурился:

– Впрочем, если ты хочешь поговорить наедине… Выйдите на минутку, – обратился он к подчиненным, – подождите в коридоре, но не уходите далеко, я позову.

Полицейские вышли. Кривцов вместе со стулом придвинулся ближе к столу. Оглянувшись на дверь, как бы желая убедиться, что их никто не может подслушать, он выхватил из жилетного кармашка пистолет и направил его на вахмистра.

Винер побледнел. На висках у него выступили мелкие бисеринки пота. Как зачарованный глядя на темную дырочку ствола, вахмистр потянулся к открытому ящику стола.

– Руки! – шепотом приказал Кривцов, и Винер, словно обжегшись, отдернул руку от ящика.

– Чего тебе надо? – часто моргая, спросил он. – Ты же не выйдешь отсюда!

– Говори потише, – предупредил Владимир. – И не вздумай звать своих болванов, я успею продырявить тебя раньше, чем они примчатся. Где бланки пропусков?

Вахмистр молча показал на шкаф, нервно кривя губы под рыжими усами: надо же так вляпаться, да еще в собственном кабинете. Он уже решил: жизнь всегда дороже, а с подчиненных потом можно шкуру спустить за то, что не обыскали как следует этого Чавелку или как его там?

– Положи руки на стол, – велел Кривцов. – Теперь медленно встань и подойди к шкафу. Учти, я попадаю в подброшенную крону!

– Да-да, – бочком идя к шкафу и не сводя глаз с оружия в руке фотографа, кивнул вахмистр. – Вот бланки.

– Садись, выписывай пропуска… Так, промакни чернила. Молодец! Вложи бланки в паспорта и медленно подай мне.

Взяв документы, Владимир сунул их в карман и поднялся:

– Выходи из-за стола!

– Зачем? – не двигаясь, спросил Винер. – Я сделал все, что вы хотели.

– Еще не все, – не опуская направленного на вахмистра оружия, Кривцов обошел стол и взял из ящика пистолет Винера. Одной рукой вытащив из него обойму, он положил ее в карман, потом схватил полицейского за ворот мундира:

– Поднимайся! Совершим маленький моцион.

Винер понуро поплелся к двери и неожиданно рванулся, собираясь закричать. Однако Кривцов был начеку – сжав шею вахмистра, он приставил пистолет к его виску:

– Убью, мерзавец! Только пикни!

– Понял, – трясущимися пальцами застегивая пуговицы, заверил Винер. – Я все понял.

Взяв его под руку так, чтобы не было видно упертого в бок вахмистра пистолета, Владимир повел полицейского к дверям, предупредив:

– Скажешь, что мы отойдем ненадолго, пусть ждут тебя в участке.

Улыбаясь и подталкивая стволом едва переставлявшего ноги заложника, Кривцов вывел его в коридор, где стояли толстяк и второй полицейский, ожидая разрешения начальника вернуться в кабинет.

– Я сейчас, подождите меня, – глухим голосом сообщил Винер удивленно вытаращившим глаза подчиненным и, увлекаемый фотографом, заторопился на улицу.

– Господин вахмистр! – окликнул его толстяк, видимо, почуяв неладное.

– Потом, потом! – отмахнулся Винер, подав голос после жестокого тычка стволом в ребра. – Ждите!

На улице редкие прохожие оглядывались вслед странной паре, шагавшей под руку – незнакомый мужчина спешил вместе с известным всему местечку вахмистром, заставляя того чуть ли не вприпрыжку скакать рядом с собой.

– Куда мы бежим? – хватая ртом воздух, спросил Винер. – Я же без головного убора! На нас смотрят!

– Там фуражка не понадобится, – усмехнулся Владимир. – Я тоже без часов и галстука.

– Вы сумасшедший, – бубнил вахмистр. – Если попадется патруль, они нас остановят!

– Ничего, доберемся переулочками, – не сбавляя темпа, ответил Кривцов. – Шевели ногами!

Вскоре улички остались позади, дорога запетляла среди деревьев. Постепенно заросли становились все гуще, начался Черный лес, вплотную подступавший к городку. Но где искать Марту? Не будешь же бегать и аукать? И еще этот рыжий австрияк камнем виснет на руке, заплетаясь нога за ногу.

Вдруг ветви придорожного куста раздвинулись. Владимир увидел лошадь, запряженную в повозку. Рядом с ней стояла Марта.

– Сюда, – позвала она, – скорее!

– Куда вы хотите меня везти? – упираясь, заупрямился вахмистр. – Будьте милосердны, Чавелка!

Неожиданно он вырвался и бросился в заросли, с шумом ломая ветви, стремясь скрыться среди зелени и потеряться в лесу. Владимир кинулся за ним, догнал и прыгнул на спину Винеру, сбив его с ног.

Вахмистр кусался и царапался, как разъяренная кошка, норовя схватить противника за горло или, изловчившись, пнуть коленом в промежность. Видимо, полицейский понял, что его не собираются убивать, и это придавало ему силы, а может быть, совсем наоборот, – он сопротивлялся, пытаясь сохранить жизнь во что бы то ни стало!

Наконец Кривцову удалось поймать руку Винера на болевой прием и завернуть ее за спину, уложив вахмистра лицом вниз.

– Оу-у! – завыл полицейский, молотя ногами по землек и выгибаясь всем телом, в надежде хоть немного ослабить боль.

– Тихо-тихо, – сев на него верхом и вытягивая из брюк Винера ремень, приговаривал фотограф. – Потерпите, господин вахмистр.

Связав начальнику полицейского участка руки, Кривцов сунул ему в рот большой пучок травы. Потом повел пленника в овраг.

Винер опять пытался упираться и мычал, бешено вращая глазами, но понукаемый пинками, вынужденно подчинился. Схватившись обеими руками за пояс его брюк, Владимир резким рывком разорвал их по шву на половинки. Брючины тут же съехали вниз, обнажив сиреневые шелковые кальсоны вахмистра. Еще одно усилие – и нижнее белье полицейского тоже с треском разорвано.

Вздрагивавший от страха, полуголый вахмистр дернулся, но запутавшись в штанинах, тут же упал на бок. Убедившись, что без посторонней помощи он вряд ли поднимется, Кривцов выбрался из оврага.

Увидев спешившего к ней Владимира, Марта хлестнула лошадь. На ходу вскочив в повозку, фотограф взял из ее рук вожжи и спросил:

– Вещи целы?

– Не беспокойтесь, все в сохранности, – разматывая укутавший ее голову крестьянский платок, ответила женщина. – Я боялась, что вам не удастся или пойдете не в ту сторону.

– Кто устроил такой маскарад? – улыбнулся Владимир. – Из окна я сразу не признал вас в этаком наряде.

– Магда. Если бы не она… – Марта всхлипнула и закрыла лицо платком.

– Ну, полно, полно, – обнял ее одной рукой за вздрагивающие плечи Кривцов. – Хуже бывало! Кстати, наша добрейшая хозяйка не догадалась собрать провизии на дорогу? А то я голоден, как черт. В гостях у господина Винера не кормили.

– Там, в повозке, корзина, – сквозь слезы улыбнулась женщина. – Вот ваш револьвер и отдайте мой. Все-таки он пригодился?

– Даже не раз, – покосился на нее фотограф. – А лошадь чья? Тоже Караджич? Тогда вахмистр мог ее узнать.

– Лошадь и повозку Магда просила оставить у ее знакомого в предместье Борло, – доставая из корзинки бутыль молока и хлеб, объяснила Марта. – Может быть, остановимся? Вы перекусите и приведете себя в порядок.

– Ничего, – взяв бутылку, весело откликнулся Владимир. – Я это сделаю, когда доберемся до Борло…

* * *

На крыльцо дома священника Кривцов поднялся уже в сумерках. Марту он предусмотрительно оставил у знакомого Магдалины Караджич, который оказался местным портным. Немного отдохнув, почистив одежду и побрившись, фотограф отправился побродить по городу. Он решил проверить адрес явки, данной ему Вороном, и издали понаблюдать за ней, чтобы избежать возможных ненужных осложнений.

Как оказалось, полученные с таким риском пропуска в приграничную зону очень понадобились: на дорогах к Борло стояли военные патрули, придирчиво проверявшие документы. К счастью, бумаги, предъявленные фотографом и его спутницей, не вызвали у них никаких подозрений.

В провинциальном Борло было много военных, чуть ли не в каждом доме квартировали офицеры, и Кривцов понял, что сюда скоро придет война. Когда? Кто может это точно знать кроме монархов и высших чинов в Генеральных штабах, давно разрисовавших карты синими и красными стрелами направлений будущих ударов по противнику? Да и они тоже вряд ли назовут точную дату и время, поскольку обстановка на театре военных действий постоянно менялась, а вместе с ней претерпевала изменения и без того весьма изменчивая политическая конъюнктура. Поэтому стоило поторопиться закончить здесь все дела и уехать подобру-поздорову.

Выбрался ли из оврага Винер? Что он станет делать, вернувшись в полицейский участок? Поднимет на ноги солдат, даст депешу в Борло, предпримет меры к розыску и задержанию бежавшего из-под стражи коммерсанта, обвинив его во всех смертных грехах и попытке убийства полицейского чиновника? А если еще вахмистру попадется на глаза ориентировка из Вены?

Нет, скорее всего Винер не захочет огласки случившегося с ним. Как говорят китайцы, «постарается сохранить лицо», скроет от начальства, а по возможности и от подчиненных, неприглядную историю. К чему господину вахмистру дурная слава, тем более если он любит обирать торговцев и контрабандистов, сколачивая состояние в период военного лихолетья на территории, оккупированной армией Австро-Венгрии? Не ровен час, слухи дойдут до генерал-губернаторства и лишат теплого местечка, а вместе с ним и ставших привычными барышей.

И все же как бы там ни было задерживаться в Борло не с руки. Надо переправлять Марту в Румынию и возвращаться. Время не ждет.

Решив не выспрашивать дорогу, чтобы не привлекать к себе внимания, Владимир ходил по улицам, отыскивая церковь Святого Андрея, рядом с которой должен стоять нужный ему дом. Найдя его, он быстро выяснил у словоохотливого торговца, что там живет настоятель храма, отец Иоанн. Кавка и здесь оказался весьма предусмотрительным: к врачам и священникам обращаются в любое время разные люди, поэтому визит незнакомца не вызовет подозрений.

Осмотрев дом, Кривцов зашел в храм поглядеть на отца Иоанна. Дородный, чернобородый настоятель вел службу не торопясь, по чину. Хор пел слаженно, но церковь была старенькая, бедная; видно, приход не велик, а поток приношений на нужды храма оскудел: люди заняты другими, более земными делами.

Поставив свечу святым угодникам, фотограф вышел на паперть, увидел на другой стороне улицы кофейню и направился туда. Устроившись за колченогим столиком с чашкой черного, как гуталин, кофе, горечь которого не мог смягчить даже сахарин, он начал наблюдать за явкой.

Условный знак, сообщавший посвященным, что их здесь ждут, находился на положенном месте. Но следовало все проверить, чтобы избежать даже малейшего риска. Поэтому Кривцов потягивал густой, сваренный на турецкий манер кофе, курил и наблюдал. Когда на город начали спускаться сумерки, он наконец решился…

Открыла ему служанка, пожилая, сгорбленная женщина в темном платье. Услышав, что гость желает видеть отца Иоанна, повела его в глубь дома и оставила в небольшой гостиной, обставленной старомодной мебелью. Через минуту появился сам настоятель, одетый в легкую домашнюю рясу.

– Чем могу служить? – благословив Владимира, священник пытливо поглядел на него черными глазами.

– Нам нужно окрестить младенца, святой отец, – произнес первые слова пароля фотограф.

– Мальчика или девочку?

– Мальчика. Роды проходили тяжело, мы боимся, как бы он не остался раньше времени сиротой.

– На все воля Божья, – широко перекрестился отец Иоанн. – Кто вы будете младенцу?

– Я его родной дядя со стороны матери.

– Окрестим в пятницу. И наречем в честь святого Андрея… Вы задержались, – предлагая Кривцову присесть, мягко укорил священник. – Я уже несколько дней жду. Что-нибудь случилось?

– Долго рассказывать, – усмехнулся Владимир. – Можете переправить нас сегодня ночью?

– Вы принесли плату проводникам? – Вопросом на вопрос ответил отец Иоанн.

– Да, – Кривцов положил на стол кисет с золотом. – Должен вас предупредить, что со мной женщина. Мы вместе уходим туда, а потом я возвращаюсь.

– Как скоро? – пряча кисет в настенный шкафчик, поинтересовался настоятель.

– Не позже, чем через сутки.

– Хорошо. Когда совсем стемнеет, приходите к храму. Надеюсь, все удастся. Храни вас Господь!

– Люди надежные? – уже собираясь уходить, спросил фотограф. – Им можно доверять?

– Вас поведет мой брат, – ответил священник…

Вернувшись к портному, Кривцов нашел Марту сидящей с книгой у свечи. Обернувшись на звук шагов, она вопросительно поглядела на него, стараясь скрыть тревогу.

– Сегодня, – опускаясь на стул, сообщил Владимир. – С собой берем только самое необходимое. Остальное бросьте или отдайте жене портного. Сейчас надо поесть и отдохнуть. Выходим в десять.

– Мне отчего-то страшно, – глядя на язычок пламени свечи, призналась женщина.

– Не надо думать о неудаче, – посоветовал Кривцов. – Случиться, конечно, может всякое, но… У нас за плечами нелегкий путь. Так давайте пройдем его до конца, тем более осталось не много.

– Кто знает, что ждет впереди, – протянула Марта и резко захлопнула книгу. – Пойду собираться…

Из дома портного они вышли, когда на улицах уже зажглись редкие фонари. Стараясь держаться ближе к домам, чтобы не попасться на глаза патрулям, фотограф знакомой дорогой привел женщину к церкви Святого Андрея. Смутно белевший в темноте храм казался значительно больше, чем днем. Где-то закричал ворон, и Кривцов вспомнил старую казачью примету – если ворон кричит справа от тебя, жди удачи.

Неожиданно из темноты вышла закутанная в черное фигура и направилась к притаившимся у ограды Владимиру и Марте. Фотограф сунул руку под пиджак, нащупывая рукоять револьвера, но узнав священника, облегченно вздохнул:

– Это вы, отче?

– Я… Сейчас приедет Петр, он никогда не опаздывает.

Через несколько минут по брусчатке мостовой затарахтели колеса, появилась большая ломовая телега, груженная пустыми бочками. Сидевший на козлах рослый мужчина придержал лошадей и спрыгнул на землю. Приветственно помахав рукой стоявшим у ограды, он начал распускать толстую веревку, стягивавшую бочки. Сняв одну из них, он поманил к себе фотографа.

– Полезайте, – возчик показал на узкую щель между бочками. – Когда выберемся из города, выпущу.

Кривцов подсадил Марту и следом за ней протиснулся между еще хранивших запах кислого вина бочек. Сзади загремело и стало темно. Беззлобно ругаясь на нетерпеливо переступавшую копытами лошадь, Петр затянул веревку, снова взобрался на козлы. Телега тронулась.

– Долго нам ехать? – ощупью отыскав руку Владимира, шепотом спросила Марта.

– Не знаю, – ответил фотограф. – Доверимся проводнику.

Вскоре колеса телеги перестали стучать по булыжной мостовой: город кончился. Сквозь щели между бочек потянуло прохладой, стал слышен шум деревьев. Наконец колымага встала.

– Вылезайте, – сняв бочку, приказал Петр. – Сойдите с дороги и ждите. Я спрячу лошадь, а потом вернусь за вами. Не разговаривайте, не курите. Граница близко!

Беглецы затаились в кустах. Совсем рядом темнел лес, по небу плыли подгоняемые ветром лохматые тучи, укравшие свет луны и яркие точки звезд. Неужели их провожатый специально выбирал ночку, или так получилось? Кажется, даже принялся накрапывать мелкий дождь, похожий на водяную пыль?

Петр появился из темноты совершенно бесшумно и повел их в глубь леса. Видимо, дорога была ему хорошо знакома: он шел уверенно, не натыкаясь на деревья и ни разу не наступил на сухую ветку, готовую громко захрустеть под ногой. Кривцов даже подумал, что проводники специально очищают тайную тропу от валежника и камней.

Остановившись, брат священника постучал палкой по стволу дерева. Впереди из темноты донесся ответный стук.

– Нас ждут, – бросил через плечо Петр, прибавив шагу.

Марта заторопилась следом. Замыкал маленькую группу Владимир, старавшийся унять одолевавшую его тревогу – удастся им проскочить или нет? Конечно, граница здесь охранялась слабо, но могли возникнуть непредвиденные случайности.

В зарослях кустов слабо мигнул фонарь, раздался тихий свист.

– Мариан? – шепотом позвал Петр. Из кустов появился высокий тощий человек в темной одежде.

– Готовы? – сипловатым баском спросил он и, не дожидаясь ответа, пошел вперед.

Тропинка начала подниматься в гору, появились большие камни, почва под ногами стала тверже, и Кривцов подумал, что если им придется пробираться по горам и скакать подобно козам с одной скалы на другую, то не худо бы иметь веревку для страховки. А если вдруг впереди ждет мостик, типа того, по которому довелось переползать через пропасть, спасаясь от банды Орлича? Одолеть такое препятствие в темноте не легко. Впрочем, коли доверился проводникам, то шагай, не спрашивая ни о чем.

Примерно час они поднимались, делая короткие привалы, чтобы женщина могла немного отдохнуть. Выпивали по глотку воды из баклаги Петра и снова карабкались по тропке, становившейся все более узкой и крутой. Наконец Мариан протиснулся в щель между валунами и зажег фонарь. После темноты его свет показался ослепительно-ярким, поэтому Владимир не сразу заметил черный провал лаза у корней колючего куста.

Мариан лег на живот, вползая в отверстие. Мелькнули подошвы его сыромятных постолов, откуда-то донесся глухой голос:

– Лезьте!

Перекрестившись, Марта полезла в черную дыру. Украдкой вздохнув, Кривцов тоже лег, ощутив запах камня и пыльной земли. Потом раздвинул ветви колючего кустарника, сунув голову в отверстие. Оттуда пахнуло сыростью. Впереди желто светил фонарь проводника и пораженный фотограф увидел, что Мариан стоит почти во весь рост в пещере, уходящей далеко в глубь горы. Рядом с ним прижалась к стене Марта.

Почувствовав, как Петр подталкивает его, Владимир влез в пещеру. Через несколько секунд появился брат священника, топорща в улыбке черные, как смоль, усы:

– Здесь нам стража не страшна, – объяснил он. – Но не будем задерживаться. Вперед!

Подняв фонарь, Мариан повел их подземной галереей, по всей вероятности много лет назад промытой бешеным потоком воды, год за годом точившим камни, прокладывая себе путь. И сейчас под ногами журчал мелкий ручеек, который в весеннее половодье или при осенних затяжных дождях наверняка вспухал, заполняя пещеру мутной водой.

Идти пришлось согнувшись, на легкие давила сырая духота, и фотограф вздохнул с облегчением, почуяв дуновение свежего воздуха. Значит, впереди выход из подземелья?

Действительно, вскоре галерея расширилась, тяжело нависавший над головами каменный свод поднялся, открылась криво рассекавшая скалу щель. Мариан задул свечу в фонаре и первым выбрался наружу.

– Видите, – показал он на слабо мерцавшие огоньки далеко внизу. – Румыния! Сербия осталась там, за горой. Петр будет ждать здесь, а я спущусь с вами в долину. Лучше, если вы вернетесь сегодня же ночью.

Проводник вопросительно поглядел на Кривцова, призывая его не задерживаться, но тот не согласился:

– Нужно посадить женщину на поезд. Только после этого я могу возвращаться.

– Ладно, – обреченно вздохнул Мариан, – пошли.

Казавшиеся близкими огоньки городка, раскинувшегося у подножия гор, словно никак не хотели приблизиться вплотную: тропинка петляла, то опускаясь, то поднимаясь, огни появлялись то справа, то слева, то впереди. Только когда небо начало сереть и по нему растеклось предрассветное молоко, путники очутились в долине.

Около полуразрушенной часовни, спрятавшейся в придорожных кустах, Мариан остановился:

– В город мне ходить не стоит, – прищурился он на занимавшуюся утреннюю зарю, – я останусь тут. У вас есть леи?

– Да, румынские деньги у меня есть, – ответил Кривцов.

– Хорошо, – кивнул проводник. – Когда войдете в город, идите прямо по улице до первого перекрестка. Потом свернете направо, и эта дорога приведет к станции. Не задерживайтесь.

Он перепрыгнул через неглубокий кювет и исчез в зарослях.

Меньше чем через час Кривцов и Марта добрались до станции железной дороги. Оставив женщину в буфете, Владимир купил билет на первый поезд до Бухареста и побежал на почту, дать телеграмму. Вернувшись, он нашел Марту на перроне.

– Ну вот, пора расставаться, – вручая ей билет, улыбнулся он. – Телеграмму я дал, на вокзале в Бухаресте вас встретят.

– Да, я знаю, кто меня должен встречать. – Она нежно погладила его по небритой щеке. – Спасибо вам, Карл! Спасибо за все! Прощайте!

Неожиданно Марта обняла Кривцова и крепко поцеловала в губы. Потом оттолкнула и, отвернувшись, глухо сказала:

– Я даже не имею права подарить вам что-нибудь на память или узнать ваше имя.

– Я тоже, – вздохнул фотограф.

Вдалеке, скрытый поворотом, протяжно прокричал паровоз. Дежурный по станции ударил в колокол, извещая о прибытии поезда…

* * *

Очередной доклад о положении на театре военных действий закончился. Царь разрешил курить и подал пример, первым достав из шкатулки турецкую папиросу. Поднеся к ней горящую спичку, он показал глазами на спину одного из генералов, выходивших из салона. И тут же, ловивший каждое движение государя адъютант, сорвался с места. Догнав генерала в дверях, он шепнул:

– Его Величество хочет говорить с вами…

– Владимир Михайлович, я попросил вас задержаться, – глубоко затянувшись, медленно начал Николай, явно подыскивая приличествующие случаю слова. – Хотелось бы узнать, нашли вы наконец способ обойти австрийскую разведку и помочь генералу Брусилову? Прошло достаточно времени. Пора наступать!

– Да, государь, – поклонился генерал. – Весьма способный офицер разведки Генерального штаба, длительное время работающий в Австрии, выполнил задание. Осмелюсь просить наградить его, поскольку операция проведена блестяще, несмотря на огромные трудности и риск для жизни.

– Похвально, – царь повеселел и даже улыбнулся, что случалось в последнее время нечасто. – Как его имя?

– Искандер, Ваше Величество.

– Искандер? Он что, азиат?

– Никак нет, государь. Искандер его агентурный псевдоним. Мы используем их во избежание расшифровки наших разведчиков, нелегально работающих за границей.

– Ну да, конечно, – несколько разочарованно кивнул Николай. – Внесите его имя в списки представленных к награде. Какой у него чин?

– Войсковой старшина. Донское казачье войско.

– О, так он из казаков? – снова оживился царь. – Похвально, похвально! Как это у Лермонтова? «Из тех сынов отважных Дона, которых Рейн, Луар и Рона видали на своих брегах?» Так, кажется? Подумайте о производстве его в полковники. Я подпишу.

– Благодарю, Ваше Величество, – снова поклонился Владимир Михайлович.

– Более вас не задерживаю, генерал, – ласково улыбнулся Николай. – Буду рад, если вы всегда начнете приносить такие же добрые вести…

* * *

Ранним летним утром провинциальный фотограф Курт Барток сошел с поезда на небольшой станции родного австрийского городка. Весело насвистывая, он направился по узкой улочке к центральной площади, где располагалось его ателье с уютной холостяцкой квартиркой на втором этаже.

Неожиданно из-за угла навстречу ему выскочил вечно куда-то спешащий учитель Вайнерт. Чуть не столкнувшись с фотографом, он, как кузнечик, отпрыгнул и, радушно улыбаясь, поклонился:

– Господин Барток! С приездом. Как в столице? Ведь вы, кажется, ездили в Вену? Какие новости?

– Все нормально, господин Вайнерт, – вежливо приподняв шляпу, ответил Кривцов. – Вспоминая о столичной дороговизне, понимаешь, что дома лучше. А вы с утра пораньше на станцию, к знакомому телеграфисту?

– Да-да, – нетерпеливо пританцовывая, подтвердил учитель. – Вы знаете, – он доверительно наклонился к фотографу, – я буквально чувствую, как назревает нечто грандиозное.

– И что же? – заинтересовался Владимир.

– Пока не знаю, – задумчиво почесал кончик носа Вайнерт. – Но что-то будет.

– Ладно, надеюсь, потом вы расскажете о самых свежих новостях? – поклонившись, Кривцов отправился дальше.

– Непременно, – пробормотал занятый своими мыслями учитель и вспомнил, что в городке есть такая новость, которой отсутствовавший почти месяц хозяин фотоателье не знает. Но тот уже скрылся, повернув за угол.

Поколебавшись немного – побежать за Бартоком или все же идти на станцию? – Вайнерт выбрал второе и продолжил путь к знакомому телеграфисту в надежде узнать о положении на фронтах раньше утренних газет.

Тем временем фотограф добрался до дома. Войдя в маленький вестибюль ателье, он привычно провел пальцем по конторке – пыли не было. Значит, госпожа Осовская, у которой есть ключи, за время его отсутствия следила за порядком.

Поднявшись на второй этаж, Кривцов отпер двери квартиры и распахнул окно – в комнате показалось душновато, особенно после утренней прогулки на свежем воздухе. Поставив саквояж, он устало опустился в кресло. Кажется, только вчера состоялась встреча с Кавкой, а сколько времени пришлось провести в дорогах. Страшно подумать.

Услышав знакомое покашливание, Владимир обернулся. В дверях стоял Шама. Заговорщически подмигнув, он улыбнулся:

– С приездом, господин фотограф! Дай петников на пивечко!

– А-а, это ты, бродяга, – засмеялся Кривцов. – Ну, чем обрадуешь?

– От Кавки, – словак вытащил из-за отворота куртки большой пакет. – Кстати, у вас новый сосед. Квартиру Нерата снял бакалейщик.

– Вот как? А что же нотариус?

– Он скончался, – потупился Шама.

– Да? От чего?

– Любопытство, – усмехнулся словак и, уже выходя, бросил: – Кавка просил передать благодарность…

Владимир вскрыл пакет: Ворон, как всегда, предельно внимателен – внутри оказались счета гостиниц, в которых останавливался за время деловой поездки владелец фотоателье, накладные на получение уже оплаченных фотоматериалов, несколько писем от представителей фирм, готовых обсудить с господином Бартоком предложения по изготовлению рекламных фотографий, пачка денег, железнодорожные билеты и даже подарок, купленный в столице для госпожи Осовской.

Открыв обтянутый тонкой кожей футлярчик, Кривцов полюбовался серьгами и кольцом с мелкими бриллиантиками, зажатыми в тонкие лапки из черненого серебра. Да, Кавка верен себе.

Распаковав саквояж, фотограф отправился на кухню и сварил кофе. Услышав, как внизу звякнул колокольчик, он заторопился к дверям: наверное, это госпожа Осовская. Но в вестибюльчике стоял жандарм Геллер.

– Доброе утро, господин Барток, – трубно высморкавшись в большой клетчатый платок, сказал он. – Извините, что так рано, но долг службы обязывает. Разрешите?

– Конечно, конечно, – Кривцов пригласил его подняться в квартиру. Зная слабость блюстителя порядка, без лишних слов выставил на стол бутылку и маленькие рюмочки. – Не откажите отметить мое возвращение, господин Геллер.

Жандарм присел к столу, расправив пальцем пышные усы, взял рюмочку и лихо опрокинул ее в широко открытый рот.

– Вы путешествовали почти месяц, господин Барток, – вертя рюмочку в узловатых пальцах, осторожно начал Геллер. – Знаете, что тут случилось?

– Нет. А что? – фотограф предложил незваному гостю сигару. Закурили.

– Приличный табак, – глядя на кончик сигары, скупо похвалил жандарм. – Так вы совсем ничего?.. Впрочем, зачем тянуть. Убили вашего соседа, нотариуса Нерата.

– Бог мой, – отшатнулся Кривцов. – Но за что? Кому он мог помешать? Дом ограбили?

– Темная история, – тяжело вздохнул Геллер. – Темная и странная. Поймите меня правильно, господин Барток, я отнюдь не подозреваю вас в причастности к этому страшному преступлению, но долг службы…

– Что вы, что вы, – выставил перед собой ладони фотограф. – Спрашивайте все, что вам нужно.

– Мне не хотелось вызывать вас в участок, – снова вздохнул Геллер и налил себе еще. Выпил, глубоко затянулся сигарой и доверительно наклонился через стол к Кривцову. – Но начальство торопит. Вы, наверное, единственный человек, с кем я не побеседовал. Да еще сумасшедший словак. Правда, с ним и говорить-то не о чем. Дурак он и есть дурак, пусть даже покалеченный войной. Когда вы уехали, господин Барток?

– Знаете что, – словно раздумывая, предложил Владимир. – Пожалуй, я покажу вам счета и билеты. Так будет проще.

– Давайте, – вновь наполняя свою рюмку, согласился жандарм и начал просматривать поданные фотографом бумаги.

Видно было, что Геллер интересуется ими значительно меньше, чем содержимым стоявшей перед ним бутылки, но тем не менее он прочел все счета и проверил билеты. Допив спиртное, жандарм откинулся на спинку стула и блаженно полуприкрыл глаза.

– Знаете, этот Нерат, оказывается, был порядочной свиньей. Когда я осматривал его квартиру, обнаружил в стене нишу, через которую он подслушивал все, что делалось в вашем салоне.

– Не может быть! – изумился Кривцов.

– Хотите верьте, хотите нет, но это так. И еще у него нашли большую коллекцию картинок с голыми девками и прочей мерзостью. Не скрою, некоторые склонны считать одной из возможных причин его смерти соперничество и ревность…

– О чем вы, господин Геллер? – прервал захмелевшего жандарма Владимир. – Какая глупость!

– Но я же не сказал, что сам так считаю! Думаю, дело теперь закроют в связи с невыясненными обстоятельствами.

Внизу звякнул колокольчик, возвещая о приходе нового гостя. На лестнице послышались легкие шаги и шорох платья.

– Курт! Ты приехал? – На пороге комнаты стояла госпожа Осовская.

Увидев жандарма, она немного смутилась и вежливо пожелала ему доброго утра.

– Курт, я принесла свежие булочки.

– Я, пожалуй, пойду, – Геллер тяжело поднялся и неуклюже поклонился кондитерше: – Всего доброго.

– О, Курт! – едва дождавшись, когда за жандармом закроется дверь, госпожа Осовская бросилась на шею Кривцову. – Я так скучала! А ты мне даже ни разу не написал. У-у, противный! Ты, наверное, устал? Сейчас я сварю кофе.

– Да, дорогая, – нежно поцеловав ее маленькое ушко, покорно согласился фотограф. В конце концов прелестная тридцатилетняя вдова с двумя кондитерскими – тоже приобретение, да еще какое. Нельзя же жить здесь год за годом, оставаясь бобылем? Когда-то это начнет казаться весьма подозрительным.

– Я совсем забыла, – кондитерша мягко высвободилась и подала ему стопку газет. – Твоя почта.

Кривцов взял. Среди пачки газет оказалась открытка: ничего не значащий текст, стандартно-вежливые фразы, а на обороте вид императорского дворца. Значит, Марта добралась благополучно!

– Кто тебе пишет? – заглянула через его плечо госпожа Осовская.

– Так, один из поставщиков, – с безразличным видом показывая ей открытку, улыбнулся Владимир. – А где же обещанный кофе?

Собирая на стол, кондитерша нежно смотрела на своего Курта, стараясь ненароком коснуться его руки, плеча, ласково провести по волосам. Да, он ее, только ее! Конечно, Барток не так молод, но станет отличным мужем – добрым, домашним, милым, тихим. Именно о такой партии она мечтала с тех пор, как овдовела…

Кофе пили у окна, где ветерок с улицы приносил приятную прохладу.

– Смотри, как торопится Вайнерт, – засмеялась госпожа Осовская, показав Кривцову на бестолково размахивавшего руками учителя.

Натыкаясь на прохожих, он почти бежал, ничего не замечая вокруг. Однако, услышав, как его позвали, остановился.

– Что стряслось, господин учитель? – крикнула в окно кондитерша.

– Ужасные вести, ужасные! – подняв голову, ответил Вайнерт.

– Не надо паниковать, дорогой мой, – складывая газету, лениво откликнулся фотограф. – Скоро мы сломим сопротивление лягушатников под Верденом, и Париж наш.

– Вы ничего не знаете?! – брызгая слюной, заорал учитель. – Этого еще нет в газетах! Я сейчас был на станции. По телеграфу передали, что вчера русские корпуса под командой генерала Брусилова неожиданно перешли в наступление и глубоко прорвали наш фронт под Луцком. Казаки атакуют! Армия на грани катастрофы!

Госпожа Осовская испуганно вскрикнула и уронила чашечку с кофе. Кривцов бросил взгляд на календарь – было пятое июня 1916 года…

Примечания

1

Кавка (чешск.) – ворон, галка.

2

В Петербурге, на Дворцовой площади, располагался Генеральный штаб.

3

Чин в казачьих частях, соответствовавший званию подполковника.

4

Старое название города Загреб.

5

В то время Словакия входила в состав Венгрии.

Content

Василий Веденеев
Прорыв

Операция «Эскориал»

В Мадриде идет дождь

Молодой правовед

Дорога в Интерпол

Дело «капо дель капо»

Хорхе

Рамон

Тайник

Риск – дело благородное

Старый друг из альма-матер

Дядя Карл

Информация

Новый поворот

Операция «Эскориал»

Контора на Ривьере

Опекун безумца

Часть первая. Пешки в чужой игре

Часть вторая. Опекун безумца

Часть третья. Те, кто платит

Провинциальный фотограф

Примечания