Валерий Хайрюзов

Болотное гнездо

(сборник)

Болотное гнездо

Глава 1

Поезд прошел Батарейную, постукивая на стыках, втиснулся в стоявшее на путях казенное стадо грузовых вагонов и, тревожно гукая, по узкой щели стал пробираться к сортировочной станции, от которой до города осталось немного – с остановкой минут тридцать, не больше. Мимо окон потянулись темные, залитые нефтью цистерны, груженные лесом платформы. Худые бетонные столбы отсчитывали последние километры до дома.

Не дождавшись станции, Сергей Рябцов схватил вещмешок, торопливо попрощался со своими попутчиками и пошел к выходу. От городского вокзала до Релки добираться непросто – надо дождаться трамвая, затем пересесть на автобус, далее пешком. От сортировочной тоже пешком, и он решил сойти здесь.

Под усталое наждачное шипение тормозов он спрыгнул с решетчатой подножки, еще раз махнул вагону и мимо сидящих вдоль перрона старушек, вынесших к поездам цветы, помидоры, огурцы, морковь и прочую огородную мелочь, зашагал к вокзалу. Поймав на себе любопытные взгляды, Сергей приподнял подбородок, как говорил ротный, «поставил нос до горизонту», напружинил ноги, и мокрый асфальт тотчас же отозвался отрывистым стуком металлических подковок.

Вокзальчик был тот же: маленький, с облупленными кирпичными стенами, тесным залом, деревянными скамейками, крохотным, похожим на амбразуру, окошком кассы и все тем же написанным местным маляром табло с расписанием поездов.

Скользнув взглядом по сидящим на скамейках пассажирам и не отыскав знакомых лиц, Сергей пересек зал, толкнул дверь и очутился на привокзальной площади. И тут ноги сами собой повернули вправо. Чтобы попасть на Релку, нужно было подняться на виадук и перейти на другую сторону над округлыми спинами вагонов. Стукаясь буферами, они дробно, точно выбивая металлическую чечетку, куда-то двигались, вновь останавливались. Сотрясая вечерний воздух, осипшими голосами переговаривались диспетчеры. Сергею почудилось – это перекрикиваются между собой попавшие в западню вагоны. Пахло обязательным для всех станций и вокзалов мазутом, углем и еще чем-то особым, дорожным, отчего ему становилось всегда тревожно и неуютно на душе. Но сейчас эти запахи лишь напомнили ему, что служба в армии, Афганистан, госпиталь – все позади. Это уже не сон – он дома.

Деревянный настил виадука оборвался прямо над серыми шиферными крышами и прокопченными домами железнодорожного поселка, отполированные до блеска железные уголки ступенек побежали вниз, где вдоль улицы желтым ровным пламенем горели осенние тополя. Сергей на секунду задержался на верхней ступеньке, глянул поверх тополей. Там, за болотистой низиной, уже была видна Релка.

«Вон за Ангарой монастырь, – очутившись впервые с Сергеем на виадуке, показывал рукой отец, – от него смотря вниз, видишь озеро. Вон черная крыша торчит – это Брюхины. Рядом наш дом».

«Ага, вижу», – уставившись глазами в забор мебельной фабрики, тянул шею Сергей. Говорил, чтоб не обидеть отца, потому как свой дом он увидел через несколько лет, когда подрос и высокий забор фабрики уже не был ему помехой.

Уткнувшись тупым носом в Ангару, почти со всех сторон подпертая водой, пред ним лежала пойма Иркута. Утыканная закопченными кирпичными постройками, прошитая белыми нитками бетонных заборов, опутанная проводами, изрытая канавами, заваленная насыпями, надрезанная железнодорожными тупиками и мокрым полотном асфальтовой дороги, по бокам которой в низкое вечернее небо отрешенно смотрели крохотные, заросшие камышом озерки, болотистая пойма чем-то напоминала перегруженную, полузатонувшую баржу, которую первой же большой водой должно было унести вниз по течению.

Он отыскал тонкий шпиль Знаменского монастыря, от него взглядом опустился до озера, на краю которого под серой шиферной крышей все так же наособицу стоял дом Брюхиных, чуть левее разглядел свой дом. Все было на месте, как и два года назад, когда он уходил в армию, и, пожалуй, мало что изменилось с тех пор, когда он впервые отсюда увидел Релку. И сейчас ему для полного счастья не хватало одного – отца с матерью. «Эх, были бы они живы», – с неожиданной болью подумал он. Даже если бы он не приехал на поезде, а прилетел на самолете или приплыл на пароходе, все равно вначале пошел бы именно сюда и, будь сейчас у него крылья, полетел бы прямо над этой намокшей, бесприютной низиной, да что там полетел, пополз бы на животе к родному дому; во всем мире не было земли роднее, чем эта, где тысячу раз все было выхожено, потрогано, проверено.

В доме после окончания летного училища жил старший брат Петр. Но в последнем письме брат сообщил, что ему дали квартиру и он должен вскоре переехать в город.

Конечно, можно было сразу же к брату, но Сергей не знал адреса. Его надо было взять у бабки Марьи, которая жила на Релке через дорогу.

Спустившись с виадука, Сергей пошел вдоль железнодорожной ветки, затем, когда она завернула к элеватору, пересек широкую асфальтовую дорогу и по узенькой тропинке двинулся к поселку. Стараясь не запачкать сапог, он перескакивал с кочки на кочку. Кое-где на топкие места были набросаны доски, отслужившие свое баллоны, тазы, кирпичи, ведра. Чтоб не свалиться в грязь и не запнуться, нужны были особое умение и сноровка – привычным к асфальту, да еще на ночь глядя, сюда нечего было и соваться. Глаза находили, подсказывали твердую опору, он прыгал, тут же находил следующую – не дорога, а полоса препятствий, знакомая с детства.

Где-то рушились и создавались государства, строились города и дороги, взлетали в космос корабли – только дорога от станции к Релке была такой же, как и пять, и десять лет назад.

Глава 2

В детстве для Сергея не существовало вопроса: хорошее место Релка или плохое. Ясно как день – лучшее на земле. Лишь немного позже, когда шагнул за окружавшее ее болото, он понял: есть много мест, которые, наверное, гораздо лучше и приспособленнее для жизни, чем их поселок. Но вместе с тем понял и другое: своих родителей, друзей детства, как и место рождения, не выбирают. Тот, кто первым поселился здесь, был лишен выбора, лучшие места в округе были заняты, скорее всего, страх и великая нужда загнали их в эту болотину.

Прорвавшись сквозь отроги Саянских гор, уже на ровном просторном месте Иркут начал куролесить, петлять, менять свое русло и напоследок, ободрав бок Кайской горе, полез обниматься с холодной, знавшей себе цену, Ангарой. Пустить-то она в свое ложе пустила, но еще многие километры бежали порознь, держась своей стороны – слева мутный Иркут, рядом темно-синяя Ангара.

В устье Иркута, на пологом холме, стоял Иннокентьевский монастырь, белая высокая колокольня которого сторожила эту обширную низину.

Через монастырь проходил Московский тракт. Разбежавшись с горки, тракт прошивал длинную, в одну улицу, известную своей разбойной славой деревню Барабу, на выходе перепрыгивал через деревянный мостик и пылил дальше в сторону города.

Справа от мостика, за маленьким озерком, начинались Релки. На ровных, мало-мальски пригодных для жилья сухих пригорках без всякого плана лепились десятка два сколоченных наспех, иногда за ночь, завалюх. Селились здесь в основном те, кто был не в ладах с законом, кому податься некуда, а за болотами да озерами власти не вдруг достанут. Проехать сюда свободно можно было разве что зимой. Летом вокруг Релок болотная топь, комарье, поросшие камышом старицы, заросли боярышника, дикой яблони, тальника.

От железной дороги к Барабе протоптана тропа, но по ней ходили редко, да и то днем. Все скрыто от глаза – кусты, буераки, мокрый кочкарник. Встретит лихой человек – кричи не докричишься.

Деление на Релку и Барабу в общем-то условное, понятное тем, кто живет вдоль тракта или за болотом. Для остального мира все, что умещалось между монастырем и городом, считалось Барабой. Одни, и не без основания, связывали это со словом грабить, другие, более просвещенные, склонны были считать, что название пошло от Барабинских степей, мол, те же озера и болота, та же широта и простор.

Насаженная на тракт, как шашлык, Бараба была чем-то вроде фасада. Релки – задворки, забытое Богом место. О том, что здесь живут люди, вспоминали, когда подходило время службы в армии, да раз в год добирался налоговый инспектор. Иногда, чаще всего чтобы поставить последний диагноз, привозили на лошади фельдшера, доктора сюда не дозовешься – не та клиентура, к нему надо ехать самому.

Раньше устье было заповедной зоной, сюда наезжал поохотиться на уток генерал-губернатор, но после революции генералов развелось – плюнуть некуда. Весной вокруг Релок на узких, заросших травой озерцах и старицах с утра раздавался ружейный грохот. Тучей поднимались в воздух чирки, дикие утки, бекасы и без крика падали, забивались в осоку подранки, лишь изредка меж выстрелами доносился предсмертный всхлип лебедя-кликуна. Где-то к вечеру, распугивая кур, шаркая тяжелыми болотными сапогами, под злобный собачий лай, с сумками, забитыми до отказа дичью, выползали к тракту подвыпившие большие и малые начальники губернской милиции, городской управы и другие чиновники новой власти. Поселок косыми взглядами провожал их, чтоб тотчас погрузиться в свою привычную болотную дремоту.

В конце мая поросшая кустарником низина покрывалась табачного цвета дымком – то начинали проклевываться листочки. Через несколько дней вся ширь белоснежно, свадебно кипела, колыхалась от ветерка, в сторону города плыл медовый запах. В такие дни низина с колокольни Иннокентьевского монастыря казалась сказочным Эдемом. До сентября держалась зелень, летали майские жуки, пели птицы, порхали бабочки, стрекозы, потом, как по команде, пойма вспыхивала праздничным костром, но горела недолго, под осенними дождями опадал лист, жухла трава, и все возвращалось на круги своя; вновь напоминала о себе грязь, слякоть, хлюпающая под ногами вода. Как избавления ждали зиму, первых холодов.

Глава 3

Сережкин отец Николай Рябцов попал на Релки в начале тридцатых годов. А до того жил в небольшой деревушке Харчей. Как и все деревенские ребятишки, ходил в школу, бегал на охоту, рыбачил. Не думал и не гадал, что вскоре окажется далеко от дома.

Вначале в деревню пришла коллективизация, а за нею голод. Каждый справлялся с бедой как мог, ели лебеду, крапиву, варили очистки и все, чем можно было набить живот. В семье Рябцовых было девять душ: двоих, самых слабых, вскоре отнесли на погост.

Николай был старшим. Прибежав из школы и справив работу по хозяйству, уходил в лес, собирал грибы, ягоды. Однажды взял с собой девятилетнего братишку Леньку. Возвращаясь домой, шли напрямик через убранные колхозные поля. Братишка начал собирать оставшиеся колоски, набрал целую охапку. И тут их застукал бригадир. Ребята бросились бежать. Размахивая бичом, тот с криком поскакал за ними. Ослабевший от голодухи Ленька быстро запарился, начал отставать. Чувствуя спиной лошадиный дух, Колька пропустил брата вперед, толкнул в канаву и упал следом, прикрыв его собой. Озверевший бригадир стал полосовать его бичом. Подняться сам Колька уже не смог. Когда бригадир уехал, братишка выполз из канавы, сбегал в деревню за матерью. Домой Кольку привезли на телеге. Мать, плача, ругала всех на свете, больше всего доставалось мужу, который с кинопередвижкой кочевал по району, агитировал вступать в колхозы.

Дня через два Ленька высадил бригадиру стекла, а на другой день в село приехал милиционер. Мать, когда узнала, побелела лицом, опустилась на лавку, но тут же заметалась по избе, подняла Кольку с кровати и увела к соседке в баню. Через час принесла туда наспех собранную одежонку, краюху хлеба.

– Поезжай в город к Марье, – шепотом говорила она, – писем пока не пиши, после Покрова вернется отец, приедет к тебе.

Так оборвалось его детство. Уезжать из дома не хотелось, но деваться некуда – пожалуй, и правда загребут. Ну что ж, к Марье так к Марье, больше не к кому.

Марья слыла первой деревенской красавицей, кружила головы не только парням, но и женатым мужикам. Ей не было еще шестнадцати, когда выскочила замуж за красного командира Михаила Бутакова, не повезло, тот вскоре погиб на КВЖД. Недолго убивалась по мужу молодая вдова. В деревню приехал поп, борода смоляная, волосы кудрявые. Зачастила Марья в церковь, говорила: ставить свечи за упокой раба божьего Михаила. Но однажды в темный осенний вечер увидели, как, прикрыв платком лицо, шмыгнула Марья в поповский дом. На другой день Колька поймал в силки воробьев, зашел в церковь. Шла вечерняя служба. Марья отмаливала грехи, клала поклоны. Колька подкрался сзади и выпустил воробья тетке под юбку. Будто подброшенная дьявольской силой взлетела Марья над верующими, взревев, заметалась по церкви и, чуть не выбив у батюшки кадило, кинулась вон.

Батюшка прервал службу. Такого скандала в церкви деревня не помнила. Колька, можно сказать, отделался легко, отец выпорол его вожжами и на том неприятности для него закончились. А для Марьи только начались. От пересудов она бежала в город.

Колька попросил мать, чтобы принесла балалайку. Вспомнил, любила тетка слушать его.

Ночью пешком ушел на станцию, а утром сел на проходящий поезд.

Его обокрали перед самым городом, когда, миновав Батарейную, поезд подходил к Иннокентьевской; прихватив свои чемоданы, узлы, пассажиры потянулись к выходу. Те, кто ехал дальше, прилипли к окну. Рядом с железной дорогой расположился цирк «Шапито». Окаказалось, фокусы умеют показывать не только в цирке. Всего одну минуту смотрел Колька в окно, но этого оказалось достаточно, чтобы пропал его мешок. Натыкаясь на пассажиров, он заметался по вагону, затем, ошалев от свалившейся беды, выскочил на перрон. Мешок будто испарился. Поезд ушел, он остался стоять с балалайкой в руке и пришел в такое расстройство, что забыл, куда ехал и зачем. Ему захотелось обратно в деревню к матери. Наверное, он бы вернулся, будь деньги на обратный билет. Зажав балалайку меж ног, он сел на скамейку и расплакался.

Его будут обворовывать потом не раз, будут потери и пострашнее, будут рождаться и умирать дети, на фронте – гибнуть рядом товарищи, и в конце концов отнимут и саму жизнь, но это будет позже. А в тот момент не было человека несчастнее его.

От попутчиков, таких же горемык, как и он сам, Колька узнал: неподалеку от Иннокентьевского монастыря началось строительство мелькомбината, и он намеревался податься туда. Но кто теперь возьмет его без документов?

Марья жила километрах в шести от станции на Релке.

– Дойдешь до Скита, перейдешь через линию и по тропке топай до развилки. Дальше держи правее Иннокентьевского монастыря, – тыкая метлой, напутствовал его подошедший дворник. – Если не утонешь в болоте, часа через два дойдешь.

Минут через тридцать железная дорога вывела его на просторную заболоченную низину. Прошив ее насквозь у самого горизонта, точно в игольное ушко, дорога уползла в темное отверстие железнодорожного моста. Чуть левее виднелся город.

Серый, дымный – совсем не таким он видал его на фотографии, которая висела в избе-читальне. Рядом в лесочке глухо ударил колокол. Колька вздрогнул, пошарил по сторонам глазами. Справа, метрах в ста за озерком в лесочке, разглядел маковку деревянной церквушки.

Как петух на зорьке, еще не прочистив горло, колокол брякнул и, словно испугавшись самого себя, замолк. Затем, услышав солидный и мощный бас колокола Иннокентьевского монастыря, точно заторопился ему вслед и, уже не стесняясь, забил изо всех сил. Казалось, еще немного, и он расколется или, пуще того, выпрыгнет из своей деревянной одежонки. Но сухой отрывистый голосок сделал свое дело – разбуженно, на всю округу, печально и торжественно выводил державную песню Иннокентьевский.

Колька знал, Иннокентьевский был мужским монастырем, и он стал искать женский, который, по словам тетки, находился неподалеку, на противоположном берегу Ангары.

Он еще не знал, что слышит колокола Иннокентьевского последний раз. Вскоре опальным колоколам вырвут языки и, при большом стечении ропщущего народа, сбросят на землю. Ночью тайком поднимут с двухметровой глубины, разобьют на куски и, сгрузив на телеги, отправят переплавлять в город на завод.

Впереди Кольки в опрятной городской одежде шла женщина, семенила тонкими птичьими ножками. Она несла увязанные стопкой книги. Заслышав колокольный звон, поставила книги на землю; упала на колени и, крестясь, начала класть поклоны в сторону Иннокентьевского.

Вблизи она оказалась гораздо старше, почти старухой. Колька хотел было обойти ее, но, поколебавшись, решил спросить, правильно ли идет.

– Туда, туда, – заправляя под платок волосы, быстро ответила старушка. – Держись только левой руки, справа болотина, утонешь. – Вскинув сухую руку, она положила на себя крест. – Ты зриши, всемилостивая, немощи наши, озлобление наше, нужду, потребу нашу, услышь нас и не лиши нас помощи твоей державныя. Рассеянных собери, заблудших на путь правый наставь, старость поддержи, воздвигни нас из глубины греховныя…

– Давайте я вам помогу, – подождав, когда бабка закончит молитву, предложил Колька.

Она испытующе глянула на него, заколебалась, но Колька, не дожидаясь согласия, взял книги, протянул старухе балалайку, чтоб не думала, что сбежит.

«Прохлопал свое, теперь неси чужое», – увидев, сказал бы сейчас отец.

Позже, разгадав его, люди будут пользоваться этим. Но никогда он не роптал, делал за себя и за других, хотя редко получал благодарность, даже наоборот, злились, называли дурачком, а он посмеивался: «Кто умеет – делает, кто не умеет – языком треплет».

Когда до ближайших домов осталось метров сто, дорогу преградило узкое, наполовину пересохшее озеро. Старушка пошла в обход, Колька же решил сократить путь и рванул на другую сторону по кочкам. Уже у самого берега нога соскользнула, и он, хватая зеленую болотную ряску, провалился в холодную жижу. По инерции дернулся разок-другой и, чувствуя, что проваливается все глубже и глубже, испугался.

– Бабуся, бабуся, помоги, провалился я!

Старушка мелкими шажками обежала болотину, у крайнего забора подняла с земли жердь, волоком подтащила к берегу и, обдавая жирными брызгами, стала пихать ее Кольке. Он схватил жердину одной рукой, а другой взгромоздил на нее книги. Старушка поднатужилась, потащила его к себе.

На берегу Колька стал счищать щепками с одежды жирную, налипшую толстым слоем грязь. Когда дошел до ног, вспомнил: на нем были сапоги. Он хотел броситься обратно, но старушка крепкими пальцами схватила его за рукав и показала глазами на выпрыгивающие из черной жижи пузыри, тихо сказала:

– Смотри, во второй раз не отпустит.

И Колька, напуганный даже не смыслом сказанного, а тем, как это было произнесено, дрогнул. Хоть и жаль сапоги, но себя жальче.

Так и пошли они по улице. Впереди бабка с балалайкой, за ней, загребая пыль грязными штанинами, босой Колька. Если бы сейчас встретила тетка Марья, да что там она – родная мать не узнала бы его.

Старушка привела к себе, налила в таз воды, он снял штаны, вымыл пахнувшие болотом ноги, затем вышел во двор, сел на истыканную колуном чурку и стал смотреть на распоротый угол дома: из прорехи до самой завалинки высыпалась земля, на крытую драньем крышу, на старуху, уже вовсю хлопотавшую по хозяйству. Чуть наискосок, за крохотным огородиком, из кустов темными окнами на него исподлобья смотрел обнесенный крепким тесовым забором бревенчатый дом.

– Бабуля, а где Марья Коршунова живет? – спросил он.

– Марья? Так она напротив.

– А это чей дом? – Колька показал большим пальцем через плечо.

– Этот? – старушка выпрямилась, проследила за Колькиной рукой. – Это Евсея Мартыновича Брюхина, хозяина и благодетеля нашего, – уже другим, церковным голосом, перекрестившись, ответила она.

Глава 4

Вечером, зажав под мышкой балалайку, Колька пошел к Марье.

– Дураков и в алтаре бьют, – выслушав его, совсем не зло сказала она. – Придет Коршунов, подумаем, что с тобой делать. – И, улыбнувшись одними глазами, добавила: – Коли принес балалайку, играй, артист из погорелого театра.

Обрадовавшись, что Марья не помнит зла, Колька не заставил себя долго упрашивать, ударил по струнам и запел свою коронную:

Ты Подгорна, ты Подгорна, широкая улица.

По тебе никто не ходит, ни петух, ни курица.

Если курица пойдет – то петух с ума сойдет…

В городской, непривычной для Колькиного взгляда одежде тетка выглядела моложе, чем в деревне. В чем причина, он понял позже: теперь Марья молилась не на попа, а на механика с аэродрома.

Федор Коршунов – высокий, под потолок, молодой парень, поскрипывая хромовыми, собранными в гармошку сапогами, внимательно оглядел Кольку с головы до ног. Колька тут же выпятил грудь, ему захотелось выглядеть постарше, посолиднее.

Врастяжку, точно вытягивая из себя клещами каждое слово, Коршунов сказал, что так и быть, поговорит с начальством. Через пару дней он взял его на аэродром, там выдали форменную фуражку, поношенные сапоги и назначили аэродромным рабочим. В его обязанности входило мыть полы, подметать стоянки, убирать мусор. Чтобы не зависеть от своенравной тетки, жить он стал у монашки. Приглянулся он ей, за что ни возьмется – все ладится. И дров наколет, и печь затопит, а уж на балалайке начнет играть, так ноги сами в пляс просятся. Не квартирант – находка.

Вскоре Николай познакомился со своим одногодком и соседом Ленькой Брюхиным, крепким конопатым детиной. Тот, как и Рябцов, числился аэродромным рабочим, но Кольке до Леньки – как до луны. На Брюхине был форменный китель с медными пуговицами, на которых были выдавлены крылышки, слева на кармане прицеплен значок Осоавиахима. Вот форменную фуражку он почему-то не любил, носил шитую на заказ, в крупную клетку, модную кепку, из-под которой выпирал рыжий густой чуб.

Освоившись на Релке, Колька решил съездить домой, попроведовать отца с матерью. Купил новую рубаху, начистил форменные пуговицы на кителе, намазал дегтем сапоги, купил билет на поезд и поехал.

За ним пришли ночью, бригадир и еще двое хмурых мужиков, и до приезда милиции посадили в амбар. К утру младшие Колькины братья сделали под стену подкоп. Ободрав о бревно спину, он выполз на волю и, держась подальше от дорог, по тайге ушел к железной дороге. В пассажирский сесть побоялся, вскочил на товарняк, размазывая по щекам, вперемежку с угольной пылью, слезы, покатил обратно в город.

На сортировочной спрыгнул на ходу с поезда и, хоронясь в кустах, пробрался к Релке. Пока было светло, сидел в боярышнике, и лишь когда стемнело, заполз к бабке Наде в огород, спрятался в картофельной ботве.

Вечером, когда она вышла во двор, негромко окликнул ее. Баба Надя начала было причитать, но Колька приложил палец к губам, старушка молча выслушала его и ушла к Брюхиным.

На другой день Колька с попутным обозом шел в Качуг. За подкладкой фуражки лежала записка в Бодайбо к уполномоченному по заготовкам пушнины Рыхальскому. В ней Евсей Мартынович просил пристроить Николая.

В Качуге Колька попросился на баржу, которая шла вниз по Лене. Если бы не балалайка, пожалуй, не взяли бы его. Но своей игрой растопил он матросские души. Добравшись до Усть-Кута, баржа стала под загрузку, а Николая передали другой команде. Через месяц, голодный и оборванный, ступил он наконец на бодайбинскую землю, разыскал Рыхальского. Тот прочитал записку и отправил к горному инженеру Галееву. Инженер выслушал его, спросил, что он умеет делать.

Колька достал свою палочку-выручалочку балалайку, ударил по струнам. И здесь сработало. Галеев оказался большой любитель народных инструментов. Первое время держал он Кольку при себе посыльным, а весной оформил разнорабочим, бить шурфы у старателей. И полетело времечко: длинный-предлинный день и короткая, одно мгновение, ночь. Едва хватало сил дойти до нар. Тут уж было не до балалайки. О ней напомнил сын Галеева Аркашка. Отец взял сына с собой на участок, и тот, от нечего делать, слонялся по баракам. Он-то и наткнулся на нее. И Николай, вспомнив своих братьев, стал по вечерам обучать его игре на балалайке. А в свободные дни брал мальчишку в тайгу, показывал, как надо ставить силки, учил разгадывать следы. Привязался мальчишка к Николаю – без него ни шагу. Раза два Галеев на праздники брал Рябцова в Бодайбо, показывал балалаечника гостям. Тут уж Колька выкладывался от души.

А следующей весной в Бодайбо объявился Ленька, привез новости: в его отсутствие на Релку приезжал участковый, искал Рябцова. От известия засосало у Николая под ложечкой. Подумалось, захотят, найдут и здесь, куда бежать дальше – некуда.

– Не бойся, никто не знает, где ты, – щуря глаза, говорил Брюхин. – Будем вместе работать, меня Галеев ночным дежурным по участку взял.

– Шнырем? – воскликнул Колька. – Сразу в начальники.

– А ты как думал? Аркадий Халипович кого попало не возьмет. Он наш мужик – барабинский.

К зиме старатели начинали разъезжаться по домам. Николай оставался на участке заготавливать дрова на следующий сезон, а заодно охотился, сдавал пушнину и мясо Рыхальскому. Расчет за него получал Ленька.

Колька довольствовался тем, что сыт, одет, есть крыша над головой. Нетребовательный к себе, покладистый, он устраивал всех: Галеева и Рыхальского, не говоря уже о Брюхине.

Однажды Ленька остался на зимовку вместе с Рябцовым.

«И чего это он, – размышлял про себя Николай. – Ну, мне ладно, отсидеться надо. А ему зачем? Сидел бы дома в тепле, спал на простынях, как белый человек».

В начале ноября Ленька вызвался сходить на прииск за керосином. Взял собаку и ушел. Ночью собака прибежала обратно. Утром Николай пошел по следу, нашел Леньку совсем в стороне от прииска, в пятнадцати километрах от участка с вывихнутой ногой, еле живого.

– Не бросай… – прохрипел Ленька, увидев Николая. – Хотел напрямик и блуданул. Попал в наледь, ногу подвихнул.

«Кого ты, Шнырь, собрался обмануть? – подумал Николай. – Скорее всего хотел обойти милицейский пост, пронести и перепрятать золотишко. Дурак! Зимняя тайга стережет лучше любой охраны и милиции».

Взвалив на себя приятеля, Николай попер его обратно на участок. Почти месяц отхаживал Леньку, отпаивал разными отварами, можно сказать, вытащил с того света, но тайга зарубку свою оставила. С той поры охромел Брюхин, при ходьбе стал припадать на ногу.

Пока были в Бодайбо, Брюхин заискивал перед Николаем, но, едва вернулись на Релку, все стало на прежнее место: Ленька – барин, Колька – слуга. «Рябой – фартовый парень, – щуря желтые, как у совы, глаза, говорил он дома. – Его, как хорошую собаку, надо рядом держать».

Такая, с позволения сказать, дружба продолжалась недолго, на одной из вечеринок встретил Колька Зуеву Наталью, приехавшую из деревни на Барабу. Увидев черные смолистые косы, Колька понял: пропал, втрескался, как говорили в деревне, по уши. В тот вечер он превзошел себя: пел, плясал, не выпуская из рук балалайки. Приглянулся он и Наталье. Все бы ничего, да на Наталью положил глаз Ленька.

Меня сватал конопатый,

А рябой на перебой.

Я рябому отказала,

Конопатый будет мой,

– задираясь, пела Наталья.

Колька не оставался в долгу:

– Моя милка маленька,

Чуть побольше валенка.

В лапотки обуется,

Как пузырь надуется.

Кончился вечер тем, что Наталья начала сдаваться:

– Девки спорили в соборе,

У кого оборка доле.

Доле, доле у меня,

Полюблю Николку я.

Набычившись, Ленька подошел к Николаю, выхватил балалайку и – хрясь об колено. Николай не стерпел, закрутил пьяному Леньке руку за спину, вывел на крыльцо и пустил головой в сугроб. С тех пор между ними кошка пробежала, встретятся: у Брюхина глаза, как у быка, нальются кровью, пройдет мимо, голову в сторону, до хруста в шейных позвонках. А когда привел Николай Наталью к монашке в дом, так и вовсе объявил войну. Рябцов посмеивался. Но не уступил, когда Брюхины внаглую оттяпали пол-огорода. Николай вытащил столбы и поставил на прежнее место. Брюхины ночью вновь передвинули столбы, и, когда Николай начал восстанавливать демаркационную линию, старик Брюхин набросился на него с топором. Николай колом выбил топор, тот в дом за ружьем. Ленька вырвал у отца ружье.

– Че, хочешь, чтоб обратно в деревню отправили? – запальчиво крикнул он Николаю. – Могу пособить.

– А ты хочешь, чтоб я тебе другую ногу переломал, – отпарировал Рябцов. – Смотри.

– Пусть живет, – сказал Ленька. – Ты что, батя, из-за этого лаптя захотел срок схлопотать? Подождем маленько. Не уйдет он от меня, помяни мое слово.

Как-то поздней осенью возвращался Николай домой берегом Ангары. На самом безлюдном месте догнали его на лошадях и чуть не смяли. Бросился Николай с обрыва в воду. Его подхватило и понесло по течению. Несколько раз он подплывал к берегу, но не за что было ухватиться, между водой и твердой землей стоял лед. Кормить бы ему рыб, да услышала крик татарка Гульнара Ханова. Она ходила на Ангару по воду. У Николая уже не было сил, хорошо Ангара в том месте делала поворот, и его тащило рядом с берегом. Крючком от коромысла подхватила Гульнара утопленника за хлястик и вытащила на берег.

Когда началась война, Николай ушел на фронт; Леньку, по причине хромоты, в армию не взяли, и он вскорости уехал в Бодайбо. В конце войны за какие-то махинации ему дали срок, но после смерти Сталина была большая амнистия, он вышел на свободу и женился на красивой, похожей на цыганку, буфетчице с железнодорожного вокзала, взял ее с ребенком, с маленькой девочкой.

Николай Рябцов, демобилизовавшись из армии, снес монашкину избушку, и всей улицей, как говорили, помочью, построили большой засыпной дом с тремя окнами на дорогу. Уже в нем появились на свет Петр, затем Людмила, а в начале шестидесятых, как смеялись в доме, родился поскребыш – Сергей.

Принимала его Марья. Произошло это ночью. Когда у Натальи начались схватки, Николай побежал на мельницу за «скорой», но, как на грех, перед этим прошли дожди, и на Релку проехать было невозможно. Пока «скорая» крутилась на Барабе, пока добрались до дома, все свершилось. Марье пришлось принимать еще одного, – к утру наконец-то (после нескольких выкидышей) разродилась жена Брюхина – Клара.

К тому времени Релка расширилась, ей стало тесно на сухих пригорках. Образуя новые улочки и переулки, она, горбясь, начала теснить кустарник, мало того, безрассудно полезла в болото и, увязнув чуть ли не по ставни, выползла к тракту. Строили в основном засыпушки из обзола, но кое-кто ухитрялся из бревен; со стороны улицы забор, сбоку навесы, бани, на задах стайки – почти у каждого завелась скотина. Пережив страшную войну, солдаты-победители здесь, под боком у города, пытались обмануть судьбу. Вопреки грабительским налогам, всевозможным запретам и стесненности, и даже вопреки здравому смыслу старались устроить свою жизнь так, как жили в деревнях их отцы и деды.

Ранними летними утрами раздавался звук пастушьего рожка, люди выгоняли скотину за ворота. Выгнав пастуху коров, бабы с ношами, в которые входило по четыре, а иногда и по шесть четвертей, шли кто на железнодорожный вокзал, кто в город на базар продавать молоко, чтобы на вырученные деньги купить хлеб, сахар, соль. Релка так и не заимела ни собственного магазина, ни больницы, ни клуба – все это находилось за Барабой возле мелькомбината, в подвалах и домах, которые остались от взорванного Иннокентьевского монастыря.

В конце пятидесятых годов запретили держать скотину. Порезали, пораспродали люди коров, и вместе с ними ушла с улиц радость. С той поры поселок медленно, но верно начал умирать. Все чаще на улицах попадались пьяные, то и дело вспыхивали драки. Одурев от водки, мужики, в бессилии что-либо исправить, гоняли баб, ребятишек, срывали на них злобу.

С тех пор поселок стал вроде пересыльного пункта. Переезжали сюда ненадолго, чтоб через год-другой перебраться в город. Для себя Релка ничего не оставляла, держалась на стариках. Молодые уходили на Барабу или на станцию и бесследно растворялись в людском море.

Один раз улицу пробовали благоустроить, пригнали трактор, но он застрял в первом же болоте. Пригнали другой – провалился и он. Выручили военные, в поселок пробились тягачи. Солдаты навели гать, пропахали канавы, содрали с дороги траву. Вскоре канавы засыпали золой и мусором, а тут прошел слух: вот-вот начнут строить мост через Ангару, и все стали молить Бога, чтоб прошел мост через Релку. Расчет был прост: начнется строительство, снесут дома, дадут квартиры. Но обошли проектировщики Релку стороной, в двух километрах построили мост, от него в сторону Ново-Ленино отсыпали дорогу. И сразу же поднялась почвенная вода, начало топить огороды, подполья. Те, кому было суждено жить и умирать на Релках, сопротивлялись новой беде, как могли: завозили на улицу гравий, шлак, опилки, обсыпали дома, поднимали огороды, но болото все с той же равнодушной ненасытностью заглатывало подсыпку, и со стороны казалось, поселок топит в болоте себя сам.

Дома, что неосмотрительно залезли в болото, понемногу уходили в трясину, огороды пришлось забросить, только поваленные трясла да торчащие во вce стороны столбики напоминали о том, что здесь когда-то было жилье. Зимой все сравнивал снег, редко кто выглядывал на улицу, в основном сидели по домам – появился телевизор, и можно было прямо из дома смотреть на другую, красивую жизнь. Летом становилось полегче, повеселее. Оживала, выползала на улицу ребятня, купалась тут же между домов в наполненных дождевой водой песочных ямах. Те, кто постарше, шли на озеро Курейка или Иркут. Возвращаясь с речки, шарили по кустам, собирали землянику, кислицу, костянику. Чуть позже, осенью, рвали черемуху, дикую яблоню, боярку. У каждого были свои заветные места. Но вскоре и кустарник принялись мять бульдозерами: с одной стороны – садоводы, с другой – строители кожзавода. И Релка, потеряв все, что только можно потерять, смиренно, как брошенная на произвол судьбы старуха, покорно ждала своей кончины.

Глава 5

Не знал Сергей, что идет по той же дороге, по которой когда-то пришел со станции на Релку его отец, по ней же уходил и невредимым вернулся с фронта. Говорят, в жизни многое случается повторно, но известно и другое: если даже повторить чей-то путь, попадешь в свое, предназначенное только тебе, место.

Не одно стремление быстрее попасть домой вытолкнуло его на Сортировочной, но и не осознанное в первый момент желание вернуться домой той же дорогой, по которой два года назад шумной компанией провожали его в армию. Этим он как бы завершал неведомо кем придуманный ритуал, ему он приписывал, что остался жив, а значит, соблюдая его, как бы получал гарантию на будущее. В молодости то, что прошло, – не в счет, главное, что ждет впереди.

Он вдруг поразился тишине: едва сошел с насыпи, она окружила со всех сторон, придавила к земле. Через некоторое время Сергей начал тяготиться ею: он привык – тишина и сумерки таили в себе опасность, казалось, его кто-то пристально рассматривает, решая, что с ним делать дальше.

К своему дому он вышел, когда совсем стемнело. Начал накрапывать дождь, на улице было пусто и неуютно. Дом смотрел темными немыми окнами, холодно и отчужденно, точно знал свою судьбу намного вперед. Сергей попробовал открыть ворота, но они оказались запертыми изнутри, и тогда он легко, как в детстве, перемахнул через забор и очутился в ограде. Справа шелестела под дождем яблоня-дичка. Сергей выкопал ее и притащил из леса, когда пошел в первый класс, сейчас ей уже стало тесно во дворе. Поднявшись над забором, она одним краем легла на крышу, другим свесилась в огород. Сени были закрыты, но он знал, как открывать их. Засунул пальцы под дверь и потянул вверх. Дверь качнулась и провалилась вовнутрь. Сергей шагнул в темноту, на ощупь нашел дверную ручку, под ней висел круглый замок. Он помнил, ключ обычно лежал сверху, на притолоке. Пошарил – пусто. Сергей потянул пробой, и он вместе с замком вылез наружу. Дверь открылась сама, словно узнала его. Он шагнул через порог, привычно нащупал выключатель. Посреди дома тускло вспыхнула лампочка, осветив насыпанную прямо на пол картошку, старенький комод, круглый стол, табурет, угол дивана, у которого худыми ребрами выпирали наружу пружины.

Сергей поставил на пол вещмешок, присел на табурет.

Сколько раз он мысленно приезжал сюда, входил в двери, просыпался во сне вон на той кровати, которая, поблескивая темной пружиной панцирной сетки, одиноко стояла в углу. Под кроватью разглядел желтую, чем-то напоминавшую пополам разрезанную дыню, балалайку.

И вдруг перед глазами встал другой вечер: лето, открытое окно, а у окна сидит на табуретке отец, и в руках у него бьется балалайка. Было ли так, или он все придумал?..

Сергей решил растопить печь, поджарить картошку, в поезде он жил на пирожках – кончились деньги. И вообще с огнем как-то веселее. А к брату можно будет поехать и завтра.

На заборке висела старая фуфайка. Сергей надел ее и вышел на улицу. Отыскал под навесом с хлябающим топорищем колун, за сенями намокшие доски. Он вытащил из середины одну посуше, колуном переломал на короткие палки, занес в дом. На печной задвижке лежал коробок с единственной спичкой. Сергей достал из кармана железнодорожный билет, подложил его под лучины и чиркнул спичку. И вдруг заметил, как резко качнулось в крохотную, готовую вот-вот погаснуть точку, пламя на конце спички.

– А ну, убирайся подобру-поздорову, – вздрогнул он от глухого, точно просеянного сквозь сито, старческого голоса.

Сергей поднял голову. В дверях стоял мужчина, лицо его было в тени, но зато хорошо был виден в руках топор. Сергей положил на плиту коробок, краем глаза поймал лежащую в углу кочергу, свободной левой рукой, будто нехотя, поднял ее и поправил в топке поленья, хоть надобности такой и не было – спичка погасла, взял, чтоб хоть что-то было в руках,

– Когда входят в дом, то обычно просят разрешения, или, на худой конец, стучатся, – стараясь казаться спокойным, сказал он, не оборачиваясь.

– Вот что, друг сердечный, убирайся. Не доводи до греха, иначе…

– Что иначе? – опросил Сергей.

Он вдруг кожей почувствовал: есть кто-то еще за окном, и не просто сторожит его, а держит на прицеле. Если дернется – прикончит через окно. Не убили там, убьют здесь, в собственном доме. И опаснее был тот, что за окном. «Нужно резким броском в простенок, там выключатель. Свет. Надо погасить свет», – быстро соображал он, чувствуя, как под гимнастеркой, с каждым ударом набирая силу, рвется из груди сердце.

Стоявший в дверях кашлянул, голова его подалась вперед, свет от лампочки упал на лицо. Сергей повернулся и увидел усохшего до прозрачности деда, и в первый миг Сергею показалось: стережет его не человек, а серая, похожая на смерть, тень.

– Кто позволил тебе замки ломать? – тяжело дыша, угрожающе закашляла, зашипела она. – Залазят, как к себе домой.

– К себе, Евсей Мартынович, к себе, – облегченно вздохнул Сергей, признав соседа – деда Брюхина.

Старик перестал кашлять, некоторое время молча смотрел на Сергея, затем приставил топор к порогу.

– Вот незадача, – разочарованно произнес он. – А я слышу: собака залаяла. Пошел, гляжу: замки сорваны. Ну, думаю, жиган в дом забрался. Чего к нам не зашел-то? Не чужие, поди. Петька вчера был, не сказал, что ты приехал, – уже помягче проговорил Брюхин. – Ленька! – еле слышно крикнул он в окно. – Свои здесь, свои.

Притомившись, Брюхин замолчал, и Сергею показалось, дед вышел в сени, оставив в комнате свое глухое тяжелое дыхание.

– Вот как, значат, вернулся, – напомнил о себе старик. – А я слышал, вроде убили тебя.

– Как видите, живой, – усмехнувшись, ответил Сергей. – Да вы что в дверях стоите, проходите, садитесь.

Раньше старика Брюхина Сергей боялся до ужаса. И не только он, вся релская ребятня. Редко кто заходил к ним домой, а так, в основном до ворот. У Брюхиных двор был огорожен глухим забором, во дворе злые кобели, попробуй сунься – разорвут. Но пуще всего боялись страшной молвы, которая тянулась за дедом Евсеем. Когда-то Евсей Мартынович Брюхин жил на Барабе, работал ветеринаром, держал пару резвых рысаков, легкую кошевку, на ней разъезжал по вызовам. Но поговаривали, что попутно, занимался он и другими делами.

Как-то зимним вечером, хватанув для сугреву в трактире стакан водки, возвращался Брюхин домой. На самом конце Барабы догнал женщину. Хоть был и пьян, но все же определил: одета справно – шуба, шапка, в руках увесистый чемоданчик. Давал себе зарок Евсей не следить там, где живешь, но не утерпел, погода как на заказ: снег метет, на дороге пустынно, темно. Разогнал лошадей так, что ветер в ушах запел, и на полном скаку, обгоняя, метнул удавку. Попал! Кошевка подсела на рессорах, привязанная за облучок кожаная бечева, бороздя по краю сиденья, врезалась Брюхину в бок и забилась, задергалась под рукой, ну точь-точь, как ночью на рыбалке, когда, ухватив наживу, рвет лесу таймень. Евсей огрел лошадей плетью, и те понесли кошевку за дома, в темень, к озеру, волоча за собой, как мешок, хрипящую женщину. На льду Брюхин быстро сдернул с женщины шубу, бросил в кошевку чемоданчик, одежду, а тело головой в прорубь.

Утром его растолкал Ленька:

– Батя, а, батя, муфта-то Катькина.

– Что мелешь? – не поняв спросонья, рявкнул Брюхин. – Пошел вон!

– Муфта и шуба, там, в сарае, сеструхины.

Брюхин выскочил во двор, забежал в сарай. Точно, вещи были старшей дочери Катерины.

– Молчи, сукин сын, – прошипел он на трясущегося Леньку. – Молчи!

Ночью баграми вытащили Катерину из проруби. Той же ночью, уже под утро, повесилась жена Брюхина – Федосья. Похоронили мать и дочь рядом на кладбище за Иннокентьевской, в Порт-Артуре, как говорили тогда. Не поскупился Брюхин, заказал каменные надгробья. Все чаще стали видеть его в церкви. Сгорбившись, диковатый, худой, зажигал он свечку, шаркая ногами, ставил ее перед иконой за упокой рабы божьей Екатерины, падал на колени и, крестясь неистово, клал поклоны. А вскоре переселился он с Барабы на Релку, откуда-то из деревни перевез огромный бревенчатый дом, собрал его у монашки на задах огорода, у самого болота. Там и жили особняком от остальной улицы.

Сергей никогда не бывал у Брюхиных, а если и бывал, то не дальше забора.

Как-то весной в городе открылся новый цирк. Увидела ребятня канатоходцев и ну ходить по заборам. Конечно, гоняли их, но попробуй поймай, пока хозяин выскочит со двора – ищи ветра в поле. Облазили все, но оставался неприступным забор Брюхиных.

Первым решился посягнуть на него Сергей – поспорил на десять шалбанов со своим дружком Гришкой Дохлым. За болотом, на кочках, собрались зрители, на всякий случай подальше от дома, еще спустит пса, но Сергей знал: Брюхиных нет дома, уехали в город, а дед обычно днем спит. В случае чего удрать от него – пара пустяков.

Забравшись на трехметровую высоту, он двинулся в путь. Слева от него по двору, сторожа каждое движение, волоча по натянутой проволоке цепь, шел брюхинский волкодав. Нет, он не лаял, капая слюной, шел молча, вся его свирепая морда выражала холодное нетерпение и ненависть.

Сергей благополучно дошел до середины и тут услышал крики за болотом. Он остановился, развел для равновесия руки, медленно повернул голову и чуть не свалился. Сзади, с внешней стороны забора, за ним, молча, шел дед Брюхин, в руках у него был оплетенный медной проволокой кожаный бич.

Сергей поразился: у деда и у собаки было одно, схожее выражение, разве что у деда не капала слюна.

«Вот так влип, – подумал он. – Там собака, здесь дед, как пить дать, исполосует бичом».

Тело вмиг стало легким, почти невесомым. Позже подобную легкость тела и холодящий озноб он испытал, когда впервые, попав под пули душманов, перебегал через дорогу под защиту бронетранспортера.

Быстро перебирая ногами, как во сне, он побежал вперед по забору и, не удержавшись, прыгнул к Брюхиным во двор прямо на собачью будку. Почти одновременно взвился в воздух волкодав, ухватив его за штанину, но не тут-то было: оставив в собачьих зубах гачу, Сергей оттолкнулся от будки, взлетел по навесу на крышу. Ветер опахнул оголенную ногу. Не останавливаясь, добежал до края и сиганул прямо в кусты боярышника, знал – там его не достанут.

С той поры прошло много времени, вон они даже породнились, но чувство страха перед Брюхиным не прошло.

– Так дом-то уже тово, продал Петька дом, – тихо, будто для себя, сообщил Брюхин.

– Как продал, кому? – не понял Сергей.

– Нам продал. Женька женится, а Петьке квартиру выхлопотали, вот и порешили. Мы уже в огороде теплицу строить начали.

Будто обухом своего топора ударил по голове Брюхин. Куда же ему теперь податься? Расстроенный Сергей даже не заметил, как старик вышел из дома.

Нелегко складывались у них отношения с соседями. После смерти отца мать даже сделала предположение, что убийцы – Брюхины, но следствием было установлено, что Леонид Евсеевич был в то время на севере, а дед уже давно никуда не ездил. И настоящим потрясением было для Сергея письмо брата, в котором он сообщил, что женится на Брюхиной Рите.

«Что ж, когда берут невесту, то вместе с нею берут и приданое, даже если оно такое, как Брюхины, – успокаиваясь, подумал Сергей. – И пусть с ними разбирается Петька. Мне с ними детей не крестить. А с домом как-нибудь решим, прав Евсей Мартынович, теперь мы не чужие».

Глава 6

Вновь стукнула дверь, Сергей обернулся, в дом опасливо заглядывала бабка Марья.

– Баба Мария, заходи! – обрадовавшись, крикнул он. – Это я – Сергей.

– Ой, Сережа! – охнула Марья. – А я смотрю – свет. Петька вчера был, просил поглядеть. Тут на прошлой неделе бичи залезли. А ить картошка осталась – упрут и пропьют. А ты никак с армии вернулся? Вырос-то, вырос! Ни за что бы не узнала. Вот бы мать-то, покойница, поглядела на тебя, – Марья смахнула набежавшую слезу. – Да чего стоим-то, пошли к нам, Федор с работы пришел. Он ить сейчас сторожем на мельнице работает.

На Марье была наброшена стежонка, голова прикрыта темным платком, на ногах резиновые калоши, видно, торопилась.

Сергей стоял молча и силился проглотить подступивший к горлу комок.

– Да пошли, пошли, Федору покажись, – торопила Марья.

– Я чуть позже, печь надо протопить, холодно в доме.

– Ладно, посиди, а я счас бегом, – быстро согласилась бабка.

Но выйти из дома она не успела, в сенях заскрипели половицы и, согнув голову, в дом влез дед Федор. Он глянул на Сергея сверху из-под потолка, оттопыренные уши шевельнулись, дед узнал его.

– С приездом, – будто чугунный шар выкатил он из себя первое слово. – Молодец! Хорошо, видно, служил, – дед разглядел под распахнутой фуфайкой увешанную значками грудь. Затем шагнул к дивану, тронул пружины и осторожно сел, сложился, как складной метр.

– Ну, теперь держись, девчонки проходу не дадут. Красавец, прямо как мой Федор в молодости.

– Баба Мария, перестань, – взмолился Сергей. – Еще загоржусь.

– Хорошо, что приехал, – перевела разговор Марья. – А то тут про тебя разное болтали.

Сергей уже знал, что о нем говорили. Он лишь слабо улыбнулся и махнул рукой.

– Узнаю Релку, – сказал он. – Даже если ничего не случилось, так выдумают,

– Верно, Сережа, верно, – поддержала его Марья.

– Есть такая болесь, есть. Федор в конце войны в плен попал, самолет подбили, так чего я только не выслушала. Мне уж и кавалеров подыскивать стали.

Тут Федор Михайлович многозначительно кашлянул, и Марья, привыкшая чутко улавливать настроение мужа, осеклась. Ох и погонял же ее Федор за этих кавалеров – лучше не вспоминать! Сразу же после возвращения доброхоты донесли ему все, что надо и не надо. И еще от себя добавили. Больше месяца была Марья в бегах, пряталась от мужа по сараям и чердакам, поначалу на Барабе у Хановых, потом перебралась поближе к Рябцовым, пока не простил он ее.

– Ну а как вы, как здоровье? – перевел разговор в другое русло Сергей.

– Ой, Сережа, не спрашивай, – замахала рукой Марья. – Болеем. Федор вон легкими какой год мается. Я его в больницу гоню, а он не идет, Грит, про свою болесь и так все знаю. Траву ему парю, грит, помогает. Да и как не болеть – кругом болото. В подвале вода, все гниет. И дома, и мы вместе с ними.

– Чего, старая, расплакалась, – перебил ее Федор Михайлович. – Хватит парня разговорами потчевать, марш домой, чай ставь! Мы маненько погодя придем.

У Коршуновых было тепло. На кухне шумел самовар, Марья собирала на стол. Резала похожие на крупнокалиберные патроны малосольные огурцы. Пока Сергей мыл руки, Федор Михайлович достал из буфета снаряд калибром еще покрупнее – бутылку «Столичной». Никогда в жизни не выпивавший со взрослыми соседями и родней, Сергей оробел, он вдруг вновь почувствовал себя маленьким Сережкой, которому место на кухне, на улице, в лучшем случае – под столом. Отворив дверь в прошлую жизнь, он и мерить начал ее прежними детскими мерками.

– Садись, садись, – подталкивал его дед. – Расскажи, как там сейчас наша армия?

Но разговора о службе не получилось, то ли Сергей слабо клюнул на эту наживку, то ли дед забыл про свой вопрос. Пропустив пару рюмок, Федор Михайлович обрел дар речи.

– Вот как мы раньше жили? – подняв вверх палец, спрашивал он. – Бедно, но весело. Друг дружке помогали. А сейчас? По телевизору цветному смотрим, что в мире делается. Что, по-твоему, от плохой жизни люди машины накупают, каждый год по курортам ездют? И тряпок – полные шкафы. А раньше? Одна рубашка и рабочая, и выходная. По всем показателям вроде лучше, а копни – хуже. Другая жисть пошла. Все для живота. А человеку насытиться трудно. Зверь – он ведь ест, чтобы насытиться, а человеку все мало. И понять не может сердечный, чо ему не хватает. Вот и злобится, себя готов покусать, ну а ближнего и подавно. Отца твоего убили. Свои убили, я скажу. Он мужик справедливый был. Только тот, кто подкараулил его, чихал на справедливость. Эх, Николай, Николай, говорил же: подожди, поедем вместе! Не дождался. Да, если бы я там был, то по стене бы размазал. А сейчас? Все воюем, все куда-то лезем. Социализм на танках повезли. Нужен он им был. Не там воевать надо, а здесь. Своих бандюг расплодилось дальше некуда. Что делается, что делается! – дед Федор покачал головой. – Тащат, воруют, будто так и надо, и никому дела нет. Помню, Лехе Колчаку за пачку чая шесть лет дали. А сейчас – хоть вагон тащи. А газеты почитаешь, все хорошо. Когда, Серега, врать перестанут? Я ить вот что думаю. Одна надежда на вас.

– А пьют-то, пьют, особенно молодежь, – подала голос Марья. – Не просыхают. Тут неподалеку «яшки» обосновались, откуда-то с Азербайджана. На железнодорожный тупик вагоны с вином пригнали и на месте торговлю организовали. В любое время, хоть среди ночи, хоть утром приди – продадут сколько душе угодно. Мы счас как на проспекте живем, днем и ночью идут и идут туда. И сопляки, и деды. С ведрами, с бидонами, а кто и вовсе с полиэтиленовыми пакетами. Всем наливают.

– Которые прямо на месте упиваются, – подтвердил Федор Михайлович. – Видно, ждать невмоготу.

– И подыхают прямо на месте, – добавила Марья. – В болоте тонут, напьются до чертиков и лезут напропалую. Написал Федор в газету, эти торгаши вроде приутихли. Так родственники ваши, Брюхины, решили их заменить. Открыли винную лавку на дому, но уже за двойную цену. Я встретила, говорю: побойтесь Бога. Ленька, знаешь, куда меня послал? Варнак, он и есть варнак. Отродье их все такое.

– Ну, ты не говори, мать, молодой Брюхин, он похитрее, – перебил Марью Федор. – Дед, тот верно – варнак. Раньше запряжет кошевку, удавку под себя и поехал на промысел. А этот сплетет такую – глазами не увидишь, но шею сдавит, будь здоров. Татарину Ахметке с Барабы всю жизнь, считай, поломал.

– Где он сейчас? – спросил Сергей. – Освободили или нет?

– Ослободили недавно, – вздохнула бабка Марья.

– Пропадет парень, колется, говорят. Как это называется, Федор?

– Наркотик употребляет, анашу, – по-газетному ответил дед Федор. – На Мельнице киоск грабанули, говорят, его рук дело, валюта понадобилась, это зелье дорого стоит.

– Дорого, – подтвердил Сергей, – жизнями расплачиваются. Я там впервые увидал: смотришь, сидит человек человеком, и вдруг крышка поехала.

– Я вот одного не пойму, как это твой брат Брюхиным в лапы попал? – опросил вдруг Федор Михайлович. – Вроде парень неглупый, а попался.

– Известное дело, окрутили, – утвердительно оказала Марья. – А скорее всего, приворожили.

– Ну, скажешь, приворожили, – поморщился дед Федор. – Все проще. Повертела Ритка задком, а Петька, дело молодое, полез. Думал, в рай попал, а там капкан.

– Ну, ты и срамник! – замахала руками Марья. – Ритка – баба битая, но видная. Порода. Идет по улице – барыня. И не дура.

– Брось, Маруся, хвалить, – махнул на жену дед Федор. – Когда за душой ничего нет, вот и размалевываются, разнаряживаются, интересными хотят показаться.

– Верно, Федя, верно, – согласилась Марья. – Здесь она как-то заболела, желудок расстроился. Я бадан-корень заварила, у нее на другой день все завязалось. И говорит: «Я, тетка Марья, вас отблагодарю, брезенту принесу». Ну, я Федору говорю, заработала брезент, а он мне: тащи, в хозяйстве сгодится. Встретила меня Ритка, сверток протягивает. Гляжу, бутылка коньяка. Уже потом она объяснила, сейчас подарок так называется – презент. Куда нам до теперешней молодежи, – вздохнула Марья. – Культурная Ритка, ничего не скажешь. Петька, он хоть и летчик, так против нее простофиля. Можно сказать, работяга. А посмотри, как с ней сошелся, шляпу купил.

– Ну и здря, – перебил ее Федор. – Когда один приедет, так и зайдет, поговорит. Шляпу купил, так что, сразу же культурный стал? Вот, помню, до войны у нас на аэродроме был летчик Галышев, из старых офицеров – дворянин. Так вот, он без нас за стол не садился. А мы кто – черная кость, – Федор Михайлович сделал паузу, почесал за ухом. – Может, и хорошо, что на Ритке женился, она его сразу в город выволокла. У нас ведь как, перебрался отсюда в город – значит, в люди вышел. А кто тут остался, будто в отход списали, на свалку.

– Помолчал бы ты со своей свалкой, – сердито оборвала его Марья. – В Библии оказано: конец света скоро, а все из-за таких, как ты, безбожников. – И, видно, почувствовав, что малость перегнула палку, уже мягче добавила: – Веру мы потеряли, вернуть ее надо. Вера не Богу нужна – человеку.

– Правильно, раздвоенность сейчас в нас, – захмелевшим голосом поддержал ее Сергей. – А человек раздвоенный перестает понимать себя как целое Я вот недавно в Москве на Новодевичьем кладбище был. На одной могиле прочитал: «Даром любви священным только избранные правят». Баба Марья, объясни, верно написано?

– Все от Бога. Она или есть, или ее нет, – подхватила Марья. – А сейчас что, посмотришь: кричат, бьют себя в грудь, а сами не знают, куда идут и куда ведут. Ни любви, ни веры. Глаза завязаны, а сил открыть нет. Страшно поглядеть, куда подошли. К пропасти, вот куда.

– Перестань, – остановил жену Федор Михайлович. – Пустая трата времени и энергии. Сие на руку империализму, слышь, старая?

Марья хотела возразить, даже рот открыла, затем, точно ища поддержки, глянула на Сергея и промолчала. Куда ей было со своей Библией до марксистской философии Федора Михайловича.

Дед Федор выписывал почти все газеты, читал их от первой до последней страницы. «Чтоб докопаться до правды, надо все переворачивать на другую сторону, – говорил он. – Вот тут пишут, что сев начали на два дня раньше, чем в прошлом году, В том году писали так же. Я здесь за двадцать лет подсчитал: нынче сев в феврале начали. Если пишут о мафии в Италии, значит, и у нас она появилась».

Раньше к нему приходили все релские мужики, советовались, как построить дом или как выложить печь. Ну а уж паять, лудить, тут ему не было равных. И он никому не отказывал. Также не было на улице равных по части составления разных бумаг. Он писал за всех: в райисполком, в собес, в прокуратуру, милицию. Но народилось новое поколение и появились новые законы, в которых дед Федор так и не сумел разобраться. Брюхиных он не любил, как он сам порою выражался, с классовых позиций.

– Дед Брюхин сказал, Петька продал дом, – вспомнил вдруг Сергей. – Правда это?

– Да, продал, – нехотя откликнулась Марья. – Конечно, это не наше дело, но я на Петькином месте не стала бы продавать. Вашему дому, вернее месту, на котором он стоит, цены нет. Ты посмотри, – Марья выскочила из-за стола, открыла подполье. – Вон она, вода, под всем домом. А у вас воды нет, я смотрела. Дом повыше стоит, вода глубже. И огород суше. Вот Брюхины и зарятся.

– Но говорят, дом-то не наш, – вспомнил Сергей, – вроде бы Брюхиным принадлежал?

– Не Брюхиным, а монашке, – возразил Федор Михайлович. – Вот про нее ничего плохого сказать не могу. Грамотная была, книг у нее – как в библиотеке. Она откуда-то с Расеи. Перед революцией в монастырь пришла, здесь и осела. В молодости красивая была. Вот Евсей и положил на нее глаз. А когда жены не стало, он сюда перебрался, к ней под бок. Она у него что-то вроде домработницы была – и обстирывала, и обшивала. Потом отец с матерью у нее поселились. Я тебе скажу, отец твой сполна заплатил и за дом, и за землю. Огородик-то у нее был махонький. Николай его расширил, у кустов отвоевал. Покорчевал до кровяных мозолей. А Брюхиных он уж покормил. Поедут на охоту, начнут делить, добудут мяса, Николаю – кости. Так что пусть они про это не вспоминают. Если начнут, я такие справки на них наведу – бедными станут. А Петька что, они ему квартиру выхлопотали. Недавно машину купили. Не ему, Ритке. – Федор Михайлович поднял голову. – Да чего это мы все про Брюхиных да Брюхиных, вроде бы не о чем больше говорить. Ты вот расскажи, как там сейчас наша армия. Ты, я слышал, вроде бы там служил? – подняв палец над головой, согнутым концом он показывал в угол, где у Марьи висели иконы.

– Нет, дед Федор, там я не служил, – рассмеялся Сергей. – Там архангелы служат. – Он на секунду замолчал, глянул на часы. – Поздно уже, пора спать. Про армию в другой раз.

Его оставляли, но он все же пошел к себе домой.

Дождь прекратился. Кое-где, сквозь низкие облака, с северной стороны, знакомо показались звезды, точно спешили сообщить, что они на прежней высоте и на прежнем месте. День на завтра обещал быть хорошим.

Пока он сидел у Коршуновых, печь прогорела, но в доме было тепло, тихо и покойно. Сергей снял сапоги, гимнастерку, постелил под голову фуражку и лег на диван. Но уснуть сразу не смог, ворочался, под ним сухо скрипели пружины. Отыскав удобное для тела положение, Сергей затих. Он попытался разобраться в себе, в том, что услышал и увидел за этот вечер, но попытка оказалась слабой. Он вдруг понял: то, ради чего он ехал и до поры до времени держал глубоко в себе, еще не наступило. Если бы не ночь, он давно был бы у Гришки Дохлого, уж тот наверняка рассказал бы ему об Аньке Галеевой. Из писем он знал, она поступил в медицинский и по-прежнему живет в городе. И что за ней по-прежнему бегает Женька Брюхин.

Глава 7

Первым среди барабинских девчонок ее выделил Гришка, затем начал ухлестывать Женька. Но если говорить честно, то Сергей познакомился с нею раньше всех.

Он возвращался тогда с рыбалки и, чтобы сократить путь, пошел через Барабу. Они ждали его у Курейки, как собаки, расположившись полукругом. Крайним у забора стоял предводитель барабинских – татарин Ахмет-хан. Сергей догадался, собрались бить, место удобное: справа забор, слева озеро, кругом – ни души. Можно было развернуться и дать ходу, но он знал: тогда никогда не ходить ему этой дорогой, даже у самого малого из барабинских появится над ним власть. Он колебался. Вяжущая слабость и подкатившая тошнота поворачивали ноги обратно. Но тут он увидел девчонку. Она сидела на бревне и темными испуганными глазами смотрела на него. Она знала, что сейчас произойдет.

– Лелка идет, Лелка идет! – закричала она и, крутанувшись на бревне, спряталась за него.

Сережка ощутил, как внутри крохотной точкой вспыхнул и начал разгораться огонек, и он, повинуясь ему, пошел прямо, уже не ощущая себя, своего тела, более того, желая, чтобы его задели, зацепили, что будет дальше, он не знал и не хотел знать, кроме одного – только вперед.

Опешив от такой наглости, барабинские пропустили его и ударили сзади. Оглушенный Сергей упал на землю, и тут же со всех сторон его стали пинать, рвать на клочья рубаху, кто-то острыми зубами цапнул за ногу. Но эти удары были не в счет. Навалившись на него скопом, барабинские мешали друг другу. Самым стоящим ударом был первый – Ахмет-хана.

Лежа на земле, Сергей зацепил пальцами пятку Ахмета и подошвой другой ноги ударил в полусогнутое колено, прием этот показал брат. Как вылетает выбитая доска из забора, Ахмет, вскрикнув, отлетел в сторону, но тут же вскочил, схватив попавший под руку кирпич, и, прихрамывая, бросился на Сергея. Прижавшись спиной к забору, Сергей увернулся от кирпича и боковым ударом встретил Ахмета. Налетев на кулак, тот по-щенячьи взвизгнул, хватанул рукой по носу и, поймав пальцами кровь, запрыгал к дому. Следом за ним бросились остальные. Рядом с Сергеем осталась девчонка, она заползла в крапиву и испуганно смотрела на него. Сергей задрал штанину, на икре тонкой струйкой бежала кровь.

– Пливяжи, – она протянула лист подорожника, – я нечаянно. – В глазах девчонки стояли слезы.

– Э, значит, ты цапнула? – увидев на коже следы зубов, догадался Сергей. – Вот сейчас как дам по кумполу. – Помолчав немного, смилостивился: – Вылазь, Бараба, я не кусаюсь.

– Я нечаянно, – повторила девчонка. – И никакая я не Балаба.

Сергей заправил в штаны разорванную рубаху, взял лист подорожника, поплевал на него и прилепил к ранке. Подняв с земли сломанное удилище, улыбнувшись, передразнил:

– Балаба, Балаба, а зубы острые, как пила, – и, прихрамывая, пошел домой.

Девчонку звали Аней, была она младшей дочерью горного инженера из Бодайбо Галеева. Жила в городе, а на каникулы приезжала на Барабу к бабушке Гульнаре Хановой – матери Ахмета.

С барабинскими у релских была постоянная вражда. Бараба – это дорога в город, на Ангару, в клуб, к магазинам, в больницу, на почту, в школу. Как только релские высунутся за свое болото, тут им и прилетит.

– Надо держаться вместе, – прихромав к себе на Релку, сказал Сергей обступивший его ребятне. – Ахмет вылавливает поодиночке.

Еще в школе, когда проходили историю Древней Руси, родилась у Сергея эта мысль. Дома попалась ему на глаза потрепанная старинная книга, которая осталась от монашки Нади – «История государства Российского» Карамзина, и он частенько сравнивал то, что им рассказывала на уроках учительница, с тем, что было написано в книге.

Сережку поддержали: каждый испытал на себе козни барабинских. Тогда же, на бревнах, создали релские «войско». В него вошли: первая и вторая Релки, Нахаловка, Песочные Ямы. Главнокомандующим предложили Сергея Рябцова, но тут предъявил свои претензии Женька Брюхин. Решили голосовать. Мнения разделились. Решающее слово в его пользу, чего Сергей не ожидал, оказалось за Гришкой Дохлым. Обычно он был заодно с Брюхиным.

Приезд Дохлых на Релку запомнился всем. Худой, вечно кашляющий мужчина прибыл сюда на лошади. На Песочных Ямах, там, где еще можно было найти свободное место, выкопали землянку. Помогала ему вертлявая, смазливая на лицо полудевчонка, полубаба, но уже с двумя детьми. Своего мужа она ласково называла Мотаней. Когда Мотаня выходил на улицу, все собачье население вставало на дыбы, рвалось с цепей, лезло на заборы. В поселке стали пропадать дворняги, ходили слухи, что делает это Мотаня – употребляет собачину для поправки здоровья. Мотаня протянул недолго, года через три отнесли его на кладбище.

– Эх, Мотаня, я твоя Маня, ты Мотанечка моя. Лучше бы сгорела баня, чем Мотаня умерла, – начернив брови карандашом и намазав помадой губы, напевала вдова. – Эх, дохленький ты мой! – вытирая рукавом пьяные глаза, укачивала она только что родившегося сына.

С той поры стали называть Гришку на улице Дохлым. Прилипла кличка и к старшим Гришкиным братьям, стала вместо фамилии. Мало того, весь околоток, вся ребятня, жившая вокруг Песочных Ям, стали именоваться Дохлыми.

Чем жили, что ели обитатели Песочных Ям, можно было только догадываться: огород – несколько грядок – все съедалось, едва поднималась ботва. Впрочем, они, как своим, пользовались чужими огородами: не на Релках, так на Барабе. Ловили их, били, но помогало мало. Когда подросли, их начали сажать, одних сажали, других выпускали. Релские старались с ними не связываться, еще чего доброго встретят в темном переулке, зарежут, для них это раз плюнуть.

Полуголодная, в постоянном конфликте с законом жизнь Гришкиной семьи мало чем изменилась, когда в их доме объявился новый папа.

Яшка-старатель сам о себе рассказывал так: после долгой и нудной работы на приисках решил он дать шороху в большом городе. Однако его гастроли чуть было не оборвались в ближайшем от Барабы болоте, вусмерть пьяного выбросили Яшку из машины.

На свое горе натолкнулась на него Гришкина мать, притащила старателя в землянку, отскребла от грязи. Благополучно перезимовав на Релке и смастерив очередного Дохлого, Яшка весной укатил на свой разлюбленный север. На Релке он объявился на следующую осень баловнем судьбы, которому подвалил фарт. Погуляв неделю-другую, решил он удивить Релку и рядом с землянкой затеял строить огромный двухэтажный дом. Навез бревен, нанял релских мужиков, те быстренько собрали сруб, но Яшке вновь попала шлея под хвост, вновь из Песочных Ям понеслись разудалые песни, шатаясь и ломая заборы, загулял случайный народ. В конце Гришкиной матери пришлось бегать по соседям собирать Яшке на билет до Бодайбо. Выручили Брюхины, дали денег, и Яшка, оставив жену с животом, надолго исчез с релских улиц.

– Ты, Женька, не обижайся, – сказал Гришка, швыркая носом, – но барабинские его уважают, ну а раз уважают, значит, боятся. Он никогда не задается.

– А я задаюсь? – вскипятился Брюхин. – Ты бы лучше сопли выбил. Смотреть противно.

– Ребята, не надо ругаться, – вмешался Сергей. – Пусть будет Женька. У него есть книга по каратэ. Нас обучать будет. И вообще, нам не только войско нужно. Еще можно организовать ансамбль. А что? – Сережка улыбнулся. – Гришка на барабане, Женька на аккордеоне, а я на балалайке. Сила!

Все дружно рассмеялись. Шутка понравилась.

– Ну ты, Рябой, брось за других решать, – еще больше разозлился Брюхин. – Мне подачек не надо. Вот что я вам скажу: ничего у вас не выйдет – одна болтовня. Как били, так и будут бить. Тоже мне, Минины и Пожарские нашлись – «войско», Русь. Релка – дыра была, ею и останется.

– Ну а ты, ты что, не релский? – спросил Сергей.

– Я, – Женька ткнул себя в грудь, – допустим, релский. Что мне, гордиться этим? Ну, хорошо, соберем кодлу, побьем барабинских, те наберут кодлу побольше, позовут Мельницу, Мылзавод и задавят. Против лома нет приема.

– Если нет другого лома, – вставил кто-то из ребятни.

– Это еще посмотрим, кто кого. Ты-то что предлагаешь?

– Я, – Женька хмыкнул. – Я предлагаю послушать маг. У меня есть новые песни Высоцкого.

– Можно, конечно, послушать, – заколебался Дохлый. – Я не против.

– Ну а как быть нам? – спросил Сергей.

– Вам, – Женька на секунду задумался, – вам расходиться по домам. Языки почесали – хватит. Кто хочет, пошли со мной. А насчет карате… Махайте лучше кулаками по-крестьянски – веры больше. За карате деньги платить надо. Ну, поднимите руку, у кого они есть?.. Нет таких? Тогда пошли, я включаю Высоцкого бесплатно.

Но никто не тронулся с места. Ссоры, подобные этой, были и раньше, привыкли. Но сегодня Женька перегнул палку, он не Дохлого – всех обидел. Нашел чем кольнуть – деньгами.

Брюхин понял: идти за ним не желают. Слабая улыбка мелькнула у него на лице, он соскочил с бревен.

– Давайте, давайте. Рябой вас не в ополчение, а в баптистскую секту затянет. Посмотрите.

– Пусть идет, – сказал Дохлый Сергею. – На него нельзя надеяться. Помнишь, у меня на Ангаре ногу свело? Я ему: помоги, а он – к берегу.

Сергей молчал. Он хорошо помнил тот случай. Дохлый переоценил свои силы, потянулся за Брюхиным. Заплыли далеко, за теплую иркутную воду, аж до самой ангарской синьки. И вдруг Гришка заорал, захлопал по воде руками. Думали, балуется. Но, когда Сережа подплыл к нему, тот, выкатив по пятаку глаза, обхватил ему руки мертвой хваткой. На счастье, подвернулась моторная лодка. Никто не осудил тогда Брюхина. Ангара – не Курейка. Ругали Дохлого: не можешь плавать, барахтайся у берега. Но что-то все же изменилось. Женькино лидерство пошатнулось. А на чем оно держалось? У Женьки всегда водились деньги, отец ему ни в чем не отказывал, и, надо сказать, Женька их не жалел, давал на кино, брал на всех мороженое. И никогда не напоминал, мол, отдавайте. Когда имеешь деньги, можно кое-что себе и позволить, зная, все вернется с процентами. Но с теми, кто не соблюдал установленные им правила, Женька обходился круто: переставал разговаривать, делая вид, что человека не существует на свете. И на многих это действовало, заискивали перед ним. Бороться с Брюхиным было сложно и интересно. Он был на голову выше остальных, много читал, почти всегда был в курсе всех событий, имел свое мнение, и Сергею порой казалось, что Брюхин гораздо старше его, хотя они одногодки. В решающие моменты Женька использовал Дохлых, те были ему преданы. И вот впервые Дохлые предпочли не Брюхина, а Сергея. Что поделаешь, улица живет по своим законам, здесь ничего не забывают и не прощают. Возможно, сказалось и то, что как раз перед этим, после очередных своих гастролей, ревнивый до потери памяти Яшка-старатель учинил Гришкиной матери разгон, и она спряталась от разгневанного супруга у Рябцовых. Яшка явился следом и начал бить стекла. Насилу утихомирил его Сережкин отец, закрутил руку и головой окунул в бочку с водой. Попускал Яшка пузыри – утих. А на другой день, застеклив в том и другом доме окна, пили мировую и орали военные песни.

– Ладно, как-нибудь разберемся, что можно, что нельзя, – сказал Сергей. – Докажем не только им, – кивнул в сторону Барабы, – но и своим, что мы чего-то стоим. Ничего, у нас будет так, как еще ни у кого не было.

Пожалуй, это были звездные часы его детства. И начались они с подготовки к войне с Барабой. Первым делом соорудили в лесу штаб, затем вокруг Релок создали базы. Натаскали в них из Песочных Ям камней. Дальше – больше. Брат Петр, умная голова, подсказал: чем квасить друг другу носы, лучше обыграть барабинских в футбол. Появилась футбольная команда. Деньги на форму заработали сами – пилили дрова, разгружали вагоны. Затем среди кустов нашли сухое место, срезали кочки, поставили штанги. Сергей попросил брата, и он достал книги по боксу и самбо, а вскоре принес книги о каратэ. Летом занимались сами, а осенью многие записались в секции: кто в бокс, кто на борьбу.

Ребят из предместья брали охотно: выносливые, неизбалованные, они хорошо держали удар, не жалели ни своих, ни чужих ног в хоккее и в футболе, выворачивали и ломали руки в борьбе вольной и классической. Случалось и наоборот, ломали им, но они не бегали жаловаться. Главная мечта – попасть в сборную. Но чаще всего попадали за решетку. Тренеров мало интересовало, чем занимаются их воспитанники дома, главное – результат на соревнованиях. И многие совершенствовали приобретенные навыки. На танцах собирались стаями, кидались друг на друга: рабочедомские – на маратовских, новостроевские – на мясокомбинатовских, Мельница – на Барабу. Били уже с понятием в печень, в сплетение, в челюсть. Их приучили не жалеть, на тренировках им вдалбливали: в следующий круг выходит сильнейший. Следующим кругом для многих становилась колония. Оттуда уже возвращались профессионалами с изломанной судьбой и пещерным взглядом на жизнь. До поры до времени релские избегали этой участи – может быть, спасало болото.

Сергей гордился тем, что у них появилась собственная библиотека – более тысячи книг насчитывала она. Собирали везде, где только можно. Нет, не все шло гладко, случалось, ругались и дрались меж собой. Непростое это дело – собрать в кулак разношерстную шпану. Уже там, в Афганистане, он не раз вспоминал то время. Старались восполнить то, что у других было с избытком. Но они не чувствовали себя обделенными. Если чего-то не имели, не беда, зато у них был свой, не похожий ни на какой более мир: заросли боярки, тальника, свои укромные поляны, озерки, остатки высокой железнодорожной насыпи, которую они меж собой называли валом Чингиз-хана. Была даже своя часть Иркута.

После того памятного собрания на бревнах стычки с барабинскими пошли на убыль, а к началу учебного года и вовсе стихли. А вскоре надвинулись другие времена, стала давать знать о себе Новостройка – город. Тут Релка и Бараба были заодно.

Когда играли в футбол с Новостройкой, приглашали в команду Ахмета. Не было ему равных в нападении: резкий, быстрый, злой, он творил на поле чудеса.

Все начало распадаться, когда в семье Рябцовых произошло несчастье: потерялся отец. Уехал на заработки в Бодайбо и не вернулся.

Его нашли весной, заваленного мхом. Экспертиза установила: был убит выстрелом из карабина. Следствие ничего не дало. Допрашивали Брюхина, Яшку-старателя, который видел отца последним, но убийцу так и не установили.

В четырнадцать лет Сергей попал в интернат. Вот когда пригодились знания по каратэ и боксу, там приходилось утверждаться заново. Случалось, били его там, но всегда получали сдачу. На Релке он появлялся изредка во время каникул. В один из таких приездов произошла последняя драка с барабинскими. А причиной тому была Анька.

Глава 8

Первым среди «ополченцев» слинял от военных, футбольных, библиотечных и других общественных дел Дохлый: вновь переметнулся к Брюхину, к тому времени у них появились новые интересы – начали крутить любовь с девчонками. Но если Брюхин мог надеяться на свои внешние данные, то Дохлый стал использовать технику – фотоаппарат «Лейку». Он-то и выцелил своим объективом среди барабинских девчонок Аньку. Сделал карточку и отправил в молодежную газету. К всеобщему удивлению, фотографию напечатали, и Дохлый сделался знаменитым. Газету затаскали до дыр, Гришка стал получать от релских заказы, и впервые в жизни у него появились собственные деньги.

– Кстати, она приходится нам дальней родственницей, – разглядывая газету, небрежно сказал Женька Брюхин. – Хочу предупредить: тот, кто начнет приставать, будет иметь дело со мной.

– О, ты, оказывается, успел уже и породниться, – поддел Сергей. – Значит, Ахмет печатал тебе синяки по-родственному.

– Твой Ахмет еще получит свое, – пообещал Брюхин.

«Что за привычка накладывать на все свою лапу», – возмутился Сережка и с той поры все чаще, уже как-то по-иному, стал поглядывать на Аньку.

Прет на Ангару барабинская ватага, а следом за ними она. Ахмет на Иркут – и она с ними, ребята поплывут на остров Любашку – Анька не отстает, по-собачьи загребая воду, плывет следом. Начнет ребятня с трамплина прыгать, Анька – солдатиком. Волосы под ежик, разбитые тапочки, ни дать ни взять – мальчишка.

Чуть позже стала Анька появляться на танцах. Придет, сядет меж своих на забор, щелкает орехи, смотрит через решетку, как протирают на шершавом, похожем на наждачный круг, асфальтовом пятачке обувь.

Наверное, Сергей давно подошел бы к ней, но попробуй сунься, когда рядом, как сторожевой пес, Ахмет. И чуть не прилетело на тех же танцах. Он уже пошел домой и на выходе лицом к лицу столкнулся с Анькой. Наткнувшись, словно наколовшись на его взгляд, Анька, расширив глаза, замерла. Он хотел обойти ее, но тут взвилась труба, грянул прощальный вальс. Точно кто-то дернул его, Сергей дурашливо наклонил голову, показывая, что приглашает ее. Он думал, она испугается, отскочит в сторону, убежит, но не тут-то было. Анька осторожно повела по сторонам глазами и подала руку. Сергей дрогнул: ведь смешно, он, почти взрослый парень, приглашает ребенка. Но делать нечего – он закружил Аньку. Он ожидал, что площадка заполнится парами, но этого не произошло. Все выстроились кругом и стали смотреть на них. Сергей решил не останавливаться, ему стало весело и легко: хотите представление – пожалуйста.

Танцевать вальс научила сестра. Сергей удивился: кто и когда научил Аньку? Поначалу она сбивалась, но от шага к шагу подладилась и вот, уже легко перебирая ножками, кружилась, летела вокруг него. Танец закончился, им похлопали. С раскрасневшимся лицом Анька встала рядом.

– Молодец, Бараба, соображаешь, – похвалил Сергей девчонку, но ответить Анька не успела, к ним, сверкая глазами, подлетел Ахмет, схватил ее за руку и, что-то выговаривая, повел в темноту.

– Ну, ты и даешь! – подошел к нему Брюхин. – Тебя барабинские за углом поджидали. Мы уже решили домой идти, а тут Гришка нас вернул. Они бы тебе навтыкали.

– Ты, старина, не переживай, – сказал Дохлый, – смотрелись неплохо. Вон, даже похлопали.

– Если бы не мы, похлопали бы по его морде, – заметил Брюхин. – Рябой, ставь бутылку…

– Перебьешься, – отшутился Сергей. – А насчет драки – зря ты. Ахмет не такой уж плохой парень.

– Вижу, не я, а ты в родню набиваешься, – съязвил Женька. – Ну-ну, давай, пробуй.

В следующую субботу Брюхин на танцах раз за разом начал приглашать Аньку. Это не понравилось Ахмету, он отозвал Брюхина в сторону и сказал ему пару ласковых. Женька полез драться, Ахмет расквасил ему нос. На другой день, когда Сергей приехал из интерната, Брюхин прибежал к Рябцовым. Уж кто-кто, а он умел преподнести события так, что ни у кого не возникало сомнения – обидели не его, оскорбили всю Релку. За окном стояли релские парни, они ждали, и Сергей знал: если не пойдет, пошумят и разойдутся, но уже никогда не простят ему. Положение обязывало идти. Нет, Сергей не хотел драки, он думал, все обойдется, но не обошлось. Он встретил Ахмета, они отошли в сторону. И тут, у входа на танцплощадку, началась драка. Затрещал штакетник, замелькали кулаки. Сергей узнал позже: Женька, не дожидаясь, засветил кому-то из барабинских и заорал:

– Наших бьют!

Ахмет прыгнул в самую гущу, в руках у него блеснул нераскрытый складной нож.

– Зарежу! – крикнул он.

Толпа бросилась врассыпную, Рябцов догнал Ахмета, сбил с ног. Падая, Ахмет выронил складень. Сергей успел заметить, Ахмет так и не раскрыл лезвие, но все же на всякий случай навалился на него, заломил ему за спину руки, тот дернулся разок-другой, понял: не вырваться.

– Слезь, Рябой, я тебе не лошадь, – свистящим шепотом выдохнул он. – Отпусти, слышь.

Сергей отпустил ему руку, поднялся, следом за ним стал подниматься Ахмет. В это время из-за спины выскочил Брюхин и ударил Ханова штакетиной. Ахмет волчком закрутился на месте и вдруг с визгом бросился к Женьке в ноги, повалил его на землю. Насилу разнял их Сергей, уж точно Ахмет перегрыз бы Брюхину горло. Но произошло непоправимое: падая, Женька сломал руку – и Брюхины подали на Ахмета в суд.

– Он на меня бросился с ножом, – выставив вперед, как щит, загипсованную руку, дрожащим голосом говорил на суде Брюхин. – Я защищался.

– От лежачего, да? – не выдержав, крикнул со своего места Ахмет. – Да если бы не Рябой, я тебе, паскуда, зубами кишки выпустил!

Судья, лет сорока, толстенная тетка, заставила его замолчать, и Ахмет, прожигая Женьку черными глазами, уселся на скамейку.

Суд размещался в длинном, похожем на барак, одноэтажном доме. Зал заседаний был мрачный и обшарпанный, для таких, как они, не нашлось лучшего. Аньки на суде не было, говорили, за ней приехала мать и увезла отдыхать на Черное море.

– Брось врать, Женька, – сказал Сергей, когда ему дали слово. – Ножа не было. Нет, я хочу сказать, что нож был, складень, но Ахметка… Ахмет, – поправился он, – не раскрыл лезвие. Он хотел просто попугать. Он не виноват.

– Только суд может установить, кто прав, а кто виноват, – устало оборвала его судья. – Лучше подумайте над своей ролью в этом деле. Зачем пошел? Повел дружков? А уж если пошел, так надо было предотвратить драку. Так что помолчи, у самого рыльце в пуху.

Сергей растерялся, он не предполагал, что можно все повернуть в другую сторону. Пытаясь защитить Ахмета, он своими путаными показаниями только вредил ему. Все шло так, как хотели Брюхины. Виноват Ахмет, виновата среда, виноват Рябцов – все, кроме Женьки. Он со всех сторон оказался потерпевшим. И загремел Ахмет в колонию.

– Запомните: незнание закона не освобождает человека от ответственности, – сказал судья, заканчивая свою речь.

– А знание освобождает, – с ехидной улыбкой прокомментировал Дохлый. – Закон – дышло: куда повернул, туда и вышло. Зря ты, Серега, полез. Могли бы и тебя упрятать.

Если бы они были на улице, то Сергей точно заехал бы Гришке. Едва-едва сдержался.

На Ахмета жалко было смотреть. Когда объявили приговор, он еще держался, но когда до него дошел смысл сказанного, он поднял глаза и растерянно посмотрел в зал. Сергей увидел: обычно смуглое лицо Ханова почернело, стало походить на обугленную, потухшую головешку. Его вывели из зала, посадили в милицейскую машину. Сухо хлопнули металлические дверцы, и Сергей вдруг понял: детство кончилось. Впервые неосторожно, по глупости, они дали о себе знать, и им тут же напомнили: никакое болото уже не прикроет, не спрячет. За все нужно платить, чем дальше, тем дороже.

Глава 9

Аньку он встретил весной на городском стадионе. Шла школьная спартакиада. Она узнала его, подбежала, стала расспрашивать про Барабу, в последнее время она там почти не бывала. Пока он не видел ее, она подросла и точно сразу перескочила через несколько ступенек. Перед ним стояла уже девушка, и смотрела на него не как раньше – исподлобья, а прямо и весело.

– Приходи к нам, – сказала Анька, – у меня в субботу день рождения. Послушаем музыку. И Женька Брюхин будет с Гришкой…

Лучше бы она этого не говорила. О том, что Женька бывает у нее, он узнал еще зимой от Гришки Дохлого.

– Нет, не могу, – сказал он. – Билеты надо учить. – Ему совсем не хотелось встретиться с Женькой у Галеевых.

– Понимаю, конечно, надо, – закивала головой Анька. – Может, тогда в воскресенье? Ну, на часок. Я пирог испеку. Мы скоро уезжаем к отцу в Бодайбо.

– Ладно, – подумав немного, согласился Сергей. – Часам к трем. Встретимся на Балабе.

Она удивленно вскинула на него глаза, и тут же вспомнив, громко рассмеялась:

– Хорошо. Я буду ждать. На Балабе, так на Балабе.

Он и сам не мог предполагать, что эти дни станут для него такими хлопотливыми и волнующими. Впервые в жизни его пригласили на день рождения. Вечером долго не мог уснуть, вновь и вновь возвращался на стадион, вспоминал Анькины слова, как она их произносила, как смотрела. Нет, такого с ним еще не случалось.

После занятий в школе он поехал домой, собрал пустые бутылки, отнес в магазин, сдал на три рубля. Еще пять рублей дала ему бабка Марья, и он отправился в город покупать подарок. Оказалось, это не так-то просто. Отделы с галантереей и парфюмерией обходил стороной, понимал: не для его кармана. Полдня он пробегал от одного магазина к другому. В конце концов, отчаявшись, забрел в книжный и увидел огромную очередь. В ярком оранжевом переплете продавали Габриэля Маркеса «Сто лет одиночества». Он тут же понял: это то, что надо. Брат говорил: «Книга – лучший подарок». Главное, недорого, а на остальные деньги можно купить цветы. Книга и цветы – лучше не придумаешь. Не какое-то там барахло, а Маркес. Недаром вон какая очередь.

Но книги ему не досталось. Расстроенный, он вышел на улицу, и тут к нему подошел мужчина в потертом пиджаке и предложил купить книгу за червонец.

– У меня только восемь, – Сергей вывернул карманы, показывая, что у него нет больше ни копейки.

– Сойдет, – мужчина сгреб деньги, сунул Сергею книгу и, припадая на ногу, засеменил через дорогу к гастроному, где стояла другая очередь, за водкой.

Цветы он раздобыл у себя на Релке – в огороде бабки Марьи напластал астр.

И тут ему пришла мысль подарить Аньке секундомер, пожалуй, единственно ценную вещь, которую он имел. Секундомер достался ему от Гришки Дохлого, он участвовал в городской фотовыставке, получил диплом и ценный подарок – секундомер. Гришка быстро свернул ему шею, хотел выбросить, затем отдал Сергею.

Анька секундомер не взяла, повертела его, пощелкала кнопкой и вернула. Книгу, даже не посмотрев, сунула в полиэтиленовый пакет. А вот цветам обрадовалась. Сергей не понял. И какой толк в этих цветах? Другое дело – книга, ее можно прочитать и дать другим. В конце концов, она может лежать долго и напоминать о том, кто тебе ее подарил. А цветы? Через два дня засохнут, их выбросят и все. Отец никогда не дарил матери цветов – это он помнил точно. Но помнил и другое. Однажды он, Сережка, нарвал жарков и принес домой. У Аньки, когда он ей неловко сунул букет, было такое же лицо, как тогда у матери.

Они пошли на Ангару, сели на обглоданное водой бревно и стали смотреть на воду, на освещенный фонарями противоположный берег, на темный шпиль Знаменского монастыря. Вскоре из-за горы выползла огромная луна и по воде, прямо к ногам, прибежала светящаяся тропинка.

Сергей смотрел на Аньку уже не так, как раньше, он еще сам не знал, как, но чувствовал: что-то произошло в нем. Все, что было прежде, показалось пустым и ненужным. Только сейчас он начинал слышать, видеть и понимать все по-настоящему.

Анька болтала без умолку, и он, обалделый, сидел и слушал, и что бы она не говорила, было наполнено для него особым смыслом. Но почему-то больше всего укололо признание: оказывается, Анька боялась его просто до ужаса. Называла не иначе, как релский бандит Рябцов. Слышать такое было неприятно – он имел о себе несколько иное мнение.

– Что, и сейчас боишься? – хмуро спросил он.

– Сейчас? – Анька посмотрела на него прямо и вдруг осторожным кошачьим движением тронула его за волосы. – Нет, сейчас нисколечко. Волосы у тебя мягкие. А моя бабушка говорила: «У кого волос жесткий, у того и характер жесткий». Как у моего отца.

– Совсем необязательно, – заметил Сергей. Ему хотелось, чтобы она еще раз тронула его за волосы, но Анька пошла дальше, а когда пришло время расставаться, взяла и чмокнула его мягкими губами в щеку.

– Это тебе за цветы.

С того дня, когда он приезжал домой, выходил из автобуса на Барабе, первым делом отыскивал дом Хановых. Для него он стал особенным – сюда приезжала Анька. Если кто-то из релских упоминал Анькино имя, он вздрагивал – у него появилась тайна. И Бараба стала для него не только автобусной остановкой – от нее он повел отсчет всему.

Вскоре Анька уехала в Бодайбо, потом начались экзамены, и он на время забыл о ней. Но после экзаменов послал открытку, она ответила длинным письмом. И тут он узнал: Анька пишет не только ему. Женька Брюхин, встретив его, сказал, что собирается в Бодайбо в гости к Галеевым. И Сергей не ответил на письмо. Ему показалось, Анька ведет двойную игру.

В конце июля он узнал от Дохлого, что Анька прилетела, была на Барабе, спрашивала про него.

– Я не шучу, спрашивала, – поймав недоверчивый взгляд, сказал Гришка. – Она сегодня с матерью на море уезжает.

Сергей – бегом на остановку, впервые в жизни остановил такси и помчался на железнодорожный вокзал, почти успел, поезд еще стоял. Заглядывая в окна, он побежал вдоль вагонов, но в это время поезд тронулся. Он увидел ее, она смеялась, махала кому-то в окно. Сергей остановился и поглядел, кому – она махала Женьке Брюхину.

Глава 10

Проснувшись, Сергей не сразу понял, где находится и что за потолок у него над головой. Он быстро, по цепочке восстановил последние дни, облегченно вздохнул: ну вот и сбылось, наконец-то он проснулся не в казарме, не в палате госпиталя и не на полке вагона, а дома. Точно боясь пропустить для себя что-то радостное и важное, он соскочил с дивана, оделся, пошел на кухню, глянул в окно и, пораженный, замер. Он увидел то, что вечером было скрыто темнотой. За колодцем на огороде лежал свежераспиленный брус, чуть дальше аккуратной стенкой доски, поддоны с кирпичом, бревна. Забор, который когда-то отделял их от Брюхиных, был снесен.

«Торопятся соседи, – ощутив, как уходит из него радостное чувство, подумал Сергей. – Был бы жив отец – не позволил».

Когда он ехал в поезде, то первым делом наметил сходить в военкомат, встать на учет, затем съездить в интернат, зайти в школу, встретиться с учителями, но сейчас собрался к брату – выяснить, почему он надумал продавать дом. Но вдруг он поймал себя на мысли, что ему не хочется видеть брата после того, что он увидел здесь.

Сергей решил вначале сходить к отцу с матерью. Еще там, в Афганистане, дал слово: если останется жив, первым делом пойдет на кладбище.

Родители были похоронены в Ново-Ленино, на горе. Раньше это место называли Порт-Артуром, говорили, в память о Русско-японской войне, но потом название забыли, как забывают многое, что случается на земле. Поколебавшись, Сергей отправился пешком. Он спустился к озеру, свернул в переулок, ведущий к тому месту, которое они раньше называли Песочными Ямами. Теперь здесь была свалка: напротив домов бочки, ведра, банки, заржавевшие кровати и кроватки, трубы, драный толь, битое стекло – не утруждая себя, люди валили мусор себе под нос. Скособочившись, с заколоченными окнами, безучастно смотрел на болото недостроенный дом Яшки-старателя.

Минут через двадцать Сергей поднялся на мостик, который был переброшен через железную дорогу. Справа в лесочке, за озером, из тумана глянула на него маленькая деревянная церквушка. Обгоняя его, обдавая бензиновой вонью, шли по дороге машины, навстречу им ползли переполненные автобусы. Московский тракт отодвинулся от Ангары, спрятался от Барабы за железной дорогой. Слева по болоту строилась объездная дорога, желтая насыпь, горбясь, шагала через болото. В заросших камышом озерках черными точками, как поплавки, торчали дикие утки, и Сергей, увидев их, почему-то обрадовался: надо же, кругом скрежет, грохот, звон, а птицы вопреки всему живут. Значит, еще не все потеряно.

После смерти матери он впервые шел этой дорогой, и вот сейчас, при виде голубых оградок, его охватило чувство вины: почему не приходил раньше? Боялся? Может быть. Это после пришло понимание: меньше всего надо бояться мертвых. А страх, скорее всего, появлялся оттого, что именно здесь понимаешь: всему есть конец. Но ходить сюда надо для того, чтобы не забывать: те, кого мы помним, живы.

Вскоре он пересек объездную дорогу, нашел покосившуюся деревянную оградку, внутри которой из засохшей травы выглядывали завалившиеся, полусгнившие деревянные тумбочки. Он вспомнил, брат с сестрой говорили, что надо поставить родителям памятник, но, видно, так и не нашли времени.

Сергей открыл у оградки дверку, нашел палку и, точно совершая самую важную и главную в своей жизни работу, стал выгребать мокрые листья, пожухлую, накопившуюся за многие годы, траву. Прибрав могилы, смахнул с глаз внезапно проступившие слезы, огляделся. Кладбище жило своей, отстраненной от всего мира, жизнью. На тополях свили гнезда вороны, сновали меж кустов сороки, – наверное, привыкли к тому, что люди приносят на могилы, по обычаю, что-нибудь съестное. Должно быть, считали – приносят для них.

Сергея, привыкшего к армейскому порядку, поразило царившее на кладбище запустение, обилие мусора и хлама. Так и не сблизившись, не став братьями и сестрами на земле, они и здесь, уравненные смертью, огородились друг от друга; все, что видели глаза, подтверждало: смерть есть продолжение жизни, только в другом измерении. Он вдруг подумал: возьми «дух» на сантиметр пониже – и его в цинке привезли бы сюда, и лежал бы он сейчас рядом с отцом и матерью, тихо и спокойно. Но, видно, еще не пришло его время. Родители в той неподвластной его пониманию стороне смогли уговорить кого надо оставить ему жизнь.

Почему-то он вспомнил застолье в доме, сидящего с баяном отца. Обычно он играл две-три ходовые в то время песни, а уж под конец, когда гулять начинали всерьез, когда затевались пляски, доставал клееную-переклеенную балалайку и переходил на частушки. Сергей любил забираться под стол, оттуда можно было увидеть многое, чего не увидишь за столом. Ему нравилось пробираться туда незамеченным, осторожно, как разведчик. Он знал, если поймает мать, вытурит на улицу. Отец смотрел на все сквозь пальцы – он наяривал по струнам. В уголочке рта чудом висела погасшая папироса. Мало что осталось в памяти, отец редко бывал дома, пропадал в тайге, работал по договору в коопзверосовхозе, заготавливал ягоды, охотился. За отца дома был брат, и Сергей привык во всем подчиняться ему.

Глава 11

Дом, в котором жил брат, напоминал съехавший с рельсов многоэтажный трамвай. Уходя косо от дороги, он снес на своем пути целый квартал, сдвинул потемневшие от времени деревянные домики, наткнувшись левым плечом на белокаменную церквушку, согнулся посредине и, видно, осознав, что залез не туда, куда следует, остановился. Очутившись в непрестижной компании, он, казалось, ждал, когда его утащат туда, где за трамвайной линией выстроились в ряд пятиэтажные панельные дома-близнецы. Вдоль гладких, облицованных черной плиткой стен гулял ветер, разогнавшись по кривой, вышвыривал на дорогу песок, оставленный строителями мусор, обрывки газет. А пока суд да дело, люди на свой лад и вкус обживали дом: чистили, красили окна, мыли стекла. Во дворе, возле одинокого, как сторож, тополя копались в песке ребятишки.

Поднявшись на крыльцо, Сергей толкнул дверь и попал в тесный коридорчик, дальше шла вверх узенькая лестница. Она обегала вокруг бетонного колодца, внутри которого находился неработающий лифт. Сергей поднялся на несколько пролетов и, не отыскав привычных жилых дверей, остановился. Справа были все те же голые, время от времени разделенные этажным окном, стены, слева четырехугольный, уходящий куда-то ввысь, лифтовый колодец. И если бы не периодически вздрагивающая от пролетающего внутри мусора металлическая труба мусоропровода, то можно было подумать, он ошибся и попал в какой-то подсобный нежилой подъезд.

Снизу раздались шаги, его догнал круглый, как шар, мужчина. Он нес картонную коробку.

– Скажите, здесь живут? – спросил Сергей, постучав ладонью по стене. – Лезу, лезу, ни одной двери.

Мужчина поставил на подоконник коробку и утер вспотевший лоб рукавом.

– Живут, живут, только выше. Я тоже сначала не мог ничего понять, лампочки не горят, темно. Жуть берет. Ползешь как в пещеру, того и гляди кокнут. Ты к кому?

– К Рябцовым.

– А, знаю, знаю. Летчик.

Он снял с подоконника коробку, бросил ее на плечо, еще раз с любопытством, уже косо, глянул, И Сергею стал почему-то неприятен этот щупающий взгляд, он понимал, этот взгляд предназначался не ему, а скорее всего, брату, взгляд не из тех, каким встречают, а каким провожают.

– Это на седьмом этаже, первая дверь направо, – шагнув к ступенькам, сказал мужчина.

Наконец Сергей отыскал обитую дерматином дверь с номером, который он держал в памяти, нажал кнопку звонка. Подождал немного, толкнул дверь, и она на удивление легко подалась. Он очутился в длинном полутемном коридоре.

– Проходите, проходите, я сейчас выйду, – откуда-то из глубины донесся до него знакомый голос брата.

Петька вышел из ванной в длинных трусах, растирая полотенцем мокрые волосы, глянул одним глазом и остановился.

– Серега, ты?.. – промычал он и, повесив на шею полотенце, глянул уже обоими изумленными глазами и зашлепал мокрыми ногами к нему, обхватил, прижал к себе. Сергея обдало парным запахом помытого тела.

– Вырос-то, вырос – мужик! – Брат отстранился, забегал по комнате, разыскивая среди разбросанных вещей одежду. – Видишь, квартиру получил, – виноватым голосом, взволнованно, говорил он. – Все некогда порядок навести, командировки замотали.

Через несколько минут они сидели уже за столом, брат выставил бутылку водки.

– Ну, у тебя и дом, – улыбаясь, сказал Сергей. – Одесские катакомбы, только не под землей, а над нею.

– Зато какой народ, – горделиво рассмеялся брат. – Артисты, есть прокурор, военком, народный судья, адвокаты, музыканты, художники, писатели – всех понемногу, каждой твари по паре. Можно жить автономно. Встретишься вечером в темноте лоб в лоб, по привычке оттянешь его, а выйдешь на свет, мать честная – Лысов. Да его чуть не каждый день по телевизору показывают. В соседнем подъезде «утопленники» живут – наши с Релок. Релку в прошлом году топило, вот нам и повезло: кое-кому квартиры в этом доме дали. Ты знаешь, – брат фыркнул, – как там жили, так и здесь: самогон гонят. Чтоб милиция не разнюхала, двери каждую неделю красят, и гонят. В крайнем подъезде торгаши живут. Те похитрее, выбрали старшего по подъезду. Здесь под нами магазин, касса, пивбар. Разный народ шляется. Недавно две квартиры грабанули. Так вот те собрали деньги, заказали железные двери, решетчатые, каждому отдельный ключ. К ним теперь и не попадешь. Сами себя за решетку посадили. – Брат посмотрел в окно, вздохнул: – Одна отрада – балкон, ни одной перегородки. Триста метров. Мы друг к дружке по нему в гости ходим. Красота. Обещают разделить – вся прелесть дома пропадет. Правда, шпана балует. Холодильник у меня сломался, я банки с помидорами выставил на балкон – сперли.

– Тесть ночевал тут у меня, – продолжал он. – Ритка ему пожаловалась. Решил он покараулить, я, говорит, посторожу. Поставил раскладушку у двери, ломик рядом на пол положил. Стал ждать. Час, другой – не идут. Он уснул. И тут стук, он глаза раскрыл и к окну. Глядит: кто-то банки в сетку складывает. Он в дверь, а она, как назло, заклинила. Пока он выбрался, ворюга уже за поворот скрылся. Тесть следом. Смотрит: впереди кто-то с банками возится. Он ломик над головой и на него. Молча. Тот увидел, бросил банки и шасть в балконную дверь. Алексей Евсеевич собрал банки, и обратно. Приходит, мы уже свет включили. Смотрю, батюшки мои, банки-то с огурцами!.. Ну а ты как, как здоровье? Чего с госпиталя не писал? Я ведь два раза в Афгане был. Самолеты перегонял. По полмесяца там ошивался, думал: встречу. И у военных спрашивал. Никто, ничего – плечами пожимают.

– A-а, ты мне написал про это, вспомни. Мы тогда под Джелалабадом стояли, – махнул Сергей рукой. – А из госпиталя я не знал, куда вам писать. Тебе же квартиру как раз давали. После госпиталя к другу заезжал. Что письма? Думал, приеду домой – все расскажу.

– Нет теперь нашего дома, – извиняющимся голосом проговорил брат. – Болото подперло улицу. У кого машины есть, те землю навозили, шлак насыпали. Я решил дом продать. Одна обуза с ним. А там Брюхины теплицу затеяли под цветы. В прошлом году они только на цветах десять тысяч заработали. Ты живи у меня. Ритка – баба с придурью, но должна понять. Квартира вон какая, на всех хватит.

Сергей смотрел в окно, ему было неловко за брата, за его виноватый голос.

– Тебе на работу надо устраиваться, – вновь заговорил Петька. – Может, к нам, бортпроводником? Ты на складе отработал, заявление в кадрах должно сохраниться. Конечно, это не профессия. Надо в летное попробовать или в штурманское.

– Петя, меня с дыркой в спине врачи к летному на пушечный выстрел не подпустят, здоровых полно, – заметил Сергей.

– Ничего, устроим, – бодрым голосом начал успокаивать его брат, – не в летное, так обратно в университет или какой-нибудь институт. Подо мной доцент живет. В этом году он председателем приемной комиссии был. Тебя должны без всяких конкурсов взять. Но нынче опоздал. Придется заглянуть к командиру, он на днях должен из отпуска выйти. Он у меня вот где, – брат показал сжатый кулак. – Пройдешь комиссию, выдадут форму и начнешь летать по всему Союзу. И девку тебе найдем. У нас в одном здании пятьсот стюардесс, на любой вкус.

– Ну, скажешь, жить я у тебя не буду, – подумав, сказал Сергей. – Чего доброго, еще по ночам кричать начну. Со мной это бывает. Поживу на Релке, в нашем доме, надеюсь, родня возражать не будет. А за то, что с работой похлопотать берешься, спасибо. Честно признаюсь, денег у меня по нулям.

– И чего тебе этот дом, не сегодня-завтра развалится. Вон комната свободная – живи. Квартира в центре, все рядом: магазины, рынок, кино – это тебе не Бараба.

Брат, испытующе поглядывая на Сергея, замолчал. Молчал и Сергей – что он мог ответить? Петр вроде бы предлагал ему выбор, хотя выбора, как такового, не было. Обижать брата не хотелось, Сергей видел, тот и сам понял, что попал в дурацкое положение.

– Как у тебя со временем? – неожиданно спросил Петр. – Я имею в виду ближайшие два дня.

– Свободен. Министру обороны я не нужен. Советской власти – тоже.

– Вот что, поехали на охоту, развеешься. Алексей Евсеевич Женьку женит. Решил мир удивить. Говорит, в Средней Азии и на Кавказе свадьбы делают на пятьсот человек. Ну а у моего тестя только около сотни набирается. В основном нужные люди, а нужные люди любят мясо, много мяса им подавай. На рынке – дорого.

Сергей вдруг почувствовал: внутри у него все напряглось, как бывало в армии, когда их поднимали по тревоге.

– А что, съездить можно, погода шепчет, – глянув в окно для того, чтобы скрыть лицо, ровным голосом проговорил он. И, выждав секунду-другую, как можно безразличнее спросил: – Кто невеста?

Ему показалось, мир висит на волоске, сейчас брат скажет, и оборвется то, ради чего он ехал, торопился домой.

– Да у них разве узнаешь! – махнул рукой Петр. – Я про свадьбу-то не знал, вчера сказали. Ну, так что, едешь?

Сергей отпустил дыхание. Съездить на охоту? А почему бы и нет?

– Что, у Брюхиных лицензия есть?

– Для нас всегда – сезон, а лицензия не проблема. У Алексея Евсеевича все повязано. Давай не кочевряжься, поехали. Часа за три-четыре доедем, помоемся и на боковую, а утром на охоту.

Глава 12

С Брюхиным встретились на заправке. Увидев его, из машины выскочил Гришка Дохлый – тощий, обросший, с усами. Черный кожаный пиджак болтался на нем, как на вешалке, глаза голодные, волчьи, на голове зеленый с хвостиком берет, ни дать ни взять – чистый душман. От заправочной с улыбкой подошел Женька, оценивающе оглядел Сергея.

– И ты с нами? – протянул потную, холодную руку, спросил он. – Вчера наши тебя, говорят, за беглого приняли. Ты чего это туда поперся? Мог бы и к нам – не чужие.

– А ты не в армии? – в свою очередь спросил Сергей.

– А я пацифист, – коротко хохотнул Женька. – Каждый должен делать то, что у него лучше получается.

В отличие от Дохлого, Женька одет был просто: джинсы, кроссовки, трикотажная с короткими рукавами рубашка. Но эта простота стоила дорого, рядом с ней в своих солдатских сапогах Сергей, наверное, выглядел как танк возле легковушки.

Гришка послушал разговор, пошевелил усами, потом нырнул в машину и достал фотоаппарат.

– Аркадий Аркадьевич, дядя Леня, вылазьте! Фото на память, – громко крикнул он.

Из машины выбрался Аркадий Аркадьевич. Был он чуть выше среднего роста, худощавый, в «энцефалитке» защитного цвета, в кожаных с высокой голяшкой ботинках, на шее шерстяной шарф, на голове, как у Гришки, берет. Встали вдоль борта, Дохлый руководил расстановкой, выскакивал то в одну, то в другую сторону, прицеливаясь объективом.

– Ты давай не мельтеши, снимай, – приказал Аркадий Аркадьевич, – а то прыгаешь, как блоха.

Дохлый угодливо рассмеялся, будто Аркадий Аркадьевич сказал невесть какую шутку, и, перемещаясь вдоль машины, стал щелкать затвором. Не дождавшись конца съемки, Аркадий Аркадьевич поправил свой берет и забрался в машину. Все, как по команде, полезли следом.

Дохлый пересел к Сергею, уже не стесняясь, облапил его, прижался к щеке рыжими усами.

– Ты поосторожней, – поморщившись, улыбнулся Сергей. – Раздавишь, черт.

– Извини, – отпустил его Гришка. – Ну, рассказывай, как там?

– Где? – не понял Сергей.

– Чего дурака валяешь, – обиделся Гришка. – Сам знаешь.

– Да ты лучше своих коллег порасспроси. Прилетят, пощелкают – и домой. А потом: мы, мол, в самом пекле были.

– Чего в пузырь лезешь? Я ведь серьезно, как товарища, спрашиваю. Не для газеты, для себя.

– А где ты сейчас?

– В партийной служу. В ТАСС бы уйти – вот там работа. По свету поколесить можно. Но лохматую руку надо, без нее бесполезно. Я ведь на заочный перевелся. А ты что думаешь делать?

– Работать, что же еще?

– Работа – не волк, сейчас надо мозгой маленько шевелить, – облизнув усы, заметил Гришка. – Давай, еще раз пробуй к нам в университет. У тебя сейчас преимущество – служба в Афганистане. Хочешь, с ректором поговорю?

– Прямо с ректором? – поднял брови Сергей. – Вот теперь верю – в газете.

– Тоже мне, нашел профессию, – поглядывая на дорогу, влез в разговор Петр. – Журналист. Сереге другую надо. Я ему советовал на штурмана. Три года в училище – и сразу четыре сотни. И техника порядочная, а для начала хорошо бы бортпроводником.

– Я гляжу, вы тут все за меня решили, – зевнул Сергей. – Как говорил мой друг Колька, пожуем – увидим.

Вдоль дороги на темно-серых, чем-то напоминающих верблюжьи одеяла, полях студенты убирали картошку, ссыпали ее в светлые, похожие на фисташки, мешки, которыми были утыканы склоны. Дальше на горизонте мягкими подушками желтел березовый лес.

Над дорогой, полями и перелесками, над дальними деревушками висело такое родное и знакомое, теплое осеннее небо.

– В позапрошлом году работали мы в колхозе, – поглядывая в окно, начал рассказывать Дохлый, – и тут узнаем, к нам девушек из мединститута поселили…

– Ты лучше расскажи, как наши релские, барабинские? – попросил Сергей. – Кто куда устроился?

– Сенька Лобан шоферит, Герка тоже крутит баранку на БАМе, – начал перечислять Дохлый, – Галька Глазкова замужем, уже успела родить двоих. Продавщица. Ну, в общем, кто где. Гошку Токмака с Барабы посадили: спер со склада две бензопилы. А вот Ахмета выпустили, недавно видел. Поливает вовсю. У меня, говорит, нет к водке иммунитета. Собрал вокруг себя малолеток. Погуляет немного и обратно сядет. Одна дорога. Жаль, конечно. Ну а поселок пропадает. Нам, можно сказать, повезло: в прошлом году, после наводнения, матери квартиру в Ново-Ленино дали. Прав был тогда Женька: Релка – дыра. Только мы этого не замечали, гордились даже.

Вынося приговор поселку, Гришка как бы приглашал согласиться с ним, но Сергей не поддержал.

В то время, когда топило поселок и Гришка развлекался с будущими врачами, он лазил по горам, сухим ртом хватал разряженный воздух и вспоминал Релку и Барабу, как самое лучшее и желанное на всей земле место. Пусть и дыра, но своя.

Как эта дорога не походила на те, по которым он ездил там. Сидишь спокойно, не сжимаешься, не ждешь выстрела из-за кустов. Там он думал только об одном: скорей бы все закончилось. Лишь бы уцелеть, лишь бы вернуться домой. Вспоминал и Ахмета. В том, что тот попал в колонию, была и его вина. Очень хотелось спросить про Аньку. Ради нее он затеял этот разговор, но, поколебавшись, остановил себя. Раз не вспоминает, значит, есть для этого причина. Можно будет спросить позже, когда останутся одни. Вообще, хорошо, что поехал, а то сидел бы один, как сыч, в доме. Он поглядывал на дорогу, на сидевшего рядом Гришку – нет, это не сон – они вновь вместе.

– А как там твой папа? Где он? – вспомнив Яшку-старателя, спросил Сергей.

– Какой папа? – поднял брови Гришка. – А, Яшка? На севере, в артели. Уже третий год нос не кажет. Вот честно тебе скажу: задавил бы гада! Мать хлещется, жилы вытягивает, а он в сторонке. Редкий раз пришлет денег и записку нацарапает. Мол, смотри там у меня, чуть что – голову оторву. У него, видите ли, до сих пор чувства. Свалился на нашу голову, папаша. Его при рождении надо удавить было. Эх, если бы не фотоаппарат, до сих пор бы с чурками упражнялся. Или бы в компанию к Ахмету попал.

Сергей молча смотрел на дорогу. После окончания школы они с Дохлым устроились на дровяной склад – и тому и другому позарез нужны были деньги. И скоро поняли: колуном и пилой много не заработаешь. Тогда-то Гришка и подался с Женькой в Бодайбо, а Сергей пошел работать в аэропорт, на грузовой склад. Посоветовал брат, сказал, оттуда можно перейти в отряд бортоператором. Но ничего из этой затеи не вышло, на бортоператора не взяли во возрасту, во всяком случае, так ему сказал командир отряда. Но зато повезло в другом: с первого захода поступил в университет, на исторический.

Если сказать, что Сергей был тогда счастлив, то, значит, ничего не сказать! Были бы живы отец с матерью, им не пришлось бы краснеть за своих детей. Первым удивил улицу Петька – стал летчиком, но и он не подкачал.

Теперь жизнь потекла по новому расписанию, и улица, выполнив свое предназначение, нехотя отдала его городу. Днем он ехал на лекции, а оттуда сразу в аэропорт на склад. Основная работа была под утро, когда нужно было загружать самолеты на север. Какое-то время Сергей, казалось, без особого труда тянул обе лямки, но однажды, отработав смену, уснул в автобусе. Кондуктор разбудила его на конечной остановке. Совершенно разбитый, поплелся он на лекции. Первой была история – любимый предмет. Вел занятия заведующий кафедрой Игорь Михайлович Сундуков, которого студенты, про себя, естественно, называли «сундуком». Сергею нравились его лекции. Сундуков сыпал цитатами, подтрунивал над великими покойниками, от своего лица вершил над ними суд. Но не забывал и свою паству, на семинарах обычно просил задавать самые каверзные вопросы, провоцировал на спор. Немного освоившись, студенты поняли: спорить с Сундуком – себе дороже. Спора как такового не было, разбив в пух и прах очередного инакомыслящего, Сундуков весело оглядывал аудиторию – ну, кто следующий! Желающих становилось все меньше и меньше.

– Нет, вы посмотрите: опять «Продовольственная программа». Сколько же еще ее можно решать? – развернув газету, воскликнул он. – Три процента населения Соединенных Штатов кормят страну и еще нам продают.

– Скажите, а нужна ли была коллективизация в том виде, в котором она происходила? – сдуру влез Сергей.

– А вы что, молодой человек, еще до сих пор сомневаетесь? – язвительно спросил Сундуков.

– Да вот в книгах пишут одно, а люди, живые свидетели то есть, говорят иное.

Сергей хорошо помнил слова соседа деда Федора, который считал, что все беды с продовольствием пошли с той поры, как начались колхозы. А бабка Марья тут же прибавляла порушенные церкви.

– Давайте разберемся, – глядя куда-то сквозь Сергея, начал не спеша Игорь Михайлович. – Давайте вспомним: основу государственности на славянские земли принесли варяги, а ту обрядовую, музыкальную и прочую в виде церквей и соборов, мы заимствовали у греков. Основы дисциплины и порядка пытались привить при помощи немцев. Что же остается той милой вашему сердцу крестьянской России? Лень, беспробудное пьянство, пресловутое авось, разбой. После всего этого – в церковь, замаливать грехи и каяться. Революция – это не только замена власти, но и возможность в короткий срок вырастить новых людей.

– Забитых, не имеющих права на собственное мнение… – буркнул про себя Сергей, но Сундуков услышал.

– Рябцов, что вы там бормочете? Если можете, то вслух, – громко попросил он.

– Я не бормочу. Почему вы в народе видите только плохое?

– Похвально, похвально, – протянул Сундуков. – Тогда извольте спросить: что, по-вашему, есть дух?

– То, чем жив, на чем держится любой народ. Во всяком случае те, кто отдавал приказ взрывать церкви, кто загонял людей в колхозы, заботились не о том, чтобы поднять, а наоборот, сломать его. Достоевский писал…

Сергей понимал, что его занесло – бессонная ночь притупила бдительность. Не следовало вступать в этот бесполезный спор. Но он, повинуясь упрямому чувству, с которым когда-то шел мимо забора навстречу Ахметовой ватаге, продолжал.

– Вы еще, молодой человек, не знаете жизни и не в состоянии понять ее диалектических законов, – обрезал Сундуков. – Наш спор уже разрешила история и мой совет: не доверяйтесь оценкам обиженных лиц. А они были. И это естественно.

С тех пор Сергей попал под колпак Сундукову.

– Ну-с, молодой человек, начнем с вас, – говорил Сундуков, открывая очередной семинар. – Кого вы сегодня будете цитировать?

Под его прессом Сергей держался долго. Но все же Сундук подловил его. Перед этим Сергей пропустил несколько лекций после ночной смены: аэропортовское начальство попросило загрузить самолеты с фруктами на север. Отказать было нельзя – груз скоропортящийся. Зимнюю сессию он завалил. Ему советовали взять академический, а он забрал документы. Весной призвали в армию…

Чем дальше они отъезжали от города, тем хуже становилась дорога и тем беднее села.

К месту приехали, когда было совсем темно. Вышел лесник, посветил фонариком, открыл тяжелые глухие ворота. Остервенело залаяла собака. Въехали, вылезли из машин, огляделись. Пахло дымом, хлевом, парным молоком. Рядом, почти с крыш, смотрели во двор звезды. Сергей отыскал ковш Большой Медведицы. Как на что-то знакомое и близкое смотрел на эти семь звезд там, в Афганистане, приятно было думать, что далеко дома на них, возможно, одновременно смотрит и Аня.

– Алексей Евсеевич, я вас уже заждался, – закрывая ворота, сказал лесник. – Баня натоплена.

– Я не один, со мной Аркадий и ребята. Разместишь?

– В чем вопрос, – засмеялся лесник. – Места у меня хватит, поди, не в городе. Найдем для всех. А ну, зачахни! – вдруг крикнул он на собаку. – Слово сказать не дает.

– В баню сегодня не пойдем, – сказал Аркадий Аркадьевич. – Поужинаем – и спать. Завтра пораньше двинем. У нас еще в городе дел полно.

В доме к приезду гостей был накрыт стол. Посреди – сковорода с мясом, малосольные огурцы, сало. Хозяйка, тихая и неразговорчивая женщина, челноком сновала между кухней и столом.

Женька занес городскую закуску, бутылку с коньяком. Затем все выстроились в очередь к умывальнику. Сергей заметил: рядом с захватанным, грязным полотенцем висело свежее – для гостей. Сели за стол, выпили по рюмке, затем, по команде того же Аркадия Аркадьевича, вдогонку еще по одной. Сергей стал присматриваться к нему, стараясь угадать, кто он, – ведет себя очень уверенно. «Наверное, из офицеров», – решил он.

Гришка сбегал за фотоаппаратом, усадил рядом с Алексеем Евсеевичем хозяев. Они, видно не привыкшие к такому вниманию, начали было отказываться, но потом все же сели и каменно уставились в объектив.

– Евсеич, ну ты прямо как король бельгийский, – пошутил Аркадий Аркадьевич. – Со двором выехал на охоту.

– Ой, вспомнил! – вдруг поднял руку Дохлый. – Минуточку внимания – снимаю. Хорошо, готово. Так вот в семьдесят девятом к нам этот самый король Бодуэн приезжал. Помните, тогда вопрос с Олимпиадой решался? Бодуэн – член Олимпийского комитета. Наши обкомовские повезли его на Байкал рыбачить. Значит, так: рано утром выезжаем. Король, его жена, наш представитель Олимпийского комитета, главный рыбак с Байкала, охранник и я. Делать фотографии для истории. Больше на катере места никому не нашлось. Приплыли мы, встали на якорь. Главный рыбак удочки достал, снасти – и королю в руки. Мол, давай, ваше величество, пробуй. Я, когда увидел удочки, говорю: встаньте у борта, ваше величество, я вас сейчас сфотаю. Меня предупредил: называть короля только так – ваше величество. Ну, я его раз за разом и навеличиваю. Король забросил удочку в воду. Погода была дрянь, туман стоял. То ли рыбы не было, то ли еще что, король похлестал, похлестал воду, притомился, и по лицу видно – скучать стал. А я тем временем начал судно обследовать, с утра ничего не ел. Смотрю, кастрюля огромная, ведра на два, тряпкой прикрыта. Я тряпку поднял, а там в воде штуки четыре живых хариуса. Я смикитил, закрыл ведро, отошел в сторону. Гляжу, член нашего Олимпийского комитета с королем заговорил, а главный рыбак удочку у короля взял, улучив минуту, выловил из кастрюли хариуса, нацепил на крючок и за борт, а удочку королю. Да видно, хариус угорел в кастрюле, нет чтоб вглубь, плюхнулся об воду, лег на бок и едва-едва плавниками шевелит. Король на него смотрит, все смотрят. Скандал! И тут главный рыбак решил спасти ситуацию: «Товарищ король, товарищ король, подсекайте его, подсекайте!» Король от крика вздрогнул и как рванет удочку. Хариус, естественно, в воздухе. А рыбак не унимается, счастливым голосом поздравляет: «Товарищ король, поймал рыбку, поймал!» – Тут Дохлый тоненько рассмеялся. – Все онемели. Еще ни разу в истории короли нам товарищами не были. Ну, здесь моя очередь настала, защелкал я затвором. Если бы не я, не видать нам Олимпийских игр.

– Ну и что они дали, эти игры? Последнюю рубашку сняли, – заметил Аркадий Аркадьевич. – Думали, весь мир к нам рванется. Даже тучи, и те сумели от Москвы отогнать. Я был на открытии. В первые дни Москва на осажденный город походила. Дружинники, милиция, солдаты, но хочу заметить, был приказ быть вежливыми.

– Закупили за границей море продуктов. Потом даже в самолетах финскую колбасу давали, – добавил от себя Петр. – Додержали, пропадать начала.

– Дожили. Уже весь мир нас кормит: колбаса финская, куры голландские, масло швейцарское, яйца французские. Лишь один правитель свой, без бумажки пару слов связать не может. Да вот, посмотрите, – Аркадий Аркадьевич кивнул на стол, – сервелат финский, коньяк французский, и все за лес, нефть, золото. Сами себя съедаем.

– А что тут плохого? – нахмурился Алексей Евсеевич. – Сделано качественно. Свое-то и кошка не жрет, разбирается.

– Городскую колбасу не едим, – подал голос хозяин. – Попробуйте лучше свою, домашнюю, или вон сальце.

– Ты, Никитич, не беспокойся, съедим. Якой афганец не любит сала, верно? – Аркадий Аркадьевич выразительно посмотрел на Сергея.

– Конечно, такого сала там не было, – глянув на стол, заметил Сергей. – Сухой паек, сухпай, по-нашему, сардины, плавленый сырок, галеты.

– У самих дома все валится, так нет, надо к соседям влезть, – нахмурившись, сказал Аркадий Аркадьевич. – Думали, быстренько разделаемся, а влезли по уши, и неизвестно, когда выкарабкаемся.

– Ничего, наведем и там порядок, – сказал Женька. – Ошиблись. Надо было сразу круто. А мы с лекциями, с агитациями. Кулаком надо. Силу все уважают. Границу перекрыть заставами, посты на дорогах.

– Ты что, думаешь, один такой умный? – усмехнулся Аркадий Аркадьевич. – Англичане уж на что в этом деле поднаторели, полмира под себя подгребли, а там зубы пообломали. Конечно, сейчас время иное, техника другая. Но хочу сказать тебе, Евгений, наша русская кровушка – дешевая и для замеса хорошая. Вот и льют ее во все времена и у себя дома, и за границей, раствор крепкий, говорят, получается. Раньше к нашим там относились хорошо, наверное, лучше, чем к американцам, – их афганцы просто не знали. У меня в артели мужик работает, геолог, он раньше там в командировке был. Говорит, разве что только на руках не носили.

– А зачем, чтоб носили? – прищурившись, спросил Женька. – Надо, чтоб боялись, как тех же американцев.

Сергей молча смотрел на спорящих. Для них все ясно: зачем вошли и что нужно сделать, чтобы навести порядок. Он почему-то вспомнил вечер у капитана Зарубина – такой же стол, та же тема и совсем другие разговоры. Правду говорят: прежде чем спорить, надо знать, о чем! Но кому нужно его мнение? Женьке? Лично ему ничего не угрожает. Знает, туда не пошлют, а за рюмкой можно повоевать.

– Я вот чо хочу вам рассказать, – подал голос лесник. – Зимовьюшку я тутока у Черной речки построить решил. Собрал по бревнышку, прихожу через неделю, она вся разбросана. Мишке что-то не приглянулось. Я ее опять собрал, он ее опять растаскал. Стал я смотреть, что его не устраивает. Глянь, газеты, которые я там оставлял, в клочья. Вот, думаю, в чем дело! Мишка и тот понимает, вранье там. Одно, и про эту самую войну, и вообще про все. Треплют языком, треплют, бумага терпит. Перестал я газеты оставлять, цела избушка.

– Ну, ты, Никита, и мастак сочинять, – засмеялся Алексей Евсеевич. – Медведь не может вынесть человеческого запаха, вот и вся разгадка. От человека можно все ожидать. Особенно в тайге…

Сергей с Петром решили спать на сеновале. Поднялись, зашуршало под коленями сено, запахло кислой овчиной и еще чем-то далеким и забытым.

– Слушай, Петя, а кто этот Аркадий Аркадьевич? – спросил Сергей. – Смело говорит. И лицо знакомое. Особенно глаза. Где-то я его видел.

– Большой человек. Председатель старательной артели. У Аркадия Аркадьевича денег куры не клюют. Они с Евсеичем давно дружат. Где-то еще до войны на севере скорешились. Голова у него варит. А насчет смелости – она для этого стола. Здесь одно, в другом месте другое, но везде смело. Не люблю я его. Бабник, к Ритке вяжется. Возможности у него, естественно, не такие, как у меня. То джинсы достанет, то сапоги. А бабам нравится. Ты лучше про себя расскажи. Мы тут с ума чуть не посходили. Ритка несколько раз в военкомат звонила, все обещали выяснить.

– А я уже в Союзе, в госпитале лежал, – сказал Сергей. – Что рассказывать? Поначалу служба как служба. Потом слышим, вошли наши в Афганистан. Не думал, что вскоре там окажусь. Мы уже в части были. И вот построили нас, зачитали приказ, выдали по тридцать рублей. Мы спрашиваем, что с ними делать. Наш старлей Зарубин пожал плечами, что хотите, мол. Решили просадить, а офицеры тоже не дураки, водку отбирают. Колька Русяев – дружок мой с Урала, парень, тебе скажу, во! На гитаре играет, поет, куда там Окуджаве. Ему бы артистом быть. Собрал у всех деньги, ушел. Смотрим, через некоторое время идет с полным ведром, а в другой руке швабра. Его без всяких яких пропустили. Заносит ведро, наливайте, говорит, хлопцы, может, больше не придется, – Сергей засмеялся, но тут же замолк, тяжело и протяжно вздохнул. – В Кабул нас по воздуху, – продолжал он. – Смотрим вниз: горы кругом, земля кирпичного цвета – все чужое. Тополя и те другие, пирамидальные, купола мечетей зеленовато-синие, как леденцы. Спиралью, так что кишки около горла, пошли к земле. Сели, наших уже там полно. Все куда-то спешат, двигаются, все без погон. Ну и мы сорвали погоны, чтоб звания не было видно. Поселили в палатках на аэродроме. Голодные, холодные. Воду в бочках привозили. Вскоре попал я в патруль по городу. Мать честная! Такое только в кино видел. Мужики в шароварах, как в кальсонах, вроде брюки потеряли. Женщины в парандже. У лавочек бабаи сидят, насвай – табак – нюхают. Он такого бархатно-зеленого цвета, ну, как наш перетертый укроп. Смотрю, два человека везут раскрашенный автомобиль на деревянной телеге, тянут ее за оглобли. Вот, думаю, сюда бы наших релских и барабинских привезти. Днем плавится все, кажется, сел бы и не двигался, ночью холодно, как у нас в Сибири. Весь день по Кабулу музыка. Ночью стрельба: то здесь, то там, акустика что надо, горы кругом. Не страна, меха у гармошки. В четыре утра кричит мулла, будит через мегафон. В кишлаках обходятся без усилителя, а мулла заунывно, тоскливо кричит, словно помирать собрался. Все останавливаются, достают коврики, разуваются, встают на колени и лбом строго на Мекку, если военный, то фуражку поворачивают на затылок. Вообще чудно все: узенькие улочки, дверки голубые, арыки, глиняные дувалы. Живут бедно: куры, козы, ослы.

– Ну, это я все видел, – перебил его брат. – Ты скажи, как там наши самолеты?

– Нормально. С утра до вечера журчат. Продукты возят, раненых.

Он и сам удивился, до чего спокойно все рассказывает, отстраненно, как бы со стороны. Нет, ему не хотелось поразить воображение брата. Ему, наверное, следовало рассказывать что-то иное, но именно того и не мог. Не хотелось снова соваться в грязь. А когда был там, думал: вот приеду, расскажу.

Однажды ему довелось увидеть бомбовый удар по мятежному кишлаку. Где-то высоко, словно комары, занудили самолеты, и вдруг над тем местом, где только что виднелись глиняные дувалы, черной шерстью вздыбилась и медленно начала оседать земля. Через мгновение треснуло, дробно обломилось над головою небо и вслед донесся глухой вой. В бинокль было видно, как во все стороны из пыли и дыма, волоча за собой распоротые животы и перебитые ноги, ползли прочь из ада собаки.

– Я вот что уяснил, – помолчав немного, сказал Сергей. – Помнишь, мы в детстве говорили: двое дерутся – третий не лезь. И нам не надо было соваться. «Духи», они на своей земле, каждый камень знают. Для гор они лучше приспособлены. Ужалят – отскочат. А у нас сапоги пудовые, роба зимой и летом колом. Счастье, если командир толковый. Те, что постарше – комбат, скажем, – от него солдату ни жарко, ни холодно. Попадет служака, положит десяток и пойдет по трупам вверх. У нас ротой Илья Зарубин командовал. Повезло, можно сказать. Сейчас в академии в Москве. Но дураков хватало. К невеселым мыслям я там приходил. Когда замполита послушаешь, вроде все правильно делаем. А приглядишься: ну, не знаю. Хорошо, наверное, тем кто отключаться умеет. Взял, скажем, и отключил голову той же анашой. Тяжело все время быть на взводе.

– А куда командиры осмотрели? Ты-то не пробовал?

– Нет…

– А как афганцы к нам относятся?

– По-разному. Смотрят на тебя, зубы скалят. Отвернешься, могут нож всадить. Днем торговец, ночью – «дух». Что у него на уме, не поймешь. Чужие мы для них, шурави. Их армия без нашей поддержки ни шагу. Говорят, не будет вашего взвода – не пойдем. Некоторые прямо заявляют: в горах больше платят. Набирают их знаешь как? Облавой. Не хотят они воевать, разбегаются. Но много и тех, кто за революцию. Для тех выбора нет: или пан, или пропал.

– Серега, скажи, страшно было? – выждав минуту, спросил Петр. – Только честно. Я вот помню, с парашютом первый раз прыгал, ноги ходуном, пульс под двести.

– Поначалу. Скажем, дает сержант мину итальянскую, вот, говорит, мина, вот детонатор. Каждый поставьте по мине, а я покурю. Руки дрожали. Или идешь в колонне, нас шесть раз с одного места на другое перебрасывали. Одно дело под броней, ну а если под брезентом? В любой момент могут садануть: откуда – неизвестно. Потом привыкли. Человек, он ко всему привыкает, мало того, уже к себе как к постороннему начинаешь относиться. Одна мысль: выжить. Смотришь: жасмин зацвел, дома весна, на Барабе парочки гуляют, а ты как проклятый. Злость берет. Сидишь на точке, кругом минные поля. Выскочит коза на них – рванет. А потом по ночам шакалы собираются. Вой, шакалья свадьба. Бросишь пару мин – вроде разбегутся, а потом снова. Но и к этому привыкаешь. Зато по-настоящему поймешь цену всему, что оставил на гражданке. В Кандагаре были, это на юге, месяц недалеко от Джелалабада стояли. Рядом граница с Пакистаном. Самое зеленое место в стране. Потом опять поближе к Кабулу перебросили. И отношение друг к другу уже другое было. Нам старлей Зарубин не говорил: тот-то пойдет со мной. Он спрашивал: «Кто пойдет? И кого я возьму с собой, чтоб уж наверняка. Я за них, они за меня». И попробуй вильни!

– Ну а как со «стариками»? Мозги вправляли? У меня бортоператором вчерашний солдатик летает. Он мне порассказал – жуть берет. Неужели правда?

– Везде по-разному. Там ведь как: я с этого начинал, и ты давай с этого. Был и у меня случай. Если б не Колька, потоптали бы. Ну и Бараба помогла – кое-чему научила.

А с Русяевым Колькой их сблизило то, что один детдомовский, другой интернатский, считай, два сапога пара. По-настоящему подружились, когда после «учебки» прибыли в часть. Вечером в каптерке старослужащие устроили «дискотеку». Заставили молодых петь и плясать. Колька спел что-то, он это умел.

– А теперь пляши, – потребовал квадратный, как шкаф, рыжий детина.

Колька наотрез отказался.

– Ребята, а может, вы сами покажете нам, как у вас пляшут, – миролюбиво попросил Сергей. – Я вот, например, не умею. – Он хотел отвлечь внимание от Русяева и, если удастся, то все перевести в шутку.

– Сплясать? Сейчас покажем, – пообещал ему рыжий.

С дураковатой блудливой улыбкой он вышел на середину каптерки, раскинул в стороны руки, присел и, прихлопывая в ладоши, развернулся и, сделав вид, что падает, ребром ладони врезал Сергею по шее. Очнулся тот под дикое ржание на полу, с чугунной головой.

– Может, еще вальсок станцевать? – учтиво спросил рыжий.

Все вокруг продолжали ржать, и тогда Сергей, облизнув вмиг пересохшие губы, сделал с рыжим то, что когда-то на Барабе с Ахметом: зацепил ему пятку и другой ногой ударил в колено. Рыжий рухнул, как мешок с дерьмом, и выстелился во всю каптерку.

Два дня Сергея никто не трогал, но своим битым нутром он чувствовал: даром ему это не пройдет – выбирают удобный момент.

И выбрали. После отбоя, он уже спал, его будто толкнули. Возле кровати стояли белые тени. Он рывком сел на кровати и тут же инстинктивно уклонился от кулака. Удар пришелся в стенку. Раздался вопль, Сергей подтянул ноги к подбородку и с силой отбросил того, кто стоял напротив. Обретя плоть, тень вылетела в проход. Сергей схватил стоявшую у изголовья табуретку, подскочил к стене, нажал выключатель.

– Кому жить надоело, подходи, – выдохнул он, щурясь от света.

Рядом с ним, спрыгнув с кровати, встал Колька.

С рыжим они помирились, но уже в Афганистане. Тот каким-то образом узнал, что Сергей занимался карате, и попросил показать несколько приемов. Он оказался последним, кого Сергей видел из роты там, в Афгане. После обстрела колонны пуля попала Сергею в плечо, и Шмыгин, это был он, оказавшись рядом, потащил его в гору, полумертвого, на тех самых ногах, по которым он когда-то ударил сапогом, к санитарной «вертушке». Да, всего не расскажешь… Впрочем, он не был уверен, что его выслушают с пониманием, – так спокойнее всем. Что-то вроде группового сговора. Нет, та война совсем не походила на то, что время от времени показывали в программе «Время». Разве передашь словами, что испытал он, лежа в канаве и вжавшись в песок, когда впереди, за горящим «наливняком», горел живьем Лexa Мамушкин из Минска, которого они меж собой называли Бульбой. Он кричал: «Мама!» Но слышалось лишь нечеловеческое: «А-а-а!» Или как потом, завернув его в брезент, мчались в госпиталь, как потом еще долго преследовал запах горелого мяса. Он представил: дома, получив похоронку, вот так же закричала его мать. И долго еще будет кричать. Зачем все это было, во имя чего? Он и сам не знал. Сейчас ему хотелось одного: скорее забыть, вычеркнуть из памяти эти полтора года.

Из-за темного хребта вот-вот должна была выползти луна, и Сергею казалось: в той стороне, над лесом, занимался огромный костер. Но огонь от него был холодным и мертвым, как в казарме от «летучей мыши». Набирая силу, он поднимался, расползался во все стороны, и вот уже свет попал в сеновал, высветил слежавшееся сено, сухую сучковатую стропилу, худые бока потемневшего от времени дранья, которым была покрыта крыша, ноги спящего брата.

Подняли их как по тревоге. Было еще темно, чуть выше над лесом стояла серая, словно недозревшая дыня, луна, за крышей дома, за огородом, охватив полукругом поселок, от реки наползал туман.

– Вы что, дрыхнуть сюда приехали? – застегивая около забора ширинку, ворчал Алексей Евсеевич. – А ну, поднимайтесь. Все уже в сборе, ехать надо.

Сергей толкнул брата. Тот обалдело глянул куда-то мимо, закрыл глаза и перевернулся на бок.

– А ну его к лешему, еще темно, – буркнул он. – Куда в такую рань?

– Вставай, Петя, вставай, ждут ведь.

Через несколько минут, похлебав чаю, выехали за село. Желая сократить путь, Женька попер по целине и со всего маха влетел в лужу, перед капотом стеной встала вода, впереди гулко хлопнуло, «газик» повело в сторону. Сергей инстинктивно приклонил голову и сделал движение к двери. Ему показалось, под колесом рванула противопехотная мина. «Газик» остановился. Женька выскочил из кабины, осмотрел колеса.

– Пробили баллон, – хмуро сказал он. – Доставайте запаску, домкрат, придется менять.

Откручивая болты, Сергей опять вспомнил Мамушкина. Вот так же вдруг раздался хлопок, впереди встала на дыбы земля, машина, прыгнув, съехала в кювет и загорелась. Тут же ожила, заплясала злыми огоньками зеленка. Он открыл дверку, с подножки длинной очередью полоснул по кустам из автомата, в одно мгновение высадил весь рожок и упал в кювет с бесполезным уже автоматом. Подсумок с магазином остался в кабине. Но не было сил подняться, по металлическому боку «наливняка», будто забивая гвозди, застучали пули. Срикошетив, они с визгом уходили куда-то вверх, в жаркую, как расплавленный воск, пустоту афганского неба. Из цистерны тугими струйками полился керосин, казалось, цистерна для устойчивости уперлась в землю прозрачными хоботками. Одна из них нашла себе место рядом с ним, и он думал: не дай бог вспыхнет, тогда – хана. Но керосин бежал себе и бежал, брызгал на гимнастерку, на лицо, вскоре захолодило бок, и стало невозможно дышать от сладковатой керосиновой вони, которая, казалось, может вспыхнуть без посторонней помощи. Боковым зрением он следил за пылающей впереди машиной. На ней ехал Мамушкин. Когда услышал крик, Сергей пополз к горящей машине, обрывая ногти, стал забрасывать Леху песком.

Сверху, из-за горы, заурчали, приближаясь к дороге, вертолеты и с ходу начали обрабатывать эрэсами зеленку, огненные бичи хлестали землю, поднимали ее на дыбы. Вместе с песком, растопырив ветки, взлетали в воздух кусты, обрывки тряпок. Из-за машины выскочил чумазый шофер, достал из-под сиденья деревянную палку, заткнул пробоины. Догоравшую машину столкнули под откос, подняли Мамушкина в кабину и погнали на аэродром. С тех пор Сергей делал рожки сдвоенные, стягивал их изолентой валетом, чтоб, в случае чего можно было перебросить на другую сторону…

– Ты что, уснул? – толкнул его в бок Дохлый. – Давай помогай, крути.

Аркадий Аркадьевич дальше сел за руль сам. Они перевалили за хребет и начали спускаться в низину к реке. Внезапно Аркадий Аркадьевич остановил «газик» и показал за окно глазами.

Метрах в двадцати у дороги, в траве, сидели два зайца. Изредка выглядывала любопытная мордочка, мол, что за диковинный зверь остановился на дороге.

Дохлый протянул Аркадию Аркадьевичу ружье. Из другого окна высунул ружье Женька. Аркадий Аркадьевич повел ствол, грянул выстрел. Сергей увидал, как затанцевал, запрыгал заяц, другой припал к земле и, взвившись, скачками пошел в гору. Женька выстрелил вдогонку из одного ствола, затем из другого. Мимо.

– В белый свет, как в копеечку, – беззлобно пошутил Аркадий Аркадьевич.

– Мазила! – выругал сына Алексей Евсеевич.

– Смотри, остановился! – вдруг закричал Дохлый.

Заяц добежал до опушки, сделал стойку. Сергей попросил у Аркадия Аркадьевича ружье, выскочил из машины, азарт захватил его. Заяц крутыми скачками бросился к дороге, сделал несколько прыжков по накатанной колее и, разогнувшись, сиганул через кювет в сторону леса. Сергей вскинул ружье и, едва ствол обошел зайца на корпус, нажал на спуск. Заяц через голову перевернулся в воздухе и боком упал на откос.

– А ничего, – оценил Аркадий Аркадьевич. – Сразу видно вояку. Теперь поехали.

Он бросил зайца в багажник, и «газик» двинулся дальше.

Минут через двадцать подъехали к реке, остановились, выгрузили резиновую лодку и стали переправляться на другой берег. Над рекой плыл туман, пахло сыростью, тиной, рыбой. Под ногами упруго, точно живая, шевелилась, давила на подошву резина. Лодка оказалась крохотной, и было непонятно, как она может выдержать на себе такой груз.

Неподалеку от того места, где они причалили, стоял темный бревенчатый дом, за ним виднелись еще какие-то постройки. Сергею они показались нежилыми.

– Ночевать здесь будем, – поймав его взгляд, сказал лесник. – Никто не живет, брошенная деревня. А когда-то большое село было. Церковь, школа. Теперь туристы останавливаются, жгут дома. Летом два дома спалили.

– Руки бы я им поотрубал, – сказал Аркадий Аркадьевич, – не туристы, а ушкуйники.

После удачного выстрела Аркадий Аркадьевич все чаще стал поглядывать на Сергея. Встречаясь взглядом, заговорщически подмигивал, а над Женькой беззлобно подтрунивал.

Переправились, собрали ружья и пошли вдоль берега, вниз по течению. Шли молча, лишь шуршание листвы под ногами да собственное дыхание нарушали тишину. Вдруг лесник остановился, прислушался и, кивнув головой на распадок, показал пальцем на Дохлого и Женьку. Затем поднял левую руку, постучал по стеклу часов, поднял пятерню, качнул ее три раза, это был условный сигнал к началу загона. Убедившись, что его поняли, пошел в гору, за ним двинулся Петр. Сережка шел за Аркадием Аркадьевичем, ноги у него скользили по опавшим листьям, и он с завистью смотрел на ботинки старателя. Тот ставил ногу твердо, поднимался легко, без усилий.

Вот таких ботинок им не хватало там, и часто, собираясь в горы, они надевали кто кеды, кто кроссовки, а сапоги – больше для парадов приспособлены.

Встали по номерам, начали караулить притихшую утреннюю тайгу.

Первый загон оказался пустым. Поднялись по ключу километр вверх, лесник, взмахнув рукой, остановил загонщиков. Сам же быстрым шагом пошел в гору.

Сергей скоро запарился: пока был в госпитале, пока отлеживался на вагонной полке, отвык ходить по горам.

Вновь выстроились по номерам и затихли. Сергей превратился в слух, глаза торопливо ощупывали валежники, перебегали от одного дерева к другому, отыскивали хоть малейшее движение. Напряженное ожидание вновь напомнило ему засады на караванных тропах.

Там, где стоял Брюхин, хлопнул выстрел, и сразу кто-то рядом заорал дурным кашляющим голосом. И тут началась пальба. Козел шел вдоль номеров, и каждый пытался достать его из своего ствола.

Случай вновь дал шанс Сергею. Козел, перепрыгнув и ручей, стал уходить в гору, как раз напротив него. Сергей выстрелил навскидку, можно сказать, наудачу. Аркадий Аркадьевич, когда распределял ружья, дал ему патроны, заряженные картечью-трехрядкой. На том месте, где скрылся козел, кусты, теряя листву, качнулись, пошли волной. Затихнув на секунду, вновь зашевелились, но уже чуть в стороне. По ручью к нему спускались Аркадий Аркадьевич и Петр.

– Алексей Евсеевич козу уложил, – сообщил брат. – А тут этот дурак заорал. Далеко, трудно было попасть. Куда он ушел?

– Туда, – махнул стволом Сергей. – Я сейчас схожу посмотрю.

Он перепрыгнул через ручей, нырнул под сосну и, цепляясь за кусты, полез в гору. Но через пару минут остановился. Сердце готово было выскочить из груди, накатила вяжущая слабость, на лбу и на спине выступил пот.

«Надо же так расписался», – подумал он, поглядывая сверху на поджидавших его охотников. Чуть левее за кустами увидел лесника, тот натягивал меж кустов веревку, приготавливаясь разделывать козу. Отдышавшись, Сергей поднялся еще выше, отыскал сосну, за которую уходил козел, и увидел на траве, на опавших листьях бурые пятна крови. Тяжело дыша, козел лежал метрах в пяти за кустом можжевельника. Бока его раздувались, как кузнечные меха. Увидав Сергея, он попытался подняться на передние ноги, задняя часть туловища неподвижно лежала на земле. Не удержавшись, повалился на бок, все еще держа голову, как мачту.

Сергея поразили глаза: козел плакал, слезы текли совсем как у человека.

…Они накрыли «духов» в кишлаке гранатометами, многие из них ушли по киризу. Один лежал за камнем и держал руками разорванный осколками живот и тоскливо смотрел на подходивших солдат. Он еще жил, но даже без доктора было ясно – не жилец. А еще минуту назад он не знал, что произойдет, не знал, что вот здесь, за этим камнем, его настигнет смерть. Нет, он не хотел верить, что все кончено и дальше все пойдет без него, что его закопают здесь, в этом же киризе, и весной, когда в горах начнет таять снег, над ним потечет вода…

Сергей присел на пень, вытер руками пот со лба, переложил ружье, достал пахнувшую чесночной гарью пустую гильзу, сунул в карман. Он смотрел вдаль, в ту сторону, куда уходил и должен был уйти козел. Если бы не его пуля, он бы ушел и жил бы еще. Три месяца назад вот так же, как этого козла, выцелили его, но не добили, ушли, и вот сейчас он сидит здесь, на этом пеньке, живой и здоровый.

Козел еще разок дернулся, шея надломилась и мягко, точно из нее вынули пружину, повалилась на траву. Он подождал, когда у козла потухнут глаза, забросил ружье за спину.

– А ты фартовый, – похвалил его подошедший Аркадий Аркадьевич. – Молодец.

Почему-то похвала не обрадовала его. Как назойливую муху, отгонял от себя воспоминания, старался думать о чем-то другом, но не мог.

Аркадий Аркадьевич привязал козлу к ногам веревку, подвесил к сосне, вспорол живот и начал выбрасывать на землю внутренности. Сдерживая подступившую тошноту, Сергей отвернулся и отошел в сторону. Козла спустили к ключу, где уже лежала коза, убитая Брюхиным. Туши забросали лапником и тут же перезарядили ружья. Пока солнце не поднялось высоко, нужно было сделать еще несколько загонов.

После обеда к Сергею подошел Аркадий Аркадьевич.

– Знавал я твоего отца – охотник был, таких сейчас поискать надо, – затягиваясь папиросой и покашливая, сказал он. – Я еще мальцом был, они меня с отцом брали. Я ведь на Барабе, на берегу родился. Потом волею судьбы на северах оказался. – Аркадий Аркадьевич сжал губы. – Да, не повезло, сейчас бы вместе охотились. Зуб на него кто-то имел, подловили, сволочи! Помню, помню его… Все меня на балалайке хотел выучить играть.

И Сергей ответно бросился душой навстречу. Надо же, есть люди, которые помнят отца, и не просто – хорошими словами вспоминают. В эту минуту он готов был обнять Аркадия Аркадьевича.

– С работой уже определился? Куда думаешь? – неожиданно спросил Аркадий Аркадьевич.

Сергей пожал плечами. Он, если честно сказать, и сам еще не решил.

– Наверное, в аэропорт, – сказал он. – Меня оттуда в армию призывали. Брат предлагает бортоператором.

– Это, конечно, неплохо, – раздумчиво произнес старатель. – Ну а если ко мне в артель? Сказки тебе рассказывать не стану, тяжело. Работаем как проклятые, зато у кассы человеком себя чувствуешь. Без денег плохо, всем обязан, все тебя учат, тыкают. На своей шкуре испытал. У меня меньше сорока за трудодень не получают. Подумай, мне парни с верным глазом нужны. Чтоб и работать умели и молчать, когда надо. – Аркадий Аркадьевич рассмеялся, хлопнул Сергея по плечу. – Я вот тут за тобой приглядывал – ты мне подходишь.

– Надо бы мясо к реке отнести, – сказал подошедший к них Брюхин. – И крапивой переложить – испортится.

– Давайте мы с ребятами отнесем, – предложил Сергей.

– И то верно, – одобрил Брюхин. – Действуйте.

Козу волоком потащили Гришка с Петром, Сергей проводил их взглядом. Они запинались, мешали друг другу.

– А мы давай попеременке, – предложил Женьке Сергей. – Так легче.

Он взвалил на себя козла, ухватил его за ноги, подбросил пару раз, укладывая поудобнее, и пошел вниз по ключу. Но уже через несколько метров понял: погорячился, под ногами, прикрытые мхом, точно стариковские кости в суставах, хрустели камни, сухо, как выстрелы, ломались сучья, разваливался в прах сгнивший валежник. Того и гляди, собственных костей не соберешь. Но, закусив губы, шел, и вскоре козел по весу начал казаться сохатым. Сергея стало заносить в сторону.

– Да брось ты его, – зудел сзади Женька. – Чего надрываешься? Брось, я Гришке скажу, он приволочет.

Сергей остановился, медленно повернулся к Брюхину и, хватая запавшим ртом воздух, хрипло спросил:

– Что он у тебя, в работниках? Унесет, принесет.

Женька недоуменно, точно с ходу налетев на пень, посмотрел на него, затем длинно и смачно выругался.

– А у тебя от зависти мозги повернулись? Подколол! Чихать я хотел на твои подкалывания. Ты, что ли, ему хлеб покупаешь? Ну и помолчи. Бросай козла, а то кишки вылезут.

– Хорошо, – сбрасывая тушу на землю и тяжело дыша, ответил Сергей. – Извини, я не хотел обидеть.

– Меня трудно обидеть, – рассмеялся Брюхин. – Я на севере с Аркадием Аркадьевичем такую школу прошел, тебе и не снилось. Давно известно: дураков работа любит. Гришка правильно сориентировался. А ты, видно, все еще прошлыми иллюзиями живешь. Надо вперед смотреть, Сережа. Все мы хотели бы выглядеть лучше, чем есть на самом деле. Хорошо жить и чистенькими быть… Так не бывает. Человек – он от греха зачат, и все в нем грешно. А слова как одежда – прикрытие. Вот возьми законы, они правильны, слов нет. А на деле попробуй по ним жить. Вот как мы – ухлопали козочек. А ведь непорядок. Не положено их сейчас стрелять. Законы – они людьми придуманы. Если ум есть, их можно обходить.

– Как тогда с Ахметом?

– А что Ахмет? Он получил свое, – сузив глаза, ответил Брюхин. – Если Бог сотворил справедливые законы, он должен был сотворить идеального человека, с равными способностями и потребностями. А если дал маху, придумал меня, тебя, Ахмета, то должен закрыть глаза. Одно равенство есть среди людей, равенство первородного греха. Продайте имения ваши и давайте милостыню. Но кто, спрашивается, будет покупателем?

– Чувствуется школа, ничего не скажешь, – заметил Сергей. – Хорошо излагаешь. Тебя бы на недельку туда, где сидел Ахмет, или хотя бы на минуту под горящий бензовоз…

– Скажи, а ты убивал? Только честно, – перебил его Брюхин.

Сергей не ответил. Он почувствовал головокружение и тошноту: распадок, лежащий у ног козел, деревья, трава, стоящий перед ним Женька, поплыли перед глазами. Большим усилием Сергей пытался установить все на прежнее место.

– Послушай, Серега, ты в какое время живешь? – донесся до него голос Женьки. – Ну, допустим, ты выполнял там долг. Только перед кем? Думаешь, сделают из вас героев, по школам показывать начнут? Кампания кончится, и забудут.

– Ничего, напомним, – сквозь зубы, тихо проговорил Сергей. – И спросим, зачем нас послали.

– Когда все будет восстановлено, тебя уже не будет. Мой совет, как старому товарищу: держись Аркадия. В своем деле он – Бог. Запомни: молодость дана человеку, чтобы обеспечить старость.

– Ты прав, Брюхо. И я хочу жить сейчас, не откладывая на старость. Но своим умом, не чужим. Так, как я вижу и чувствую! И все же, если есть на тебе грех, он на всю жизнь.

– Дурак ты, Серега! Ты что думаешь, получил льготную книжку и вместе с ней право судить всех, кто не был там? Ошибаешься, милый. Лучше слушай, что тебе говорят, и на ус намотай. Аркадий дает тебе шанс. Но запомни: главное – держать язык за зубами. У них там свои законы. Попадутся если на чем – вытащит даже из зоны. Везде свои люди. Для них нет ничего невозможного. Порассказал бы я, да нет желания. Старатели – они деньги, золото дают стране. Комбинату грамм золота обходится в тридцатку, в артели себестоимость четыре рубля. Народ знает, за что вкалывает. Приглашает Аркадий, иди. Пару сезонов отработаешь, машина будет, квартира и все остальное.

Почему он обозвал его детским прозвищем, Сергей и сам не знал. Ему по-прежнему было плохо, накатил холодный пот. И он, чтобы не упасть, схватился за стоявшую рядом березку.

– Послушай, Жень, у себя свадьба. Кого берешь?

Брюхин быстро, исподлобья посмотрел, потом медленно, будто нехотя, ответил:

– Аньку… Анну, – тут же поправился он. – Аркадий Аркадьевич – ее отец.

Земля перестала качаться, встала под ногами твердо. Единственно, что ощутил Сергей – пустоту. Охота, козы, споры – все потеряло смысл. Странно, но к этому он уже был готов. Можно не знать главного, но чувствовать: все произойдет не так, как загадываешь. Так вот откуда у Аркадия Аркадьевича знакомые глаза. «Все кончено», – сказал он самому себе, хотя не знал, что именно.

– Ну, чего вы там расселись? – раздался снизу голос брата. – Давайте, здесь уже недалеко.

– Хватит трепаться, – сказал Женька и, взвалив козла на плечи, пошел через кусты вниз.

Сергей посмотрел ему вслед. Женька не любил и не хотел проигрывать. Ни в чем.

– Ты это чего? – глянув ему в лицо, забеспокоился брат, когда они вышли к реке. – Посмотри на себя, белый как смерть.

– Это госпиталь из меня выходит, – улыбнулся одними губами Сергей. – Ослаб я. Раньше с полной выкладкой на такие крутяки лазил, страшно вспомнить.

– Ничего, откормим, – уверенно сказал брат. – Козлятины поешь, дикое мясо, оно для здоровья самое то. Анатолию Васильевичу Пухову – нашему командиру – стегно презентую, глядишь, сразу приказ подпишет на борт. – Петр подмигнул Сергею, но, поймав недоуменный взгляд, начал неуклюже оправдываться: – А чего, все ведь люди, сейчас не помажешь – не поедешь. Он сдуру может тебя опять на грузовой склад затолкать. А с тебя какой сейчас грузчик? Так что твой выстрел не в козла, а командиру прямо в сердце, нет, прости, прямо в желудок. Желудком живут, сердцем любят. А ты там, Серега, какую-нибудь афганку не просмотрел, а?

– Нет, не присмотрел, – буркнул Сергей. – Не до того было.

Глава 13

Вечерняя охота началась удачно. В первом загоне убили трех коз, одну из них подстрелил Сергей. В следующий – еще двух. Сергей подумал: на этом охота будет закончена, куда мясо девать? Роту, да что там роту, полк накормить можно! Но ошибся.

Алексей Евсеевич повел их ставить новый загон. Перевалили хребет, вышли на поле. Аркадий Аркадьевич расставил номера на опушке. Сергей присел на пенек, положил ружье на землю. Слева от него, метрах в ста, первым номером стоял Женька.

Солнце уже коснулось леса, далеко в распадке начала собираться дымка. Было тихо, тепло, и казалось, так будет еще долго-долго, но он знал, пройдет еще неделя-другая, опадут листья, и кругом станет голо и свободно. Затем начнется ветер, пойдет дождь, а следом и мокрый снег, но его уже не будет здесь, скорее всего, никогда. Он, как перелетная птичка, попал сюда случайно, присел на пенек, чтоб уже через секунду улететь дальше, а потом и вовсе исчезнуть. Навсегда. Был и не был.

Снизу, откуда должны были идти загонщики, щелкнула ветка. В следующее мгновение Сергей увидел двух коз. Прямо на него шла наметом крупная самка, и следом за ней прыгала маленькая козочка. Время от времени коза оглядывалась, выбирала верное направление, и Сергей подумал: видно, она уже не раз попадала в подобный переплет. Метрах в двадцати коза увидела Сергея. Он был готов поклясться: в ее блестящих, как отполированные черные пуговицы, глазах мелькнул предсмертный ужас. Козочка, как ни в чем не бывало, обошла застывшую на полдороге мать и подскочила Сергею прямо под ноги.

– А ну, пошла! – шепотом погнал ее Сергей. – Пошла, пошла, чтоб я тебя здесь не видел.

Козочка некоторое время удивленно разглядывала его, затем бросилась обратно к матери. Та шарахнулась и, круто развернувшись, махами пошла вдоль опушки через поле, покачивая белым, точно прилепленным на зад, флажком. Поворачивая вслед за нею голову, Сергей краем глаза зацепил Женьку, он тоже заметил коз и, приподняв ружье, ждал. Коза шла прямо на него.

– Не стреляй, Жень, не стреляй! – крикнул Сергей. Но поздно. Сухо и зло стеганул тишину выстрел. Словно не веря, что все уже кончено, коза сделала еще один отчаянный прыжок и, как подкошенная, рухнула на траву. Козочка подскочила к ней и остановилась. Брюхин вновь повел ружьем.

– Не стреляй! – закричал Сергей и, прямо от живота, с обоих стволов ударил Брюхину над головой. Он хотел напугать, послал картечь над головой и не ожидал ответной реакции. Женька резко развернулся и выстрелил в него, но промахнулся – рядом с головой, совсем не страшно, пропела картечь.

– Ну ты, афганская сука, ты что делаешь? – прыгнув за сосну, заорал Брюхин. – Только шевельнись – прикончу!

Сергей бросил на землю ружье, опустился на пень, ничего не соображая.

– Ну и падаль же ты! – выглядывая из укрытия, кричал Женька. – Привык убивать людей.

– Сам ты падаль! – выдохнул Сергей. – Она заслужила жизнь, она ее уводила. А ты, ты… – Он вдруг почувствовал, что плачет, – ты ее убил!

– Послушай, истеричка. За такие штуки я тебя, как и Ахмета, упрячу, – пригрозил Брюхин.

Но Сергей не слушал его, в голове раскаленной точкой пульсировала одна и та же мысль: еще немного, и они бы поубивали друг друга. От этой мысли на душе стало гадко. Неужели между ними накопилось столько зла, что было достаточно крохотной искры, чтобы произошло короткое замыкание?

– Если бы я стрелял по-настоящему, не промахнулся бы, – уже спокойнее проговорил Сергей. – Выходи, не бойся.

С оглядкой на Сергея, но проворчав: «Бояться тебя, много чести», Брюхин вышел из укрытия и пошел к убитой козе. Дрожащими руками достал из кармана веревку, начал привязывать к ногам. К ним подбежал Петька.

– Ребята, что произошло? – встревоженно спросил он.

– А ничего, – поглядывая куда-то сквозь Сергея, ответил Брюхин. – Только я с ним больше охотиться не буду. Его тут нахваливают – стрелок, мол. Правильно, стрелок, чуть не ухлопал. Я не посмотрю, что он твой брат, всажу пулю, пусть потом выковыривает. Нашел кого жалеть – коз. Надо было тех жалеть, что уложил.

– Мазанул, наверное, а ты уж… – неуклюже начал выгораживать Сергея брат.

– Нет, мы обменялись любезностями, – усмехнулся Сергей. – Видно, и правда, нельзя нам вместе. Вот что, Петя, я тебе больше не помощник. – Он поднял ружье и, словно что-то вспомнив, обернулся к Женьке. – Неужели после этого ты будешь ее есть?

– Не беспокойся, буду, – прямо, в упор глянул на него Брюхин. – Уверен, и ты будешь. Если, конечно, не ханжа. Вот что, дружок, уж если пошел – иди. Дело не в козе. Я догадываюсь, почему ты психанул, – Брюхин замолчал.

– Ну-ну, договаривай, – побледнел Сергей.

– Ребята, да вы что, сдурели? А ну помиритесь! – Петр шагнул к Женьке, полуобнял, начал подталкивать в сторону Сергея.

Тот сбросил руку с плеча. Снизу подошли загонщики.

– Всего одну уложили? А пальбу подняли, мы с Аркадием думали, на вас стадо выбежало, – возбужденно заговорил Алексей Евсеевич. – Дошлая козочка, ловко уходила. С ней еще маленькая бежала. Жаль, ушла, мясо у них нежное. Скоро стемнеет, надо на ту сторону переправиться, попробуем на машине по полям погонять.

– Так вроде бы хватит, – поглядывая то на Сергея, то на Женьку, сказал Петр. – Куда его девать?

– Сейчас кажется много, а домой приедем – мало. Кушать всем хочется, – назидательно заметил Алексей Евсеевич. – Пока фарт идет – имей его. Когда в следующий раз выберемся – неизвестно.

Глава 14

По распадку Сергей вышел к заброшенной деревне. От нее осталось несколько домов, чуть в стороне, на взгорке, в окружении сосенок стоял еще один – покрупнее, поначалу он подумал – клуб, но, приглядевшись, догадался: церквушка, вернее то, что от нее осталось. Он пролез через прясла и по заросшему огороду пошел к реке. Ноги заплетались в чертополохе, в грудь била созревшая, пряно пахнувшая, конопля.

Справа за церковью он увидел остатки сгоревших домов. Обугленные бревна и доски торчали во все стороны, и вся деревня предстала перед ним как после доброй бомбежки. Но и дома, которые издали выглядели целыми и справными, оказались порушенными: стекла выбиты, стены разрисованы, полы загажены. Сергею стало жутко: когда-то эти улицы жили, по ним гуляли, пели песни. Отсюда уходили служить в армию. Про себя он уже успел отметить: место это было богатое, не чета Релке. Спускаясь по ключу, он видел рясные кусты черной смородины, голубицу, морошку. «Какая же война пронеслась над этим глухим местом? По чьей злой воле ушли отсюда люди?» – думал он, заглядывая в пустые дома. Нет, видеть все это разорение было выше его сил.

Сергей спустился к реке. Вычищенная за лето до стального блеска вода – сама вечность – спокойно и неторопливо шла мимо, неслышно лизала серые крупные голыши. Склон противоположной горы наполовину был укрыт туманом, вдоль берега низко летели вороны, и, казалось, они делают контрольный осмотр, не вынесло ли чего на берег. Тут же рядом, у ног, лежали матовые, обглоданные водой хлысты, плавник, вывороченные с корнями стволы деревьев. Слева, точно подлаживаясь к реке, приглушенно шумел ключ. Прихваченная первыми заморозками, склонилась над ним черемуха, чуть выше гурьбой бежали к реке елки. Ниже по течению, посреди реки, как утюг, неслышно раздвигал воду остров. На самой макушке его торчал красно-белый бакен. Сергей присел на бревно, стал смотреть на реку. Он понимал: то, что произошло сегодня на охоте, не было случайностью. Обидно, Брюхин подумал – из-за Аньки. Нет, о ней он в тот момент не думал. Он и на охоту поехал потому, что узнал: едут Гришка с Брюхиным. Душа слепо рванулась к ним, по старой памяти, думал, побудут вместе, поговорят, хоть на короткое время вернется прошлое. Нет, ничего не возвращается. А ведь раньше, несмотря на стычки, не было для него людей ближе. Одна улица, одна школа, болото, Иркут – все было общим. И в Аньку влюбились одновременно. Что же произошло? Когда они выписывались с Колькой Русяевым из госпиталя, им сказали: «Живите сто лет!» И они подумали: самое трудное позади. Выходит – ошиблись. Нет, там было все яснее и проще.

Сейчас отсюда, с этого берега, ему казалось, судьба послала Русяева, дала его как бы взамен и, может быть, расплатилась Колькой за Афган. Ну, кто бы мог предположить, что его, продырявленного, вместе с другими загрузят в «черный тюльпан», который шел на Москву, и отвезут именно в тот госпиталь, где, побывав уже в двух – Кабульском и Ташкентском – лежал Русяев. Могли бы Сергея оставить в Кабуле или отправить в Ташкент, но случилось так, что они вновь оказались вместе. Можно сказать, повезло. Колька по праву старожила, чем мог, старался помочь. С забинтованной головой приходил к нему в палату, подныривая под растяжки, хлопал по каменным гипсовым повязкам.

У Кольки было осколочное ранение в голову. Как он рассказывал, нарвался на засаду, из дувала по машинам саданули из гранатометов, потом начали расстреливать в упор из ДШК. Последнее, что помнит: к нему подбегают «духи». Он сдернул с пояса гранату, но бросить не успел, потерял сознание. Очнулся на операционном столе. Но перед этим побывал в морге, и там кто-то из похоронной команды увидал в руке зажатую гранату. Вызвали саперов, начали вытаскивать гранату, и тут он застонал. Первую операцию, трепанацию черепа, сделали в кабульском госпитале, другую – в Москве. Поставили на череп пластмассовую пластину. Молодой организм взял свое, дело пошло на поправку. Он ожидал выписки, ходил по палатам, играл на гитаре и вовсю крутил с медсестрами. С теми, кто был податливее, Колька уходил на ночь в комнату, где накладывали раненым гипс.

– Ты чего теряешься? Живи, пока живется, – шептал он Сергею. – Давай, я поговорю. Хочешь с Тамаркой? Ну, той, из кабинета реабилитации. Девка – во! Кстати, она про тебя спрашивала.

Сергей слушал его с каким-то стыдливым чувством. Не поймешь, врет Колька или говорит правду. Тамара ему нравилась: спокойная, серьезная. В госпитале она была на практике. Когда Тамара включала магнитофон, и все погружались в дремоту, он не закрывал глаз, смотрел на нее.

– Сестричка, дай мне насмотреться на твои русские глаза, – улыбаясь, говорил он. – Отвык.

Она в ответ смеялась. Когда молод и здоров, все кажется веселым и смешным.

Выписались они с Колькой в один день. Сразу же бросились на Казанский покупать билеты. Решили, что вначале заедут к Русяеву. Сергею было по пути, а уж дальше как получится. Колька предлагал остаться в его городе – если понравится.

– Когда выписались? – поинтересовался Зарубин.

– Сегодня утром, – ответил Сергей. – Попросили, чтобы в один день, чтоб уж вместе.

– Вот что, останетесь ночевать у меня, – сказал капитан. – Завтра ко мне друг на машине приедет, я его просил, он повозит по Москве. Я ведь ее тоже плохо знаю. Идет?

Еще бы! Кто откажется посмотреть Москву!

– А недавно я в деревню к матери ездил, – постелив им на полу, рассказывал Зарубин. – Тут неподалеку от Москвы, в Калужской области. От станции два часа пешком по грязи. Колхоз – двадцать пенсионеров. Умрут – можно закрывать. – Зарубин махнул в сторону окна. – Да как они такую ораву накормят? Ну, хоть бы малую часть из тех денег, которые мы вбухали в Афганистан, туда. И парней, которые могли бы заменить стариков, гробим на чужой земле.

– Илья Захарович, как можно все это объяснить? – спросил Русяев. – Я приеду к себе, приду в детский дом, меня ведь спросят. Что им говорить?

– Кое-кому, – подумав, ответил Зарубин, – захотелось поиметь собственную хоть и маленькую, но победоносную войну. Поиграть мускулами. Что вышло – видели сами. Нас можно втянуть в любую авантюру, спрашивать разрешения никто не собирался. Обманули здесь, будут обманывать и дальше, на этом все построено. Ну а мы, чтоб выжить, должны были добросовестно делать свою военную работу. Да, да, именно работу. Кое-кто из начальства думал, кочевники испугаются одного вида наших танков и вертолетов. Чего они могли нам противопоставить? Религию, фанатизм? А оказалось – это немало. Столкнулись с древней культурой, которую ни понять, ни рассмотреть не успели. А по-моему, и не захотели.

Перед тем как раздеться, Сергей спросил капитана, нельзя ли завтра взять еще одного человека. Ему пришло в голову пригласить Тамару – медсестру из кабинета реабилитации.

Сергей часто заходил к ней, просто так сидел и смотрел на нее – тихо становилось ему, покойно. Она приносила ему книги, за те два месяца он прочитал столько, сколько не читал, наверное, за всю жизнь. А как она рассказывала про Москву!

Колька поначалу сватал к ней Сергея, а потом и сам приударил.

– Приемы ближнего боя не для нее, – жаловался он. – Культурная. Чую, отец у нее не меньше полковника. С ней я себя ослом чувствую. Тамарка – девка серьезная, на таких женятся. Только не такие, как я, – вздыхал он. – Да и что за муж из меня – с дырой в голове. Мне, может, жить года два осталось. Не врачи, лежал бы уже глубоко-глубоко в цинковом бронежилете.

Утром Тамара стояла возле дома в голубом платье, в светлых босоножках, волосы перехвачены сзади лентой, в руках букет цветов. И все, увидев нарядную девушку, вдруг поняли: для того чтобы день стал настоящим праздником, не хватало именно ее – Тамары.

– Куда поедем? – спросил шофер. – В ГУМ, ЦУМ, Лужники?

– Давайте к Новодевичьему, – вдруг сказала Тамара. – И вообще, давайте посмотрим старую Москву. Будущим историкам это знать полезно.

Сергей как-то вскользь упомянул, что до армии учился на историческом. Оказывается, Тамара это запомнила.

Согласились без слов, если бы даже она предложила возвратиться в госпиталь, они бы пошли – Тамаре невозможно было не подчиняться в этот день!

– Монастырь основан в честь взятия Смоленска, – начала рассказывать она, когда подъехали к Новодевичьему. – Сюда была пострижена в монахини царевна Ирина. Здесь похоронена царевна Софья, генерал Брусилов…

Зашли во двор, постояли у могилы генерала Брусилова, на минуту заглянули в собор, нашли нишу, под которой покоились останки властолюбивый царевны Ирины, затем пошли на кладбище. У Тамары туда был специальный пропуск.

Чистые, посыпанные песком аллеи, тесно, вплотную друг к другу, как на последней поверке, стоят пышные, ухоженные надгробия.

У могилы Шукшина сидела старушка и смотрела на них, и они почему-то подумали, что, наверное, это его мать, но постеснялись спросить, постояли немного. Тамара положила на могилу цветы, и они пошли дальше.

– «Даром любви священным только избранные правят», – на одном из надгробий прочитал Сергей. Он подтолкнул Русяева, показал глазами на надпись. Тот остановился, долго смотрел, шевеля губами, читал, затем посмотрел в сторону Тамары. Она что-то объясняла Зарубину.

– Нет, Серега, это не для моего понимания, – наконец сказал он.

После осмотра Новодевичьего поехали в Донской монастырь. Вырвавшись из стада спешащих, рычащих, как борзые на охоте, машин, они проскочили мост через Москву-реку и свернули налево к монастырю, у стены вышли из машины и вслед за Тамарой двинулись к выходу. И вдруг будто попали за город. Трава по пояс, птички поют, на куполе и по карнизам вороны. В этой огороженной стенами заброшенности и тишине физически ощущалось время. Там и сям, вперемежку с молодыми и зелеными, стояли наполовину высохшие старые деревья. Под ними грелись на солнышке белые головки одуванчиков. И совсем не верилось, что рядом бежит, торопится куда-то огромный город.

– Сейчас в храме филиал музея архитектуры Щусева, – сказала Тамара. – Пытаются сохранить то, что осталось.

По широким, полуразбитым ступенькам они поднялись в храм, осмотрели выставку. На пути из храма свернули к заброшенному кладбищу. Сквозь траву выглядывали холодные серые плиты, стертые временем, солнцем и дождями, потрескавшиеся мраморные кресты, темно-серые монолитные в виде гробов памятники – маленький скорбный уголок давно ушедшей жизни.

– Здесь похоронен Чаадаев, – тихо сказала Тамара. – Царь Николай считал его опасным сумасшедшим.

– Если бы не стены, наверное, давно бы сровняли бульдозером и залили асфальтом, – заметил Зарубин.

– Кажется, Карамзин сказал: «Не уважаешь себя, чего ждать, что тебя уважали другие». А ведь это наша история.

– Пойдемте, я вам что-то покажу, – сказала Тамара и повела их вдоль стены.

И тут они увидели вмурованные в кирпичную стену белые горельефы, куски порталов и стен.

– Все, что осталось от храма Христа Спасителя. Был построен на народные деньги в честь избавления России от Наполеона. Более пятнадцати миллионов рублей золотом. Сейчас на его месте бассейн «Москва». Какие-то куски мрамора использовали для облицовки стен метрополитена, иконостас купила жена американского президента Элеонора Рузвельт. Что можно было продать, за бесценок продали, что невозможно было вывезти, – взорвали. Эти горельефы с изображением библейских сюжетов и сцен из русской жизни остались как укор всем нам.

– В честь кого был основан этот монастырь? – спросил Сергей.

– Донской? – Тамара наморщила лоб. – В честь избавления Москвы от крымского хана Казы-Гирея. Монастырь этот мужской, а Новодевичий – женский. Бабушка моя рассказывала: раньше Донской монастырь звонит, точно в гости приглашает, ну а Новодевичий в ответ: как отслужим, так приедем.

Что-то далекое и забытое послышалось Сергею в словах Тамары. Подобное он слышал в детстве на Релке от бабки Марьи. Увидев эти обломки, он вспомнил разрушенные мечети там, в Афганистане. Казалось, разрушили их одни и те же люди, которым все равно: что и где, лишь бы взрывать. Наверное, в утраченном Россией звоне колокола и крике муэдзинов было что-то общее: знак людям, чтобы они могли отключиться от земной суеты, хоть на секунду задуматься о вечном.

– У нас тоже был монастырь – Иннокентьевский. Говорят, знаменитый на всю Сибирь. Взорвали перед самой войной, – разглядывая стену, сказал Сергей.

– Я предлагаю в честь нашего освобождения из госпиталя заложить монастырь, – предложил Николай.

– Опоздал, уже есть, – улыбнулась Тамара. – Церковь Николы в Хамовниках и Троице-Сергиева лавра в Загорске… Давайте съездим в Архангельское. Место удивительное, за городом, недалеко. Лес рядом. Ребята хоть воздухом подышат.

В отличие от Донского монастыря Архангельское было прибрано, вылизано, вход по билетам. Трава подстрижена, деревья ухожены.

– Раньше имение принадлежало Голицыным, потом князьям Юсуповым, – рассказывала Тамара. – Во дворце картины Ван Дейка, декорация Гонзаго. В парке памятник Пушкину. Говорят, он любил бывать здесь.

В специальных тапочках, которые они натянули на сапоги, шли из одного зала в другой. Желтые, под слоновую кость, колонны овального зала, мраморные скульптуры античного, голубые вазы, напомнившие им купола афганских мечетей, древнеегипетские барельефы, зеркальный паркет столовой – нет, это было чудо.

Пообедать решили в ресторане «Русь», находившемся неподалеку от Архангельского, но их не пустили, шло спецобслуживание иностранцев. Конфликт пошел улаживать Николай.

– Куда они, шкурники, денутся? – с веселой злостью сказал он вернувшись. – Будут обслуживать как потомков князей Юсуповых. Когда мне говорят «нельзя», меня так и подмывает спросить: сколько будет это слово стоить?

Лишь позже, когда они остались одни, Колька признался: сунул официанту скопленные во время службы в Афганистане чеки, считай, полгода службы отдал, чтобы в своей стране пообедать рядом с заморскими гражданами.

Вечером они пошли в Знаменскую церковь слушать хор Воронина, знаменские распевы, канты. Как сказала Тамара, попасть туда почти невозможно, и билеты она достала по счастливой случайности, кто-то заболел и не смог пойти на концерт.

Ансамбль состоял всего из четырех человек: один бас, два баритона и тенор. Еще одно чудо, которое подарила им Тамара. Только сейчас, отсюда, он мог по-настоящему оценить все, что она им показала.

Что-то древнее, строгое и печальное наплыло на Сергея, и он сидел тогда оцепеневший, боясь пошевелиться и вздохнуть. Гулкие своды церкви, уносящиеся куда-то ввысь, в пространство, в вечность: голоса певцов, тишина зала – разве он мог мечтать об этой нежданной награде? Как повезло им с Колькой, что они остались живы, что именно им выпал день, который запомнился на всю жизнь.

Господу Богу помолимся,

Древнюю быль возвестим,

Мне в Соловках ее сказывал

Инок, отец Питирим.

Воронин, красивый, высокий, пел, будто читал молитву. И было непривычно, страшно и хорошо одновременно – аж до мурашек по телу.

Песню про Кудеяра-атамана Сергей слышал давно, на патефоне у Марьи в исполнении Шаляпина. Но что патефон по сравнению с живым голосом!

«Музыка должна идти от сердца к сердцу, а не через механический посредник – радио или магнитофон», – говорила со сцены ведущая, и он соглашался: да, все должно быть именно так.

После концерта Тамара пригласила их к себе, и они, признав полностью ее власть, пошли. Жила она в Безбожном переулке. Родителей дома не было, они отдыхали в санатории.

Книги – вот что поразило их. Они были во всех комнатах.

Сидели, пили чай, Колька молчал. Сергей рассказывал про Барабу, Релку. Тамара, широко раскрыв глаза, слушала, охала, смеялась, и Сергей впервые вдруг подумал: не такое уж незаметное место Бараба.

Тамара оставила их ночевать. Зарубин уехал к себе на Пироговскую.

Утром Колька взял у Сергея чеки и ушел в «Березку». Он купил в подарок Тамаре французские духи. Она начала отказываться, но Колька поставил коробочку на столик, по-медвежьи облапал девушку, и ну целовать ее в обе щеки; она вконец растерялась, не зная, что говорить и как себя вести.

– Эх, хороша Томаша, да не наша! – вздыхал он уже в поезде, который потихоньку выбирался из Москвы. – Ну, ничего, дадут мне квартиру, обмоем, а потом приглашу ее к себе. Может, и ты у меня останешься, я с нашими девчатами познакомлю. Согласен? Или Тамарку будешь кадрить? Все, уплыла, вон как те дома. А у нас техникум легкой промышленности и медицинское училище. Оставайся, в момент сосватаю. – Колька смеялся, хлопал Сергея. – Вот бы только с квартирой не накололи. Хорошо бы сразу крыша над головой. Надоело по общагам да по казармам.

– А ты в случае чего прилетай ко мне, – приглашал Сергей. – У меня на Релке домина пять на шесть, огород десять соток. Так что давай. Женишься: еще дом построим, места хватит. И девчонок – море, город не чета вашему.

– Посмотрим, посмотрим, – неопределенно обещал Колька.

На одной из остановок в вагон, громыхая костылями, вошел обросший парень, распахнул пошире пиджак, чтобы лучше была видна тельняшка, и громко, с надрывом запел:

Всего лишь час до вылета нам дан.

Всего лишь час последний передышки,

Сказали нам: летим в Афганистан,

В Кабул летят вчерашние мальчишки…

Кое-кто из пассажиров начал шарить по карманам, бросать в подставленную фуражку мелочь, другие отворачивались к окну, закрывали глаза. Протез требовательно стучал о пол все ближе и ближе, громыхали на стыках колеса; вагон, покачиваясь, летел к следующей станции.

– Неужто наш? – недоуменно спросил Сергей.

Ему стало стыдно, словно он сам шел по вагону с протянутой рукой. Да неужели возможно сейчас такое?

– Вот и рынок среагировал, – усмехнулся Русяев. – Начали разрабатывать жилу. Эх, Россия-матушка. Что-то нас он проигнорировал, а?

Расплескали мы крови

По Кабулу немало.

И придется еще,

Коль возникнет нужда…

Уже на выходе вышибал слезу из сердобольных пассажиров инвалид.

Сергей подождал, когда он выйдет в тамбур, вышел вслед, тронул певца за плечо. Тот резко обернулся.

– Послушай, земляк, ты из какой части? – спросил Сергей. – Где стояли? Я недавно оттуда.

– Где надо, там и стояли, – огрызнулся парень. – Тебе какое дело? Ты мне пенсию не платишь.

– Послушай, друг, вот тебе денежка, – с какой-то злостью и облегчением Сергей сунул ему в карман пиджака десятку, – на хлеб и бесплатно совет: не ходи по вагонам. Узнают, что дурачишь, могут и из вагона выбросить.

Ой, как понадобилась бы та десятка! До дома ему пришлось добираться на пирожках. Но не в том беда. Приглашая к себе Русяева, он и не предполагал, что у него ни дома, ни угла – ничего своего. Правда, он еще не был в военкомате, но особенно надеяться не приходилось: он знал, с квартирами везде плохо.

Глава 15

Ночевать в брошенной деревушке, куда раньше всех вернулся Сергей, не стали, переправились на другую сторону, к машине. Сергей понял, привез их сюда лесник не случайно: огороды, покосы, поля были для коз хорошей приманкой. Вот и крутились они вокруг до около. И вдруг он представил, что это вовсе не козы, а лишенные домов люди. Но тут же остановил себя, не дал разыграться воображению. Не хотелось ему таким образом оправдывать свой выстрел в Женьку. Тот делал вид, будто ничего не произошло, забрал у Сергея ружье, разобрал его и положил в машину.

В дом лесника вернулись, когда стемнело. Сергей из машины пошел на сеновал, его никто не остановил. Как был в одежде, так, не раздеваясь, упал на расстеленный тулуп. Ему хотелось поскорее забыться, выбросить из головы сегодняшний день.

– Ты что, спишь? – разбудил его голос брата. – Брось притворяться, знаю: не спишь… Ну, чего молчишь? Ты на меня за Брюхиных не злись. Сам виноват. Женька, он ведь тоже дух добрый, мог бы влепить тебе. Нашел бы чем объяснить. Сказал бы, в порядке самообороны. Хорошо еще все так кончилось. Есть Бог – грех отвел. Тебе, конечно, с ними детей не крестить. А вот мне… Ритка, сам знаешь, им неродная. А Алексей Евсеевич помогает нам. Одним трудно. Это только кажется: летчик – полный карман денег, а на самом деле… Приехал из училища, назначили оклад восемьдесят пять рублей, с коэффициентом – сотня. А ведь молодой, одеться хочется, а тут хватало ровно на автобус, да чтоб с голоду не подохнуть. Хорошо, еще форма, так бы и ходил в чем придется.

– Проблемы: у кого щи жидкие, а у кого бриллианты мелкие, – поглядывая в темноту, сказал Сергей. – Если так плохо было, шел бы в другое место. Что, другие лучше жили? Или ты хотел сразу все: и форму, и хлеб с маслом. Так не бывает. Плачешься… Откуда это в тебе?

В темноте повисла тишина. Не ожидал, видно, Петька таких слов.

– Да ты меня не понял, – свистящим шепотом вновь заговорил Петр. – Я не плачусь, а говорю то, что есть. Мы все родителям верим и надеемся, что будем жить лучше. А что на самом деле получается? Приходится начинать с нуля. А вот у других есть задел. Им предки и квартиру, и кое-что еще в придачу оставляют. А мы…

– Ты что, отцу с матерью счет хочешь выставить? – перебил брата Сергей. – У отца ни машины, ни квартиры, ничего, кроме нас, не было, но перед соседями не плясали. Бедно жили, но весело, – и, подумав, что брату должно быть горько слушать такие слова, решил пощадить его самолюбие: – А ты можешь гордиться – выучился, летчик. И все своими руками, своей головой.

– Да не все, – так ничего и не поняв, гнул свое Петр. – Брюхины помогли. Не взял бы Ритку, подыхать мне в Релке. Какой там дом… Продавать на сторону – рублей пятьсот, может, и дали бы. Развалюха. Единственное – огород. Фактически не дом, а огород продал.

– Ну и сколько Брюхины тебе отвалили?

– Пару кусков.

– Петя, в кого ты такой неловкий? Мог бы и больше попросить. Только Брюхины не тебе, Ритке дали. Ты за них сполна отработаешь, – уже не смягчая, начал хлестать брата Сергей. – Или я ничего не понимаю в наших родственниках.

Нет, хватит, остановил он себя. Так они ни до чего хорошего не договорятся. Мало того, проснутся завтра врагами. Этого еще не хватало. Да и не лучше ли будет не хлестать брата, а пожалеть его?

– Родителям надо памятник, – помолчав, предложил мировую Сергей. – Я позавчера был на кладбище.

– Да, да, обязательно, – подхватил Петр. – Я как раз собирался…

– Давай не будем больше откладывать. Договорились? Приедем домой и закажем, а лучше сами сделаем. Мне приходилось, научили.

– Я что, я хоть завтра, цемент, мраморную крошку, все достану, на машине привезу.

– Вот и хорошо.

Они долго молчали, но ни один не засыпал.

– Зря ты психанул, – вдруг сказал Петр. – Дадут нам козу, а остальное, что сегодня убили, меж собой поделят. Такой у них обычай.

– Пусть возьмут, – устало, будто он старший, а не Петр, отозвался Сергей. – Не жили богато, нечего начинать. – И подумал: «Эх, Петька, Петька. В кого ты у нас такой?» Отец не стал бы стонать, выгадывать, выпрашивать себе кусок. Зато сохранял в себе нечто большее, чего не обменяешь на мясо, – независимость. За это одни любили, другие ненавидели. А убить на охоте, оказывается, просто… Можно случайно, а можно и не случайно. И если хорошо спрятаны концы, не найдешь, пожалуй.

Утром пошли за козами, которых оставили в ключе. И не нашли. Ночью приходил медведь, полакомился свеженинкой, остатки перепрятал в другое место, утащил туши на гору и завалил мхом да валежником. Постреляли для острастки в воздух и злые вернулись в поселок.

– Поохотились называется, – ругался Алексей Евсеевич. – Да меня с такой охотой из дома выгонят.

– А мне и этого хватит, – глянув на свой мешок, сказал Дохлый. – Мать рада будет, тысячу раз спасибо тебе, Алексей Евсеевич, скажет. И ребят в редакции угощу. Может, и снимок какой через газету пропущу.

– Нам реклама не нужна, – хмуро сказал Аркадий Аркадьевич.

– Понял, никакой рекламы, – по-военному отчеканил Гришка.

Сергей свою долю отдал Брюхиным.

– Мне много не надо, а вам сейчас понадобится. Можете считать – это мой подарок на свадьбу.

Взяли без всяких благодарственных и извинительных слов, как будто так и надо. Он почему-то так и знал – возьмут. И после того как взяли, ему стало легче: вроде бы как откупился за выстрел в Женьку. И лишь позже понял: нет, такие вещи не забываются и не прощаются. Многое мешало этому. Тут и дом, и отец, и Анька. Ниточка, протянувшаяся между братом и Брюхиным, держалась на Петькином смирении и покладистости. Слишком тонкая, чтоб соединить дома, она покрепче каната связала по рукам брата.

Дома их встретила Рита, по-родственному обняла Сергея. Он был не готов к такой встрече, напрягся и покраснел, она, почувствовав, что он не допускает до себя, смутилась, но быстро справилась с собой, потянула за рукав от порога.

– Слава Богу, живой, – с улыбкой сказала она. – А то мы чуть с ума не посходили. Ни слуху, ни духу. Рассказывай, что там с тобой приключилось?

– Да так… – смущенно ответил Сергей. – В госпитале залатали, говорят, даже летать могу.

– Ничего, маленько, – заметил Петр. – Проникающее ранение грудной клетки с повреждением легкого. Но ты бы видела, Рита, как он стреляет. Блеск! Аркадий Аркадьевич его сразу к себе в артель зазывать стал.

– Почему он не заехал? Давненько я его не видела, – заметила Рита. – Он мне дубленку обещал достать. Ну что, Сережа, раздевайся, будь как дома и пошли на кухню, поможешь мне картошку чистить.

Настороженность, сидевшая в Сергее, обвалилась, как сосулька под солнцем. Он вдруг поймал себя на мысли, что страдает тем же, в чем пытался на охоте обвинить брата и Женьку Брюхина. Ему хотелось, чтоб все жили и поступали, как того желает он, отсюда и скорый суд, и непонимание. Ну разве можно сердиться на Риту? Вон, беспокоилась за него и сейчас подошла первая. Нет, пенять на других не надо, если у самого рожа кривая.

Петька начал освобождать холодильник, но делал все бестолково: разбил тарелку, на пол полетели бутылки, банки. Затем достал нож и стал разделывать мясо. Часть уложил в холодильник, часть унес к соседям. Вернувшись, начал помогать Рите накрывать на стол.

– Свихнулись они на этой свадьбе, – протирая салфеткой фужеры, сказала Рита. – Кого удивить хотят? Не понимаю.

– Как кого, Барабу! – откликнулся Петр. – Каким бы Алексей Евсеевич большим стратегом и тактиком ни был, дальше своего болота не смотрит.

– Плохо ты знаешь отца, – заметила Рита. – Если он чего захочет – добьется. Хватка у него, куда там Аркадию Аркадьевичу. Ты что думаешь, наш Женька невесту нашел или в университет поступил? Это папаня поступил. Не пойму только, чего они со свадьбой так торопятся. Что, Петенька, задумался? Подарок надо покупать. Может, сервиз? Как ты думаешь, Сережа?

Если бы они знали, какую боль причиняют Сергею своим разговором.

Подарок… Был у него подарок. Ей. Духи купил в той же «Березке», на чеки. Хотел удивить, да не вышло.

Сергей достал из кармана гимнастерки пузырек французских духов и протянул Рите.

– Это тебе, – сказал он. – Любимой невестке.

В Ритиных глазах, как в глубоком колодце, плеснулось смешанное с удивлением недоверие, она посмотрела флакончик на свет, изучила наклейку и, убедившись, что все без обмана, напустилась на Петьку. Вот, мол, бери пример с брата.

– Неужели там купил? Что там еще продают? – спросила она.

– Там не до того было, – улыбнулся Сергей. – Очень много нашего: сгущенка, тушенка, сигареты, даже черная икра попадалась. Деньги у меня любые, в том числе и наши советские. Пятьдесят афгани – доллар. Тысяча афгани – дубленка. Все меняется и продается. Особенно гоняются местные за калошами, наши – за вонючками, там так дубленки называют.

– Точно, – подтвердил Петр. – Только качество у них неважное. Лучше финскую или югославскую. Я бы афганскую мог взять, два дня суточных в Кабуле – дубленка. Пришлось выбирать: магнитофон или, как ты говоришь, вонючку. Да и по городу не очень-то пускали, так, по ближайшим лавкам. И то под охраной.

– Ужас, ужас! – Рита схватилась за голову. – И когда все это кончится. А я, дура, Петьку заела, давай оформляйся за границу. У них ребята в Анголе работали, чего только не привезли.

– А теперь по больницам ездят, – съязвил Петр. – Все больными вернулись, а кое-кого уже нет. Знаю я эти командировки. Тебе что, лучше заграничные тряпки или здоровый муж?

– Муж, конечно, муж, – засмеялась Рита. – Только мне тоже дубленку хочется. Аркадий обещает достать.

– Обещанного три года ждут, – насупившись, ответил Петр. – Шучу, шучу, – поймав недовольный взгляд жены, сказал он. – Купим, какие наши годы. Здесь вот какой вопрос. Сергея надо с работой определять. Завтра мы к Пухову пойдем, обещал устроить. Жить он будет у нас, отдадим холодную комнату. Он тут хотел в дом, на Релку. Чего там одному-то делать, с твоими родителями лаяться? Они кого угодно со свету сживут.

– Они такие же мои, как и твои, – сузив глаза, холодно сказала Рита. – Пусть живет здесь, ремонт поможет сделать. С тебя толку мало. Нет, Сережа, и в кого у вас Петька – не пойму. Унитаз шумит, краны бегут, полы – вон какие щели. А ему хоть бы что. Все ремонт делают, а он летает да на охоту ездит. Я тут должна по слесарям бегать, мужскую работу выполнять. – Она подошла, полуобняла Сергея. – Живи, конечно живи, утри нос братцу. Я помню, как ты на Релке в сарае штаб с библиотекой сделал, любо посмотреть было. Я тебя всегда Женьке в пример ставила.

– Ладно, помогу, – улыбаясь, сказал Сергей. – Когда так просят, разве устоишь. Но потом все равно на Релку. У каждого кулика должно быть свое болото.

– Ой, совсем забыла, – всплеснув руками, сказала Рита. – Утром парень приходил. Говорит, вместе служили, симпатичный такой, все с прибаутками. Тетка Марья ему наш адрес дала. Я его оставляла, но он уехал. Подожду, говорит, Серегу у Федора Михайловича. Они там подполье осушивают.

Поначалу Сергей не понял, о ком она говорит, но вдруг его осенило. Колька, кто же еще!

– Петь, дай мне трешку, – отозвав брата в другую комнату, – взволнованно зашептал Сергей. – Я отдам, ей-богу. Колька, тот, про которого я тебе рассказывал, приехал.

– На, возьми, – брат сунул руку в карман, достал пятерку. – Тащи его сюда.

Сергей выскочил из дома, остановил такси и помчался на Барабу.

Перемахнули ночной мост и свернули на темную дорогу, которую с обеих сторон обступили тополя. Слева показалось садоводство, затем мелькнула холодная стеклянная гладь озера.

– После озера налево, – скомандовал Сергей.

– Я туда не поеду, – сказал таксист. – Я вчера под вечер бабку туда отвез, засел, насилу вытащили. Говорят, есть туда объезд, но я не знаю. Так что придется тебе топать пехом.

– Пешком так пешком – не привыкать, – сказал Сергей. – Друг там меня ждет, вместе в Афганистане служили.

Он сунул таксисту пятерку и хотел было выйти из машины, но тот остановил его, подал сдачу.

– Не бросайся, парень, – сказал он. – Тебе еще они пригодятся. Извини, что не могу до места.

Едва Сергей сошел с дороги и свернул за угол, как сзади послышались шаги. Он оглянулся. Растянувшись в цепочку, его догоняли трое. Им нужен был именно он, это Сергей понял сразу и прибавил шагу. Впереди от забора отделился человек и преградил ему дорогу. Справа забор, слева озеро – не проскочишь, место выбрали удобное, когда-то в детстве он попадался здесь Ахмету.

Напружинившись, Сергей двинулся вперед. Он хорошо знал свой поселок и повадки тех, кто жил в нем. Кричи – не докричишься, одна надежда – на себя. Сейчас его остановят, может быть, для начала попросят закурить… А могут и не спросить, отмолотят молча.

– Закурить не найдется? – спросил тот, которого он определил охотником.

Голос показался знакомым. Неужели Ахмет? Похож. Фигура его, а главное голос.

– Ахмет, ты?

Охотник замер, застыл посреди дороги, затем коротко свистнул. Те, что шли сзади, остановились, осветили Серго, фонариком.

– А, это ты, Рябой, – разочарованно протянул Ахмет. – Бродишь по ночам.

– Чего бояться. Свое болото, – сдерживая дыхание, миролюбиво ответил Сергей. – А ты здесь вроде контрольно-пропускного пункта устроил?

– Вмазали маленько, – зевнул Ахмет. – Может, у тебя че есть? Давно не виделись, могли бы и обмыть встречу и обсудить кое-что. Например, как вы меня в тюрягу спрятали. Ловко вы меня тогда.

– Не обобщай, «вы», – сухо ответил Сергей. – Я и сейчас могу сказать, зря посадили. Но я не судья.

– Ну ладно, ладно, как-нибудь разберемся. Ты че, отслужил? А я слышал, вроде кокнули тебя, а ты живой, – и нельзя было понять, сожалеет Ахмет или радуется. – Может, пойдем ко мне, посидим. У матери, я знаю, есть.

– Не могу, друг ко мне приехал. Он у Марьи сейчас.

– А, так это твой кореш, – присвистнул Ахмет. – Ты уж извини, мы хотели маленько с ним поговорить, так он не захотел. Доску от забора оторвал и начал махать. Ребятки мои на него обозлились. Ты ему скажи, не надо быть таким нервным и пусть он больше этой дорогой не ходит. Сдуру ткнут перышком, сквознячок сделают.

– Он видел кое-что пострашнее ваших перышек, – хмуро проговорил Сергей. – Ему осколком полголовы снесло.

– То-то и видно, голова не в порядке, – поймав на слове, коротко хохотнул Ахмет. – Я тебе сказал – ты послушал. На другого бы тратиться не стал. Ну так что, куда ты, ко мне или к себе за болото?

– К себе. Если хочешь, пойдем со мной, познакомлю. Парень что надо.

– Нет, мы уж лучше своей компанией. Как-нибудь в другой раз. Но ты заходи. Можешь со своим корешем, занятный паренек.

Глава 16

– Нет, Серега, Федор Михайлович – мировой мужик, – возбужденно говорил Николай. – Мы с ним тут все глобальные проблемы решили. Все расспрашивал, как там наша авиация в Афгане себя показывает. Ну а в Марью я влюбился. Чудная старушка. Как начала мне про Антихриста, я сразу председателя райисполкома вспомнил, ну копия…

…Со станции он направился прямо в военкомат – вставать на учет – и там заикнулся о квартире. Его перенаправили в райисполком.

– Чем могу, всегда пожалуйста, – сказал военком. – Нет у меня квартир. Тереби советскую власть.

В райисполкоме Кольку не приняли. У председателя шло совещание, а в приемной, угрюмо, сторожа каждое движение, сидел народ, у которого было собственное, приобретенное долгим печальным опытом представление об очередности не только на квартиру, но и о праве зайти в красивую, с фамилией под стеклом, дверь. Все по очереди, которая, похоже, никогда не исчезала и не прерывалась. На другой день, отсидев полдня, Колька решил действовать через секретаршу. Та отфутболила его к заместителю.

– Хорошо, разберемся, – сдвинув бумаги в угол стола, сказал он. – Только очень-то не рассчитывайте. У нас очередь более двух тысяч. Вы давите на военкомат – это же их прямая обязанность.

Коню понятно, отделывался от него заместитель. Колька сгреб со стола бумаги и напролом ломанулся к председателю. Его чуть не разорвали, но он все же прорвался.

Председатель не понял, что за шум, строго глянул, пошевелил плоскими рыбьими губами, затем вызвал секретаршу и начал отчитывать.

– Так он не слушается, – запричитала та, – лезет напролом. Люди вон постарше, пенсионеры, неделями сидят и не возмущаются…

– А мы сейчас вызовем патруль, – не поднимая глаз, сказал председатель. – Порядок один для всех и нарушать его никому не положено, тем более людям в военной форме.

Затем взял у Кольки бумаги, но тот не стал ждать, когда он их прочтет, начал кричать, что квартира ему положена, что есть приказ министра обороны.

– Так вот пусть он вам и дает, – заметил председатель..

И тут Колька схватил стоящий на углу стола графин с водой, как за ручку гранаты. Председатель, по-поросячьи хрюкнув, отпрыгнул к окну, наступил ногой на штору и она сорвала карниз. Николай, вдруг обмякнув, начал валиться на пол.

Его увезли на «скорой», в больницу, хотя председатель кричал, что надо прямо в тюрьму. Сделали укол, он очухался и снова к председателю. Тот принял, заговорил вежливо. Минут десять посидели, и тут в кабинет санитары входят. Скрутили Кольке руки и в психушку.

Колька пытался сопротивляться.

– Вас, гады, надо здесь стрелять!

Ему – укольчик. Будто в подполье провалился. Очнулся, спрашивает, когда освободите? Врач, на черта такой похож, улыбнулся, говорит:

– Выйдешь отсюда, там сядешь. Выбирай, где лучше?

И Колька понял, что у председателя все повязано. И милиция, и врачи. Только начнет кричать, чтоб выпустили, ему – укол.

– Санитарка там работала одна. Сын у нее тоже служил, – покусывая губы, продолжал рассказывать Николай. – Помогла. Бежал я, Серега. А что оставалось? Из психушки они собирались меня в какой-то особый дурдом переправить. Оттуда не убежишь. Она одежду принесла, я – санитарку по шее, и через забор. Хорошо сестра денег на дорогу дала. А так бы пропал, документы-то там остались. Наверное, уже разыскивают. Ну, я думаю, у тебя на болоте не сразу-то отыщут. Доброе логово ты себе подыскал, партизанскую войну вести можно. Два часа блудил, пока нашел, чуть не утонул.

– Слушай, может, в газету написать? – предложил Сергей. – У меня друг журналист. Пусть вздернут. Что это за советская власть.

– Ты почто такой наивный? – горестно усмехнулся Николай. – Вон Федора Михайловича послушай, он мне так сказал: «Ворон ворону глаз не выклюет». У председателя своя власть – мафиозная.

«Все верно, – подумал Сергей, – да Гришка, пожалуй, испугается. Не та тема».

– Послушай, а что у тебя с барабинскими вышло? – поинтересовался Сергей.

– Ничего. Я тут с остановки иду, смотрю ребятишки лет пятнадцати бормотуху хлещут. Сопляки, им бы мамкино молоко, а они – вино. Ну, я решил провести разъяснительную работу. А тут вожачок объявился, черный такой. Смотрю, они его Ханом навеличивают. Не понравились ему мои слова. Говорит: «Топай, парень». Ну, слово за слово – и пошло. Я сам такой был. Кровь играет. Вот до поры до времени и развлекаются. Потом смотришь, срок схлопочут, и начинается другая биография. Надо бы заняться этими ребятишками. Они ведь слепые, ей-богу, слепые! Куда поведут, туда и пойдут. А им водочку суют такие, как мой председатель.

– Дался тебе этот председатель.

– Ненавижу, – прищурив глаза, сухо сказал Колька. – Они, если разобраться, почище «духов». Сидят и нами точно в шахматы играют, вместо фигурок – люди. Им нравится, когда вся Россия сидит у них в приемных и на коленях ползает. И вроде бы наш, вместе в одном БТРе едет, только в разные стороны. А кто смикитит и дернется, мол, не туда едем, на того смирительную рубашку. Раньше убивали, теперь ласково душат. Ей-богу, я бы сейчас без всякого вернулся в Афган. Там лучше было – честнее.

Сергей подумал, теперь для Кольки вся несправедливость, которая есть, будет иметь лицо председателя, и сколько ни убеждай, что есть честные люди, уже не поверит.

– Главное – они законы знают, – сказал он, – а мы даже в тех, что на нашей стороне, – ни бум-бум. А когда на них с графином – им только на руку. Прав Зарубин: это не Афган. Вспомни, ты хоть раз с генералом разговаривал? Нет? А тут попер сразу к генералу, гражданскому, правда, и графином его. Я тоже без тебя повоевал. Чуть дружка не подстрелил. Сорвался, нервы ни к черту. Он мне про законы хорошо все объяснил.

Глава 17

Утром начался ветер, затем пошел холодный, вперемешку со снегом, дождь. Они лежали в отдельной, приспособленной под мастерскую, комнате брата. Сергей на диване, Николай на раскладушке.

Дождь тыкался в окно, шершавым языком лизал стекла, мокла на балконе бельевая веревка, раскачивались полысевшие макушки тополей. Они с Николаем остались в квартире одни, Ритка ушла на работу, брат уехал на техучебу.

Петр положил на стул одежду: свитер, шарф, ветровку, туфли. Сергей встал, примерил брюки, они были одного роста, брат, правда, полнее. Между поясом и животом можно было свободно пропихать два кулака. Но брат, точно предвидев это, оставил ремень.

Сергей сходил в ванную, отыскал бритвенное лезвие, нитку с иголкой и принялся за работу – дело знакомое, привык в армии подгонять форму.

– Давай, давай, – приоткрыв глаза, подбадривал его Николай. – Глядишь, возьмут на курсы кройки и шитья. От скуки на все руки.

Брат ждал в аэропорту на остановке, укрывшись от дождя за газетным киоском.

– Туфли надо было почистить, – оглядев его с головы до ног, сделал он замечание. – Командир прежде всего обращает внимание на обувь.

– Я почистил – дождь, – начал оправдываться Сергей.

Но Петр, не слушая, протянул газету. Сергей протер туфли, и они пошли к Пухову.

Сергею уже приходилось встречаться с ним, один раз даже поскандалили, но вряд ли командир запомнил его. Тогда грузчикам в очередной раз срезали расценки и многие поувольнялись. Они вышли на работу на весь аэропорт втроем и не успевали. Пошли задержки с вылетами. Пухов приехал разбираться, начал кричать. Сергей не смолчал: они не могут разорваться, а если товарищ Пухов желает, чтобы самолеты улетали вовремя, то пусть не экономит на грузчиках и платит как положено… Пухов завелся, обозвал его сопляком и крохобором.

Петька был прав, когда говорил о ботинках. Пухов глянул на ноги, затем в лицо, и в его далеких глазах мелькнуло что-то похожее на интерес. Сергей подумал: «Соображает, где мог видеть меня». Продолжалось это недолго, какую-то долю секунды, и вот, словно отыскав недостающее звено, глаза у командира погасли, приобрели свое изначальное отсутствующее выражение.

– Может, пока поработает на складе, – проговорил он. – Таков порядок. Испытательный срок.

– Так он перед армией отработал почти год, – напомнил Петр. – К тому же служба в Афганистане разве не испытание? И он после госпиталя, – лицо у брата напряглось, он быстро, точно спрашивая, взглянул на Сергея. Тот пожал плечами, показывая, что ему все равно.

– Ну, хорошо, на складе так на складе, – легко сдался Петр. – Только чтоб дальше, как договорились.

Не сразу ответил Пухов, скользнув еще раз взглядом по Сергею.

– А может, ему лучше месяц-другой все же отдохнуть, – неожиданно предложил он. – Не на курорте был. На складе вкалывать надо, там не будут спрашивать, после госпиталя ты или после курорта. Подорвет здоровье – его потом не вернешь.

Лицо у Петра заметно омрачилось. И Сергею стало жаль брата. Да, задал он задачку всем, свалился на голову. Впервые Сергей понял, что своим возвращением причиняет одни неудобства. Ему нужна работа, нужен дом. За то, что воевал, он получит льготную книжку, но за нее-то как раз его возненавидят. Попробуй он у Пухова требовать квартиру! Поддаваясь минутной слабости, он подумал: может, не надо было оставаться в живых? Зачем? Неужели прав Николай, у них было лишь одно внеочередное право – умирать. А он-то, собираясь к Пухову, хотел просить еще за Русяева.

– Можно, я немного подумаю? – сказал Сергей.

– Хорошо, – облегченно вздохнул Пухов. – Надумаешь, заходи. С нового года курсы, пройдешь врачей – возьмем.

– Петя, давай договоримся так. Ты не хлопочи, я постараюсь свои проблемы решить сам. И мне лучше, и у тебя голова болеть не будет. Не беспокойся, все устроится, – сказал Сергей, когда они вышли от Пухова. И добавил: – Домой не жди, будем ночевать на Релке.

Ему стало легче: Пухов, сам того не понимая, освободил Петьку платить за него какую-нибудь дань, а его, Сергея, – тяготы осознавать, что попал на борт по блату.

Глава 18

С Анной они столкнулись лицом к лицу на Барабе. Сергей выскочил из автобуса прямо на нее. Нет, не так он представлял себе эту встречу – не на ходу и не в толчее под моросящим дождем, у мокрого забрызганного грязью автобуса. Толкаясь, лезли в дверь люди, он стоял, ловил ее взгляд, но она смотрела мимо.

– Здравствуй, Аня, – наконец тихо сказал он.

Она недоуменно посмотрела на него, затем на открытые двери автобуса, на стоявшего рядом Николая. Сергею показалось, она сейчас обойдет его и уедет. Он испугался. Неужели они разойдутся?

– Боже мой, Сергей! – Аня закрыла глаза руками. – Как ты попал сюда? Откуда?

– Как откуда? – через силу улыбнулся Сергей. – Из автобуса. Я контролером работаю, – пошутил он. – Проверяю этот маршрут. А это мой друг Николай.

– Русяев, – представился Николай. – Певец, поэт и композитор. У вас здесь на Барабе на гастролях. А это мой лучший друг Сергей Рябцов. Хочу сказать, он тоже кое-что может.

– Очень приятно, – засмеялась Аня.

Они отошли в сторону от дороги к старому, исписанному всякой всячиной, забору.

– Ну, рассказывай, где ты и как? – улыбнувшись забытой улыбкой, проговорила Аня и глянула на часы.

– Торопишься? – забеспокоился Сергей.

– Какое это имеет значение. Это я по привычке. У нас в три часа лекции.

– Если не возражаешь, мы проводим. И на лекции посидим. Верно, Коля?

– «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью», – дурашливо пропел Колька. – До вечернего концерта время есть. Мы к вашим услугам.

– Мне не надо делать одолжения, – ответила Аня. – Не люблю. Но вам, – она сделала паузу, – вам в виде исключения, разрешаю.

И они поехали обратно в город, в мединститут.

За Барабой Сергей, кивнув головой за окно, показал тот самый мостик, под которым кошевочники разделывались со своими жертвами.

В мединституте Аня попросила подождать их в коридоре, а сама ушла сдавать курсовую. И тут Сергей услышал рядом, из-за двери актового зала, песню. Они приоткрыли дверь и тихонько вошли в зал.

Со сцены женским голосом пел патлатый парень, весь в черном, тянул заунывно, как мулла призывает к вечерней молитве. Немного погодя они поняли: шел городской конкурс авторской песни. Были, правда, и вокально-инструментальные ансамбли. Но то ли на них действовала погода, то ли студенты порастратили силы на лекциях – конкурс шел вяло, на какой-то одной тоскливой ноте. Неожиданностью для Сергея было встретить здесь Дохлого. Тот ходил по залу, прицеливался объективом, иногда поднимался на сцену, цепкими глазами посматривал в зал. Казалось, все собрались здесь ради него. Заметив Сергея, он махнул рукой, подбежал.

– Тебя-то мне и нужно, – сказал он, торопливо сунув руку. – Нина Ивановна – историчка – тебя в школу приглашает. Просит перед девятиклашками выступить. Обрадовалась, все расспрашивала. А я для «Молодежки» материал отснял. Сейчас съезжу в лабораторию, проявлюсь и – к Женьке.

– Ты про него говорил? – проводив Дохлого взглядом, спросил Русяев.

– Про него, – сознался Сергей. – Когда-то он был нашим с Релки. Вместе росли.

После конкурса должна быть дискотека, и все терпеливо ждали. Дело шло к концу.

– Чего они все ноют? – бросив взгляд на сцену, нетерпеливо прошептал Колька. – Чего им не хватает? Ноют и злятся, а на кого – непонятно.

Уже в конце ведущий спросил, есть ли среди зрителей желающие выступить. Желающих не находилось. И тут Сергей увидел, как Колька отделился от стены и, упрямо согнув голову, двинулся к сцене – точно в атаку пошел.

– Можно мне? – громко спросил он. – Я, правда, не в форме, но ничего, попробую, если, конечно, не возражаете.

Ему протянули гитару, он тронул струны, попробовал настрой. Затем глянул в зал, отыскал Сергея, подмигнул.

– Бой гремел в окрестностях Кабула! – начал он. – На костре дымился крепкий чай…

Но уже после первых резких, как команда строиться, аккордов смолк.

Вспомним, товарищ, мы Афганистан,

Запах пожарищ, крики мусульман,

Как грохотал мой грозный эскаэс.

Вспомним, товарищ, вспомним, наконец!

Песню эту пели они с Колькой в госпитале и имели успех. Даже стали среди врачей и раненых популярными людьми. Песня эта была переделана в Афганистане, и первым ее исполнителем был Евгений Кирсанов.

Кольке хлопали, как никому, даже, пожалуй, громче, чем на концертах в госпитале. Просили еще. Он спел еще одну афганскую.

Требовали еще и еще. И тут в зал вошла Аня. Она махнула Сергею рукой, но, увидев на сцене Николая, удивленно замерла у двери.

– А теперь, если не возражаете, я спою песню моего тезки поэта Николая Тряпкина, – вдруг объявил Русяев. – Песня о зимнем очаге. Посвящаю ее моему другу Сергею Рябцову и его любимой девушке Ане.

Едва Колька упомянул их имена, Аня вздрогнула и, наливаясь краской, беспомощно оглянулась. Сергею показалось, что она сейчас выскочит из зала. Не вышла, осталась, видно, побоялась привлечь к себе внимание.

Раздуй лежанку, раздуй лежанку,

стели постель,

На старой крыше, срывая дранку,

дурит метель.

В лесную темень

Уносит ветер

Собачий вой.

А нам так славно

При ясном свете,

Ведь мы с тобой.

Колька был в ударе, и зал принял, признал его власть, полюбил. Права была мать, когда говорила: делая добро, богатым не станешь, но только оно способно пробудить душу, сделать ее лучше и отзывчивее.

– Старина, давай останемся на дискотеку, – сказал Колька, пробравшись к нему после своего сольного концерта. – Народ просит. Девушки уж больно хороши.

Сергей заметил прежний блеск в его глазах, ожил Колька. Не знал он одного: по всем отделениям милиции уже пошла на него ориентировка, был объявлен всесоюзный розыск.

– Давай так: ты оставайся, а мы погуляем, – поглядывая на Аню, предложил Сергей. – Не возражаешь?

Колька не возражал, и Сергей с Аней вышли.

Свернув от ветра в первую попавшую улицу, они наткнулись на кафе, зашли в него. Сергей попросил, чтоб им принесли мороженое и шампанское.

– Говорят, замуж выходишь? – сказал он. – Давай обмоем.

Разговор не клеился, и Сергей понял: хватит играть в прятки. Он боялся лишь одного, что в голосе его прозвучит обида. Хотел сказать небрежно, чтобы слова не высунулись, но не вышло, голос дрогнул. Она это почувствовала, в тон ему попыталась отшутиться:

– Ты же мне не сделал предложения.

– Как это можно было сделать? – спросил Сергей. – Может быть, в письме? Но я не знал даже твоего адреса.

– Можно было узнать, – грустно ответила Аня. – Я ведь ждала, что ты напишешь. Еще когда ты не уходил в армию. Потом эта дурацкая драка. Ахмет и так висел на волоске, а вы его подтолкнули. Пропадает, жалко его.

– А ты знаешь хоть, как все было?

– Хочешь сказать, ты не виноват, – с непонятной злостью оборвала его Аня. – Я разговаривала и с Ахметом, и с Женькой. Если бы ты не привел своих релских, ничего бы не было. Понимаешь, ни-че-го! Что вы имеете против Брюхина? И ты, и Ахмет. И какое он имел право вмешиваться тогда, запрещать. И сейчас, напьется, кричит: «Выйдешь за него – зарежу». Что я, его собственность? Женька – умный парень и знает, что делать в этой жизни. А это, поверь, немало.

– Но я ведь ничего не имею против, – печально улыбнулся Сергей. – А тебе надо было на суде выступить, защитить Ахмета. Он, может быть, меньше всех был виноват, но оказался крайним. Ты права, каждый должен опираться на свое, на то, что есть в тебе самом…

Он сказал и тут же пожалел о сказанном. До этой встречи ему казалось, что слух о свадьбе – ошибка, которую и можно и нужно исправить. И только сейчас понял: нет, исправлять поздно.

– Как-то мы не так с тобой заговорили, – сказала вдруг Аня. – Нехорошо. Лучше расскажи о себе, чем собираешься заниматься.

– Работать. Чем же еще? Твой отец предлагает поехать к нему в артель.

– Не езди, – не думая, быстро сказала Аня. – Не все деньгами измеряется. У меня такое чувство: все, кто там побывал, заложили душу дьяволу. Нет, отец умный, но у него всему одна мера – деньги. Иногда кажется, и мне назначена какая-то разменная цена. Ты же учился, можно снова попробовать. Тебя должны взять без конкурса.

– Ну да, у меня сейчас льготы. Могу по удостоверению колбасу в магазине брать. Заслужил, говорят. Наверное, и в университет возьмут. Только, в отличие от некоторых, я не знаю, нужно ли мне туда?

– Нет, ты знаешь, – задумчиво проговорила Аня. – Трудно с тобой разговаривать. Непонятно в чем, но чувствуешь себя виноватой. Я встречала ребят, которые служили там. Некоторые героями себя считают, правда, вслух не говорят, но что-то такое есть. А мне кажется, вас всех, кто побывал там, надо пожалеть.

Он молча смотрел на нее. Аня расцвела. Ну, как шиповник весной. У него даже не возникло мысли сравнить ее с Тамарой, хотя можно было и сравнить. И та и другая собирались стать врачами, но, как это ни странно, Тамара была ему ближе, может быть, потому что видела и знала их поломанными, покалеченными. И, чем могла, старалась помочь. Аня, возможно, повинуясь атмосфере, в которой жила, как и тогда в детстве, кусала всех подряд. В том числе и собственного отца. Но все равно ему было больно терять ее, он искал хоть маленькую зацепку, с той надеждой, с которой безнадежные больные смотрят в лицо доктора, вслушиваются в голос: авось, не все еще потеряно. Говорят, надежда умирает последней.

– Не надо нас жалеть, – сказал Сергей. – Единственное, чего нам надо, так это понимания.

Мимо прошла официантка. Сергей подозвал ее, попросил рассчитать. В кармане у него была десятка, которую утром оставил ему брат. Пока официантка считала, он мял в кармане бумажку, подсчитывая, хватит или не хватит. Официантка протянула счет – девять рублей с копейками.

– Сдачи не надо, – облегченно сказал Сергей, протягивая десятку.

У него гора с плеч свалилась. Какое значение имел весь сегодняшний разговор по сравнению с тем, если бы не хватило. Аня молча наблюдала, слабая улыбка бродила у нее на губах.

– Может быть, зайдем ко мне? – неожиданно предложила она. – И Николая пригласи. Хороший парень, девчонок прямо с ума свел. Как он нас с тобой: «Сергей и его любимая девушка». Я готова была провалиться. Так как?

Мысль пошла зигзагом: отказаться – пойти, сейчас ему больше всего на свете хотелось именно пойти к ней, но с другой стороны, получалось: она только поманила, и он тут же побежал. И он решил выдержать характер.

– Сейчас не могу, – стараясь говорить как можно мягче, отказался он. – Мы с Николаем на Релку поедем. Надо с жильем определиться. На свадьбу-то пригласишь?

– Ты знаешь, я тебе забыла сказать. Сегодня умер дед Евсей. Крышу разбирали, ему плохо стало. Так что, Сережа, свадьба откладывается. Может, и к лучшему.

Сергей ничего не почувствовал, услышав о смерти деда Брюхина. Два слова «свадьба откладывается» ярко вспыхнули в сознании и затмили все остальное.

Они опять зашли в институт, разыскали Кольку. Вдвоем проводили Аню домой и поехали на Релку.

На том месте, где стоял дом, зияла дыра, точно кто-то в пьяной драке вышиб улице зуб. Так вот о какой крыше говорила Аня. Еще оставался забор, стояли ворота, но дома не было. Над ямой, что когда-то была подпольем, склонила ветви яблоня. Но не пожалели и ее, та часть, что лежала на крыше, была обрублена и валялась неподалеку под забором. В углу двора, составленные в кучу, стояли диван, шкаф, кровать, стол – все, что осталось от прошлой жизни, от родителей.

Сергей присел на краешек дивана. Лицо, руки покалывал летящий откуда-то из темноты и тут же тающий снег. Подполье почему-то напомнило ему могилу, куда должны были опустить покойника. Этим покойником было его детство. Сколько раз он лазил сюда за картошкой. Раньше было страшно, он думал, там живет домовой. Нет, нечистая сила жила рядом, по соседству, и домовому, так же, как и ему, наверное, сейчас, бесприютно и одиноко. Нечего и некого охранять – порушен дом. Если бы не смерть деда Евсея, он бы сейчас пошел и устроил Брюхиным веселую жизнь, пусть потом разбираются.

Посидев немного, Сергей двинулся к воротам, где, прислонившись к забору, ждал его Колька. Под ноги попала брошенная балалайка, она, точно живая, жалобно брякнула, тоненько, почти неслышно, простонали струны. Он поднял ее, обтер рукой от налипшего мокрого снега и протянул Русяеву.

– Отцова, – грустно сказал он.

Колька взял балалайку, начал перебирать струны.

– Коротка дорога, не хандри, Серега. Может, и правда, начнем сочинять песни? – вдруг предложил он. – Ни кола, ни двора, лишь в заборе дыра. Бараба, Бараба, до чего ты меня довела. Как тот парень. И хоть с шапкой по вагонам. Подайте израненным ветеранам афганской войны. А что, я думаю, будут подавать?

– Будут, будут, – сердито буркнул Сергей. – А потом уж точно в дурдом.

– Пошли к деду Федору, – предложил Николай.

– Мы с ним подполье засыпали, надо посмотреть. А твой дом хотели разбирать, еще когда вы были на охоте. Бабка Марья не дала. Говорит: «Тронете дом у сирот – Господь покарает». Не веришь? – Колька испытующе поглядел на Сергея. – Вот тебе крест. Как это у Тряпкина?..

А мы прижмемся,

А мы попросим

Летучий снег,

Чтоб даже лоси

В густом заносе

Нашли ночлег.

От Барабы, расталкивая перед собой темень, к дому Брюхиных подъехало такси. Из него выскочил Дохлый, следом Аркадий Аркадьевич, Петр с Ритой; уступая друг другу право первым открыть ворота, остановились, брякнула защелка, и тут же глухо, будто из-под земли, завыла собака, но ее заглушил шум двигателя, машина начала разворачиваться. Свет от фар резанул забор, через дыру, которая образовалась на месте их дома, во двор ворвался слепящий снежный сноп; причудливо изогнувшись, упала в подполье и ушла вверх к мокрым крышам домов похожая на летящую удавку тень от яблони.

– Слушай, у меня есть одно предложение, – сказал вдруг Сергей. – Ты только не перебивай и заранее не отказывайся. Надо все хорошо обдумать. Мы тут на охоту с Анютиным отцом ездили. Он председатель старательской артели. Может, махнем в Бодайбо к нему, там-то тебя точно искать не будут? Он приглашал.

– Так он, Сережа, тебя приглашал, а не меня. К тому же какой я сейчас работник – документов нет, прописки тоже. Вроде бы я есть, и вроде бы нету.

– Ничего, давай поговорим, – настаивал Сергей. – Попытка – не пытка. Не выйдет – будем искать другие варианты.

Глава 19

Самолет вырулил на взлетную полосу, точно пробуя голос, взревел, легко сорвался с места и, отсчитывая колесами бетонные плиты, помчался вперед. В грузовой кабине напряглись страховочные тросы, которыми были закреплены ящики с яблоками, колбасой и картонные коробки с обувью.

Последняя плита оказалась самой мягкой, спружинив, она отпустила от себя самолет, колеса поползли по дуге вверх, в металлическое брюхо двигателя, набежали крыши домов, голые, уходящие к земле, ветки тополей, переулки, впереди показалась Ангара. Она разрезала город надвое. Но за Кайской горой огромным желтым брюхом путь ей преградила намытая Иркутом болотная низина, и река круто ушла вправо, к Веселой горе.

Сергей отыскал Барабу, от нее круто вдоль Курайки свернул на грязную расхлябанную дорогу, вдоль которой крохотными домиками и огородами, гаражами и сараями лепилась Релка. Он отыскал дом Брюхиных, рядом с ним темную яму – место, где раньше стоял его дом. Вновь тихо, будто крадучись, вошла в него ноющая боль, но задержаться надолго ей не позволил гул моторов. Самолет начал разворот. Сергея прижало к сиденью, а Бараба, Релка, вся жизнь ухнули куда-то вниз, в бездну.

Решение лететь в Бодайбо возникло на улице, когда он увидел, что его дома нет, когда понял – оборвалось последнее, что связывало его с этой землей. И, пожалуй, помогла та десятка, которую ему дал на мелкие расходы брат. Верно говорят: не деньги портят человека, а их отсутствие. Если начинать жизнь, так не с унизительных просьб одолжить очередную десятку до получки или аванса. Какой запев, такая получится и песня.

Приняв решение, Сергей хотел попросить брата, чтобы он переговорил с Аркадием Аркадьевичем, но его отправили в командировку. Помогла, чего Сергей совсем не ожидал, Рита. Дело осложнялась тем, что у Русяева документы остались в психбольнице, но Рита сумела уговорить Аркадия Аркадьевича взять в артель обоих.

Галеева они разыскали на Барабе у Хановых. Он протянул запечатанный конверт Сергею.

– Прилетите в Бодайбо, разыщите артель, там должен быть заведующий базой, отдадите ему письмо и далее, как говорят военные, будете в его распоряжении. Он все сделает.

– Вы знаете, у меня нет документов, – напомнил Русяев.

– Слышал. Плохо, конечно, – вздохнув, ответил Аркадий Аркадьевич. – Ну да ничего, решим как-нибудь и эту проблему. Чего не сделаешь для хороших людей. Ты, Сергей, поговори с братом, пусть подсобит улететь ему в Бодайбо. Без документов билет на самолет на продадут. Да, кстати, вот вам на дорогу. – Он достал бумажник, отсчитал сто рублей. – Прилетите, начальник базы поставит вас «на котел». А это потом с вас вычтут. И еще, Сергей, я тебя попрошу: разыщи Ахмета. Уговори поехать вместе. Пропадет парень, вот уже неделю дома не появляется. И так висит на волоске, еще одно неосторожное движение – и снова за решетку.

– Хорошо, попробуем, – пообещал Сергей.

Ахмета они разыскали на Мельнице у продавщицы, сорокалетней Зинки Рыхальской. Сколько помнил Сергей, она всегда торговала пивом у бани.

– Сегодня Зинка соглашается. Сегодня жизнь моя решается! – хрипло, подражая Высоцкому, орал Ахмет, когда его полупьяного, по шаткой деревянной лестнице, они уводили домой.

На свежем воздухе он немного протрезвел. Кривляясь, он слушал и пытался понять, чего от него хочет Сергей.

– Родственник обо мне хлопочет, – сплюнул он на землю. – Лучше бы опохмелиться послал, а то работать. Еще чего. От работы кони дохнут. Ведь он знает, что в субботу не хожу я на работу, а суббота у меня каждый день, – вытянув шею, с тоскливым вызовом пропел он и со злостью пнул попавшийся под ноги камень. – Знаю я, куда он меня затаскивает. Они ведь домой что пишут? Живем хорошо, все у нас есть, вот только колючей проволоки не хватает. Аркаша хочет поймать меня, как последнего фраера.

– Твое дело. Только смотри, Ахмет, зима на носу, – спокойно проговорил Сергей. – Замерзнешь где-нибудь или опять посадят.

– О, напугал! Чего мне бояться. Ты-то чего за меня беспокоишься? В конце концов у меня есть кому беспокоиться. Ну, посадят, это для тебя страшно. А для меня тюрьма – мать родна.

– Да чего ты с ним возишься? – вспылил молчавший до сих пор Колька. – Не хочет, пусть подыхает под забором.

– А ты кто такой, чтоб в наш разговор встревать? – полез на Русяева Ахмет. – Живой ходишь – скажи спасибо. Да я назло тебе поеду, чтоб тебя где-нибудь по дороге пришить.

– Вот это мужской разговор, – схватив Ахмета за руку, сказал Русяев. – Мы еще посмотрим, кто кого. Я таких, как ты, хануриков, видел.

Сергей быстро успокоил их, впрочем, они кидались друг к другу больше для куража.

Пришли к Хановым, и там Сергей еще раз увидел Аню. Она приехала попроведовать бабку. Аня попросила Сергея проводить ее домой. Не думал он, что провожание затянется до утра.

– Сергей, помираю, – загудел под ухом Ахмет. – Может, у тебя что-нибудь есть. Умру, ты виноват будешь. Аркашка тебе этого не простит, учти.

Очнувшись от воспоминаний, Сергей хотел пригрозить, что сейчас врежет, но, подумав, пошел к пилотам в кабину, вынес бутылку минеральной воды.

Ахмет взял ее, посмотрел на свет, взболтнул, хотел садануть о кресло, но, поймав Сережкин взгляд, сдернул пробку и, морщась и судорожно двигая кадыком, стал жадно пить из горлышка. Затем ему вздумалось обследовать груз: что и кому везут. Из кабины вышел бортоператор, прикрикнул, чтоб сидел и не шарился. Ахмет, сверкнув глазами, демонстративно развалился на холодной металлической скамейке.

С другой стороны, свернувшись калачиком, лежал Колька Русяев, в сторону Сергея глядели сношенные подошвы его стареньких туфель. Сейчас, когда путь назад был уже отрезан, Сергей думал, что поступил правильно, особенно из-за Кольки. Не дай бог оказаться в его положении. Спасибо Галееву, понял с полуслова. Зря Анька так о нем… Сделав выбор, он и мысли свои начал подлаживать в нужном направлении. В университет можно и попозже, недаром говорят, чтоб выбирать – нужны деньги. Лишь бы не подвело здоровье…

Через два часа самолет начал снижаться и вскоре, отцепившись от холодных липких облаков, завис над белой, чем-то напоминающей вогнутую тарелку, землей. Впереди у нее был отколот край, трещина плавно загибалась под брюхо самолета. Приглядевшись, Сергей понял – это река. Он напряг память, и она подсказала: Витим.

Полоса оказалась земляной, ухабистой, на пробеге их то подбрасывало под самый потолок, то вновь прижимало к лавкам. Обрулив вертолеты, самолет заполз на крохотный бетонный пятачок и, рявкнув напоследок, замолк. Бортоператор открыл дверь, выбросил металлическую лестницу. В кабину ворвался холодный зимний воздух. Поеживаясь, они спустились на землю.

Вокзальчик был маленький, горбатенький, с похожей на воронье гнездо диспетчерской вышкой на крыше. Справа и слева торчали горы, шпиль телевизионной антенны, под ногами похрустывал свежевыпавший снег.

Через проходную они вышли в город. Ахмет, поозиравшись по сторонам, подался вниз, по направлению к продовольственному магазину. Сергей пошел его оттуда вытаскивать, но ошибся дверью и попал в соседний, промтоварный, и неожиданно натолкнулся там на Яшку-старателя. Тот примерял на голову женскую лисью шапку, вертел ее так и сяк. Умаявшись, достал из кармана фотографию.

– Девушка, скажи, ей она подойдет? – ткнув фото продавщице под нос, спросил он.

– Вы лучше скажите, какой вам нужен размер? – улыбаясь, ответила продавщица и, обернувшись к своей напарнице, покрутила около виска пальцем. – Ох, тошнехонько мне с этими мужиками!

– Ты чо, по карточке не можешь определить? – обозлился Яшка. – И чего тебя здесь держат. Человек дома три года не был, тут не только размер – себя не упомнишь. Покедова, девушка.

Он поднял с пола картонную, с импортной обувью, коробку, вышел из магазина, прямо у крыльца снял свои старые истоптанные башмаки, поискал глазами, куда бы их зашвырнуть, затем отодвинул к стенке, вытащил из коробки блестящие финские сапоги, стал натягивать. Из штанов у него вылетела красная, видно только что купленная, коробочка и упала в грязь, но Яшка не обратил на нее внимания.

Сергей вышел из магазина, подошел к старателю.

– Вы что-то потеряли.

Яшка обернулся, посмотрел на него пустыми глазами. Сергей поднял коробку, протянул старателю.

– Ваша. Вы потеряли, – сказал он.

– А-а… – наконец-то дошло до Яшки. – Спасибо. Серьги это, золотые, своей бабе взял. Приеду, и ей в харю! На, носи, мне не жалко, деньги – мусор, я их не считаю. Седня есть, завтра нет.

– Заждалась она вас, – Сергей на секунду замялся, вспоминая имя и отчество Гришкиной матери, – Людмила Петровна. Квартиру они недавно получили.

– А ты откуда ее знаешь? – насторожился старатель.

– Так мы с вами соседи. С Релки я – Рябцов.

– Какой Рябцов?

– Николая. Сын я – Сергей.

Что-то темное, звериное мелькнуло в Яшкиных глазах, Сергею даже показалось, что старатель отшатнулся от него.

– А я думаю, лицо-то знакомо, – невнятно забормотал он. – Слушай, пойдем, выпьем. Я тут «Красной гвоздики» купил. Больше в этой дыре разве что найдешь. Сухой закон. А «Гвоздика» – вещь. Мне после нее белую даром не надо. Пойдем на бережок, посидим. Мой самолет не скоро. Расскажешь, как там моя без меня поживала. Пошли, пошли, – уже каким-то другим, виноватым голосом, продолжал бормотать Яшка. – Я ведь твоего батьку знал.

– Кого я вижу! – вдруг раздался радостный голос Ахмета. – Поклон вам, Яков Филимонович, от барабинских. О, да вы, я вижу, прибарахлились? – Ахмет, выскочив из-за спины Сергея, задрал у старателя штанину. – А мы пока летели, иссохли, думали в здешних погребах взять, а тут пусто – местные бичи все вылакали.

– Ахмет, человеку на самолет надо, – перебил его Сергей. – Яков Филимонович дома три года не был.

– Не цапай, – старатель дернул ногой, штанина затрещала по швам.

– А чо на вашей Релке делать – пить только, – выпрямившись, сказал Ахмет. – С хорошим человеком можно и здесь родимую вспомнить. Век бы ее не видеть.

Сергей уже был не рад, что связался с Хановым.

Аркадий Аркадьевич все рассчитал верно. Ахмет полетел не потому, что очень хотелось, полетел за компанию – развеяться, посмотреть новые места. В конечном итоге смыться на время с Барабы. Ну а коли есть еще и опекун, то можно и покуражиться.

– Вы что, в гостиницу? Так там места на два века вперед заняты. – Яшка рассмеялся, показав желтые, прокуренные зубы. – Давайте я отвезу в старательскую. В центре города: шик, блеск, красота – все условия. У меня там все свои.

Через час Колька с Сергеем сидели на кровати в маленькой, но уютной гостинице. Ахмет куда-то исчез. На другой день прилетел Аркадий Аркадьевич и велел искать Ахмета. Но тот словно сквозь землю провалился.

Только через два дня они обнаружили его у посудомойки из первой столовой.

На другой же день Аркадий Аркадьевич посадил их в вертолет, и они полетели на самый отдаленный участок – Верхний Горбылях. Колька остался на центральной базе – шнырем! На участке Галеев показал им хозяйство, которое предстояло охранять и содержать до следующего сезона в порядке. Затем показал завезенный с лета штабель бревен.

– Это распилите, расколите и сложите.

– Ничего себе, – присвистнул Ахмет, – тут работенки до скончания века. Нашел дураков!

– Хочу предупредить, у меня не благотворительная организация, – жестко сказал Аркадий Аркадьевич. – Свистни, тут же явятся тысяча человек на ваше место. Раздеретесь или засеку с этим делом, – Аркадий Аркадьевич выразительно щелкнул пальцем по горлу, – сразу же на крыло и – домой. Расчет по тарифу. Это в пять раз меньше трудодня. Усекли? Сергей, будешь за старшего.

Глава 20

Участок – с первого взгляда место хуже не придумаешь. Распадок, кругом снег, гольцы, кое-где поросшие стлаником склоны, по низине вдоль ключа чахлый листвяк. Но где-то к обеду показывалось солнце, воздух становился мягче, теплее, покрытые снегом гольцы начинали гореть, как начищенная бляшка. На солнцепеке, истончаясь, парил некрепкий еще снег, показывая глазу усыпанные неопавшей ягодой кусты. Можно было нарвать оттаявшей, совсем не горькой жимолости, сладкой, состоящей из одного сока брусники. Собранная из кругляка «бичарня» уже не казалась убогой и мрачной. После обеда, отметившись над горизонтом, солнце быстро начинало падать на голец, воздух густел, было такое ощущение, что его можно потрогать, мало того – порезать, как студень, на куски.

Вставали рано, Сергей с утра шел пилить дрова, Ахмет, попрыгав вокруг бревен, уходил заваривать чай, садился на чурку и начинал материть Аркадия Аркадьевича, Сергея, бензопилу – все, что попадало на глаза.

«Та же служба, только в другом месте, – частенько думал Сергей, оглядывая участок. – Все, как в Афгане». Похожая на казарму «бичарня», нары, матрац, простыни, серое солдатское одеяло. Вместо лампочки – «летучая мышь». На подоконнике транзистор, в углу рация – вот и вся связь с внешним миром. Время от времени в передаче последних новостей мелькали знакомые названия: Баграм, Джелалабад, Кундуз. И он не раз ловил себя на том, что ему вновь хочется вернуться туда, посмотреть, что же случилось за его отсутствие. Быть может, оттого и тянуло, что знал: это не вернется.

– Ты-то чего полетел сюда? – как-то вечером после ужина спросил его Ахмет. – Неужели заработать? Но «шайбочки» можно взять и в городе.

– Можно! – согласился Сергей. – Подскажи где?

– Все зависит от обстановки, – глянув в сторону Сергея, осторожно проговорил Ахмет. – Например, там, где они плохо лежат.

– Мне врачи рекомендовали спокойную обстановку, хороший сон, воздух. Ну а деньги, они везде хорошо лежат, их где попало не бросают.

– Эх, Серега, Сереженька, от денег надо освобождаться, чем быстрее, тем лучше. Кто на пирожках вырос, тот и при больших деньгах – нищий. Копит, жмется. А другой свободу большую имеет, все радости жизни. И все по закону. Но это сложно – высшая математика.

– А что ты вкладываешь в понятие «высшая математика»? – перебил его Сергей. – Наверное, тех, кто берет сумму, которую ты не в состоянии сосчитать?

– Тоже мне, релский Пифагор, – лениво обронил Ахмет. – Я разом держал сумму, какая тебе и не снилась. Каждый имеет то, что имеет: певец – голос, женщина – тело. Такие дураки, как ты в этом, как его, Афганистане, голову под пули подставляют. А есть люди, которые головы берегут. Мы тут на морозе вкалываем, а Брюхин дома на белых простынях спит, а трудяк ему идет. Дерьмо, конечно, а если посмотреть с его стороны, то дерьмо – мы.

– Ты что, сам до этого додумался или подсобили? – усмехнулся Сергей. – Не считай чужие деньги, свои водиться не будут. Нашел кому завидовать – Брюхиным. В свое время Христос выгнал торгашей из храма, зачем же строить его для них в своей душе.

Сергей сопротивлялся слабо, по инерции. Он уже уловил: Ахмет добивался одного. В данный момент они недалеко ушли друг от друга, хотя каждый топал своей дорогой, а пришли сюда, в это место. И цель одна – заработать деньги.

– Чего морщишься? – озлобляясь, говорил он. – Себя лучше считаешь. А кому нужно твое согласие? Ну, что ты есть в жизни? Поехал сюда свои молодые годы на рубли обменивать. С Женькой хочешь уравняться, машинешку поди наметил взять. А он ее так получил, – Ахмет не выдержал, скрипнул зубами. – И Аньку на ней катать будет. А ты копытами перед ней…

– Заткнись! – крикнул Сергей. – Тебя это не касается.

– Молчу, молчу, – поднял руки Ахмет. – Скажу честно, в этом вопросе я был и остаюсь на твоей стороне. Только объясни, почему выбор не в твою пользу выходит? Женька тебя все равно обскачет и выстрелит, когда ему будет удобно.

– Мы это еще посмотрим, – уже тише ответил Сергей. Ему было стыдно – сорвался, перешел на крик; признавать свое положение, тем более перед Ахметом, не хотелось. Но откуда он узнал про те выстрелы на охоте, кто сказал? Он и сейчас был уверен, Аня Женьку не любит и если пойдет за него, то сделает большую глупость. Эх, если бы он был рядом с ней! Тогда, когда они встретились у Хановых, и он поехал провожать ее, они долго ходили по улицам. Он рассказывал ей про Афганистан, она, не перебивая, слушала. Очутившись перед домом брата, он шутя предложил зайти погреться. Забытым кошачьим движением она повела глазами по сторонам, быстро, снизу вверх, посмотрела, как и тогда впервые на танцах, и, тряхнув волосами, согласилась. Лифт быстро домчал их до квартиры. Дверь открыла Рита. Глаза ее стали по полтиннику, из-за плеча растерянно смотрел Петька. Они как раз собирались на Релку с ночевкой к Брюхиным. Не зная, как себя вести, Рита засуетилась, заговорила не своим, а каким-то деланым голосом. Что она говорила, он не помнил, по всей вероятности, обычные дежурные слова. Перед тем, как уйти, брат шепнул ему, что в холодильнике есть вино и пусть он не беспокоится, они с Ритой ничего не видели. Спасибо и на том.

Ту ночь он вспоминал почти каждый день, восстанавливал ее минута за минутой – такое случается раз в жизни. Аня была особенно ласкова и нежна с ним. Расстегнув рубашку, она осторожно дотрагивалась губами до раны. Нет, у него не было чувства вины перед Женькой, но сейчас он думал, лучше бы того вечера не было, слишком большую надежду она подарила ему. Он вспомнил, как, прощаясь, умолял ее не торопиться, обдумать все хорошенько. Он просил дождаться его. Обнимая, она слабым, усталым голосом обещала.

Глава 21

В конце декабря, проснувшись позже обычного – была суббота, – Сергей обнаружил: Ахмет исчез. На кровати лежала записка: «Серый, не надо паники, я ушел. Лучше сидеть в тюряге, чем гнить здесь. Счастливо оставаться. Деньги не ищи, при случае отдам. Погонишься – пристрелю».

Ахмет ушел по зимнику в сторону ближайшего прииска, до которого было около девяноста километров.

Сергей заглянул в шкаф: кроме несчастной тридцатки, Ханов прихватил и ружье.

«Замерзнет, как пить дать, замерзнет, – подумал Сергей. – Мороз под сорок, телогрейка вряд ли спасет».

Он быстро оделся, выскочил из «бичарни» и побежал по свежему следу. Несмотря на угрожающую приписку, он все же решил догнать, вернуть Ахмета на участок. Через час, загнав себя, поднялся на перевал. Четкая строчка следов уходила вниз в распадок. На перевале гулял ветер, насквозь прошивал телогрейку. Постояв немного, Сергей повернул обратно. Он еще надеялся, что Ахмет одумается и вернется, но прошел день, наступил вечер, затем прошла ночь. Ахмета не было. В понедельник, во время очередной радиосвязи, он сообщил на базу о случившемся. Ему сказали ждать, на участок вышли две машины с дизельным топливом. Машины показались под вечер. Из первой выскочил шофер и помог вылезти из кабины Ахмету. Руки его болтались вдоль тела как обрубки.

– Что с руками? Прихватило?

– Да, малость, – тусклым голосом ответил Ахмет. – Думал, сдохну. Первую ночь еще ничего, терпимо, я варежки сжег. Хотел посушить. Теперь туши свет, поди, без рук остался.

– Авось заживет, – попытался ободрить пострадавшего Сергей. – Пойдем, пока топливо сливают, чаю попьешь.

Он открыл перед Ахметом дверь, хотел помочь ему снять фуфайку, но тот замотал головой.

– Бесполезно, лучше не трогай, болят. Взял бы топор и отрубил. Они меня сейчас в Бодайбо повезут.

Сергей налил в кружки чай, покрепче, так, как любил Ахмет, и поднес ему к губам.

– Серега, ты знаешь, кто твоего отца замочил? – сделав глоток, неожиданно спросил Ахмет.

У Сергея сжалось внутри, он прямо в упор посмотрел Ханову в глаза. Нет, Ахмет не шутил, не разыгрывал его, наверное, понимал, такими вещами не шутят.

– Кто? – холодея, спросил он.

– Тогда в Бодайбо мы с Яшкой загуляли. Он все к тебе рвался, – торопливо заговорил Ахмет. – А потом его развезло, чепуху городить начал. – Ахмет на секунду замолчал. – Мне кажется, что Яшка знает. Ты поговори с ним. Одно время Брюхин его против твоего бати подогревал.

– Когда ты все это придумал? – сдерживая сердце, как можно спокойнее, спросил Сергей. Во всем теле он чувствовал нервную дрожь. – И Брюхина, и Яшку допрашивали. У обоих было алиби.

– Интересно, во сколько оно ему обошлось? – хохотнул Ахмет.

Сергей уже не слушал, он смотрел в ту осень. Отец должен был приехать в середине октября. Но его все не было. Поначалу думали, задержался с расчетом, такое бывало. Для себя назначили срок – к ноябрьским праздникам. Но миновали праздники, а его все не было. Мать начала беспокоиться, через Брюхиных пытались дозвониться до конторы, от которой работал отец. Там сказали, что Рябцов месяц назад получил расчет и уехал домой.

Нашли отца только весной. Следствие было проведено наспех, тайга в таких случаях плохой свидетель. Вызвали и допросили тех людей, кто попался под руку. Было упущено главное – время.

Ночью приснилось, что он болен, но лежит не в госпитале, а у себя на Релке. Ему плохо, давит грудь. Он пытался освободиться от тяжести, но сил нет, и, когда он уже готов был сдаться и уплыть куда-то в темноту, послышался далекий голос бабки Нади, она принесла к нему на кровать кошку, желая проверить, если кошка спрыгнет на пол – он умрет, а если останется, то выживет. Кошка осталась лежать.

– Ты иди, располагайся, – сказал Сергей. – А я пойду проверю. Снег попадет, шуму потом не оберешься.

Сергей сказал первое, что пришло в голову, ему хотелось побыть одному. Он обошел участок, проверил емкость – все было в порядке, да он и сам знал, что будет именно так, в артели все делали на совесть.

В распадок смотрели близкие холодные звезды, и ему показалось, что они понимают, что у него на душе, и тайно сочувствуют.

«Господи, ну скажи, в чем я провинился перед тобой? – хотелось спросить ему. – Ведь я ни в чем не виноват. Если ты сотворил всех равными, то почему одним даешь все, а у других отнимаешь последнее?»

Тихо поскрипывал под ногами снег, молча смотрели на него звезды. Не он первый и не он последний обращался к ним с подобными вопросами. И вдруг ему показалось, что распадок чем-то напоминает ему огромную лодку, которая плывет в одном только ей ведомом направлении.

Луговой мотылек

Они летели вдоль железной дороги, оставляя под собою крохотные станции, которые и существуют, наверное, лишь для того, чтоб прогоны не были долгими. Где-то горела тайга, и командир самолета Санька Храмцов старался не упустить из виду ровную, вытянутую в струну, лесенку железной дороги, выползавшую из белесого, сливающегося с землей дыма; временами представлялось, что они карабкаются по ней куда-то в бездонную пустоту. Вскоре показалась еще одна станция. Они проскочили бы ее, но в последний момент слева за темным мыском тускло блеснул узкий, напоминающий подкову пруд. Санька почувствовал, как внутри что-то дрогнуло: в том месте, где вода упиралась в поросшую травой дамбу, торчал знакомый остов старой мельницы. Он еще раз для верности обежал глазами пруд, отыскал тонкую нитку проселочной дороги, которая, скатившись с дамбы и прошмыгнув через угольное ушко железнодорожного переезда, делала петлю возле маленького, выкрашенного в желтый казенный цвет деревянного вокзальчика. Все сошлось – это была Елань. И еще не зная, зачем это делает, лишь подчиняясь какому-то порыву, он начал снижать самолет, уставив капот чуть левее вокзала, туда, где, высунув из крыши длинную трубу, как пароход, плыл навстречу дом деда. Нет, он не собирался садиться. От станции до Старой Елани, куда они летели на авиахимработы, было еще около десяти километров. На железную дорогу они вышли из-за дыма, боясь потерять ориентировку. Храмцов знал: дорога выведет на станцию Елань, а оттуда до Старой Елани он мог добраться с закрытыми глазами.

Над самыми крышами Храмцов ввел самолет в левый вираж, и станция, точно поставленная на гончарный круг, закрутилась вокруг дедовского дома. Вытянув длинную шею по дуге, понесся колодезный журавль, а следом, захлестывая всю усадьбу тонкой удавкой забора, выпучив пустые решетчатые глаза, бежал старенький, покосившийся набок, маленький домик, в который после женитьбы, отделившись от деда, перебрались отец с матерью. В нем появился Санька и прожил целых десять лет. А потом они переехали в город.

– А ну, подержи! – не в силах унять сердце, попросил Санька второго пилота Карасева. – Родня здесь живет – дед Михаил Осипович.

Он прилип к холодному стеклу кабины, рассматривая с разных точек двор, по которому когда-то ползал без штанов, отыскивая до боли знакомые предметы: чурку, на которой колол дрова, она стояла на прежнем месте – около собачьей будки; скамейку, на которой просиживал дотемна. И Санька жалел, что во дворе никого нет, ему хотелось, чтоб его обязательно увидели с земли. Он знал – тогда радость его будет полной.

На третьем или четвертом круге понял: кружат напрасно.

«Нет дома, а то наверняка вышел бы, от одного любопытства выскочил», – думал Храмцов, хорошо зная своего деда. Раньше, бывало, не то, что самолет, мотоцикл затарахтит на дороге, Михаил Осипович уже на крыльце, смотрит, кто это подъехал к дому.

– Командир, пора сматываться, – донесся до него встревоженный голос Карасева. – Посмотри, всю деревню на ноги подняли.

Пытаясь спрятаться от свалившегося с неба гула, летели вдоль заборов гуси, веером, будто подброшенные взрывом, рассыпались куры, казалось, самолет вспарывает серую, похожую на перину улицу. Возле магазина, задрав головы, смотрели вверх люди, пытаясь разгадать, для чего прилетел на станцию самолет.

Храмцов вывел самолет из крена и направил его вдоль домов к вокзалу.

Через несколько секунд сквозь прозрачный диск вращающегося винта увидел дом Кати Толмачевой – все те же белые резные ставни и все так же рассеченный с угла на угол бельевой веревкой двор.

Сколько раз, когда учился в училище, во сне он прилетал сюда, приезжал на поезде – не счесть. И что он в нем находил? Дом как дом, не хуже других, но и не лучше. Но, честно сказать, его вспоминал даже чаще, чем дом деда. И все из-за нее, Кати.

Подрагивающий капот накрыл дом Толмачевых, и самолет, как пробка, выскочил за станцию, уставившись капотом в серое задымленное небо. Храмцов отыскал желтую отсыпанную гравием дорогу, довернул на нее и взял курс на староеланский аэродром.

Семь лет не был Санька в Старой Елани, и неизвестно, когда бы приехал, но жизнь тем и хороша, что порой дает неожиданный крен, и то, что казалось немыслимым и далеким, становится вдруг рядом.

Утром приехала машина командира летного отряда Митасова, остановилась под окнами и громко просигналила. По дороге в аэропорт Санька пытался угадать, зачем в такую рань потребовался начальству.

В последнее время он был не у дел. В середине июня в Балахне Храмцов сбил быка, ему из пилотского свидетельства вырезали талон нарушения номер один и отстранили от полетов.

– Вот что, Храмцов, полетишь в Староеланский район, – сказал Митасов, едва Санька вошел в кабинет. – Не послал бы за тобой, да обстановка, будь она неладная, заставляет. Гусеница навалилась. Говорят, из-за нее даже поезда останавливаются.

«Так вон в чем дело, – подумал Храмцов. – Приспичило».

Он уже слышал: на полях области появился луговой мотылек, но не придал этому значения. Мало ли что может появиться.

В последние дни его волновало другое: вот-вот из Москвы должна прилететь Кира, с которой он не виделся больше года. Этим летом она заканчивала Щукинское училище, и предстояло решить, что же делать дальше – жить в Иркутске или перебираться в Москву. Кира настойчиво перетягивала в Москву, в противном случае грозила разводом, хотя они и так жили как разведенные. Но жить так и дальше не имело смысла, надо было на что-то решаться. Он знал, перевестись в Москву непросто. Во-первых, нужно согласие на перевод, во-вторых, и, может быть, в главных, где жить. Одно цеплялось за другое. Кира предлагала купить в Москве кооперативную квартиру. А где взять деньги? Пять тысяч – не пять рублей. А тут еще, словно путы на ногах, выговор и отрезанный талон. Но, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. В предложении Митасова просматривалась возможность одним махом решить все проблемы. Обрадовало, что лететь предстояло не куда-нибудь, а на родину – в Старую Елань. Там, неподалеку от станции, до сих пор живет дед. Вот у кого можно занять денег на квартиру!

Митасов встал из-за стола, одернул пиджак, подошел к стене, на которой висела карта области, хозяйским взглядом оглядел ее и пригладил густую шевелюру.

– План у нас горит, – размышляя о чем-то своем, сказал он. – Думали, завалим, а тут сама природа на помощь пришла. Тысяч тридцать на мотыльке сделаем, остальное на лесе. Мне директор Шаманского лесхоза звонил, просил самолет – кустарник уничтожать. Падалкин весной у него дуст разбрасывал, травил энцефалитного клеща. Обработал шесть тысяч. Хвалил директора, говорит, деловой мужик. Закончишь с мотыльком, перелетишь в Шаманку. Я думаю, еще тысяч пять на лесе сделаешь. – Митасов вопросительно глянул на Саньку. – Глядишь, выполним план отряда.

– Я думаю, не только отряда, надо брать выше – всего управления, – улыбнувшись, подыграл Санька. – За счет нас выезжают.

– Да, да, правильно, – охотно подхватил Митасов. – Большое из малого складывается. Курочка, как говорят, по зернышку клюет. Главное, не сидеть на месте. Мы сами должны искать работу, а не ждать, когда нас позовут. Понятно, какая задача стоит перед тобой? Получай необходимую документацию и вылетай.

– Не полечу, – помедлив немного, сказал Храмцов. – У меня строгий выговор и в пилотском нет талона. Не имею права.

– Знаю, – прервал его Митасов. – Сам виноват. Тебя бы для профилактики еще на земле подержать, чтоб в следующий раз не устраивал цирк, а уж потом самолет давать.

– Так и я о том же, – прищурившись, сказал Санька. – Случись что, вас же и накажут. Еще я совсем забыл сказать, завтра жена из Москвы приезжает. Надо встретить, год не виделись.

– А ты не нарушай, – подумав, сказал Митасов. – Выполним план, снимем выговор, а там глядишь, и талон восстановишь. А жена? На то она и жена, чтоб ждать. Знала, за кого выходила.

«И на том спасибо», – подумал Санька, разглядывая Митасова. Храмцов еще ни разу не встречал жену сам, его обычно не было в городе: то пошлют в командировку, то еще куда. Обычно встречали Киру ее родители и везли к себе домой. И как бы ни оправдывался он потом, все равно чувствовал холодный Кирин взгляд. При чем тут работа, вот, например, ее папа всегда встречал маму с цветами. Кира забывала сказать, что ее отец работал бухгалтером, не слезал всю жизнь с одного стула. Митасов смотрел на эти вещи просто – не заложено в плане работ встречать и провожать жен, и баста. Поговаривали, осенью, если все будет хорошо, он должен уйти в управление. Балахнинским быком Храмцов навредил не только себе, но и командиру. Митасов провел показательный разговор, на котором нудно и долго говорил, что этот позорный случай свел на нет работу коллектива, что Храмцов утерял чувство ответственности. В конце концов Саньке это надоело и на очередной вопрос, как же такое могло произойти, он заявил, что он тут ни при чем, это рассвирепевший бык решил сбить самолет.

– Так вы же говорили, что летали над стадом на высоте десяти метров, – не поняв шутки, заметил Митасов. – Как же могло такое случиться?

– А он, товарищ, подпрыгнул!

Этими словами Санька подписал себе приговор: после разбора ему отхватили талон. Командир был начисто лишен чувства юмора.

На аэродроме их уже ждали. Перешагивая через узлы, колодки, фляги с маслом и прочее авиационное имущество, Храмцов пробрался к входной двери, открыл ее. И разом, словно по команде, к самолету подъехали «газики». Из кабин вылезло колхозное начальство и двинулось к самолету. Еще не зная, зачем собралось сразу так много народу, Санька торопливо натянул фуражку, поправил галстук и спрыгнул на землю.

– Здравия желаю, командир! – опережая других, к нему подошел высокий мужчина и протянул крепкую сухую руку. – Лахонин Геннадий Васильевич, директор совхоза «Рассвет». С приездом, вернее, с прилетом, – он покосился на соседей. – Может, у меня начнем? У нас все готово, налажено. Стол накрыт. – Лахонин внимательно посмотрел на Саньку, по-свойски улыбнулся.

– Ишь какой скорый! – перебил его невысокий пожилой мужчина в черной, потертой на сгибах, кожаной куртке. – Почему именно к тебе? У нас в Жилкине тоже все готово, ждем самолет. А встретить можем не хуже вашего.

У Храмцова отлегло от сердца. Им категорически запрещалось летать над селами на малой высоте – тем более кружить.

Собираясь в командировку, Санька дал себе слово летать осторожно, но, увидев дом деда, не утерпел и сейчас побаивался: возьмут да позвонят начальству, мол, хулиганил. Но, как видно, все обошлось, оказывается, приехали не ругать, а просить.

Он посмотрел на обступивших людей, поискал глазами председателя Староеланского колхоза Адама Устиновича Шипицына. Конкретного задания, где работать, у него не было, можно и у Лахонина, но ему хотелось начать в Старой Елани.

– Товарищи, не суетитесь, не надо! – стараясь придать голосу необходимую вескость, громко сказал он. – По плану мы должны начать в Старой Елани, потом в Тельме, Жилкине. Так и пойдем ходом. Всех успеем обслужить. Главное, чтоб у вас все готово было. А где, кстати, Адам Устинович? Что-то я его не вижу.

– Был тут ихний агроном, уехал, – ответил Лахонин. – Не очень-то они нуждаются в самолете. Адам выгнал на поля тракторы, роет вдоль дороги противотанковые рвы. Видно, хочет от гусениц за ними отсидеться.

– Ну, Адам, хорош гусь! И здесь обскакал, – удивленно присвистнул жилкинский председатель. – Везде кричит, что ему самолетов не надо, а сам втихаря все обстряпал. Ну, я так этого не оставлю, я ему покажу!

Санька хотел успокоить председателя, сказать, что вот-вот из других управлений должны прилететь еще самолеты, но тот неожиданно для своего возраста проворно вскочил в машину и, не прощаясь, уехал.

– У Шипицына еще ничего, терпимо, а вот у нас просто беда, – провожая взглядом машину, сказал Лахонин. – И откуда она только взялась?

– Сырость, – уверенно сказал Храмцов. – Вон сколько дождей выпало, а потом – тепло. Условия для мотылька самые подходящие, вот он и выполз. Но ничего, мы ему быстро жизнь укоротим. За один вылет двадцать четыре гектара, смертность почти сто процентов.

Санька повторял чужие слова и видел – действовало. Перед ним стояли опытные люди, знавшие о луговом мотыльке больше его, но слушали внимательно, ну точь-в-точь как старые больные люди, знающие о своей болезни все, слушают молодого доктора – вдруг скажет что-то новое.

По давно заведенному порядку техники начали разгружать самолет. Со всех сторон на помощь бросились деревенские мальчишки, без которых, как известно, не обходится ни одно мало-мальское событие, а уж прилет самолета тем более.

Храмцов пошел осматривать полосу, за ним Лахонин. По дороге он стал говорить, что в свое время тоже хотел стать летчиком и даже имеет несколько прыжков с парашютом. Было приятно шагать по траве и чувствовать хоть маленькую, но власть над самим директором совхоза. В глубине души он понимал: дело не в нем – в самолете, но привел-то его он – Санька Храмцов. Посмотрел бы сейчас на него дед – все районное начальство вокруг вертится.

Лахонин ему понравился, ведет себя просто, по-свойски. К летчикам, видно, хорошо относится. Вон, сам приехал на аэродром, хотя мог, наверное, послать кого-то другого, мало ли у него хлопот. Шипицын не приехал.

Еланский аэродром – узкая полоска незапаханной земли – примостился под склоном хребта Аракчей, который, как старая, с вылинявшим боком собака, лежал вдоль речки Солонянки. Площадка находилась как раз посредине между Старой Еланью и Тельмой, и это устраивало Храмцова как нельзя лучше – не страгиваясь с места, можно было работать на два хозяйства.

Раньше Санька часто бывал здесь, собирал с ребятишками землянику, на солнцепечных склонах ее было видимо-невидимо. Вспомнив, он не вытерпел и полез вверх по склону. Поднявшись до середины, оглянулся. Следом за ним, останавливаясь и хватаясь за сердце, карабкался Лахонин. Внизу желтой стрекозой прилип к траве самолет, рядом копошились люди. Чуть дальше, отрезав от ровного, плавно сползающего с горы зеленого холста кочкастую болотину, узкой стальной полоской блеснула река. Кое-где она терялась в зарослях тальника. Отсюда, сверху, казалось: река прокалывает собой зеленую шерстяную пряжу. В последний раз, блеснув под крохотным деревянным мостиком, Солонянка терялась в заполненной дымом Темной пади.

И Санька почувствовал, ему не хватает воздуха, вновь, как и над домом деда, сдавило грудь. Он стоял на ослабевших ногах и с жадностью глотал сухой, пахнущий дымом воздух.

Отсюда он отчетливо увидел себя маленького, худого, бредущего по тропе вслед за сестрой с тяжелым горбовиком на спине. Солнце палит макушку, в плечи врезаются лямки, тянут назад, а до дома еще далеко. Идут всей семьей: впереди отец, за ним – старшая сестра Людмила, затем – Нинка, Санька, Пашка. Замыкает шествие мать.

В детстве многое воспринимается через живот: набит под завязку – живем не тужим. Но чаще случалось наоборот. Семья у Храмцовых была большая, заготовленных на зиму припасов едва хватало до весны. А весной приходила на помощь тайга. Едва сползал снег, всей семьей шли на промысел. На теплых солнечных местах рвали черемшу, солили, закатывали ее в банки. В середине лета наступала пора земляники, чуть позже шла голубица, черника. В конце августа начиналась брусника, и уже перед снегом на болотах брали клюкву. Даже в самый неурожайный год Темная падь кормила староеланцев. На заготовку ягод и грибов ходили семьями, чуть свет отец будил ребятню. Наскоро позавтракав, вдоль Солонянки цепочкой, друг за другом шли они в тайгу. Часа через два были на месте. К вечеру набивали посуду и возвращались обратно. Санька вспомнил: бывало, за один раз собирали по двадцать ведер. Часть мать засыпала на зиму, а остатки выносила к поезду. Пассажиры покупали охотно – десять рублей ведро, разве это деньги? И даже после того, как переехали в город, отец с матерью по старой памяти ездили за ягодами в Темную падь.

Тихо, неслышно катила внизу воду Солонянка, точно стесняясь показать себя во всю длину, прикрылась кустами и дымом. Но Санька и так знал, что за чем следует и где находится – перед ним лежала страна его детства, которую он помнил и видел другим, спрятанным в себе, зрением. Санька попытался разглядеть дом деда – по прямой до него было около пяти километров. И ничего не увидел, мешал дым. И даже солнцу не хватало сил пробить его, оно угадывалось по яркому оранжевому пятну, можно было подумать, что дымит солнце и сизая копоть опускается прямо на землю.

– Крепко горит, – сказал Санька поднявшемуся на бугор Лахонину. – Если так дальше пойдет, чего доброго, из-за дыма сидеть придется.

– На Аракчее горит, километров тридцать отсюда, – тяжело дыша, ответил Лахонин. – Вчера шаманский лесничий приезжал, людей просил. Распустили пожар, а потом – выручайте! А сам что делает? Весной мы клуб надумали строить, я к лесничему: выпиши материалу. Он мне: я, говорит, лесом не распоряжаюсь, поезжайте к директору. А это – сто километров. За одной подписью. Ведь по соседству живем, выручать друг друга должны.

– Конечно, должны, – согласился Санька, поглядывая на староеланскую дорогу. – Что-то хозяева не торопятся. Так могут и самолет проворонить.

– А может, и правда, начнем у меня? – сказал Лахонин. – Я ведь и рабочих сюда привез, вон около будки сидят. Поля мои недалеко, можно летать с этого аэродрома.

– Сколько километров? – поинтересовался Санька.

– Отсюда километров десять будет, ну от силы пятнадцать. На самолете пустяк, это же не на машине трястись. Я сам с вами слетаю, покажу. – И, видно, поняв по Санькиному лицу, что поля все же находятся далеко, торопливо добавил: – За подлеты накинем чуток, чтоб вам не накладно было, так сказать, за перерасход бензина.

На все шел директор, лишь бы заманить к себе самолет. Санька чувствовал, еще немного, и согласится, но что-то сдерживало его. Он понимал: работу можно начать только к вечеру, нужно осмотреть поля, составить схему, порядок полетов, проинструктировать сигнальщиков, провести карантинные мероприятия. Но и упускать Лахонина не хотелось.

– Давайте так: начну в Елани и, если позволит обстановка, у вас, – предложил он. – Сами понимаете, начну я у вас, другие крик поднимут. А сейчас мне Адама Устиновича повидать надо.

– Что ж, на нет и суда нет, – вздохнув, проговорил Лахонин. – Авось и не сожрет нас гусеница, подавится. Давайте я вас подброшу, мне по пути.

Шипицын сидел там, где и положено сидеть председателю – за длинным зеленым столом, – что-то быстро писал. Время, казалось, не брало его. На крупной, гладко выбритой голове играл солнечный зайчик, Саньке она напомнила матовую настольную лампу. Но это впечатление пропало, едва председатель поднял голову. Санька вспомнил тот ребячий ужас, который охватывал его, когда встречался с этим синим пронизывающим взглядом, ему почему-то казалось всегда – Шипицын видит насквозь.

Храмцов закрыл за собой дверь, подошел к столу и протянул руку.

– Здравствуйте, Адам Устинович!

– А я вам руки не подам, – глядя куда-то сквозь Храмцова, сказал Шипицын. – Нет ее у меня для вас.

В первое мгновение Саньке показалось: председатель шутит, может, это у него такая манера встречать гостей, но тут же понял: шуткой здесь и не пахло. Но, с другой стороны, у Шипицына не было причин сердиться на него. Был, правда, у Саньки перед председателем давний мальчишеский грех. Пятнадцать лет назад Шипицын снял его с крыши сарая, откуда он из рогатки высаживал стеклины колхозной теплицы. За день до этого ему натолкали в штаны крапивы, поймав в теплице, куда он залез воровать красные помидоры. Саньке бы на этом успокоиться, так нет, решил отомстить и попался самому председателю. Шипицын спустил Саньку на землю и отвел к деду, чтоб тот принял меры. Дед принял меры, применил испытанный метод – ремень. С той поры обходил Санька Шипицына, а если тот по каким-то делам заезжал к деду, прятался за версту от председателя на чердак.

– За что же такая немилость, Адам Устинович? – наконец-то нашелся Храмцов. – Кажется, ничего плохого я вам сделать не успел. Вот когда сделаю, тогда можете не подавать.

– Ах, еще не сделал! – выскочив из-за стола, протянул Шипицын. – А вот ваши коллеги сделали. Под суд вас, подлецов, чтоб не позорили авиацию. Такого урона враг не нанесет, какой сделали вы. Пожгли, потравили и невинные глаза делаете.

Размахивая рукой, Шипицын стал наступать. Круглая голова председателя, словно шаровая молния, надвигалась на Храмцова.

– Спокойно, спокойно. Давайте разберемся, – сказал Санька, на всякий случай отходя от председателя. Он все понял.

В начале июня в Старой Елани работал экипаж Падалкина. Обрабатывали они пшеницу, но каким-то образом гербициды снесло на соседнее поле с горохом. Скандал замяли, Падалкин сумел доказать, что технологию работы экипаж не нарушил, сослались на синоптиков, давших неправильный прогноз погоды.

«То-то сюда никто не захотел лететь, – подумал Храмцов. – Но при чем здесь я? Кричи на тех, кто виноват, зачем стричь под одну гребенку».

Вот уже третий год работал он командиром Ан-2. За это время насмотрелся всякого. Полеты с пассажирами – одно удовольствие: белая рубашка, рейсы по расписанию. Взлетел – сел. Тут тебе и гостиницы, и столовые. Все продумано, все налажено. Другое дело село – работа сезонная, все приходится начинать как бы с нуля. Хорошо, если председатель попадается толковый и хозяйство крепкое. А то, бывало, прилетишь, хоть в самолете ночуй. Или взять того же злополучного быка. Вызвали работать в Балахню, а на площадку коров выгнали. Прилетели, а на аэродроме стадо. Кружили над ним, кружили, нет пастуха. Вот и решил Санька разогнать коров, не возвращаться же обратно.

С гербицидами и другими ядами надо держать ухо востро. Не знаешь, где и как они могут ужалить. Год назад проводили в Максимовщине борьбу с сусликами, разбрасывали отравленное зерно. Чего-то недоглядели – передохла половина колхозных кур.

Собираясь к председателю, он не предполагал, что разговор примет такой оборот. Санька представлял эту встречу иначе: зайдет он к Шипицыну, а тот посмотрит на него и ахнет: «Не ожидал я, что к нам такой орел прилетит». Может, даже пожалеет, что когда-то неласково обошелся с ним. Но Шипицын вмиг опустил его на землю.

– Выходит, вы отказываетесь от самолета? – повысив голос, спросил Санька. – Я вас правильно понял?

– Да, правильно, – отрезал председатель. – Вы нам не нужны.

– Чего же вы тут тогда на меня раскричались? – взорвался Санька. – Я у вас зарплату не получаю. Не хотите работать, пожалуйста. Есть другие хозяйства, самолет сейчас нарасхват. Вон соседи ваши просят, что там просят, умоляют. Зачем ссылаться на предшественников? Пожгли, с них и спрашивайте.

Увидев потемневшие глаза Шипицына, Санька сбавил тон и уже миролюбиво закончил:

– Кто виноват, тот и должен отвечать.

– Скажите, а что вы час назад делали на станции? – ледяным голосом неожиданно спросил Шипицын. – Я вот сейчас позвоню куда надо, чтоб вас упекли за хулиганство. Что вы там забыли, а? Все село на дыбы поставили.

– Ориентировку восстанавливали, – чувствуя, как внутри все холодеет от страха, соврал Санька. – Дым, видимость плохая, думали, проскочили Елань, а потом определились и сюда, к вам.

– Понятно, – протянул Шипицын. – Еще раз залетите туда – приму меры. Сам. Поставлю мужиков с ружьями, в два счета они вас снимут.

Санька молча смотрел на Шипицына: каким был, таким и остался. Он пожалел, что сорвался на крик, такого не перекричишь, каши мало ел. Действительно, чего навязываться. Но уходить выпертым в шею не хотелось.

– Можно, я от вас Геннадию Васильевичу Лaxoнину позвоню, – показав глазами на телефон, спросил Храмцов, – машину вызвать?

– Зачем звонить, я даю свою, – уже мягче сказал Шипицын. – У меня свободна.

– Не надо. Как-нибудь без вашей машины обойдусь, – буркнул Санька, снимая телефонную трубку.

«Ну что, убавилось бы у председателя, если б он подал руку?» – ожидая машину, думал Санька. В детстве случалось и похуже, и ремнем его драли, и словами разными ругали, но то время шло по иной мерке, и его он не брал в счет, тем обидам и цена-то детская. Он-то понимал, председатель обидел не его – всех летчиков обидел. А за что, спрашивается?

Летая по колхозам, Санька не задумывался, нужна ли его работа. Раз вызывают – значит, нужна. Отлетал в месяц положенную норму, а там хоть трава не расти. Потом в бухгалтерии переведут часы в рубли – вот и вся арифметика. Часто он даже не видел результатов своей работы. Летаешь, льешь на поля химикаты, специалисты говорят, помогает, ну и слава богу. Он подозревал, что и колхозников не очень-то волнует, попала на поля химия или нет. Для себя он уяснил главное: работать без происшествий, а на все остальное можно было найти тысячу объяснений, например, почему сорняки как стояли, так и остались стоять. Летчики хорошо знали все эти тонкости и, не утруждая себя, обрабатывали края, затем – пара полетов наперекрест, как говорили, «запечатывали конверт», и принимались за другое поле. Неделю в одном колхозе, неделю в другом. За сезон наберется десяток колхозов, работа, как у пчел, с цветка на цветок – и никаких претензий, да и какие они могут быть к летчикам? И вот впервые отказались от самолета.

Пытаясь отвлечься от неприятных мыслей, Санька стал рассматривать Старую Елань. Взгляд то и дело натыкался на постройки, которые появились в его отсутствие. Вдоль реки шел ряд новых, сложенных из бруса, домов. На месте старого магазина стоял новый – бетонный. Смотрел он на площадь широкими стеклянными глазами. Напротив все так же стояла белая церквушка, вокруг которой, как на оси, сидело все село.

Подлетая к Старой Елани, Санька, прежде всего, разыскал именно ее. Дед говорил, что раньше Старая Елань была центром всей волости. Но когда в конце прошлого века чуть стороной проложили Транссибирскую магистраль, село остановилось в росте, дорога, как насос, выкачала народ.

«Хорошо, что Адам Устинович не перенес правление на станцию, а то бы конец Старой Елани», – хвалил он Шипицына.

Раньше Старой Елани не везло на председателей, сменялись они каждый год, как тренеры футбольной команды, а дела шли все хуже и хуже. Еще немного – и поразбежались бы староеланцы по другим колхозам. Дошло до того, что должность председателя стала наказанием, никто не соглашался на нее. Шипицын согласился. Он и тут не изменил себе, взял круто, как привык на фронте. Рассказывали: в первый же день, когда его избрали председателем колхоза, предложил Шипицын привести в порядок поселок: проложить тротуары, починить заборы, покрасить ставни. И поставил условие: не выпускать без присмотра скотину со двора.

– Смотрите, кто нарушит, приму самые строгие меры, увижу – пристрелю на месте, – пообещал он.

Колхозники посмеялись: чудит председатель, но предложение поддержали. Через неделю смотрит председатель: неподалеку от клуба возле памятника погибшим односельчанам свиньи пасутся, чешутся боками о штакетник. Шипицын не поленился, сбегал домой за ружьем и всадил заряд дроби в поросенка.

– Уголовника выбрали, – орала хозяйка поросенка. – Так, глядишь, и по нам стрелять начнет. Жаловаться надо!

Но с той поры все поняли: Шипицын слов на ветер не бросает. Ругали его по-за глаза, костерили, называли самодуром, но на очередном собрании избирали вновь.

Многое Санька забыл, а вот это помнил.

Открыв дверь в кабинет председателя, Санька как бы приоткрыл дверь и в свое детство. Он вдруг разом вспомнил: раньше все разговоры в доме начинались и заканчивались Шипицыным. Где-то там, в районе и еще дальше, была власть и законодательная, и исполнительная, здесь же, в Старой Елани, он был и тем и другим в одном лице.

Неподалеку от правления под забором в тени, высунув языки, лежали собаки и лениво смотрели на прыгающих около крыльца воробьев. То знаменитое распоряжение о скотине почему-то не распространялось на собак. Санька хорошо помнил: староеланские собаки славились не меньше председателя, вреднее их не было собак в округе, они без промаха узнавали чужих и не давали прохода. Вот и сейчас с каким-то угрюмым любопытством они нет-нет, да и поглядывали на него, казалось, узнали, что он приезжий, и ждут минуты, когда он спустится с крыльца.

Сверху смотрело на село тяжелое июльское солнце, и Санька, стараясь не замечать собак, сошел с крыльца. «Каков поп, таков и приход», – поглядывая на всякий случай на собак, думал он.

Из-за угла, как мальчишка, выскочил «газик», надув серую выцветшую брезентовую рубашку кузова, понесся к правлению и, чуть не зацепив штакетник, резко затормозил. Гнавшаяся за ним пыль проглотила машину и, миновав стороной крыльцо, зацепила Саньку. Из кабины высунулся крепкий, в куртке защитного цвета, чем-то похожий на свой «газик» парень.

– Вот ты где, – громко сказал он. – А я тебя на аэродроме ищу. Ну что, садись, поехали!

Хозяйский поощрительный тон парня не понравился Храмцову. В другой раз он и не обратил бы на него внимания, но после стычки с председателем обозлился.

– А я и не терялся. Чего меня разыскивать, – нахмурившись, ответил Санька. – Кстати, а где Лахонин? Он вроде сам обещал за мной приехать. Заодно и свои поля показать.

– Ты это, наверное, насчет мотылька? – Парень коротко хохотнул. – Чего их показывать? Шпарь напропалую – не ошибешься. Они нынче вместо зерна гусениц сдавать будут.

– А ты что радуешься, – оборвал парня Санька, – тебя что, это не касается?

– Меня? – Парень согнал улыбку в уголок рта, пощупал Саньку зелеными кошачьими глазами. – Постольку-поскольку.

Санька уже внимательнее посмотрел на него. Лицо парня показалось ему знакомым, были они примерно одного возраста. Но Санька никак не мог припомнить, где и когда он видел эти зеленые нахальные глаза.

– Так, значит, ты Храмцов? – Парень загадочно, точно знал что-то нехорошее про Саньку, улыбался.

– Да, Храмцов! – отрезал Санька. – Что, фамилия не нравится?

– Верно, Храмцов, – протянул парень. – Даже паспорта не надо – фирма. Ну что ж, будем знакомы еще раз. Анатолий Храмцов, твой, так сказать, двоюродный брат. Только не надо драться, ладно? Я этого с детства не люблю.

Наконец-то Санька догадался, что разговаривает с Толькой – сыном Вениамина Михайловича. За всю жизнь они виделись с ним раза два, не больше. В последний раз лет десять назад, да и то мельком, на железнодорожном вокзале. А вот родителя его, Вениамина Михайловича, Санька знал хорошо.

Венка, как говорили в родне, пошел по торговой части, которая, как известно, требует особой хватки, разворотливости и, как говорила Санькина мать, полного отсутствия совести. Дядька счастливо сочетал все эти качества, два раза был судим, но каждый раз ему удавалось выйти сухим из воды. Санька даже не мог припомнить, где они жили, Вениамина Михайловича постоянно перебрасывали с одного места на другое. Мать частенько посмеивалась: наш Вениамин, как заяц, путает следы. Так же легко менял он и жен. Толька был от первой – Капитолины. Остальных жен Санька не помнил.

– Здорово, – остыв, буркнул Санька. – Я-то тебя, честно говоря, не признал. Лицо знакомое, а вот как отшибло.

– И я не признал. Важный, при форме, ну прямо генерал. На хромой кобыле не подъедешь.

– Это к вам не подъедешь, – усаживаясь в кабину, кивнул головой в сторону правления Санька. – Зашел к Шипицыну, а он как с цепи сорвался. Я бы мог спокойно у Лахонина работать, так нет, мне, дурню, в Старой Елани захотелось. Свои, думаю, им в первую очередь помочь надо.

– Ты что, Адама не знаешь? – рассмеялся Анатолий. – Плюнь. Мы-то с ним всю жизнь – и ничего, живем. А ты сегодня здесь, завтра – в городе. Насчет своих – ловлю на слове. Я как раз насчет этого и приехал. У нас в лесхозе для вас работа есть, кустарник прореживать. Мы звонили Митасову, он говорит, закончите с мотыльком – берите экипаж. Я ведь в Шаманке лесничим работаю.

– Я не против, – пожал плечами Санька. – Можно съездить, посмотреть твой кустарник. Ну и оформить все.

– Что, серьезно? – Анатолий всем телом развернулся к Саньке. – Тогда поехали, директор как раз в Шаманке. Мигом оформим все, как полагается, договор заключим. Я тебя с Катериной Ивановной, со своей женой, познакомлю. Она здешняя, еланская. Да ты ее должен знать. Помнишь Толмачевых со станции?

– Помню, – медленно проговорил Санька. – Как говорится, были знакомы.

О Кате, о той ее жизни, в которой не было его, Саньки, он знал мало. Говорили: вышла замуж за курсанта, родила, разошлась, потом, значит, вышла снова – за Анатолия. Хотя поначалу он как-то не сразу понял, о ком идет речь, вот если бы Толька сказал, что его жена Катя Толмачева, то он сразу бы сообразил. Екатерина Ивановна – звучало, ну прямо как императрица. Он несколько раз про себя, точно примеривая, произнес Катино имя и отчество, и ничего не отозвалось в нем. Сочетание этих слов появилось уже без него и еще раз подтвердило тот факт, что все в мире меняется.

Анатолий резко тронул с места прямо на лежащих около забора собак, под визг и злобный лай круто развернул «газик» и, набирая скорость, понесся вдоль улицы. Перескочив железнодорожный переезд, оставив слева станцию, дорога пошла под уклон. Жаркий горьковатый воздух рвал брезент кузова, временами пытаясь сдернуть с Санькиной головы форменную фуражку. Вскоре из-за бугра показался пруд. Он наплывал навстречу, обещая прохладу и отдых.

– Давай искупаемся, – сглотнув слюну, предложил Санька. – Жарко, я весь вспотел.

– Там сейчас не купаются, – не поворачивая головы, ответил Анатолий. – Испоганили пруд. Предшественник Лахонина, Кушеверов, свалил в овраг удобрения. Хранил их под открытым небом. Зимой снег, весной дожди – все смыло в речку, а оттуда в пруд. Вся рыба всплыла. Не вода – рассол. У гусей перья вылазят. Какое там купание. Было специальное постановление – запретить купаться в пруду.

– Ну и что, наказали Кушеверова? – поинтересовался Санька.

– Оштрафовали на тридцать сребреников и перевели на другое место начальником станции защиты растений. У нас, сам знаешь, не наказывают – пересаживают из одного кресла в другое. Номенклатурная должность. Скандал, конечно, был, но что толку: дело сделано. Шипицын говорит: мне такого соседа не надо. Пробовали пруд чистить – спускали воду, бесполезно. Лет двадцать надо, чтоб дно очистилось. Махнули рукой. Так что из нашего пруда можно заправляться и сразу удобрять поля.

Придерживая фуражку, Санька молча смотрел на заросшие тростником безлюдные берега пруда.

Здесь он впервые познакомился с Катей. В то лето Санька закончил седьмой класс и на летние каникулы приехал к деду. На другой день пошел на пруд порыбачить. День выдался жаркий, рыба не клевала, и Санька решил искупаться. Он собрал снасти, ушел за мысок, нашел обжитый, вытоптанный уступчик, огляделся по сторонам – никого. Разделся догола, не хотелось идти домой в мокрых трусах. Но едва отплыл от берега, как к пруду подошли две девочки. Одну из них, постарше, Санька уже видел накануне в клубе. Она сидела сзади и, громко смеясь, поглядывала на него, показывала язык. Он знал всех девчонок со станции, эту же видел впервые. Девчонка ему понравилась, коса – каких поискать – толщиной с руку.

– Здесь глубоко, смотрите не утоните, – сказала другая, помладше. – У нас здесь никто не купается. Вон там, у мельницы, водяной живет.

Санька не то чтобы испугался, но ему стало неприятно, все-таки незнакомое место, кто его знает. Но самое неприятное – его захватили в воде голым. Ноги не доставали дна, он ждал, когда же уйдут девчонки, но они не торопились.

– Мальчик, пожалуйста, достань кувшинку, – вдруг попросила девчонка помладше. – Вон ту, беленькую.

Кувшинки лежали на воде почти на середине пруда. Санька покрутил головой – далековато, но поплыл, желая показать, что его лешими не испугаешь. Чем дальше уплывал от берега, тем меньше сил у него оставалось. За последние два лета, прожитых в городе, он привык к Ангаре, к ее быстрому течению, которое, если захочешь, само несет к берегу. Стоячая вода казалась вязкой, тяжелой, как масло. Сорвав несколько кувшинок, почувствовал – руки не держат его. Санька перевернулся на спину, передохнул, затем потихоньку начал грести к берегу, держа кувшинки в зубах. Девчонки стояли на берегу и ждали его. Он подплыл к берегу, нащупал вязкое, заросшее тиной дно и, испугавшись, что его засосет, рванул вперед. Девчонка помладше стояла почти у самой воды, тянула руку. И вдруг в ее глазах Санька увидел всплеск, она поняла, что он голый. Не помнил уже, как отдал цветы, у него просто не осталось сил разбираться в своих чувствах, стыд и все связанные с ним переживания пришли позднее.

– Спасибо, мальчик, – поблагодарила девочка. – Мы сейчас уйдем.

Они ушли сразу же, а он выбрался из воды и долго еще лежал на траве. Сверху, у него на спине, лежало солнце, жарким дыханием неслышно гладило кожу. Терпко пахло разогретой землей, обещая долгое теплое лето. А вечером он увидел девчонок дома. К Храмцовым пришла Клавдия Федоровна Толмачева – крупная, высокая, еще молодая женщина с каким-то застывшим, испуганным лицом. Пришла не одна, а с дочерьми – теми девчонками. Пока мать о чем-то говорила с бабкой, Санька сидел в спальне, ему было стыдно показаться девчонкам на глаза. Но потом бабка стала угощать гостей чаем, и Саньке поневоле пришлось выйти к столу. Можно сказать, там и познакомились. Сестры были не похожи. Как потом оказалось, у Кати с Верой были разные отцы. Старшей, Кате, столько же лет, что и Саньке, – тринадцать, младшей всего девять. Мать работала фельдшерицей. Приехали они из Гусиноозерска, для Саньки это прозвучало ничуть не хуже, чем Иркутск. После чая Санька вместе с сестрами вышел во двор. Выло тепло и тихо – один из тех сказочных вечеров, которые помнятся всю жизнь. Поначалу Санька познакомил сестер с собакой, ему хотелось, чтоб они не боялись ее и приходили почаще. Затем повел в свой старый домик, в котором жил до отъезда в город. Дед превратил его в летнюю кухню. Сидели на диване, и Санька рассказывал истории про домовых. Он видел, Вера боится, ему это нравилось. После того вечера они часто стали бывать вместе, иногда и Санька заходил к Толмачевым.

От пруда дорога поднялась в гору и, обогнув ферму – длинный, мышиного цвета, с широкими квадратными окнами барак, – вновь пошла под уклон и вдруг пропала. Храмцову показалось, что они въехали в какое-то застоявшееся болото. Машину начало заносить из стороны в сторону.

– Вот, можешь полюбоваться, – заглушив двигатель, сказал Анатолий. – Хуже саранчи.

И только тут Санька разглядел: через дорогу сплошным потоком переползали гусеницы. Они заполнили собой все. Даже придорожные кусты боярышника цвели каким-то неприятным зеленовато-грязным цветом. Казалось, кто-то большой и невидимый тянет по земле огромную шевелящуюся сеть, срезающую все на своем пути. В воздухе стоял еле слышный усыпляющий шорох.

Санька никак не мог связать ползущих гусениц с тем мотыльком, что порой залетал в дома и забивал светильники. Серенький, безобидный с виду, он не вызывал даже любопытства. Рыба на него не клевала, красотой особой, как, например, бабочки, он не выделялся. Летает себе, ну и пусть летает. И только здесь, на дороге, среди шевелящейся массы его охватило брезгливое чувство. «Откуда, зачем так много собралось на одном месте, – думал он, – что нарушилось в природе?»

– Откуда она взялась? – еще не сознавая глупости своего вопроса, растерянно спросил он.

– Известно откуда, из яиц, – усмехнувшись, ответил Анатолий. – Больше всего ее там, где лебеда, полынь. Гусеницы поначалу ее жрут, а потом – все, что попадется. Даже в Темной пади на черничниках сидит. Это уже поля Лахонина, а у Шипицына ее мало.

– Боится она его, что ли? – недоуменно спросил Санька.

– Сорняков у него меньше, землю обрабатывают лучше. У него лебеду вдоль дорог не встретишь. Он же своих трактористов живьем ест, если огрехи находит. Однажды едем мы с ним в машине. Вдруг Адам тормозит и чуть ли не бегом через все поле к трактористу. Начал его чистить, тот, по-моему, готов был землю собственными руками перепахать. Я после Шипицына спрашиваю: за что, мол, парня ругал? Он мне: за халтуру. Тракторист, оказывается, поставил плуг на неглубокую вспашку и чешет себе план. Ну, мне все понятно, только спрашиваю: как ты догадался, что халтуру гонит? Знаешь, что мне Адам Устинович ответил: по выхлопу. Не такой уж он простой мужик, наш Адам Устинович. И гусеница его не берет, и законы для него не писаны. Не разбирает и кто перед ним – лесничий или директор совхоза. Всех под одну гребенку чешет.

– Это уж точно, – подтвердил Санька. – Вот что, Анатолий, к тебе я еще успею съездить. Отвези на аэродром.

– Как прикажешь, – подумав, ответил Анатолий. – Но закончишь у Лахонина, сразу ко мне. Договорились?

На аэродроме все уже было готово к полетам. Пока Храмцов ездил в Елань, привезли фанерную будку, цистерну с водой. Были и рабочие. Они сидели кружком, в центре которого на чемоданах примостились техники и о чем-то вполголоса переговаривались. Самолет был зачехлен, видно, техники решили, что полетов сегодня не будет.

– А ну, ребята, расчехляйте аэроплан! – выскочив из машины, скомандовал Санька. – Летать будем. Не на курорт приехали. Там такое творится, аж волосы дыбом. Гусениц – море.

– У нас здесь тоже все дыбом, – вяло пошутил техник. – Приехала тут то ли агрономша, то ли еще кто, не поймешь. И сразу раскомандовалась: то нельзя, другое нельзя. Я ей говорю: сегодня летать будем, а она: никаких полетов. Ты, что ли, ей сказал? Вы бы хоть договаривались, а то кто в лес, кто по дрова.

– Это еще что за новости? – протянул Санька. – Где она?

– В будке инструкции наши читает, – сказал Карасев.

– Ну, это уж слишком. Кто дал?

– Сама взяла. Пока говорит, не ознакомлюсь, летать не будете. Я думал, она с тобой все согласовала.

– Никто ничего со мной не согласовывал, – раздраженно проговорил Храмцов. – Черт-те что, где хотят, лазят, чего не надо, берут. Ну ладно, я ей сейчас быстро мозги вправлю.

– Причеши ее, причеши, – поощрительно загудели техники.

Санька решительно направился к будке.

Карасев не обманул. В будке сидела девушка, листала руководство для полетов на авиахимработах.

– Ну что, изучили? – спросил Санька. – Зря время тратите.

Девушка повернулась.

Храмцов онемел. На него смотрела Верка – младшая сестра Кати Толмачевой. Не понимая, зачем она здесь, он не сразу сообразил, что это и есть агрономша, которой он шел «вправлять мозги».

– Здравствуй, Саня, – негромко сказала она. – Значит, снова в наши края. А я вот решила пока вашу литературу почитать.

– Ничего там интересного нет, – смутился Храмцов. – Здесь не читать, работать надо. Я сейчас ездил по полям. Ужас! Такого я еще не видел. Стихийное бедствие. Если сейчас не придавить, она сожрет все. Надо для пробы сделать несколько полетов.

– Куда торопишься, Саня? – улыбнулась Вера. – Мне сказали, вы будете летать в Старой Елани. Честно говоря, сегодня мы не успеем.

– Оно и видно, – рассмеялся Санька. – Спать меньше надо, может, тогда поменьше всякой заразы было бы на ваших полях.

– Сколько надо, столько и спим, – сузила глаза Вера. – Ты что, к нам с проверкой приехал? Думаешь, только одни вы работаете? Знаем мы вашу работу.

– Хватит, Вера, эту песню я уже слышал, – чувствуя, что взял неверный тон, уже спокойнее сказал Санька. – Давай так: слетаем пару раз, посмотрим, а завтра продолжим по готовому.

– Не торопись. Надо пасечников предупредить. Пчелы-то все на медосборе. Потом сам тысячу раз спасибо скажешь. И куда вы все спешите? Завтра, как только солнце встанет, начнем.

Санька смотрел и удивлялся, с той ли он Веркой разговаривает, которой когда-то, можно сказать, сопли вытирал. Откуда что взялось?

Считалось, что Санькина любовь Катя, с ней он ходил в кино, на танцы, но все остальное время проводил с Веркой. Соберется по ягоды или на рыбалку, Верка тут как тут. Чуть свет, сонная, шла она с ним на реку – шесть километров топать. Шла, чтоб доказать сестре. Обычно Санька приглашал Катю, та соглашалась, но каждый раз просыпала. Вместо нее на речку тащилась Верка. Придут на место, он разведет костерок, подложит на землю фуфайку, и она спит, а он тем временем рыбачит.

Очень хорошо, будто это было вчера, помнил он те дни, когда в последний раз был в Елани. Его только что зачислили в летное училище. Если сказать, что он был счастлив, – ничего не сказать. В те дни душа его, еще не знавшая законов аэродинамики, вовсю летала в небесах. Омрачало одно – дома не было денег. Подумав немного, мать отправила его к деду. «Попроси. Не на баловство, на учебу. Он даст».

Санька приехал к деду вечером. Деда дома не было, и это обрадовало его. Он решил действовать через бабку, та человек добрый, подсобит.

– Будем ждать деда, – выслушав его, сказала бабка. – Должен приехать в понедельник, в Зиме совещание. Он там передовиков фотографирует. Это хорошо, что ты приехал, поможешь собрать крыжовник. Я тут начала обирать, два куста обобрала, четыре раза упала. Гипертония замучила, помру, видно, скоро.

Сад у деда большой, одного крыжовника около сорока кустов, еще смородина, малина. Санька вставал рано, брал ведро и спускался в сад. В первый день исколол себе руки, но все же набрал около четырех ведер. Крыжовник у деда крупный, ягода одна к одной, с куста набиралось почти ведро. Поначалу Саньке даже нравилось собирать. Соберет ведро, вроде бы как рубль деду отработает. Но потом надоело. Сядет на землю, посмотрит на чистое, без единого облачка, небо, и муторно станет на душе. Родни много, одних двоюродных братьев полстанции, а собирать крыжовник должен он – Санька. Да что поделаешь, деньги даром не даются. Он вновь раздвигал кусты, выискивал зеленые, похожие на кошачьи глаза, ягоды, обрывал их и бросал в ведро.

Сколько бы провозился – неизвестно, выручила Верка, с кустами она расправлялась в два счета. Санька наберет ведро, она два. Как-то под вечер пришла Катя, посмотрела на исцарапанную Верку, что– то тихо сказала ей. Верка вскочила как ошпаренная и, смерив сестру уничтожающим взглядом, не оглядываясь, пошла из сада.

– Что это она, – привстав, спросил Санька, – только что смеялась, и на тебе.

– Не обращай внимания, – ответила Катя. – У нашей Верки на неделе семь пятниц. Ребенок еще.

Уже в темноте Санька пошел провожать Катю. Говорили о том о сем. Санька рассказывал, как сдавал экзамены в училище, как зайцем добирался до Елани. Катя смеялась и по-взрослому печально смотрела на него. И тогда впервые он поцеловал ее, вернее, поцеловала она, это он потом понял, когда появился собственный опыт, а тогда он обалдел от счастья. Прощаясь, просил ее писать, она обещала.

В воскресенье приехал дед, дал денег на билет до училища – ни рубля больше, ни рубля меньше.

– Лишних денег у меня нет, – сказал он. – Там государство о тебе побеспокоится.

Вечером Санька слышал, как дед хвастался соседу: «В нашей деревне шофера, врачи, продавцы есть. Теперь вот летчик появился, Колин Санька, в летное поступил. Моя кровь. Я ведь тоже в молодости летал».

Бабка отыскала корзину, насыпала в нее два ведра крыжовника:

– Отвезешь домой, – сказала она. – Заработал.

Бабка хотела проводить его, но Санька отговорил.

С утра зарядил дождь, чего, мол, мокнуть, а он и так добежит. Не хотелось, чтоб кто-то из родни видел, что его будет провожать Катя. Но вместо нее, прикрыв голову от дождя прозрачной пленкой, прибежала на станцию Верка. Прибежала в самый последний момент, когда, проталкивая себя сквозь сетку дождя, из-за поворота показался поезд. В больших сапогах, из которых торчали голые забрызганные ноги, шурша пленкой, Вера закрутила по сторонам головой. Он вышел из укрытия, и вся она засветилась детской радостью, с ходу бросилась к нему, уткнулась мокрым лицом в шею.

– Санька, Санька, вот ты где, – всхлипывая, шептала она. – Ты приезжай, обязательно приезжай. Ладно? Пиши. Ладно? Я тоже напишу.

Санька косил глазами по сторонам – не увидел бы кто.

– Ладно, ладно, напишу, – смущенно бормотал он. – А где Катя?

– Не придет она, – скривив губы, протянула Верка. – Она вчера в Старую Елань с Лилькой Шипицыной умотала. Там курсанты пожарного училища приехали.

– Вот как! – сглотнув слюну, растерянно проговорил Санька. – Ну, ничего, значит, так надо. А ты молодец. Спасибо!

Подошел поезд, и Санька понес к вагону оттягивавшую руку корзину. Верка шла рядом, под ногами хлюпала вода, обдавая брызгами, бежали на посадку люди. Он так и запомнил: дождь, длинный гудок электровоза и тоненькая, с растрепанными мокрыми волосами Верка, неловко, по-бабьи, бежавшая за поездом.

От Верки приходили письма детские, наивные. Однажды он случайно оставил письмо в столе, его нашли и прочитали. Хохотало все отделение, и он перестал писать ей. Не потому, что не хотел, а потому, что над ее письмом посмеялись, хотя смешного там ничего не было. Девчонка объяснялась в любви. Он ждал писем от Кати, но они приходили редко, а потом и вовсе перестали приходить. Вскоре он узнал: Катя вышла замуж.

Честно говоря, Санька не был готов к встрече с этой, уже давно ставшей взрослой, Верой. В его памяти она осталась той, прежней девчонкой, он ничего не добавил к ней в своем воображении. Перед его глазами все годы стояла Катя. Полчаса назад, узнав, что Катя стала женой Анатолия, Санька, скорее всего, удивился самому факту: все равно Храмцова, хоть и не его.

Он хотел было расспросить Веру о Кате, но тут снаружи послышался шум, хлопнула дверь, и в будку влетел взволнованный техник.

– Там, командир, ящур на драндулете прикатил. Как кобель с цепи сорвался. Я его хотел послать куда подальше, а у него на пиджаке ордена. Тебя требует.

– Я сейчас выйду, – поглядывая на Веру, сказал Санька. – Пусть подождет.

– Я жаловаться буду! Министру авиации напишу! – дребезжал, рвался старческий голос. – Чего он там спрятался? Пусть выйдет и с народом поговорит, ответит за свои хулиганства.

– Он там с агрономшей, – послышался голос Карасева. – Сейчас выйдет.

– A-а, не успел прилететь и уже шуры-муры разводит, – заклекотал все тот же голос. – А ну, вылазь!

Будку сотряс удар, точно кто-то выстрелил по ней из ружья.

– У вас что тут, все с ума посходили? – сказал Санька и вышел наружу. И тут же получил палкой по спине. Не понимая, в чем дело, он отскочил в сторону, принял боксерскую стойку. И опустил руки: перед ним стоял его собственный родной дед. Выпучив от злости глаза и кривя рот, заносил он палку для нового удара.

– Дед, дедушка, ты чего! – воскликнул Санька. – Чего размахался, а?

Дед на секунду остолбенел, палка застыла в воздухе.

– Санька! – узнал он. – Так это, значит, ты над станцией кружил.

– Я, деда, я, – сознался Санька.

– Значит, ты, – недобро протянул дед. – Хорош внук, ничего не скажешь. Всю деревню на дыбы поднял. Ты на кого, поганец, кулаки выставил, а? На родного деда?

– Так я тебя хотел увидеть, – начал оправдываться Санька. – Дай, думаю, погляжу.

– Кто разрешил низко летать, а? Иль думаешь, я не знаю, на какой высоте вам разрешается летать? Иль думаешь, тебе все позволено? А я говорю: не позволено!

– Да чего вы все на меня? – взмолился Санька. – Что, тут самолета не видели, что ли? Чем палкой махать, ты бы сначала разобрался.

– А ну, давай в машину. Я тебя на станцию свожу. Посмотришь, что натворил. И пусть на тебя посмотрят. От твоих выкрутасов свиньи забор повалили, парник разнесли. Все грядки потоптали.

– Да не думал я, что так получится.

– Не думал, говоришь? Вот они на тебя жалобу напишут, тогда задумаешься, да поздно будет. Я вот еще начальству твоему позвоню, пусть они тебе штаны снимут и выпорют.

Сплющив губы, дед развернулся и, опираясь на суковатую березовую палку, захромал к видавшей виды «эмке», которую когда-то перегонял из города на станцию Санькин отец. Машина заурчала тихо, но ровно и, покачиваясь на ухабах, покатила к дороге на станцию.

«Вот и встретились, вот и поговорили», – подумал Санька, провожая взглядом машину.

Когда-то Старая Елань была знаменита церковью, лесопилкой и Санькиным дедом. Церковью – понятно, строили ее еще в прошлом веке, и стояла она, как невеста, на взгорке, радуя глаз всей округе. Знатоки говорили: чем-то она напоминает знаменитый на Руси храм Покрова на Нерли.

Лесопилка находилась сразу же за селом, о ней не стоило бы упоминать, если бы не пожары. Почти каждый год в одно и то же время, где-то в середине лета, загорались сваленные за селом около леса опилки, белый густой столб дыма поднимался выше и надолго подпирал бледное высохшее небо. Слава деда пошла через эти пожары. После войны назначили его начальником пожарной команды, и он, сохранив фронтовой запал, поставил дело на военный лад. Появляясь в серой брезентовой куртке, из-под которой выглядывала командирская, защитного цвета гимнастерка с позвякивающими боевыми медалями, он в дни пожаров собственноручно вывешивал указ о мобилизации населения, в основном молоденьких женщин и подростков, мужчин-то в селе было раз-два и обчелся, выстраивал их по ранжиру около магазина и с песней вел к лесопилке на борьбу с огнем.

По его команде крыши близлежащих домов накрывали мокрым брезентом, простынями и прочим подходящим для этого дела тряпьем, сухие смолевые заборы сносили, вокруг пожара создавали полосу отчуждения. В дни пожаров дед жил в специально оборудованной будке, которую передвигал на линию огня, чем вызывал настоящую панику в душе бабки Матрены. Несколько раз за ночь она приходила с проверками, маскируя свою подозрительность то пирожками, то горячим чаем.

Матрена всю жизнь ревновала мужа, и, надо сказать, повод для этого был. Как-то еще в молодости уехал Михаил Осипович на охоту. Прошел день, другой, нет его. Матрена ударилась в панику. Или на охоте что случилось, или на банду напоролся. Время-то было тревожное, по лесам бродили недобитые колчаковцы. Оставила Мотя детей на соседку, запрягла лошадь – ив розыски. Уже под утро нашла мужа на Иннокентьевской заимке. Сидит Михаил Осипович живой и здоровый, обнявшись с молодухой, и орет песни. От крика под потолком трехлинейная лампа мигает. Тут уж Матрена не выдержала. Достала из-под сиденья ружье и саданула через окно по лампе. На заимке поднялась паника. Сорвавшись с привязи и повалив прясла, умчались в лес лошади, остервенело залаяли собаки. Спустя минуту началась ответная стрельба. Огненными бичами стегали темноту выстрелы, гулкое эхо металось по распадку, поднимая на дыбы тайгу. Но Матрена была уже далеко, нахлестывая лошадей, мчалась она на станцию.

Целую неделю дед ходил потом в героях, как он говорил: «в невыгодных для себя условиях» принял бой и обратил в бегство целую банду.

Вскоре лесопилку закрыли, пожары прекратились, и слава деда несколько померкла. Но опять засияла, когда назначили заведующим клубом. В короткий срок он поднял культурную и общественную жизнь района на небывалую высоту, начались поездки с кинопередвижкой по району, по субботам и воскресеньям танцы под радиолу в клубе. Бабка быстро прикрыла и эту лавочку. Некоторое время дед работал начальником станции защиты растений, но это занятие ему быстро надоело. Его кипучей натуре нужна была стихия: пожар, наводнение. Потом он работал ветеринаром, кладовщиком, но, как и всякая увлекающаяся натура, держался на одном месте недолго, быстро остывал, подыскивал себе замену и уходил на другую работу. Злые языки говорили, что, хватаясь за все сразу, Храмцов ничего не довел до конца, на что дед спокойно отвечал, что это уже не его задача. Главное начать, а уж сама жизнь покажет: нужное – приживется, зряшное – умрет. Сам же себя дед всю жизнь считал военным фотографом и при случае показывал удостоверение, выданное ему в штабе Буденного.

Фотографией он начал заниматься рано, двенадцати лет. В ту пору в Старой Елани стоял полк. Идут солдаты строем, Михаил впереди наяривает на балалайке. Приглянулся парнишка полковому фотографу, большому любителю музыки. Привел его к себе, а у того глаза на лоб: бачки разные, увеличители и фотографии, каких там только не было! Лихие усатые командиры, солдаты на марше, у знамени. Но бабка Матрена утверждала, что, скорее всего, поразили его прикрытые шторкой фотографии полуголых красавиц. С тех пор стал он днями пропадать у фотографа.

– А я тебе говорю, отнеси, – чувствуя спиной стоящих за ним техников, уже громче сказал Санька. – Что мы, не летчики? Если надо, сами возьмем.

– Ну, если так, то сам и неси, – подрагивая губой, ответил Карасев. – Я с другими летал, у нас все по уму было. И работали, и отдыхали. А с тобой, того и гляди, дрыном угостят. – Карасев достал из чемоданчика бутылку и со всего маху саданул о подоконник. По полу веером разлетелось мокрое, пахнущее коньяком, стекло.

– Вот так-то лучше, – сам удивляясь своему спокойному голосу, медленно проговорил Санька. – Стекла подбери и выбрось.

Пришла заведующая, открыла стоящий в углу шкаф, достала белье. Каждый тотчас взял свой комплект. Санька чувствовал: техники были на стороне второго пилота, они, перекинувшись парой слов, легли спать. Лег и Санька. В комнате туго натянутой пружиной повисла тишина, тронь – лопнет.

«Нехорошо получилось», – огорченно думал Санька, разглядывая потрескавшуюся, давно не беленую стену. Нельзя так. Он вспомнил, Кира постоянно твердила, что он совсем не умеет ладить с людьми. Пытался перевести мысли на что-нибудь другое, ничего не выходило, везде было им неуютно. А тут еще начал высверливать тишину переливчатый храп Карасева, и Санька, не вытерпев, встал, натянув брюки, вышел на крыльцо. Сел на сваленные под окнами бревна, успокоился, стал смотреть вдоль домов в сторону леса, оттуда неслышно надвигалась на поселок темнота. Он уже отвык от этой разом заполнившей все тишины, от редких, забавных деревенских звуков, каждый из которых имел свой смысл и назначение. Звякая подойниками, о чем-то переговаривались женщины; время от времени хлопали калитки, и следом, точно отсекая прожитый день, стучали щеколды. А потом началась обычная вечерняя перекличка собак, они, словно чуя постороннего, на разные голоса облаивали его то с одного конца поселка, то с другого.

«Если бы не эта неожиданная командировка, сидел бы я сейчас в городе или встречал в аэропорту Киру», – думал Санька, прислушиваясь к собачьему лаю.

Отсюда вся совместная жизнь с Кирой показалась ему странной, неправдашной. Все произошло как бы в шутку. Познакомился он с ней на свадьбе у Падалкина. Танцевали до двух часов. Санька пошел провожать и остался ночевать. Все произошло быстро, без слез и уговоров. И часто после у него мелькала мысль: будь на его месте кто-то другой, наверное, ничего бы не изменилось, прошло бы по тому же сценарию. Но он тут же отгонял эту неприятную и для себя, и для нее мысль, приписывая кажущуюся легкость возникших между ними отношений любви с первого взгляда. Тем более, что Кира не настаивала на женитьбе. «У свободных людей и отношения должны быть свободными», – говорила она. Она только что окончила школу, ходила в театральную студию, могла загнуть и не такое. Но Кирина мысль Саньке понравилась. Часто нам более привлекательны те путы, которые надеваем на себя сами, чем те, которые пытаются натянуть на нас. Через месяц они подали заявление в загс. Если разобраться строго, то все началось с того, что Кире в каком-то спектакле, где она должна была играть невесту, понадобились белые туфли и фата. А они продавались только в магазине для новобрачных. И тогда Санька ради шутки предложил подать заявление.

Кира блестяще сыграла роль невесты и в спектакле, и в жизни. Осенью она поступила в Щукинское училище.

– Александр, перебирайся в Москву, – приезжая на каникулы, говорила она. – Нам необходимо быть вместе. Ты знаешь, там, в Москве, я часто ловлю себя на мысли, что тебя нет, ты приснился. Разве что самолеты напоминают. Ты пойми, здесь ты один человек, там сразу же другим становишься. Обстановка, люди – все там другое. Все видится по-иному. Давай купим квартиру, я договорюсь, мне пойдут навстречу, как-никак я замужем. Все неповторимо: время, ты, я. В жизни все надо делать вовремя, чтоб не бежать, не догонять поезд. Определиться и не порхать вокруг да около. Тот, кто ставит перед собой высокую цель, тот и достигает многого. Ты пойми, не смогу здесь я жить. Мне нужен театр. Где я здесь буду играть, для кого?

Храмцов соглашался с нею, но кончались Кирины каникулы, она уезжала в Москву, и все шло по-прежнему.

– Не по себе дерево срубил, – говорила мать. – Пустой билет, помяни мое слово. Разные вы.

– Что значит не по себе? – горячился Санька. – Что я, урод какой?

Честно говоря, уезжать ему не очень-то хотелось. Один раз, еще до знакомства с Кирой, у него была возможность остаться жить в другом месте. По распределению направили его работать в Чимкент. И работа была, и фрукты круглый год. Но не смог он жить там, потянуло домой. Всеми правдами и неправдами добился он перевода в Иркутск. Конечно, Москва не Чимкент, тут стоило подумать.

Санька попытался представить Киру здесь, в Тельбе, в этой гостинице, и не смог. Предложи он ей переехать сюда, она бы, наверное, посмотрела на него, как на чокнутого.

Сверху, набрав силу, сквозь темень проклюнулись звезды, воздух дрогнул. На стоявшем неподалеку тополе зашевелились листья. От реки потянуло сыростью. Саньке показалось: кто-то большой и невидимый тяжело вздохнул и устало перевернулся на другой бок. Он понял – ночь забралась на макушку и пошла под уклон.

Ох уж эти ранние подъемы. Засиделся Санька вечером, а утром пришлось расплачиваться – глазам больно, словно в них песок насыпали.

Едва вышел из машины, как холодок опахнул его, и все прошло: и тяжесть в голове, и зябкость, и ломота в теле.

Неподалеку от самолета, около небольшого костерка, сидел сторож, на таганке висел котелок с чаем. Санька зашел в самолет, включил радиостанцию – принять прогноз погоды. Едва надел наушники, как из эфира налетели музыка, шорох, постукивание, чужая непонятная речь. Будто попал в незнакомый город. Он повернул шкалу настройки, зацепил знакомый голос иркутской радистки, записал прогноз и уступил место техникам. Те уже сняли чехлы, струбцины, готовили двигатель к запуску. Тем временем Карасев проинструктировал сигнальщиков, и они, прихватив флаги, уехали на поля.

Начали обрабатывать ближнее к аэродрому поле. Сразу же после взлета, едва набрав положенные пятьдесят метров, Санька круто развернул самолет и со снижением пошел на первого сигнальщика, второй угадывался где-то там впереди, на другом конце поля. Проскочив кромку поля, Карасев открыл кран. Зашипел сжатый воздух, за самолетом потянулся серый, похожий на марлю, шлейф. Накрыв им край поля, они набрали высоту, развернулись и зашли с другой стороны.

Земля раскачивалась под самолетом, как на качелях, уходила вниз, крутилась, мчалась навстречу, показывая пятнистую, поврежденную гусеницей землю. Горизонта не было видно, стояла густая дымка, казалось, они кружат в каком-то огромном сером мешке.

Вера сидела на ящике возле будки и что-то записывала на бумажке. Санька посматривал на нее, но из кабины не выходил. Он еще не знал, как вести себя с ней дальше, понимая, что той, прежней, Верки уже не существует. В этом он успел убедиться.

Карасев в перерывах между полетами выскакивал из самолета, подходил к Вере – якобы узнать, что она там пишет, о чем-то спрашивал. Она снизу вверх смотрела на него, смеялась. Храмцов с каким-то ревнивым чувством наблюдал за ними, не мог он вот так же просто подойти и говорить с ней.

– Хороша Маша, да не наша, – вернувшись в кабину, говорил Карасев. – Говорит, замужем. По-моему, цену набивает. А так – ничего. Если у них здесь все такие, я бы не прочь прилететь сюда еще раз.

Санька промолчал. После стычки в гостинице между ними все вроде бы пошло по привычной дорожке. Утром встали, каждый занял отведенное кресло: Санька – левое, Карасев – правое, и разговоры вроде бы пошли прежние, но вместе с тем что-то сломалось между ними, лопнуло, как та бутылка о подоконник. Храмцов старался вести дело так, будто ничего не произошло, зная: самый верный способ испортить то, что еще осталось, – это начать выяснять отношения.

Вечером к ним в гостиницу приехал Анатолий. Санька удивился: на брате был серый в полоску костюм, белая рубашка, галстук. Правда, костюм сидел на нем мешковато, видно, не привык он к нему, надел по случаю.

– Я за тобой, – сказал он Саньке. – Дед послал. Вся родня у него собралась. Сегодня год прошел, как бабки Матрены не стало. Решили помянуть.

– Ты знаешь, завтра рано вставать, – растерянно проговорил Санька. – Сам видел, мотылек душит.

– Да брось, не задушит, – перебил его Анатолий. – Поехали. Когда еще вместе соберемся? Сегодня суббота. Ко мне не едешь, хоть к деду сходи. Ну, отругал он тебя. Кого наш дед не ругал? Тебе раз досталось, а вот мне чуть ли не каждый день. Я честно тебе скажу, отца меньше боюсь, чем деда. Мы-то еще видимся, а вы как отшельники. Откололись от родни. Даже к бабке на похороны не приехали.

– Нам, Толя, телеграмму забыли послать, – грустно улыбнувшись, сказал Санька. – Я только через месяц узнал, что она умерла.

– По-моему, послали, – наморщив лоб, стал припоминать Анатолий. – Клавдия Михайловна этим занималась. Забегались тогда, может, и послала, да не дошла, а может, адрес перепутали. Все бывает. Но все жалели, что вас нет.

– Здесь и думать нечего, съезди, – посоветовал Карасев. – Бензина в баках у нас осталось на донышке, завтра, пожалуй, только к обеду начнем, если машина из города подойдет. Чуть больше поработаем, наверстаем.

Храмцов достал чистую рубашку, взял у дежурной утюг, прогладил рубашку, прицепил погончики.

Через полчаса они уже были на станции. Обычно Санька приезжал сюда ранним утром на поезде. От станции к дому деда можно было добраться двумя путями: по улице мимо Катиного дома, потом свернуть в проулок и подняться в горку. Другой был короче – вдоль железной дороги. Они приехали со стороны переезда.

Во дворе деда было полно народу. Дядек и теток Санька узнавал сразу. Они стояли кучкой, точно связанные одной веревкой, около крыльца. То и дело хлопала ведущая в огород калитка. Между кустов и грядок шныряли ребятишки, их было так много, что Санька растерялся.

«Из одной родни целый колхоз получится», – подумал он.

Встретили его хорошо, хлопали по плечам, обнимали. Тетки, как это, наверное, и положено в таких случаях, пустили слезу. И Санька вдруг почувствовал: ему тоже хочется рвануть на груди рубашку, освободить переполненное любовью к своей многочисленной родне сердце и вместе со всеми зареветь. На миг став прежним маленьким Санькой, он сглотнул подступивший к горлу комок, растерянно улыбался, жал ответно руки.

Откуда-то из-под навеса в черном, довоенного покроя френче шел дед. Санька протянул руку и ему. Дед поймал ее сухими костлявыми пальцами.

– Ну, слава богу, кажется, все собрались, – помаргивая глазами, сказал он. – Спасибо, уважили старика. Ты не сердись на меня. Погорячился я, бывает. В тот день Степан Никитин меня позвал, ты его должен знать, помнишь, у них корову медведь задрал. Он сейчас тоже пасеку держит. Сидим мы, разговариваем, глядим, аэроплан снижается. И прямо в мой дом целит. А потом на бок стал, в разворот значит, да как взревет. У Степана два борова, пудов по десять каждый. Выворотили стену – и в огород. Куры, гляжу, по всей улице летят – паника настоящая. Народ ко мне, съезди, говорят, Михаил Осипович, уйми летунов. Лет пять назад в Лежневке вот так же крутился самолет и упал прямо на баню. Сгорел, один хвост остался.

– Больше, деда, не буду летать низко – зарекся, – улыбнулся Санька. – От таких полетов спина чешется. Хотел кружок сделать – и на аэродром. Думал, догадаешься.

– Индюк думал, да в суп попал, – рассмеялся дед. – Ну да ладно, что было, то прошло. Чего раньше не прилетал? На охоту бы сбегали, у нас счас свой лесничий, глядишь, выписал бы лицензию,

– Хоть сейчас, – подал голос Анатолий. – У меня все повязано.

– Не трепи языком, – поморщился дед. – Счас не сезон, кто тебе позволит? Видел хвастуна?.. Мать-то как там?

– Болеет, с желудком у нее непорядок, – сказал Санька.

– Съездить надо, давно не был. Да вот, видишь, один остался. Хозяйство не бросишь. У меня ить двенадцать ульев. Корову, правда, Анатолию отдал. Молодые, малец у них – им надо. – Дед на секунду задумался, поискал кого-то глазами. – Венька, где ты? – громко сказал он. – Толька, а ну, разыщи родителя.

– Да здесь я, – из сеней вышел Вениамин Михайлович, зевнул, пятерней провел по мятому лицу и, кивнув головой Саньке, пьяными глазами уставился на деда.

– Уже успел, нализался, – выругался дед. – Вот посмотри. Колин Санька – глядеть приятно. А тебя – глаза бы не видели.

– Так вроде бы завтра выходной. Все по закону. Я маленько голову поправил.

– Ты мед еще не увез? – спросил дед.

– Стоит, а что?

– Одну флягу отдашь Александру. Пусть домой увезет гостинец от меня.

– Так это на продажу, – уже другим, трезвым голосом ответил Вениамин Михайлович. – Уже все договорено. Может, нальем баночку?

– Я кому сказал, – повысил голос дед, – флягу! Пусть ребят угостит.

– Да не надо, деда, – сказал Санька, – у нас есть, на рынке покупаем.

– Во, покупаете! Богатые, видно, стали. Они, – дед ткнул пальцем в родню, – свое получают. И еще никто не отказался. Так что заберешь, и никаких возражениев не принимаю. А сейчас пошли к матери.

– Кати нет, должна подойти, – заволновался Анатолий. – Подождем, чтоб уж всем вместе.

Хлопнула калитка, по лицу Анатолия Санька понял: Катя. Он обернулся. Да, это была она, но уже не та Катя, которую он знал, помнил, любил. Во двор вошла красивая, чуть располневшая женщина.

– Здравствуй, родственник, – прищурившись, сказала Катя, протягивая мягкую полную руку. – Вот увидела бы где на улице, ни за что бы не узнала! Вырос, возмужал.

Санька не успел ответить, дед вышел на улицу, и все разом потянулись за ним.

Кладбище было недалеко, за железной дорогой, в березовой рощице. Дед шел впереди, время от времени останавливался, рассказывал, кто где похоронен.

– Федосий вон лежит, – тихо говорил он. – Богатый мужик был. Мельницу держал, коней. Помер перед войной. А вон сын его Михаил. Этот все по тюрьмам скитался, сгорел от водки. А за ним Митька одноногий – сапожник. – Дед остановился, вытянул ногу, показывая черный хромовый со сбитым каблуком сапог. – Его работа. Вот донашиваю, видно, последние.

– Отец, ты бы мне сказал, – подал голос Вениамин Михайлович. – Я бы тебе финские достал, говорят, на базе были.

– Чтоб я не слышал больше этого слова. Доставала! – не останавливаясь и не поворачивая головы, громко сказал дед. – Порол я тебя мало, вот до сих пор все и достаешь.

Неожиданно все остановились и, обтекая железную оградку, уставились в одну точку. Женщины вынули платки. Ухватившись обеими руками за железные прутья оградки, неожиданно тихим голосом дед сказал:

– Ну, здравствуй, мать. Пришли мы, все пришли.

Открыв дверку, он шагнул в оградку, присел на корточки и утонул в густой траве. Беззвучно шевеля губами, дед стал рвать траву. Ветер шевелил его седенькие редкие волосы.

Где-то наверху шумели листья, от дерева к дереву тянулась легкая серебристая паутина. Среди могил густо рос чистотел, тысячелистник, пырей. По дорожкам, между оградок, бегали бурундуки. Увидев людей, останавливались, смешно задрав вверх пушистые, похожие на лопатку хвосты, ныряли в траву. Откуда-то прилетела сорока, пронзительно и резко крикнула раз-другой, словно хотела напугать, но, испугавшись чего-то сама, замельтешила, заметалась меж деревьев и улетела.

Клавдия Михайловна раскрыла сумку, достала припасенную заранее водку, колбасу, яйца, блины и разложила все на столике. Налила в маленькие граненые стаканчики. Все подходили, поминали и отходили в сторону.

Говорили громко, и каждый про себя, наверное, думал: разве может что-то случиться, когда еще жив дед?

Домой вернулись под заход солнца. Пока женщины собирали на стол, мужчины ушли покурить во двор.

С крыльца Саньке хорошо был виден стоящий в углу сада дом, в котором прошло его детство. Крытый драньем, он как бобыль выглядывал из кустов, смотрел исподлобья темными в решеточку окнами. Казалось, он печалится, что мало ему досталось держать в себе шум и смех. И непонятно от чего Санька чувствовал свою вину перед ним. Сначала он еще хотел спуститься и посидеть на крылечке, как сидел когда-то, но не смог перешагнуть что-то в себе, стоял и с грустью смотрел на то, что когда-то было его детством. Вдоль забора, точно в очередь, стояла поленница дров. На станции в основном топили углем, дед же предпочитал дровами – дух от них здоровый, говорил он. Березовые, цвета топленого молока, чурки лежали ровно, одна к другой. Коровы хоть и не было, а сено по привычке дед продолжал косить. В самой низине у заплота на выкошенной поляне стояли две веселых копны. Сразу же за огородом – кусты черемухи, зеленая мягкая пряжа ее зависала над покосившимся забором и служила как бы прокладкой между огородом и тайгой. Дальше, за рекой, надув зеленую грудь, развернув плечи, нависал Аракчей, темные макушки которого упирались в небо. Раньше Саньке всегда казалось, за ним находится другая страна. И лишь позже, походив с дедом на охоту, узнал: за Аракчеем идет Ченгилей, за ним еще какой-то безымянный хребет, и так до гольцов. «Плохо, конечно, что загадочные страны существуют только в воображении, – думал он, – а желания, исполнившись, умирают».

Вскоре позвали в дом. Сели за длинные столы. Помянули бабку, хорошо помянули. А потом начали, как обычно, каждый говорить то, что лежало на сердце. Вениамин Михайлович оказался рядом с Санькой.

Поначалу он все подливал ему в рюмку, но увидев, что Санька не пьет, похвалил:

– Молодец. Не надо в нее без нужды заглядывать. Я вот не помню, отец твой пил или нет?

– Выпивал, – ответил Санька. – Но редко.

– Хороший Николай был, работящий, – сказал Вениамин Михайлович. – Вот только что-то его с дедом мир не брал.

Санька молча посмотрел на дядьку. Многого он не знал, но кое о чем догадывался.

Отец был в семье старшим. Дед разъезжал по экспедициям, все хозяйство тянул на себе отец. Мать часто говорила: я у них как батрачка, и настояла переехать в город. Купили в предместье дом, обзавелись хозяйством. Дед писал письма, звал обратно в Елань. Отец колебался, но не ехал. «Попадешь опять в кабалу, – говорил он. – Шага не даст сделать». А бабка приезжала часто, чтоб понянчиться, и на праздники приезжала. Но потом, когда не стало отца, как обрезало: каждому хватало своих забот.

Вениамин Михайлович не был ни разу.

– Как там твои братья, сестры? Старшей сколько, должно быть, за двадцать? Замужем, наверное? – спрашивал Вениамин Михайлович.

– Семнадцать. Школу нынче закончила, – отвечал Санька.

– А остальные?

– Учатся.

– Ну а ты машину, наверное, имеешь?

Санька подумал: хорошо бы сейчас поразить дядьку, сказать, что все у него есть. Но чем он мог похвастать? Летает с одним талоном в пилотском свидетельстве, а полеты без талона – все равно, что жить, как говорят юристы, с отсроченным сроком исполнения приговора.

Добром мать с отцом помянул – и на том спасибо. Напомнил дядька об отце, и Санька отмяк. Еще немного, и он бы рассказал, как они жили все это время, но Вениамин поспешил дальше, мать и отца вспоминал для себя, что мол, тоже не забыл их.

Жили они в небольшом деревянном доме на окраине города в Барабинском предместье. Дом был построен на скорую руку из горбыля и обрезных досок, засыпнушка, как тогда говорили. Отец думал скоро снести ее и построить бревенчатый дом, но мечта так и осталась мечтой. Один за другим рождались дети. Пока были маленькими, вроде бы всем места хватало – вдвоем, а то и втроем на одной кровати, но подросли, и стало тесно. И тогда отец решил: пора. С мыслью о бревенчатом доме пришлось расстаться сразу же. Конечно, заманчиво было иметь такой дом. Но каждый, прежде всего, рассчитывает на собственные возможности. А вот их-то у Храмцовых и не было. Посудили, порядили и решили сделать дом шлакозаливной – взять машину цемента, а шлака – он дармовой, котельная рядом – за пятерку навезут столько, на всю улицу хватит. В начале апреля купили цемент, привезли шлак, осталось дело за лесом. Поехал отец в леспромхоз. На обратном пути машина опрокинулась.

До чего же живучи засыпнушки! Вот и отца уже давно нет, а она до сих пор стоит посреди улицы, среди крепких бревенчатых домов. После училища Санька сделал небольшой ремонт: заменил пол, утеплил стены. Пробовал он получить благоустроенную квартиру, но ему отказали, за ними числился дом, а владельцам частного сектора жилплощадь не полагалась.

Многое бы мог рассказать Санька, да тут к Храмцовым зашел Шипицын. Дед вышел из-за стола встретить председателя.

– Я к тебе на минуту, Михаил Осипович, – сказал Шипицын. – Дело есть. Хочу тебя в город послать. Совещание пчеловодов там намечается.

– Спасибо, что не забываешь, Адам Устинович. День-то у меня сегодня какой. И радостный и печальный. Внук вот приехал, Александр. Летчик единственный в родове. Заодно Мотю помянули все разом. Печаль и радость – все в один день.

– Да, хорошей, душевной была Матрена Степановна, – усаживаясь за стол, сказал Шипицын. – Не в обиду будет тебе сказано, она у тебя в доме заместо председателя была, с колхозом своим управлялась. Великое терпение имела, и детей подняла, и тебя около себя удержала.

Дед потупил глаза, смахнул со стола невидимые крошки.

– Что было, то было, – моргая глазами, сказал он. – Что имеем – не жалеем, потерявши – плачем. Вот хорошо, дети, внуки собрались, не забывают деда. Трудно стало собраться всем вместе. Помню, раньше дрова пилить или сено косить идем, душа радуется. Артель. Вот ты меня на совещание хочешь послать. Премного благодарен. Только какой прок от всех этих мероприятиев? Воздух сотрясаем. Говорим, говорим, а пасек-то раз-два и обчелся. Не хотят держать пчел.

– Вот ты об этом там и скажи, – заметил Шипицын. – Для этого я, собственно, к тебе и зашел.

– Куда мы, Адам Устинович, идем? Охоты не стало, пруд загубили, – решил до конца высказать свои обиды дед. – Куда ни ткнешься – везде машины, химия. Раньше без них обходились. Поля вручную пропалывали, конечно, нудная была работа. С утра до вечера спины не разогнешь, но зато какие урожаи были! Это уж потом нашелся разумник, облегчил крестьянский труд. Самолеты стали сорняк драть. Радовались. Ведь вроде и сорняк загибается, и урожай, говорят, на центнер, а то и на два прибавляется. А до тех урожаев все равно не дотягивают. А почему? Почему, я спрашиваю. Вот ты, как председатель колхоза, ответь. Что, земля наша хуже стала, обеднела, высохла или зерно другое стало?

– Здесь, Михаил Осипович, много причин, – подумав, ответил Шипицын. – Вот возьми двух соседей. У одного и морковь уродится – любо-дорого посмотреть, и огурцы, и картошка. А у другого – пшик. А вроде бы и пропалывают. Только один и вовремя польет, и удобрение внесет, и прополет, а другой – то ему некогда, то еще что-нибудь. В конце концов махнет рукой, мол, само вырастет. Сам знаешь, на ухоженной собаке и шерсть блестит. Или вот другой пример. Самолет мы для прополки вызываем. Молодые ребята, красивые, горячие, все знают, все умеют. А что они в сельском хозяйстве смыслят? Ровным счетом ничего. Прилетели – улетели. Будет урожай или нет, их это мало интересует.

– Адам Устинович, ты это зря, – чувствуя на себе Катин взгляд, громко сказал Санька. – Кое-что и мы понимаем. Не надо так. Что, вы думаете, мы не знаем, для кого работаем. Для себя, для всех нас работаем. Вот скажите, хлеба по стране мы стали выращивать больше? Больше. А отчего? Машин стало больше, удобрений, гербицидов. Вон в Америке все механизировано, и нам надо то же делать. Это хорошо, что у колхозника времени стало больше. Ты, дед, то время вспомнил, когда поля вручную пололи. А что хорошего? Как лошади пахали от зари до зари. А мы одни за весь колхоз пропалываем. Сколько рук высвободилось. Жалуетесь, того нет, другого не стало. А посмотри на стол. И рыба, и мед, и мясо. Все есть. А вспомни, что в войну ели.

– Тебя в то время еще и в проекте не было, – усмехнувшись, сказал дед. – Ты бы лучше послушал, что старшие говорят. Может, вам, молодым, и дальше видно, только вот я думаю – применение яда для прополки – чистое вредительство. Умные люди в этой самой Америке давно поняли – не применяют где попало. Я ведь как только твой самолет увидел, так сразу же пчел подальше в тайгу на старые покосы увез. От греха подальше. У нас ведь: то прогноз не оправдался, то разворот не на той высоте сделали. Ягод ноне много, грибов. Из-за вас все запретили собирать. Видано ли дело, у нас в самый неурожайный год из тайги что-нибудь да было. А нынче тишь. А в огородах что творится? Пошел я на той неделе картошку посмотреть. Гляжу, стоит. Лебеды нет. Чистая. Я обрадовался, полоть не надо. А пригляделся, ботва вся объедена. Гусеница проклятая за нее взялась. И сад вон попортила. Я и мылом пробовал опрыскивать, и дихлофосом. Помогает, но мало. Да и запах. Химия, она и есть химия. После и есть не будешь. Все в мире стронулось, – продолжал дед, – белое стало черным, черное – белым. Раньше танцы как танцы, а сейчас дискотеки. Слово-то какое придумали. Нальют шары – и давай дергаться. Ритм, говорят, ловят. А что за танцы, если девку пощупать нельзя. Все перемешалось, точно все с ума посходили. Девки в парней превратились, парни – в девок. Прошлым летом я в город ездил. Зашел в автобус, вижу: впереди девка в брюках стоит. Я ей деньги: возьми, девушка, билет. Та поворачивается и на весь автобус: «Я, тебе, дед, не девушка». Ну, я ей в ответ: «Нашла, дура, чем хвастаться». Пристыдил, думаю. И только потом до меня дошло, что давал-то деньги на билет парню.

За столом засмеялись, зашумели. Санька посидел еще немного и вышел на крыльцо. Уже наступили сумерки, но над Аракчеем еще светила заря. Внизу, разрезав хребет на две части, от реки наползал туман. Он уже захватил выкошенную поляну, и стожки сена плыли по нему, как островки. Словно прислушиваясь к себе, стояли вдоль забора кусты, задрав в небо длинную сухую шею, застыл посреди огорода колодезный журавль. Было печально и тихо, лишь из дома время от времени доносились громкие возбужденные голоса.

Стукнула дверь, на крыльцо вышла Катя.

– Духотища, накурили, дышать нечем, – пожаловалась она. – Пора бы уж и по домам.

– Ты что, они пока все мировые проблемы не обсудят, не разойдутся, – в тон ей сказал Санька. – Я-то свою родню знаю.

– А потом раздерутся, – неожиданно зло добавила Катя. – Перепьются и начнут друг другу права качать.

«Нет, сегодня не будут, – подумал Санька. – Шипицына постесняются».

Катино замечание развеселило его. Сколько лет он не видел родню, а все осталось по-прежнему. Выпьют – начнут спорить, доказывать что-то друг другу, чуть что – и давай махать кулаками.

Откуда-то с улицы, сломав тишину, протяжно и длинно прокричал электровоз, Саньке он чем-то напомнил мычание пришедшей с пастбища коровы.

– Может, спустимся в сад, посидим на скамейке, – неожиданно предложила Катя. – Чего на виду торчать?

– А муж не поколотит?

– Муж? Что он, пастух мне? – делано рассмеялась Катя. – Он сейчас Шипицына сторожит, ему люди в тайгу на пожар нужны. А ты что, испугался?

«Нехорошо уходить с глаз», – подумал он, а вслух сказал:

– Да нет, чего мне бояться. Я уже давно ничего не боюсь.

– Тогда пошли.

Они спустились с крыльца, по дорожке прошли в сад. Катя, не оглядываясь, шла впереди, оставляя после себя запах духов и вина и еще чего-то неуловимого. Санька, ругая себя, что легко поддался, шел следом. Не сговариваясь, они ушли в дальний угол, нашли скамейку, сели. Катя повернулась к нему. Не мигая, точно гипнотизируя, стала смотреть.

– Ты бы хоть рассказал, как живешь. Прилетел – и носа не кажешь. Приехал бы, не чужие. Небось зазнался – летчик!

– Времени нет, – ответил Санька.

Рассказывать, как он живет, не хотелось. Он, конечно, рассказал бы, но только той, другой, Кате.

– Живу, работаю. Вот прилетел мотылька уничтожать. Чувствуешь, как от меня больницей пахнет?

– Удивил, – протянула Катя. – От меня тем же самым, я ведь на участке работаю, ветеринаром. Ты лучше скажи, женился или нет.

Вопрос, в общем-то, был законным. Она могла и должна была его задать. Только зачем об этом? Что ушло, то ушло – не воротишь, но рассказывать Кате о своей жене не хотелось, да и была ли у него жена? Нет, конечно, для показухи можно было сказать: жена артистка. Он знал, на знакомых это действовало, в таких случаях люди доверяют больше собственному воображению, вроде бы и он поднимался в их глазах. Может, в другой раз он так бы и сделал, рассказал бы о Кире, но кому-то другому, только не Кате.

– Я тебя совсем не узнаю, – помолчав, сказала Катя. – Ты очень изменился.

– Что, в худшую сторону?

– Я бы этого не сказала. Я тебя теперешнего не знаю, форма тебе идет, ты в ней такой строгий, неприступный. Раньше другим был. Помнишь, вот на этом крыльце чудодействовал, воду в дом нагонял?

Конечно, Санька помнил тот вечер. У деда во дворе собралась ребятня, Катя с подружками. Играли в испорченный телефон. И тут Саньке пришла шальная мысль:

– Хотите, я фокус покажу – в дом воду напущу.

– Как?

– Это мое дело, но мне нужен помощник.

Санька разыскал две рукавицы, налил в таз воды, поставил его на пол, рядом две табуретки.

– Кто смелый, садись со мной рядом.

Он думал, сядет Катя, но выскочила Верка и заняла свободную табуретку. Одну рукавицу Санька отдал Верке.

– Тушите свет, – скомандовал он. – Условие: что я делаю, то и ты делаешь, что я говорю, то и ты говоришь.

Верка согласно закивала головой.

– Умываемся. – Санька наклонился, зачерпнул воды и сполоснул лицо. Верка сделала то же самое. – Рукавицами меняемся. – Санька отдал ей свою, а сам взял Веркину. – А теперь вытираемся. – И Санька протер лицо рукавицей. Следом сделала то же самое и Верка. Не знала она подвоха: свою рукавицу Санька вымазал в саже. Включили свет. Увидев черное Веркино лицо, чуть не умерли со смеху.

Боже мой! Неужели все это было здесь? Правда, видно, говорят, все в жизни идет по кругу, здесь, с этого крыльца, он сделал первые шаги по земле, здесь впервые испытал сладкие муки детской любви, и вот сейчас судьба вновь привела его сюда, и он может уже осознанно ответить, так ли он жил и все ли получилось, как загадывал.

– А Вера почему не пришла? – спросил Санька.

– Она с Колькой, сыном моим, у матери.

Обжигая шею, лицо, руки, протягивая сквозь тишину свой тонкий писк, вились вокруг них комары. Катя то и дело хлопала себя по ногам.

– Вот кому ничего не делается, – рассмеялся Санька. – Ты меня спрашиваешь, как живу, а про себя молчишь.

– Эх, Санечка, зачем тебе знать, как живу, – дрогнув голосом, сказала Катя. – Существую, а не живу. Ошиблась я девчонкой и вот теперь расплачиваюсь. Нет, внешне у нас вроде все хорошо. Все как у людей. Дом есть, обстановка, машину собираемся купить. Все есть, а жизни нету. Колька, сын мой от первого мужа, чужой ему. Когда сходились, ведь знал, на что шел. Из-за него Коля у матери на станции живет.

– Ну а что своего не заведете?

– Заведешь с твоим братцем, – усмехнулась Катя. – Он ведь жизнь свою распланировал, для меня только места не осталось. Дети у него на последнем месте. Я как-то не пойму, у вас, Храмцовых, у всех дети, у всех много. Этот даже слушать не хочет. Деньги, деньги, каждый день слышу одно и то же. А зачем – не пойму. Любовь-то на них не купишь.

Катя секунду помолчала, поежилась.

– Ты бы хоть обнял меня. Холодно. Сидишь, как пень сухой, вон как то полено.

– Я, Катя, чужих жен не обнимаю.

– А ты попробуй. Я тебе не чужая. Ты ведь мне, Санечка, нравился. Молоденький, нецелованный.

– Вроде и ты нестарая была! – рассмеялся Санька.

– Что ты, Саня, в нас, женщинах, понимаешь? К нам все приходит раньше. Вы еще там где-то в кораблики играете, а мы уже все наперед понимаем. А ведь у нас с тобой могли бы быть дети.

– Пойдем в дом, Катя, – сказал Санька. – Комары закусали. Да и потеряли нас, наверное.

На крыльце стоял Анатолий, прожигая папиросой темноту, смотрел на поднимавшуюся к дому Катю. Санька понял, стоял он давно.

– Чего это вы ускакали, – сказал Анатолий. – Здесь вся родня за столом, а вы в кусты. Нехорошо.

– А мы там любовь крутили, – с вызовом ответила Катя. – Верно, Саня?

– Брось, Катя, наговаривать, – пытался рассмеяться Санька, но смеха не получилось. Мимо него, описав дугу, пролетела недокуренная папироса.

– Хорош братец, нечего сказать, – зло сказал Анатолий. – Не успел и глазом моргнуть, а у них уже все на мази.

Санька почувствовал, как откуда-то изнутри тугой волной выплеснула, вскипятила кровь ответная злость.

– Не надо, Анатолий, – сдерживаясь, хмуро произнес он. – Ни к чему это. Тем более в такой день. Она перед тобой ни в чем не виновата.

– А тебя никто не спрашивает, виновата или нет. Чего в чужую семью лезешь? Заведи свою, потом лезь.

– Ты чего выскочил, а? – напустилась на мужа Катя. – Может, еще меня веревкой привяжешь? Уже и поговорить нельзя. Да если хочешь, я его еще вот таким знала. Тебе моргать – не переморгать. Прокурор нашелся!

– Да я че, я ниче, – начал оправдываться Анатолий. – Разговаривай, я не против. Можно разговаривать и дома.

– Так чего остановился, пошли! – Катя взяла мужа за руку и подтолкнула в сени.

Хлопнула дверь, глухим старческим басом залаял из будки Жулька, ему тут же, пробуя голос, отозвалась соседская собака. Через минуту лаяла уже вся станция.

Санька остался стоять на крыльце. У него было такое ощущение, будто его только что вытолкали за дверь и захлопнули ее перед самым носом. А что, собственно, такое он сделал? Он совсем не хотел лезть в чужую семью. Что было, то прошло – не вернешь.

«Зачем только я приехал сюда? – ругал он себя. – Чего искать то, что не терял? Семь лет не виделись, ничего страшного. На расстоянии оно как-то лучше».

Он спустился с крыльца, вышел на улицу и, не оглядываясь, пошел на станцию, вспомнил: оттуда раньше ходили машины в Тельбу, авось повезет и он уедет. Вообще-то отвезти его обещал Анатолий, но после того, что произошло, решил: чем просить, лучше пешком. Смущало одно: не попрощался с дедом – нехорошо в такой день обижать его. Но тут же решил, завтра после полетов обязательно зайдет к нему.

Поравнявшись с домом Толмачевых, Храмцов остановился. Через освещенное окно увидел Веру. Она сидела за столом в чем-то розовом и смеялась. Санька даже привстал на цыпочки, чтобы разглядеть, кто же так рассмешил ее. Но никого не увидел. И, еще не отдавая себе отчета, он перепрыгнул через канаву, поднял щеколду, толкнул ворота. Открылись они легко. Он зашел во двор, поднялся на крыльцо и остановился.

Пока шел через двор, его вдруг охватила непонятная робость, нужно будет объяснять, зачем пришел. Тем более так поздно. Но все же пересилил себя, вошел в темные сени. Вытянув вперед руки, шагнул вправо – вспомнил, там должна быть дверь, но уперся в глухую стену. Держась за нее рукой, двинулся вдоль и натолкнулся лицом на что-то гладкое и холодное, которое качнулось в пустоту и, обретя плоть, с грохотом упало на пол.

Тотчас же сбоку, облив светом, открылась дверь, выхватив из темноты заставленную банками полку, лежащую на полу ванну – это ее опрокинул Санька, шарясь по стене.

– Кто там? – прищурившись, встревоженно спросила Вера, вглядываясь в темноту.

– Это я, – смущенно сказал Санька, шагнув на свет. – Забыл, где у вас дверь. Забрался, как медведь в лавку.

Узнав его, Вера покраснела и быстро, почти машинально, стянула пальцами ворот халата.

– Так часто бываешь, – наконец нашлась она. – Проходи.

Санька поднял ванну, повесил ее на гвоздь и переступил порог. Вера быстро, одним махом, собрала волосы, достала из кармана шпильку, заколола их на затылке и, подав стул, бросилась на кухню.

– Какой молодец ты, что зашел! – радостно сказала она. – Сейчас чай попьем. Мы с Колькой уже спать собрались, я ему книжку читала. Мама в Зиму уехала на курсы повышения квалификации. И вдруг слышу грохот. Думаю, кто же это? Ты, наверное, у Михаила Осиповича был? Я тоже хотела пойти, да потом подумала, что там и так много народу.

Санька подвинул стул на свое прежнее любимое место, в угол между печью и простенком, и почувствовал, как оттаивает у него на душе.

Вера достала из холодильника отпотевшую банку с клубничным вареньем, поставила синенькие, из тонкого фарфора чашечки.

– Послушай, а почему Катя не зашла? – вдруг вспомнила она.

– Они еще там, – сделав вид, что рассматривает портрет на стене, а на самом деле спрятав от Веры лицо, махнул рукой Санька. – Мне-то завтра рано вставать. Ты не знаешь, ушла машина за бензином, нет?

– Должна. Не знаю, – пожав плечами, ответила Вера. – Я говорила Лахонину, что бензин нужен. Он знает.

– Вера, а почему ты у Лахонина практику проходишь? Ты же здешняя, еланская.

– Так меня туда Адам Устинович попросил. После того как Кушеверов наш пруд засорил, а тут еще ваш Падалкин горох потравил, Адам Устинович им не доверяет. Говорит: за нашими соседями глаз да глаз нужен, им лишь бы отрапортовать. У них и с Геннадием Васильевичем настоящая война. Лахонин его ретроградом называет, а Шипицын – временщиком.

Вера налила в чашечки чай, достала из шкафчика маленькие ложечки.

– Давай к столу, – улыбнувшись, сказала она. – Вот не думала, что родственниками окажемся. Я ведь часто к бабке Матрене приходила. Она мне про вашу родню рассказывала. И как с дедом познакомились, и про отца твоего. Тебя часто вспоминала. Иногда письма твои из училища читала.

Санька почувствовал, что краснеет. Как много дал бы он сейчас, чтобы что-то вернуть, изменить. Он вдруг подумал, может быть, именно для того и летал сюда, чтобы увидеться с Верой, посидеть рядом с ней. Хотя всего этого, пройди он мимо, могло и не быть. Не было бы этого вечернего чая, пустякового с виду разговора, который неожиданно стал продолжением той, прежней жизни и прежних добрых отношений. С Верой ему всегда было просто и понятно, в последнее время он жил не своей, чужой жизнью. Часто приходилось подлаживаться, выполнять то, что нужно было другим, а не ему.

– Странно все так, – улыбнулся он, – живем в одном городе и не видимся.

– А я тебя видела прошлой зимой, – неожиданно сказала Вера. – Ты с женой шел. Красивая она, на киноартистку похожа. Как ее зовут?

Что-то оборвалось у Саньки внутри, точно его опять поймали на нехорошем. Все еще по инерции держа улыбку, Санька опустил голову.

Стукнула дверь, в дом вошла Катя. Она удивленно посмотрела на Саньку, но быстро справилась с собой и, словно не замечая его, обратилась к Вере.

– Я за Колей, – громко сказала она. – Где он?

– Там, в комнате, – ответила Вера. – Притих. Если уснул – не буди.

– Нет, нет, я его не оставлю, – твердо сказала Катя. – Он и так дома не бывает.

– Да ты что, Катя? Пусть спит. Я завтра привезу.

– Еще чего, у тебя своих дел много. Буди, – приказала она и прошла в зал.

Немного спустя она вывела заспанного, лет шести мальчишку и, холодно попрощавшись, вышла. Следом за ней вышла Вера. Вернулась она расстроенная, молча налила в чашки, виновато улыбнулась:

– Пей, а то остынет. Не знаю, что там у них произошло. Опять, наверное, с Толькой поругалась. Не могу понять ее – не любишь, так не живи.

– Что, у них часто бывает?

– Да нет, – поморщившись, ответила Вера. – С Толькой жить можно. А нашей Катерине все не ладно. Чего хочет – сама не знает.

В чем-то Санька был согласен с ней, сегодня в один вечер он видел две Кати. И дело даже не в том, что она говорила в саду, – слова порою нужны человеку как одежда: одна на выход, другая для дома. А разве он не платил ей той же монетой? Осудил, а чем лучше его собственная жизнь? У каждого свои проблемы. Но они-то хоть не мечутся с одного места на другое. Им не надо в Москву.

Посидев немного, Санька попрощался и пошел в Тельбу пешком. Глубоко распахнув темные, усыпанные звездами створки, стояло над ним ночное небо. Дороги почти не было видно, он ее угадывал на ощупь ногами, и временами ему казалось, что он не идет, а топчется на одном месте. Услышав далекий нарастающий шум, он оборачивался и смотрел, как вдалеке, там, где осталась станция, отделяя землю от неба, светлой пунктирной полоской, точно пилой, резал темноту пассажирский поезд, и ему становилось веселее – не один он в этой ночи.

Как и предполагал Карасев, работа застопорилась из-за бензина. Поджидая машину, сидели около самолета, поглядывая на задымленное небо, ругали лесников, что не тушат пожар, Лахонина, обещавшего еще с вечера послать в город бензовоз, а машина ушла только утром. Но поскольку Лахонина на аэродроме не было, все шишки достались Вере.

– Придется вам, милая девушка, за простой платить, – щупая Веру выпуклыми, широко поставленными глазами, насмешливо говорил Карасев. – Загорать мы могли и дома, там хоть навозом не пахнет.

На щеках Веры проступил румянец, беспокойным взглядом она смотрела на дорогу.

– Ну чего пристал, – оборвал его Санька. – На нет, говорят, и суда нет. Лучше своим делом займись.

После обеда на аэродром приехал Лахонин.

– Не беспокойтесь, бензовоз должен скоро подойти, – сказал он. – Я в третьем отделении был. Гусеница по столбам ползет. Вот бы ее накрыть! Как смотришь, командир? За подлет накину чуток, гектары вдвойне, как говорил.

Санька молчал, он уже знал третье отделение, самое удаленное от аэродрома, по прямой до него было пятнадцать километров. Бензина в баках немного, можно сделать один, ну от силы два полета. Что это даст? Ровным счетом ничего.

– Саня, давай слетаем разок, – влез в разговор Карасев. – Чего сидеть? А там, глядишь, машина подойдет. – Стоял он позади Лахонина и подмигивал, мол, чего ломаешься, соглашайся.

Храмцов молча смотрел на второго пилота, чувствовал – если сейчас они не слетают, опять может начаться скандал. И, поколебавшись немного, Санька сдался. «Действительно, чего сидим? – подумал он. – Прав Карасев, не отдыхать же сюда приехали».

– Я с вами слетаю, покажу то место, – обрадованно сказал Лахонин. – Это недалеко, вон за тем леском.

Техники запустили мотопомпу, закачали в бак химикаты. Лахонин встал в проход между летчиками. Брать на борт посторонних не разрешалось, но Храмцов махнул на это рукой.

Взлетели. Набрали двести метров, чуть-чуть подвернув, выскочили на дорогу и, зацепившись за нее, пошли вдоль. Но уже через пару минут пришлось снизиться, мешал дым. Возле развилки вновь набрали высоту – впереди показалась опора высоковольтной линии.

«Не хватало зацепить, – выругался про себя Санька. – Почему не предупредил, что высоковольтная будет».

И тут он заметил, что дорога, которой они держались от самого аэродрома, исчезла. Он и сам не помнил, в какой момент это произошло, скорее всего, когда шарахнулись от опоры. Возвращаться и вновь искать не хотелось. Храмцов решил взять левее. Как и говорил Лахонин, через минуту показался лес. Санька поднял самолет повыше. Минуты три они летели над ним, Храмцов ждал – вот-вот кончится лес, он помнил, Лахонин говорил о леске, а не о лесе. Краем глаза следил за директором, но тот, вытянув шею, смотрел вперед.

– Ну, где оно, это поле? – наконец не выдержал Санька. – Километров пятнадцать, а то и все двадцать отмахали.

– Левее надо взять, – помедлив немного, растерянно ответил Лахонин. – С самолета все как-то по-другому.

Санька послушался и взял левее. Пролетели еще три минуты, и все над лесом. И тогда Санька решил вернуться. Мешал дым, земля просматривалась только снизу, да чуть-чуть впереди, метров на семьсот – не больше.

Чтобы разыскать дорогу, он начал доворачивать самолет то вправо, то влево мелкими отворотами. Но дорога пропала, будто ее и не было вовсе. Так они кружили над лесом еще минут пять. Храмцов понял, что не знает, куда лететь дальше. Дым, лес, небо все смешалось в один клубок. И даже пилотская кабина стала вдруг чужой, точно он ее увидел впервые. Он понимал, если они сейчас не найдут аэродром, то придется садиться на лес или на первое попавшееся поле. Он знал, что за этим последует. Если все обойдется, то в лучшем случае его, как злостного хулигана, вытурят из авиации. Обо всем сразу же узнает дед, узнает родня. Попробуй объясни, что полетел с добрыми намерениями. Вот будет смеху, потерял ориентировку на огородах! А там, глядишь, узнают, что летал над станцией, скажут: вот откуда все пошло! Дым стал еще гуще, земля пропала, самолетный винт молотил серую массу. Храмцов взглянул на бензиномер. «Каждый человек знает, что умрет, только не знает когда, – пронеслось в голове. – Еще нет таких часов, которые могли бы измерять отведенное человеку время». И вот этот-то бензиномер показался ему такими часами. Стрелка лежала на нуле.

– Давай карту! – крикнул он Карасеву.

Тот расстегнул портфель, достал затянутую в целлофан полетную карту.

– Надо снизиться, ничего не видно. Или набрать высоту, встать в круг, может, оттуда что увидим, – сказал он, протягивая карту Храмцову.

И в это время загорелась красная лампочка критического остатка бензина. Храмцов со злостью глянул на осунувшееся лицо Лахонина. Тот бестолково крутил головой, посматривая то на Карасева, то на Саньку, видимо, пытался понять, что происходит. И Санька пожалел, что поддался уговорам.

«Ну вот, кажется, отлетался, – подумал он. – Недолго музыка играла, недолго фраер танцевал».

– Дорога! – неожиданно крикнул Карасев. – Вон, слева.

Санька прилип к стеклу. Прямо под самолетное колесо, рассекая лес на две части, наползала узкая, в одну колею, дорога, по ней, поднимая желтую пыль, тащился лесовоз.

Впереди, проколов лохматую лесную глубь тайги, прямо на винт надвигалась деревянная тригонометрическая вышка. Чтоб не задеть ее, Санька рванул штурвал на себя. Обычно такие вышки ставят на самых высоких местах, одну он знал хорошо, находилась она в пятнадцати километрах от Старой Елани на горе Аракчей. Раньше, бродяжничая с дедом по тайге, они частенько выходили на нее.

– Сейчас выскочим на Солонянку, – крикнул Санька. – Тут кругом старые покосы. Откажет двигатель – сядем.

Но речка почему-то не появлялась. Слева мелькнула узенькая полянка, и вновь под капот поползли деревья. И хотя двигатель по-прежнему работал ровно и надежно, Храмцов почувствовал: еще немного – и он остановится. Едва он о том подумал, как мотор, до этого тянувший их над лесом, вдруг, будто заглотив кость, закашлял, задергался и смолк. Санька физически ощутил звенящую тишину, которая одним махом, словно топором, рассекла полет на две части, превращая последнюю в дурной сон, делая секунды длинными и невесомыми. Он резко, одним движением, развернул самолет в сторону поляны, пролетая которую, оставил в памяти так, на всякий случай.

Ему казалось, самолет разворачивается медленно, отяжелевший капот чертил по косо набегавшим деревьям плавную кривую. В последний момент, когда поляна наконец-то помчалась навстречу, он выпустил закрылки. Самолет остановился напротив берез, выбежавших навстречу, словно женщины с поднятыми вверх руками.

Санька выскочил из самолета и, подминая траву, забежал вперед, заглянул в двигатель. Все было на месте, мотор остывал тихо, потрескивали полосатые рубчатые цилиндры. И тут силы покинули его. Он присел на теплое самолетное колесо, пробив в густой траве узкую колею, оно напоследок согнуло березку, и она, точно ребенок, выбросив вперед ветки, лежала ничком на земле, разметав в разные стороны тугой, шелковистый пырей. Было непривычно тихо, где-то над головой звенел жаворонок. Время потеряло счет, он не ощущал его. Храмцов впервые посмотрел на все с какой-то огромной высоты, на которую не заберешься даже на самолете. Только сейчас он понял – мимо чего он прошел, хотя то, что случилось, должно было случиться. Все шло к тому.

«Ничего, оказывается, нельзя предугадать заранее. Хорошо еще, что целы сами, цел самолет. Даже не верилось. Откажи двигатель секундой раньше или чуть позже…»

Храмцов зашел в самолет, включил радиостанцию. Все работало.

– Не торопись, командир, – остановил его Карасев. – Митасов тут же переполох поднимет. Может, еще выкрутимся.

На поляну выехал лесовоз. Из кабины высунулся шофер, раскрыв рот от удивления, смотрел на самолет.

– Слушай, парень, эта дорога на станцию? – спросил Храмцов.

– Хо, паря, станция вон где. – Шофер махнул рукой в сторону. – Эта дорога на Шаманку. До станции километров двадцать будет, а то и больше.

– А ты, случаем, не туда едешь? Может, возьмешь одного?

– Нет. Мне не по пути. Я в Шаманку еду.

И тут Саньку будто ударило: что, если попросить бензина у шофера? Машина «Урал» работает на девяносто третьем. Ведь работают «жигули» на авиационном бензине. Почему бы не попробовать наоборот? Поляна ровная. Литров двадцать хватит, чтоб долететь до Старой Елани.

– Слушай, парень, мы тут блуданули чуток, не займешь нам бензина литров двадцать?

– А подойдет? – недоуменно спросил шофер, оглянувшись на самолет.

– Должен. У нас осталось немного, смешается. Дотянем.

– А не упадем? – тут же взбодрился подошедший Лахонин.

– Долетим, – подтвердил Храмцов. – Это же не керосин.

– Займи, парень, я тебе верну. Вдвойне верну. Знаешь совхоз «Рассвет»? – торопливо проговорил Лахонин. – Приедешь, я тебе хоть бочку налью.

– Мне не жалко, – ответил шофер. – Только как заправлять? Ведро есть или свое дать?

Пока Карасев сливал из машины бензин, Храмцов пошел проверить поляну, посмотреть, нет ли ям или канав.

Узким клином поляна полого опускалась в мелкий березняк. И чем дальше он уходил от самолета, тем выше и гуще становилась трава. С тугим выхлестом обхватывал колени пырей, заплетал ноги, бордовой картечью билась в грудь кровохлебка. Около лица вилась мошка, кругами, словно тяжелые бомбовозы, ходили пауты, садились мягко, но жгли больно и зло.

За березняком началось болото, под ногами глухо и невнятно зачавкало. Храмцов остановился. К нему шел Лахонин, топал ногой по земле, пробуя ее на прочность. «Не ногой надо, головой», – со злостью подумал Храмцов.

– А здесь гусениц нет, – удивленно сказал Лахонин. – Странно.

– Здесь лебеды и полыни нет, – не глядя на директора, ответил Санька. – Вот и нет гусеницы.

Молча вернулись к самолету. Карасев уже ждал их. Несколько раз, точно примеряясь, проехали на машине взад и вперед по поляне. Взлететь можно было только в сторону березняка, с другой стороны мешал лес.

– Давай сольем химикат, – предложил Карасев. – Иначе зацепим.

– Придется, – подумав, ответил Санька. – Как только запущу двигатель, ты открой кран.

Чихнув пару раз, двигатель запустился. Храмцов чуть добавил газ, и двигатель ответил ему густым нарастающим ревом так, как и должно было быть, если бы в баках был родной авиационный бензин. И, зарулив в самый конец поляны, там, где, ожидая взлета, стоял бензовоз, набрав в грудь воздуху, Санька дал мотору взлетный режим.

Самолет оторвался в самом конце поляны. Через минуту облегченно загудел ветряк, кончился химикат, и Карасев закрыл кран. И когда впереди выросли деревья, Храмцов уже смело взял штурвал на себя, и самолет, освободившись от груза, быстро набрал скорость, полез от земли вверх. Его стало болтать из стороны в сторону. Только тут Санька заметил, как по полям шел шквал. Крутилась на взгорках пыль, качались макушки деревьев.

– Гроза подходит, – сказал Карасев. – Посмотри, сверкает.

Закрывая собой полнеба, со стороны Саян подходила гроза. Угольно-черное брюхо ее тащилось по земле. Время от времени там происходило короткое замыкание, и все озарялось лиловым светом. Они успели сесть до грозы, техники быстро привязали самолет.

– Считайте, сегодня два раза в рубашке родились, – сказал Санька Лахонину. – Опоздай чуток, сидеть бы нам на поляне.

Тот молча посмотрел на Храмцова. Чувствовалось, ему неприятно, что из-за него они попали в такой переплет.

Дождь хлынул разом, точно где-то опрокинулась огромная чаша с водой. Гроза продолжалась весь день, не утихла она и к ночи. Храмцов лежал, смотрел в темное окно, слушал дождь. Молния выхватывала темные проемы окон, печатая на стенах решетку окон, длинную, похожую на грушу лампочку, стоявший вблизи тополь, высвечивая комнату холодным мертвящим светом, и Саньке казалось, что тополь хочет спрятаться от грозы в доме. Он вспомнил: в детстве он думал, что грозы ходят по небу, как поезда по расписанию, и за год, обогнув земной шар, появляются вновь в одном и том же месте.

Восстанавливая в памяти полет с Лахониным, он вдруг с ужасом осознал, что все висело на волоске, та цепь счастливых случайностей – поляна, машина, бензин – в любой момент могла разорваться. Окажись на поляне случайно канава, не будь машины или не тот бензин – все шло по самому краешку и пока сходило с рук. Он стал даже подумывать, что каждому человеку в любой ситуации, может быть, в жизни вообще, дается два шанса, например, как в пилотском свидетельстве два талона, первый и последний. Может быть, сегодня он использовал последний, больше не осталось, как будто его сняли с гарантии. Теперь уже задним умом он понимал – полетел зря. Директор наобещал за этот полет, но он-то терял гораздо больше. Случись что, его бы выгнали из авиации с треском, и тот же Лахонин не взял бы его к себе шофером. Он знал, директор об этом полете будет молчать, Карасев тоже. Это в их же интересах. Но слишком много следов они оставили, и это беспокоило его. «Хорошо, гроза началась, дождь смоет все следы», – думал он.

Долго не мог уснуть Санька, стонала под ним кровать, в мятый жгут закручивалась влажная простыня. Уже давно успокоилась гроза. В комнату, робко обозначив себя прямоугольником окна, вполз рассвет.

Наконец-то и Санька забылся в тяжелом, неспокойном сне. Но и сон не принес ему облегчения. Вновь двинулась под самолет узкая лесная дорога. Время от времени бил по ушам близкий, похожий на сигнал пожарной сирены звук. Услышав его, метнулся Карасев. Открыв дверь, они выпрыгнули в тайгу, а Храмцов остался один на один с выворачивающим нутро воем пожарной сирены. Почувствовав легкий толчок, он рванул штурвал, пытаясь избежать лобового удара, и проснулся. Рядом с кроватью стоял Карасев.

– Саня, тебя в правление вызывают, – встревоженно сказал он. – Слышишь, машина сигналит.

Храмцов быстро оделся, сполоснул лицо и вышел на улицу. Было прохладно и сыро, сонно дремала улица, вдалеке, цепляя лес, спускались за горизонт облака. Вдоль стены падающий с обреза крыши ночной дождь выдолбил узенькую дырчатую канавку, завалинка была забрызгана мелким песком. По дороге небесным стеклом блестели лужи. Поежившись, Храмцов нырнул в холодное нутро «газика». Разбрызгивая лужицы, они поехали к правлению. На крыльце толпился народ, Храмцов разглядел Лахонина, Веру. Чуть поодаль, облокотившись о штакетник, стоял Анатолий и щелкал кедровые орехи. Увидев Храмцова, все расступились. Санькины глаза встретились с глазами деда, тот сидел на ступеньке крыльца и чертил что-то костылем по земле. Опершись на костыль, дед поднялся и сделал шаг навстречу.

– Ну, рассказывай! – тихо, будто самого себя, попросил он.

– А что рассказывать-то, – недоуменно пожал плечами Санька, думая, что дед просит объяснить, почему они поругались с Анатолием.

– Значит, не знаешь о чем? – повысил голос дед. – Расскажи, как ты пчел угробил. Поделись опытом. Чего глаза прячешь, а? Смотри прямо!

Последние слова дед вытолкнул из себя, захлебнувшись в крике.

– Дед, что произошло? Я ничего не понимаю.

– Что, что? Пчелы сдохли! – закашлялся дед. – Вот что. Все разом. За тридцать километров я увез – все равно достали. Посреди тайги достали, будто специально охотились.

«Этого еще не хватало, – с тоскливой обреченностью подумал Санька. – Если все действительно так, как говорит дед, то одним разговором не отделаешься. Наверняка об этом узнают в отряде. Эх, дед! Угораздило тебя увезти пчел именно на эти покосы! Будто специально подставил. Вот тебе и фляга с медом».

– Слушай, Михаил Осипович, может, ты зря панику наводишь? – сказал вдруг Лахонин. – Полтора месяца назад вот так же Падалкина обвинили. Мол, не только горох, но и пчел прихватил. А потом оказалось, кое-кто из твоих друзей-пасечников под шумок нерадивость свою за счет летчиков списать хотел.

– А ты съезди и посмотри, – оборвал Лахонина дед и, махнув рукой, шаркая ногами, сгорбившись, пошел к машине.

– Да не летал твой внук туда, Михаил Осипович, – крикнул вслед Лахонин. – Может, они у тебя от какой-то инфекции погибли, а ты тут панику наводишь. Может, авиация тут ни при чем. Разобраться надо, а потом шум поднимать. Никто из пасечников не жалуется, один ты. Предупреждение о том, что проводится борьба с мотыльком, получил? Получил. Чего жаловаться-то, надо было пчел в ульях держать.

– Где он улья свои ставил? – на всякий случай тихо спросил у Анатолия Санька.

– За Марьины покосы. Внизу под вышкой, недалеко от дороги на Шаманку, – ответил Анатолий. – Утром, еще затемно прилетел ко мне, лица не видно. Я его начал расспрашивать, а он одно по одному: угробили летчики пчелок.

– Так чего вы сюда поехали? – перебил его Лахонин. – Вокруг вон сколько самолетов работает. В Половинке летают и около Зимы. Может, они напакостили.

– Разберемся, – усмехнувшись, ответил Анатолий. – Мне-то чего. Я приехал узнать, долго вы еще самолет намерены держать? Пора бы и нам его отдать. У вас свой план, у нас – свой.

– Да погоди ты, – махнул рукой Лахонин. – Сам видишь, не работа, а одни неприятности.

Анатолий усадил потерянного деда в свою машину и повез на станцию, а Санька, прихватив экипаж, поехал на аэродром. До обеда успели сделать несколько вылетов. Неспокойно было на душе у Саньки. Чувствовал – его вина, он загубил пчел. Хоть и нечаянно, а он. Забыл, что идущие друг за другом по распадку поляны, на одну из которых посадил свой самолет, и есть те самые Марьины покосы. Угораздило же деда увезти туда пчел!

К обеду на аэродром приехал Шипицын, кособочась вылез из «газика», по-бульдожьи матерый, крепкий. К нему тотчас подлетела Вера и, заглядывая в бумажку, что-то начала говорить. На председателе была все та же потертая кожаная куртка, черная, прикрывающая лысину кепка. Шипицын выслушал ее, улыбнулся. Саньке было непривычно видеть эту улыбку на лице председателя. По-хорошему надо было выйти и поздороваться, но Санька, тая обиду и не зная, зачем тот, собственно, приехал, сидел в кабине. Он видел, Шипицын что-то сказал Вере, она нахмурилась, согласно кивнув головой, показала Саньке, чтоб тот вышел из самолета.

Санька привел себя в порядок, причесался и лишь потом подошел к председателю.

– Здравствуй, Храмцов, – сказал Шипицын и первым протянул руку. – Работаешь, гляжу.

– Да, сегодня заканчиваем, – настороженно ответил Санька. – Завтра перелетаем в Шаманку, будем кустарник уничтожать.

– Уничтожать, говоришь. – Председатель коротко усмехнулся. – Вам бы все уничтожать. Ну, вот что, создана комиссия. Необходимо все же разобраться, что там произошло с пасекой. Мне позвонили из района, все уже выехали на Марьины покосы. Надо бы и вам туда съездить. Кушеверов – начальник станции защиты растений – назначен председателем комиссии. Мне сказали, чтоб я забрал вас и выехал туда же.

Санька почувствовал, как у него екнуло сердце. «Началось…» Но сдержался, сделав необходимые распоряжения, сел в «газик». Следом за ним на заднее сиденье, придерживая рукой серую юбку, села Вера, встревоженно глянула на Саньку, попыталась улыбнуться, и он, чувствуя, что она чем-то взволнована, подмигнул, мол, все будет хорошо. Вел председатель машину сам, вел уверенно, видно, не первый год сидел за рулем.

До осени еще было далеко, но все напоминало раннюю ее пору: не до времени почерневшие придорожные кусты, наконец-то освободившийся от дыма горизонт, чистое высокое небо. По косогору медленно полз маленький, похожий на жука трактор, запахивал кромку порыжевшего, попорченного гусеницей пшеничного поля.

Отъехав километра два, Шипицын остановил машину и долго ходил по обочине, поднимал траву и, если находил живых гусениц, качал головой.

– Она не дура, вон куда забралась, будто под зонтик. Конечно, эти уцелеют. Уйдут в землю и там на зимовку устроятся. Совьют себе кокон, и никакой мороз им не страшен, а летом вылетят опять.

Через дорогу скакали воробьи, толстые, неповоротливые, они клевали мертвых гусениц. Санька без труда поймал одного, он, как перегруженный самолет, не мог взлететь. Председатель посмотрел на воробья, хмуро произнес:

– Помрут они. Едят отравленную гусеницу. А если какие и выживут, то уже никогда не будут иметь потомства. Кстати, вон один уже готов.

Храмцов поглядел, куда показал председатель. На обочине под желтым объеденным лопухом лежал серый комочек. Санька присел на корточки и, разжав пальцы, пустил воробья на землю. Воробей свалился на бок, захлопал, замахал крылышками и как-то неловко вскочил на тонкие ноги и побежал прочь.

– Что же теперь делать? – спросил Санька.

– Если бы я знал, – вздохнул Шипицын. – Придется все перепахивать. Конечно, с самолета проще: полил и отрапортовал, мол, все в ажуре. Как Лахонин, этот не только о каких-то воробьях, обо всем забыл. Воробьи, жучки, мошка, они план выполнять не помогают, мешают только. А ведь все связано. Химические препараты не разбираются – все подряд уничтожают. Полезные насекомые и птицы быстрее гибнут. Равновесие нарушается. А вредителей становится больше, и, может быть, самое страшное, у птиц происходит половая стерилизация. Здесь крепко думать надо, прежде чем вызывать самолет. А думать не хотят. Рапортуют – все хорошо, план выполнен. Ну, трактористов, если они плохо свою работу делают, я еще могу наказать, а вот летчиков попробуй.

– Вот вы нам претензии предъявляете, – искоса глянув на Шипицына, сказал Храмцов. – Бывает, прилетишь, агроном предлагает обрабатывать поля, рядом чувствительные культуры, лес, пасеки. Много полей с неправильной конфигурацией. Даже если мы будем работать идеально, все равно огрехи будут.

– Все правильно, – согласился председатель. – Много, что надо. Почти половина полей в лесу, так уж исстари сложилось. Но, дорогой ты мой, и с вас спрос должен быть. А то получается, мы полагаемся на авиаторов, а вам чем больше гектаров, тем лучше. Качество работы сразу не определишь. Порой и мы сами себе вредим. Вон, возьми Кушеверова, тот как работал? Ему бы поскорее от химикатов избавиться, хоть куда лей, лишь бы их на аэродроме не было, все можно наладить, если не порхать по земле, а сидеть на ней крепко. Когда летаешь с места на место, любое дело становится, как бы это вам сказать, – Шипицын наморщил лоб, подыскивая нужное слово, – скажем, как авиация – промежуточный аэропорт, сел, заправился и полетел дальше.

Проскочив мостик, свернули в Темную падь. Храмцов вспомнил: раньше здесь была тропа, сейчас шла широкая наезженная лесовозами дорога, справа от нее, сжавшись в темный мускулистый поток, скакала меж камней Солонянка. Иногда она менялась с дорогой, уходила на другую сторону и, собравшись с духом на широких плесах, неслась дальше, подмывая крутые каменистые берега, опрокидывая в воду замшелые деревья.

Оборачиваясь, Санька встречался с сочувствующим взглядом Веры, улыбался в ответ одними глазами и думал: хорошо, что она рядом, но лучше б осталась на аэродроме. Начнется разбирательство, дед не будет церемониться, что попадет под руки, тем и врежет.

По пути Солонянка принимала в себя небольшие ключи, они скатывались вниз сквозь заросшие ельником темные распадки. Дорога перепрыгивала через них по деревянным, в одну колею, мостикам и бежала дальше. На одном из таких мосточков Шипицын остановил машину, достал алюминиевую кружку и, спустившись к ключу, стал пить воду. Следом спустились Санька с Верой. Опершись о камни, Храмцов стал пить из ключа. Лицо его, на короткий миг, близко отпечаталось на водной поверхности и, едва прикоснулся губами, заколыхалось, пошло плясать вкривь и вкось.

– Хороша водица? – вдруг спросил Шипицын.

– Нормальная, – чуть-чуть приподнявшись на руках и не поворачивая головы, ответил Храмцов. – Вода как вода. В городе, конечно, не такая, хлоркой отдает.

– То-то и оно, – поднял палец Шипицын. – Здоровая вода, без всяких там примесей. В прошлом году я в Болгарию ездил. Привезли нас на Дунай. Жара. Решил я искупаться. Мне говорят – нельзя. Не река, а сточная канава.

– Но у нас-то таких рек нет, – возразил Санька.

– Как нет? Вон пруд. В один присест загубили. Если так дальше пойдет – все загубят. Начнут все в землю сливать, сбрасывать, все быстро загадят. В том, что эта вода чистая, – нашей заслуги нет. Говорим, пишем, не надо загрязнять – и что, думаете, чище стало? Слово, оно, конечно, великая сила. Но хоть тысячу раз скажите «сладко» – слаще не станет.

От мостика дорога круто полезла в гору. По обочинам росла малина, из плотных, густых кустов торчали наружу тонкие, выбеленные солнцем корни. Храмцову временами казалось, что карабкаются они вверх по трупам поваленных деревьев.

Вскоре лес расступился, на изжеванной, измятой трелевочными тракторами серой глинистой вершине стоял скелет тригонометрической вышки. Обогнув ее, дорога покатилась вниз, нырнув в лесной тоннель. Санька заметил, на этой стороне склона дождя не было, видно, гроза не смогла осилить хребет и прошла стороной. Минут через двадцать лес расступился, и они выехали на поляну. Храмцов тотчас же узнал ее – сутки назад садились сюда. Но это была уже не та поляна. Наискось рассекал ее самолетный след, по обе стороны от него лежала сморенная, жухлая трава. Шипицын не стал останавливать машину, бросил короткий взгляд на поляну; но Санька запомнил его глаза, – так смотрят, когда натыкаются на неприбранные, разбросанные по комнате вещи. Свернув с дороги, Шипицын повел «газик» как раз в ту сторону, куда взлетали на самолете, мимо березок, на которых свернулись в трубочку листья, точно их опалило нестерпимым жаром. Санька знал – через день-два листья почернеют и березы засохнут. Именно для этого лесхозы вызывают самолеты – прореживать кустарник, уничтожать подрост, осину, березу – все, что не идет в заготовку и, как считают лесники, путается под ногами.

– Вот и приехали, – вдруг сказал Шипицын и остановил машину.

Чуть в стороне от распадка под склоном горы Храмцов увидел крытый драньем балаган. Неподалеку от него, точно поплавок, торчал из травы красный кузов дедовской «эмки», рядом с ней стояла машина Лахонина.

Встретил их Вениамин Михайлович. Забежал сбоку, открыл дверку.

– Наконец-то приехали, – тяжело дыша, быстро проговорил он. – Отец хотел прибрать, я не дал. Пусть будет так, как есть. Пусть все увидят, что наделали!

Откуда-то сбоку, с горы, спустился к приехавшим Лахонин. Кивком головы поздоровался со всеми и, улучив минуту, поманил Саньку глазами.

– Видел, какая заварушка началась? – беспокойно кося взглядом в сторону Шипицына, зашептал он. – Экая новость – пчел потравили. Нехорошо, конечно, но что поделаешь. Слушай меня внимательно. Я с Кушеверовым говорил, он нормально настроен, претензии к вам не собирается предъявлять. Говорит, внесем пасеку в общие потери от лугового мотылька, выплатим деду компенсацию. А ты поговори с ним, чтоб не шумел. И еще. Мы сюда не летали!

Санька не успел ответить, подошел дед и повел их вниз по узенькой, протоптанной меж кочек тропинке. И вдруг, упершись друг другу в спины, остановились. Вокруг ульев шевелящимся ковром лежали пчелы. Храмцову даже показалось, что с неба выпал пчелиный град. Тихо журчал неподалеку ручей, синее застывшее небо глядело в распадок, хмурились огромные, столетние сосны, от земли шел еле слышный медовый трупный запах.

– Ну что, убедились? – сказал дед Лахонину. – Пропади все пропадом!

– Успокойся, Михаил Осипович, – сказал Лахонин. – Вернем мы тебе за пчел.

– Да какой мне толк с ваших денег! – воскликнул с горечью дед. – Каждая семья за сезон по шестьдесят килограммов меду давала. И еще столько могла давать. Вы же обещали – не будете самолеты вызывать. Слову своему не хозяева. Да и хозяева ли вообще? Так, одна видимость.

– Кто же знал, что мотылек появится? – вздохнул Лахонин. – Надо было что-то предпринимать, вот и пришлось самолет вызывать. Не мы одни.

Дед молча посмотрел на Лахонина и, махнув рукой, сгорбившись, пошел к балагану. На полпути остановился, глянул через плечо.

– Вы эту землю не корчевали, чужая она вам. Скажи, полезно, – и себя химией зальете. Далеко ходить не надо, вон таблетками разными себя травите. Куда движемся – не пойму. Мне-то немного осталось, – дед ткнул пальцем в Саньку, – а им-то жить да жить.

Не решаясь ступить на пчел, Храмцов постоял немного, затем пошел от пасеки прочь, мимо балагана и машин, мимо сидящего возле балагана деда. Полез прямо в чащу подальше с глаз. Натолкнувшись на поваленное дерево, сел и бессмысленно стал смотреть в землю.

«Лучше бы мне в тот день не просыпаться», – думал он.

Пока он не видел пчел, пока шли одни разговоры, пусть и неприятные, он все же надеялся – обойдется, как обошлось в той истории с балахнинским быком. Весело, можно сказать, вышло. Но там были чужие люди, которых он видел в первый и последний раз. Здесь же кругом свои, они-то не забудут, как он угробил дедовских пчел. Помог, называется.

– Саня, там все собрались. Кушеверов приехал.

Храмцов поднял глаза, перед ним стояла Вера. Санька не мог понять, чего больше в ее глазах: осуждения или сочувствия.

– Это я их угробил, – сухо сказал Санька. – И не надо меня жалеть.

– Знаю, что ты, – спокойным голосом ответила Вера. – Я тебя не жалею. Вот деда жалко. А тебя – понять не могу. Что спрятался? От себя не спрячешься. Пошли. Они тебя ждут. Катя с Анатолием приехали.

– А они-то зачем? – Санька удивленно посмотрел на Веру.

– В составе комиссии, по положению, должен быть ветеринар. Она здесь лицо официальное.

– Ты знаешь, когда мы кружили в дыму там, – Храмцов ткнул пальцем в небо, – хотелось сюда, найти хоть какой-то клочок ровной земли, поляну. Для меня в тот момент это было как для утопающего соломинка. И эта соломинка оказалась бревном – оно перебило мне ноги. Если я раньше мог бегать вприпрыжку, то сейчас только ползти.

– Скажешь тоже – ползти. Летать ты будешь, – спокойным голосом сказала Вера. – Только не так, как здесь. И чего ты полетел? Лахонин показал тебе пряник, ты и рад стараться!

– Может, ты и права, конечно, права, – вздохнув, сказал Санька. – Можно, конечно, успокоить себя, сказать, что случайно получилось. Я вот сейчас понял – нет, не случайно. Где-то я слышал, в случайности, как в зерне, больше сути, чем в поле, на котором оно прорастает…

Собрались на полянке вокруг Кушеверова. Лицо его показалось Храмцову знакомым. Едва он снял шляпу, вспомнил: прошлым летом видел у Митасова. Кушеверов оглядел его с ног до головы так, точно сличал карточку с оригиналом, усмехнулся, и, видно, потеряв всякий интерес, повернулся к Шипицыну.

– Ну, кажется, все заинтересованные стороны собрались, – деловито, точно на собрании, начал он. – Кто первый? Дадим слово женщине. Пусть, так сказать, ветеринар нарисует нам общую картину. Катерина Ивановна, вам слово.

– Пчелы погибли от сильнодействующего яда, – бесстрастным голосом сказала Катя. – Можно проверить в лаборатории, думаю, результат будет тот же. Общий ущерб, – Катя взглянула в книжку, – я тут перевела по таблице коэффициентов – полторы тысячи рублей.

– Так-с, понятно, – задумчиво потеребил подбородок Кушеверов. – Ну а теперь надо спросить другую сторону. Почему пчелы оказались здесь? Насколько я знаю, карантинные мероприятия проводились по всему району. Почему их не выполнили? После мотылька летчики должны были начать работать в Шаманском лесхозе. Как раз на этом месте.

– Нет, постойте! – выкрикнул Вениамин Михайлович. – Я не понял, у нас пчел угробили, и мы же виноваты. Чушь какая! По-вашему, мы должны еще и заплатить?

– Заплатит Лахонин, – сказал молчавший до сих пор Шипицын. – У него в хозяйстве проводились работы, с него и спрос.

– Нет уж, позвольте! – горячо возразил Лахонин. – В чем-то Адам Устинович, может, и прав – есть наша вина. Но почему вы считаете, что вылил химикат Храмцов? В нашем районе работает восемь самолетов. Может, кто-то из них вылил? А может, пчелы сами на те поля, где мы вели работы, залетели.

– Давайте милицию вызовем. Пусть проведут следствие, – сощурившись, язвительно сказал Шипицын. – Это проще пареной репы. Найдем виновного.

Храмцов вздрогнул; он понял, наступил тот момент, когда, промолчав, потеряешь к себе уважение.

– Чего спорить, я вылил химикат! – громко сказал он. – Так уж получилось, – и, поймав недоуменный, испуганный взгляд Лахонина, добавил: – Я виноват и рассчитаюсь за пчел.

– Что, только за пчел? – вопросительно поднял брови Шипицын. – А за покос, за угробленные деревья, кто заплатит?

– Ну, вы палку не перегибайте, – влез в разговор Кушеверов. – Будь ваша воля, вы бы его, наверное, за решетку упрятали. Давайте не обострять отношения. Они же не нарочно сюда залетели, дым помешал.

– Не дым, Лахонин их сюда загнал, – тихо, но так, что все повернулись на ее голос, проговорила Вера. – Я меньше всего склонна оправдывать летчиков. Смалодушничали они, поддались уговорам. Почему же вы их не остановили, Геннадий Васильевич? Вы ведь тоже участвовали в том полете?

– Раз участвовал, значит, заплатит, – переменил тактику Кушеверов. – Если слова не доходят, может, через карман дойдет.

– Если бы из своего, – усмехнувшись, поддел Шипицын. – Ты-то за пруд и копейки не заплатил. Вот если бы заплатил, так прежде, чем удобрение в овраг пихать, наверное, подумал бы. А Геннадию Васильевичу проще было – шел по проторенной дорожке. Вот еще что! – Шипицын посмотрел куда-то сквозь Храмцова. – Мы забыли пригласить, может быть, самую заинтересованную сторону – природу. Она кормит нас, одевает, а мы ее гробим. До какой поры, ответь ты, начальник станции защиты растений, будет это продолжаться?

Кушеверов поморщился, глаза холодно блеснули, но через секунду обрели обычное, деловое выражение.

– Но, но, – предостерегающе протянул он. – Вы тут, Адам Устинович, демагогией не занимайтесь. Бывают накладки – согласен. Но странная у вас позиция. Будто только один вы за все болеете. Мы тоже в стороне не останемся – примем меры.

И Кушеверов начал составлять акт. Вениамин Михайлович принес ему пожелтевший, вырванный из конторской книги лист бумаги. Указали обстоятельства, причины, приведшие к гибели пчел, определили причиненный ущерб. Храмцов сидел рядом, смотрел, как ложатся на бумагу ровные, одна к одной, буквы. То, чего он так боялся над лесом в дыму, свершилось, рушилось все, с чем он летел сюда, подтверждая правило: в одном месте два раза не занимают. После того как он сознался – конечно, не бог весть что, – но ему стало легче. Лучше упасть, чем всю жизнь, не уважая себя, висеть.

Акт переписывали несколько раз, кричали, ругались. Шипицын настаивал, чтоб за пчел заплатил совхоз, Лахонин упирался, не хотел брать вину на себя. Наконец решили: половину заплатит совхоз, половину – Храмцов.

– Не надо мне его денег – не возьму, – посмотрев на Саньку отсутствующим взглядом, хмуро сказал дед, – зачем они мне?

Домой деда увез Анатолий, тихого и присмиревшего, усадил на заднее сиденье и повез.

– Угробили деда, – сказал Вениамин Михайлович. – Захлестнули.

Вечером в гостиницу позвонил Лахонин, позвал к телефону Храмцова.

– Вас город вызывает, – сухо сказал он. – Говорят, срочно. И не забудьте прихватить с собой договор. Завтра меня не будет.

Официальный тон директора не удивил Храмцова, скорее наоборот. Все вставало на свое место: друзьями они не были, после того, что произошло, не стали. Еще там, на покосе, подписав акт, Санька почувствовал вокруг себя пустоту. Когда прилетел, то все было наоборот, рвали на части, а тут сразу же стал никому не нужен. Для него работа закончилась. В Жилкино уже летал другой самолет. Леспромхоз от услуг авиации отказался. Приехав на аэродром, вызвал на связь Митасова. Тот выяснил обстановку, приказал вылетать на базу. Карасев, узнав, что Санька сознался, покрутил у виска пальцем, и Храмцов про себя решил: если все обойдется, то больше летать с ним не будет. Он еще не знал, пошлют акт в отряд или оставят здесь, дальнейшая его судьба зависела только от этого. Он был готов к худшему, успокаивал себя тем, что все проходит, а уж чему быть, того не миновать. Но, как бы он себя ни готовил, поздний звонок из города встревожил его.

Звонила Кира.

– Негодный мальчишка, – начала отчитывать она. – Я прилетела, а его нет. Нечего сказать, удобный предлог придумал. Я телеграмму дала, думала, встретишь.

– Меня прямо из дома забрали. Срочное задание, – растерявшись от ее напора, ответил Санька. – Но как ты меня разыскала?

– Заходила к тебе на работу. Борис Кириллович славный человек. Ты знаешь, Санек, я с ним разговаривала насчет Москвы. Он говорит: отработает сезон – отпущу.

– Кого отпустят, тебя, что ли? – вяло пошутил Храмцов.

– Кого, кого, – обиделась Кира. – Тебя отпускают, бестолковый.

В другой раз он бы выслушал спокойно, но сейчас все его существо запротестовало: какой перевод, какая Москва?

– Это еще не все, – победно гудел в трубке Кирин голос. – Я договорилась насчет кооператива, нужно срочно две тысячи.

– Послушай, Кира, а ты подумала, куда я мать дену? – прикрыв ладонью трубку, прервал ее Храмцов.

– Ну и живи с ней! – чужим металлическим голосом отозвалась трубка. – Я ему одно, он – другое. Летай на своем вонючем самолете по этим задрипанным колхозам. Потом вспомнишь мои слова, да поздно будет.

Санька почувствовал, Кирины слова не задевают его, скользят мимо. Сколько уже было переговорено на эту тему, сколько передумано! Стоило ли летать за тысячу верст, звонить, чтоб вновь поссориться?

– Ты все сказала? – устало проговорил Санька. – Давай договоримся так: ты мне ничего не говорила, я ничего не слышал. Прилечу – поговорим.

В ответ раздались далекие гудки.

На другой день с утра Храмцов съездил в Шаманку, заплатил за потравленный покос штраф. Тридцать рублей. Анатолий выписал квитанцию, неловко сунул ее Саньке.

– Не думал, что с брата буду штраф брать, – усмехнувшись, сказал он. – За что взял, не пойму. Мы эти деревья и так уничтожаем.

– И ты считаешь, что правильно делаете?

– Я не считаю, а выполняю, – ответил Анатолий. – Дают план, мы самолет вызываем. Быстро, выгодно, удобно, так, по-моему, пишете на стенах домов. Все довольны. Ты в жернова попал, утихнет – вот увидишь, все пойдет по-старому. Если хочешь, на будущий год мы тебя вызовем. Поработаешь на нас. А сейчас Кушеверов запретил – шуму боится.

– Не полечу я, Толя. Что-то не то мы делаем, не знаю, но у меня такое ощущение – самолет стал игрушкой. Раз есть – хочется попробовать. А если разобраться – страшное оружие.

– То, не то, не нам об этом рассуждать. Есть институты, наука, они и должны думать, а мы выполнять, – буркнул Анатолий. – Может, ко мне зайдешь, чаю попьем? А то как-то нехорошо тогда у деда получилось.

– Нет, Толя, мне ехать надо, ребята ждут.

– Ты к деду бы заскочил, – прощаясь, сказал Анатолий. – Плохой он, отец звонил – пластом лежит. Как бы он после всего этого не скопытился.

На обратном пути Храмцов заехал на станцию, попросил шофера подождать, вышел из машины и постучал в окно Толмачевых.

Вера вышла в ярком красном сарафане, как солнышко выкатилось, снизу вверх посмотрела на него, хотела улыбнуться, но улыбки не получилось.

– Что, уже улетаете? – дрогнув голосом, спросила она. – А я хотела проводить. Мне завтра тоже ехать в город. Не думала я, что так все закончится.

– Так давай с нами, я подожду, – обрадовался Санька. – Через час будешь в городе.

– Нет, я лучше на поезде. И мне, да и тебе спокойнее. Я утром у Михаила Осиповича была. Спрашивал, улетел ты или нет.

– Ругает меня? – спросил Санька и, увидев на лице Веры слабую усмешку, тут же понял глупость своего вопроса. Ну, конечно, не хвалит. Скорее всего, ему захотелось услышать от Веры ее собственную оценку и получить хоть маленькое, но прощение себе.

– Нет, Саня, тебя больше Вениамин Михайлович вспоминает. В последнее время пасекой фактически он распоряжался. Ты бы зашел к деду, попрощался. Он ведь человек отходчивый, я думаю, простит.

– Не могу, Вера, пойми, сейчас не могу. Что я ему скажу? Наплевал, мол, деда, тебе в душу – прости.

Со стороны станции, рассекая наискосок улицу, в сторону пруда пролетела ворона, и Санька вдруг ясно услышал странный, похожий на звук надуваемой камеры, пульсирующий свист воздуха, и его поразил не столько сам звук, а стоящая над домами, улицей, всей землей мертвая тишина.

– Да, как при сотворении мира, – сказал Санька. – Ну что, может, полетишь с нами?

– Нет, я поеду на поезде. А ты не забывай нас, приезжай.

– Я бы приехал, да боюсь, меня сюда больше не пустят, – чувствуя, как подкатывает тугой, обжигающий горло комок, проговорил Храмцов.

– Эх, Саня, Саня, в кого ты такой? – покачала головой Вера. – Ведь говорила тебе, куда торопишься?

– А действительно, куда? – подумав, согласился Храмцов. – Дальше некуда.

Через час, собрав все свое авиационное имущество, они вылетели в город. Набрав высоту, Храмцов отыскал одиноко стоявший на краю станции дом деда. Он напомнил ему севший на мель пароход. И когда дом готов был спрятаться, уползти под крыло, Храмцов увидел посреди огорода крохотную, напоминающую мотылек, серую точку. И он с чувством вины и какого-то сожаления – как знать, не в последний ли раз видит его – смотрел, как медленно наползает, закрывая собой переезд, тупое ребро крыла. Вот оно накрыло сгорбленную фигуру деда, и железнодорожные столбы, точно секунды, начали отсчитывать время до города.

Стюардесса

Нюрбинский рейс был не только самым длинным, но и самым ранним. На стоянку они пришли, когда было еще темно, установленный на высоком столбе прожектор выхватывал крутые, покрытые инеем бока самолетов, холодный осенний ветер раскачивал красные, привязанные к струбцинам матерчатые вымпела, и командиру корабля Торгашову стоянка напоминала стадо уснувших стоя телят. Самолет, на котором они должны были лететь, ничем не выделяясь из общего ряда, стоял на отшибе, и они, пожалуй, не обратили бы на него внимания, если бы он не выдал себя темными глазницами расчехленных, готовых к работе двигателей.

Поеживаясь от холода, Торгашов поднялся по трапу в самолет. Внутри было темно, и он прошел бы, не заметив ее, но она, услышав шаги, точно застигнутая врасплох копалуха, вскочила с сиденья, опрокидывая спинки кресел, вылетела в проход. В это время бортмеханик Александр Грабок включил в салоне верхний свет, и Торгашов увидел перед собой испуганную девчонку, торопливыми движениями она пыталась укротить торчащие в разные стороны волосы.

Ему показалось, что это одна из тех несчастных пассажирок, которые не могут улететь из переполненного аэропорта на север и, отчаявшись, решаются на крайний шаг, всеми правдами и неправдами пробираются к самолету и просятся у экипажа. Как правило, их отправляют обратно – кому хочется иметь неприятности? Но Торгашов знал, вот уже неделю север был закрыт непогодой, на вокзале скопились сотни пассажиров, и он, вспомнив свою дочь-девятиклассницу, решил: попросится – возьмет, уж больно жалко было смотреть на нее.

Но девчонка вела себя странно. Наконец-то справившись со своими волосами, она, точно ожидая от него какой-то команды, замерла. Торгашов заметил: первоначальный испуг прошел, на него смотрели преданные, готовые выполнить любую просьбу или приказание глаза. Он хотел спросить, где бортпроводница, но вдруг понял – это она и есть. Не до конца доверяя своей догадке, еще раз осмотрел девушку.

На ней был широкий, явно с чужого плеча, но под форму синий пиджак и такого же цвета длинная, ниже коленей, юбка. Слева на груди сиротливо висел комсомольский значок. Несмотря на свой взрослый костюм, выглядела она школьницей, и даже белая с пышным жабо кофточка не спасала положения.

– Почту привезли? – пряча улыбку, спросил Торгашов, хотя знал – не привезли, спросил, чтобы избавить себя и ее от неловкой паузы; позже многое забудется, но эта первая минута запомнится надолго.

– Чего-то не везут, – жалобным голоском пропищала она и глянула в темные окна. – Я уже несколько раз звонила.

– Пора бы, – смущенно откашлялся он и поглядел на часы. – Через тридцать минут вылет. Как тебя зовут?

– Орешкина, – приподнявшись на носки, быстро ответила бортпроводница и, видимо, посчитав, что этого мало, солидно добавила: – Анна Николаевна.

– Ну вот что, Анна Николаевна, – изо всех сил пытаясь задавить в себе смех, нарочито деловым голосом проговорил Торгашов, – привезут пассажиров, сразу больше трех в самолет не впускай. Самолет может сесть на хвост. И вообще ты с ними построже.

– Будет исполнено, товарищ командир, – притопнув туфельками, по-военному отчеканила бортпроводница. – Я все знаю, меня Александр Никитич предупредил.

– Вот и хорошо, – не сразу сообразив, что вот так, по полной форме, зовут его бортмеханика, ответил Торгашов и боком, стараясь не задеть Орешкину, прошел в пилотскую кабину.

У Александра Никитича Грабка было плохое настроение. Что-то бурча себе под нос, он с ожесточением тер запасным чехлом отпотевшие стекла, полные щеки тряслись от злости.

– Смотри не выскочи наружу, – сказал Торгашов и поставил чемоданчик под сиденье радиста.

Грабок прекратил работу. Скомкав чехол, он сунул его в карман. Почти сложившись пополам, уселся на кресло второго пилота, что-то поискал на лице командира, тяжело вздохнул и убитым голосом спросил:

– Видел?

Не дождавшись ответа, швыркнул носом и голосом обманутого в лучших чувствах собственника воскликнул:

– Что там, в отделе кадров, слепые сидят? Кого только берут! Да ею только пассажиров пугать. Чудо в перьях!

Со своей стороны, и Торгашову было небезразлично, какая бортпроводница летит с ними. Рейс дальний, северный, с эстафетой. Посадки в промежуточных аэропортах, выгрузить и загрузить почту, посадить пассажиров, – словом, работы хватает. На такие рейсы не стюардесса нужна – огонь. Тогда все идет своим чередом, экипажу меньше забот, да и пассажиры знают свое место, во время полета ведут себя нормально; не курят, не пьют втихаря водку, все довольны, после рейса в журнале замечаний одни благодарности. И совсем плохо, когда попадется зануда, тогда полет в наказание, начнет дергать пассажиров: то нельзя, другое нельзя; не работа – одни жалобы.

Но Грабок страдал совсем по другому поводу. Был он еще не женат и на каждую бортпроводницу смотрел как на потенциальную невесту. Чуть увидит новенькую, тотчас же на голове из-под аэрофлотской фуражки высовывается петушиный гребень. Она еще в самолет не вошла, а Грабок уже начинает отряхиваться, охорашиваться, не успеешь глазом моргнуть, он вокруг нее кругами. У каждого человека в этом деле своя метода. Не в силах выдержать конкуренцию бойкого на язык второго пилота Димы Огурцова, Грабок предпочитает действовать в одиночку. Во время полета выйдет в салон, вроде бы осмотреть двигатели. Пассажиры обычно спят, в эти часы для бортпроводницы работы немного. На больших самолетах, там хоть воду разносят или кормят курицей, на северных же рейсах от взлета до посадки – пауза, хошь читай, хошь носки вяжи. Вот тут-то Грабок и предлагал свою культурную программу, которая, как правило, особым разнообразием не отличалась, но действовала безотказно и при хорошем раскладе могла завести ой как далеко. Он пристраивался к скучающей девушке, доставал из кармана кроссворд и просил оказать помощь. Все безобидно, пристойно. Польщенная бортпроводница начинала напрягать свою память – один ум хорошо, а два лучше. Как бы невзначай Грабок поведывал ей о своем одиноком положении. Тут уж сам бог велел проявить сочувствие или помощь, все зависело от ситуации, тем более шанс помочь есть почти у каждой. И если дело двигалось дальше кроссворда, появлялась перспектива, то бортмеханик преображался буквально на глазах. После посадки эта под два метра ростом, шестипудовая махина кузнечиком прыгала вокруг самолета, ставила колодки, заглушки. Экипажу ничего объяснять не надо, понимали – дело на мази. Огурцов, если девушка в его вкусе, нет бы помочь товарищу, совал палки в колеса, не делал это не корысти ради, а из спортивного интереса. Но Грабок, как бы подтверждая серьезность своих намерений, заявлял:

– Все, Дима, женюсь. Хватит одному болтаться.

– После рейса или прямо сейчас? – беззлобно подначивал второй пилот. – Ты давай побыстрее, не то уведу.

– Какой ты скорый, – пряча глаза, оттопыривал толстую губу Грабок. – Я ей назначил испытательный срок. Как же без него?

Конечно, каждому небезразлично, какая у него будет жена, но послушаешь Александра Никитича и невольно почешешь затылок: бывают ли вообще на свете такие невесты. И чтоб стройна была, и умна, и хозяйка, и работница, ну а голос – как у Аллы Пугачевой. Но поскольку Грабок считал танцы и прочие мероприятия, где можно познакомиться с девушкой, пустой тратой времени и дискотеку путал с комплектовкой, а все свободное время убивал на рыбалке, то предварительный отбор доверял отделу кадров. «Там тоже не дураки сидят, – рассуждал он. – Как-никак бортпроводница– лучшая реклама фирмы, а вашу фирму во всем мире знают». Но, доверяя, проверял. Торгашову иногда казалось, что даже свой самолет перед вылетом Грабок не осматривал с такой дотошностью, с какой новеньких бортпроводниц. Был, конечно, в том свой резон, в крайнем случае, неисправный самолет можно заменить или оставить на стоянке. Допустимо это и в личной жизни, но бортмеханик придерживался правила: семь раз отмерь, один раз отрежь. На какие только хитрости ни пускался он, чтоб узнать все достоинства и недостатки предполагаемой жены. Как-то однажды сидели они в Ленске, в штурманской, ждали погоду. И бортпроводница с ними сидела. Глянул Грабок на огромную, во всю стену, карту Советского Союза, прищурил глаз и хозяйским голосом вдруг спрашивает:

– Ну а как, милая, у тебя с географией? А то летала тут одна, вся из себя, а Тихий океан от Ледовитого отличить не могла.

– Сочиняете, – улыбнулась бортпроводница. – Это каждый четвероклассник знает.

– А мы это сейчас проверим, – деловым голосом сказал Грабок. Он покрутил по сторонам головой, достал длинную, похожую на шпагу отвертку и протянул девушке. – А ну, покажи-ка нам, где находится город Мирный?

Поискав глазами, бортпроводница показала.

– А остров Диксон?

Поднявшись на цыпочки, бортпроводница нашла Диксон.

– Ну а Землю Франца-Иосифа наверняка забыла?

Вытянувшись в струнку, бортпроводница пыталась дотянуться до северного архипелага. Грабок – весь внимание, ему только этого и надо: вся фигурка девушки как на ладони. На этом экзамен закончился.

Привезли почту, и следом подъехал автобус с пассажирами. Грабок спустился на землю: не дай бог, начнут подъезжать без колодок, повредят самолет. Грузчики стали загружать передний багажник. Надсадисто хлопали на пол увесистые газетные пачки; сбиваясь со счета, Орешкина что-то кричала парням, просила подождать. Грузчики ругались. Огурцов, чтоб вылететь по расписанию, послал Орешкину сажать пассажиров, а сам стал принимать почту.

С чемоданами, сумками, рюкзаками, авоськами пассажиры гуськом друг за другом полезли на трап. Торгашов принялся осматривать приборы, краем уха прислушиваясь к тому, что происходит в пассажирской кабине. Под тяжестью первых же ступивших на борт пассажиров самолет дрогнул и с каким-то тяжелым выдохом начал медленно оседать на хвост, но не остановился, как обычно происходило в таких случаях, а взбрыкнул, задрал нос в посеревшее небо, и Торгашов почувствовал – еще немного, и может произойти непоправимое. Он соскочил с пилотского кресла, открыл дверь. По проходу, тяжело топая коваными сапогами, плечом к плечу шли мужики. Они оттеснили Орешкину в угол, забросали ее своей поклажей, и она, размахивая руками, прыгала от одного чемодана к другому.

– Ну, куда же вы, куда, – тонко вскрикивала она, – больше трех нельзя, упадем!

– Во дает! – пробасил кто-то из пассажиров. – Еще в воздух не поднялась, а уже падать собралась.

Подчиняясь какому-то стадному инстинкту, перла в самолет человеческая масса, и Торгашов ничем не мог помочь Орешкиной, находясь в другом конце самолета. Он боялся сдвинуться с места, сделаешь шаг – и самолет, лишившись противовеса, сойдет с мертвой точки и упадет на хвост.

– Прекратить посадку! – с тоской поглядывая на балансирующую около входной двери ступеньку от трапа, на которой столпились, ожидая своей очереди, пассажиры, закричал он. – Не пускай ты их, упадем!

Услышав голос командира, Орешкина прыгнула через чемоданы и попыталась грудью закрыть входную дверь. Да не тут-то было. Через секунду, оттолкнув ее головой, в самолет залез мордастый парень и, не обращая внимания на писк бортпроводницы, зашагал по проходу, отыскивая место поудобнее. Орешкина, поняв, что так удержать невозможно, каким-то немыслимым кошачьим движением развернулась на месте и, упершись в дверь руками, стала спиной выталкивать напирающих пассажиров. Но остановить измученных тесным аэровокзалом, туманными обещаниями, беспрестанными задержками бесправных северных пассажиров, у которых при виде самолета, похоже, замкнуло в голове, оставив одну-единственную мысль – занять место, было невозможно. Какая-то бабка, обнаружив перед собой возникшее препятствие, встала на колени, словно штору, откинула в сторону юбку Орешкиной, толкнула в самолет длинный чемодан и сунула следом голову. Оглушенная командирским голосом и, уже не понимая, что делает, Орешкина прижала бабкину голову ногой. Старушка дернулась раз-другой и сдавленным голосом зашипела:

– Да отпусти ты, холера. Слышишь, отпусти. Ох, господи, да за что наказание такое!

– Отпусти бабку! – заорал Торгашов. – Ты что делаешь?

Орешкина вздрогнула, мельком глянула в сторону командира, оттолкнув кого-то от двери, освободила себе место на трапе. Старушка, не поднимаясь, на четвереньках вползла в самолет и, перекрестившись, бочком шмыгнула на свободное кресло. Наученные горьким опытом, пассажиры волновались не напрасно. Как всегда, дежурная привела их сверх нормы, пыталась уговорить взять лишних, но выбрала для этого неподходящий момент: еще свежи были впечатления от безобразной посадки в самолет, и Торгашов отказал.

Грабок захлопнул дверь. Оправившись от потрясения, Орешкина прошлась по проходу, всем своим видом показывая: уж теперь-то она спуску не даст.

Летчики запустили двигатели, погрели их и, вырулив на взлетную полосу, поднялись в воздух. Словно стесняясь показать городу закопченное брюхо самолета, едва набрав положенные двести метров, отвернули в сторону.

Вскоре справа по курсу обозначилась крохотная полоска, она поползла в разные стороны. На самой середке проклюнулась крохотная, размером со спичечную головку, алая точка и, точно сломав невидимую перегородку, разделяющую день и ночь, полыхнув нестерпимым пламенем, выбралась наружу. На секунду Торгашову показалось, из-за горизонта выкатилось не солнце, а раскаленный металлический шар, и темная гигантская чаша земли, качнувшись на невидимых весах, начала медленно спускаться вниз. Он вдруг почувствовал: все заботы, волнения остались позади, будто их и не было вовсе, они остались там, в темноте, отсеченные набравшим силу светом, оставив его наедине с огромным наплывающим на самолет миром, и лишь где-то далеко вдали дремал в нем сторож, который, связывая все в единое целое, вполуха следил за гулом моторов.

В пилотскую кабину постучалась, даже не постучалась, а поскреблась Орешкина. Грабок открыл дверь.

– Товарищ командир, пассажиры спрашивают: сколько будем лететь? – достав из кармана блокнотик, деловым голосом спросила она, нацелившись в него острым карандашом.

– К вечеру долетим, – улыбнувшись, ответил за Торгашова второй пилот Огурцов. – Два часа до Киренска, потом столько же до Ленска, а там совсем пустяк – чуть больше трехсот километров.

Орешкина записала все, что ей сказал второй пилот, и уже хотела выйти из кабины, но тут подал голос бортмеханик.

– Анна Николаевна, как ваше самочувствие?

– Нормально. Немного, правда, испугалась, – глянув на Торгашова, ответила Орешкина. – Лезут и лезут.

– То-то и оно, лезут, – поднял палец бортмеханик. – Я же говорил, работа ответственная. Это тебе не детский сад, тут надо держать ухо востро.

Бортпроводница обиженно заморгала глазами, и Торгашов, зная, что Грабок может ни за что обидеть девушку своими плоскими шуточками, прервал бортмеханика.

– Мог бы и помочь, – сказал он. – Девушка летит в первый раз.

– Это каким же образом? – поинтересовался бортмеханнк. – У меня своих обязанностей полно.

– Очень просто, – влез в разговор Огурцов, – встал бы около заместо шлагбаума. Ну а когда пассажиры наперли, мог бы лечь, такое бревно не сразу обойдешь.

– Ой, и правда, Александр Никитич, вы мне в следующий раз помогите, ладно, – рассмеялась Орешкина.

Грабок молча, точно пробуя на вкус конфету, обиженно пошлепал губами и, обращаясь куда-то в пространство, философски заметил:

– Помогают тому, кто в этой помощи нуждается. А наша Анна Николаевна курсы бортпроводников заканчивала. Они и так все знают. Верно я говорю?

– Нет, я еще не училась, – растерянно ответила Орешкина. – Скоро должны послать.

– Ну а комиссию, надеюсь, проходила? Отбирали вас или прямо так, с улицы взяли?

– Ой, что вы, конечно, проверяли. Все строго.

– А ты, видно, хорошо поешь.

– А вы откуда узнали? – польщенная, улыбнулась Орешкина.

– Да уж догадался, – с головы до ног оглядев бортпроводницу, усмехнулся бортмеханик, – ноги, как у канарейки.

По инерции Орешкина еще продолжала улыбаться, видно, еще не до конца дошел до нее смысл сказанного, но в следующее мгновение откуда-то из бездонной глубины глаз выпрыгнули слезы.

– Как вы сказали?! – свистящим шепотом произнесла она. – У канарейки? Птичьи, значит? Да что ты, – от потрясения Орешкина пошла на короткое сближение, но тут же поправилась, – что вы понимаете? У меня нормальные ноги. Смотрите!

Прямо перед носом Грабка взметнулась синяя юбка, и, уткнувшись в спинку сиденья остренькой туфелькой, Орешкина вытянула затянутую в серую паутинку колготок ногу. Произошло это мгновенно, Торгашов даже не успел вмешаться. Одернув юбку и пристукнув об пол каблучками, бортпроводница быстро развернулась и плечом начала биться в дверь, пытаясь выскочить из кабины. Грабок потянулся к двери, намереваясь открыть защелку, но Орешкина шарахнулась от него в сторону.

– Александр Никитич, – в голосе Торгашова зазвучали металлические нотки, – извинись!

– Да че, я ничего, я не хотел, – смущенно забормотал Грабок. – Анна Николаевна, прости, чего в нашей работе не бывает. Ты учти, если бы я не подпер самолет плечом, то мы бы точно упали на хвост. Пока ты бабке в самолет помогала подняться, я его, как Атлант, на себе держал.

– Спасибо, – швыркнув носом, ответила Орешкина.

Как известно, кто быстро вскипает, тот быстро и остывает. Вытерев платочком глаза, Орешкина на минуту вышла к пассажирам, затем вновь вернулась в пилотскую кабину. На радостях, что ему так легко сошло с рук, Грабок пообещал ей показать новый кроссворд.

– Вот что, будешь в Киренске пассажиров высаживать, гляди, чтоб они у тебя опять в хвосте не скопились, – доставая из портфеля пачку старых журналов, сказал он. – Если кто в хвосте задержится, ты коленкой или тем местом, которым в самолет не пускала. У тебя, я видел, неплохо получается.

– Александр Никитич, ты бы лучше за приборами последил, – предостерегающе сказал Торгашов, – не то придется опять извиняться.

– Да я, товарищ командир, ей технику безопасности напоминаю. Думаю, пригодится. Как ты считаешь, Анна Николаевна?

– Да вы не шутите, я и так сегодня страху натерпелась. Говорю – входить по одному. А они точно с ума сошли.

– В следующий раз будешь умнее, – назидательно сказал Грабок. – А если бы упали на хвост? Ты учти, тогда бы с тебя высчитали за ремонт. Представь, сколько стоит самолет.

– Вы меня, Александр Никитич, не пугайте, – сделав круглые глаза, замахала руками Орешкина.

– И вообще, – бортмеханик вошел в роль наставника, – запомни: за все, что находится в самолете, ты несешь материальную ответственность. За дорожку, питьевой бачок, чехлы. Пассажиры, они, сама видела, какие. Пока ты здесь с нами разговариваешь, может, уже дорожку свернули, а тебе скажут – не было. Ищи потом по рюкзакам.

– Ой, чего это я тут с вами заболталась, – не на шутку испугалась Орешкина. – Пойду к себе. – Она взяла у Грабка журналы и ушла в пассажирский салон.

– Как она тебе? – скосил на Грабка глаза второй пилот.

– Меня аж пот прошиб, – сознался Грабок. – Ничего не скажешь, нога что надо, на ее месте я бы мини-юбку носил, а не эти шторы. Хотелось бы узнать, у какой старушенции она их одолжила.

В Киренске никаких происшествий не произошло. Прослушав от бортпроводницы лекцию на тему, как нужно вести себя при выходе из самолета, пассажиры не спеша, один за другим сошли на землю и потянулись к вокзалу с тайной надеждой раздобыть что-нибудь в буфете.

Орешкина помогла спуститься на землю бабке и, увидев, что ее никто не встречает, схватила тяжелый чемодан, согнувшись, понесла его к вокзалу.

– Замаливает грех, – сказал второй пилот Торгашову, ткнув пальцем в стекло. – Так недолго и грыжу нажить. Пассажиров вон сколько, за всеми не перетаскаешь.

В это время из-под самолета раздался громкий голос Грабка.

– Анна Николаевна, ну, сколько можно повторять, – укоризненно сказал он, – носить чемоданы не входит в обязанности бортпроводницы. Кто за тебя будет охранять дорожку? Она как минимум две сотни стоит. А помощники найдутся. Вон Дима свободен.

– Почему я? – мельком глянув на командира, пожал плечами Огурцов. – Я в носильщики не нанимался.

– Мужчина ты или так, одна видимость? – давил на психику второго пилота Грабок. – Я бы сам помог, да самолет заправлять надо. А ты выходной.

– Сходи, Дима, помоги, – попросил командир Огурцова.

– Дела, – протянул второй пилот. – Полетаем с этой чудой день-другой, глядишь, вокруг пассажиров плясать начнем. К тому дело идет.

«Не начнем, – с непонятным для себя сожалением подумал Торгашов. – Через несколько полетов Орешкина будет другой. Все то хорошее, с чем она пришла в авиацию, она сама спрячет в себе, заткнет в дальний угол, потому что везде, в любом деле не любят белых ворон. Чтоб избежать насмешек, нужно жить и делать, как все, не высовываясь, но и не отставая, и она это быстро поймет. Огурцов даже не представляет, как скоро это пройдет. Когда-то он вот так же бросался помогать – таскал чемоданы, а потом в городе искал глазами своих пассажиров, пока не понял, что ищет вчерашний день, – они забывают экипаж, едва ступив на землю. Пассажиры пошли не те. Его первый командир Борис Глухарев, начавший летать еще до войны, как– то жаловался: раньше, бывало, после посадки подскакивает к тебе пассажир, раскрывает портсигар – извольте закурить. А теперь, наоборот, достанешь пачку папирос, пассажир тут как тут – не дадите ли закурить?»

В Нюрбе, где им полагалась замена, летчики оставили Орешкину сдавать почту, а сами отправились в пилотскую. Гостиница расположилась в березовой роще, до нее от стоянки было что-то около километра. Минут через тридцать смотрят, Орешкина тащится к пилотской: в одной руке питьевой бачок, в другой свернутая в рулон самолетная дорожка. Пройдет немного, остановится, отдохнет и короткими, метров по пятьдесят, перебежками приближается к гостинице.

Со стороны аэровокзала за бортпроводницей наблюдали пассажиры, чем-то помочь они не могли, выходить на летное поле не разрешалось. Со стороны стоянок ей что-то кричали техники, видимо, предлагали свою помощь, но она даже бровью не вела: по инструкции материальные ценности доверять другим лицам строго воспрещалось.

– Да что она, сдурела? – свистящим шепотом протянул Грабок. – Я же пошутил. Нет, видел я дурочек, но эта, – бортмеханик покрутил около виска пальцем, – с дипломом.

– Ну вот что, шутник. Иди и отнеси все обратно, – хмуро сказал Торгашов. – Да побыстрее, не то осрамишь девушку.

Выругавшись, Грабок перепрыгнул через забор и, цепляя на брюки репейник, прямиком дунул к Орешкиной спасать свою, а вместе с ней и репутацию всей службы бортпроводников.

В гостинице было отведено две комнаты, одна для бортпроводниц, другая для пилотов. Разделяла их фанерная перегородка. Столовая закрывалась рано, Торгашов позвал Орешкину на ужин, но она отказалась. Поняв, что ее разыграли, молча, не поворачивая головы, прошла к себе в комнату. Пообедав и поужинав одновременно, летчики вернулись в гостиницу и легли отдыхать.

Через час Торгашова разбудил скрип открываемой двери. Он открыл глаза – дверь захлопнулась. В комнате было еще светло, и, полежав немного, он оделся и вышел на свежий воздух. Вокруг гостиницы, прихваченные заморозком, стояли невысокие, одна к одной, березки. Обшитая листовым железом крыша пилотской гостиницы уставилась в сиреневую стынь неба, вдоль забора лежал деревянный тротуарчик, на боках которого цепко держалась, наверное, еще с лета утоптанная до каменной твердости, желтоватая глина. Понизу вдоль тротуара белой оборкой лежал первый нерастаявший снег.

За углом послышались шаги. Оглянувшись, Торгашов увидел Анну Николаевну, она собирала опавшие листья.

– Домой отвезу, пусть братишка посмотрит, – поймав его взгляд, пояснила она.

– Так они такие же и у нас.

– Такие – да не такие, – возразила она, – эти северные. Посмотрите, какие они красивые, – она на секунду замолчала, посмотрела вверх. – И небо здесь не такое – сиреневое.

Торгашов поднял с земли подпаленный холодом красноватый лист, помял его в пальцах, и тот рассыпался на мелкие кусочки.

– Вы вон туда, на вышку посмотрите, – вдруг зашептала Орешкина. – Там орел сидит, такой огромный. Я даже испугалась, какой он большой.

Торгашов пригляделся и увидел на тонком шпиле большую серую птицу. Нахохлившись, она смотрела куда-то через полосу, где серой волосяной щеткой торчал лесок, а над ним догорало небо, обещая на завтра ветреную погоду. И Торгашов вдруг вспомнил свой первый полет в Нюрбу. Было это лет десять назад. Он впервые забрался так далеко на север, впервые увидел белые ночи и запомнил странную тишину, которая была осязаемо живой, казалось, ее можно было потрогать руками. Только куда все девалось? Для чего же он летает сюда? Уже давно жизнь шла по накатанной дороге – рейсы, самолеты, гостиницы, столовые. Все одно за другим, и нужно, наверное, чтоб обвалился потолок или раскололась земля, чтоб отказаться от сложившегося в себе порядка и поглядеть вокруг таким же, как у Орешкиной, взглядом.

Поздно вечером Анна Николаевна сбегала в буфет, купила печенья, пирожков, вскипятила воду, заварила чай, накрыла на стол и пригласила летчиков к себе. Без пиджака, в беленькой кофточке она, как бабочка, летала по комнате, ей очень хотелось выглядеть домовитой хозяйкой. И, надо сказать, получалось у нее неплохо. Она наливала в стаканы чай, улыбалась, рассказывала, как проходила комиссию.

Оказалось, что свой первый рейс она должна была лететь в Москву, но по технической неисправности самолет вернули со старта.

– Все потом говорили: из-за меня, – сокрушенно качала головой Орешкина. – Говорят, как только в Москве узнали, что я лечу, так сразу закрыли все аэропорты. Неужели правда?

– Очень может быть, – сказал Огурцов. – Если судить по сегодняшнему полету. Нам тоже надо было отменяться.

– Что, из-за меня? Разве я виновата, что пассажиры такие ненормальные попадаются? – надув губы, обиженно ответила бортпроводница. – Вот послушайте. Пришли мы на самолет. Вскоре привезли питание, пассажиров. Рассадили мы их, трап уже должны были откатить. Смотрим, бежит еще один. В одной руке чемодан, в другой авоська, а в ней колбаса, пирожки, еще что-то. С ходу на трап залетел, билетом машет: мол, возьмите. Я к старшей: давайте, говорю, возьмем, жалко парня. Та мне: пусть заходит, свободные места есть, только питание у нас по комплекту, на него нет. Я выхожу и говорю: мы вас возьмем, только без питания. Парень глянул на авоську, на меня посмотрел и бах авоську на перрон. Шут с ним, говорит, полечу без питания.

– Анна Николаевна, а у тебя парень есть? – спросил вдруг Грабок, и Торгашов, пораженный даже не самим вопросом, а какой-то новой интонацией в голосе бортмеханика, которого знал, как пять своих пальцев, переглянулся со вторым пилотом. Хоть и пытался Грабок прикрыть свой интерес, нарочитое безразличие выдало его с головой. Оставалось только гадать, в какой момент у бортмеханика маятник качнулся в обратную сторону.

– Был да сплыл, – отмахнулась Орешкина. – Уехал на гастроли? Ну и пусть. Он еще за мной побегает. Подумаешь, Гамлет нашелся. Я, может быть, тоже артистка.

– Мы это сразу поняли, – пряча улыбку, сказал Огурцов.

– Анна Николаевна, ты учишься или как? – вспомнив свою дочь, спросил Торгашов.

– Училась в торговом, два курса закончила. А как только медицинскую комиссию прошла, бросила.

– Так тебе совсем немного осталось, год, – сказал Торгашов. – Надо было закончить, а уж потом сюда.

– Зачем? – удивилась Орешкина. – Я бы все равно в торговле работать не стала. Вы бы видели, мне все девчонки завидуют. Я боялась, что буду плохо полеты переносить. Ничего, долетела и не заметила.

А за окном тем временем начался снег, тихий, теплый, он неслышно падал сверху, мимо освещавшей бревенчатый угол пилотской лампочки, мимо стоявшей под ним железной бочки, и укрывал плотным пушистым ковром землю!

– Ой, снег! Как я люблю снег! – восторженно сказала Орешкина, поглядывая в окно. – У нас на деревьях листья, а здесь уже снег, зима.

Торгашов смотрел на нее и думал: это сейчас, в первые дни, для нее праздник, а потом начнутся будни. Она еще не знает, что за рекламным проспектом, на котором в белых перчатках улыбается бортпроводница, не видно грязных северных аэропортов, холодных, продуваемых со всех сторон гостиниц, где нет теплого туалета и где один умывальник на всех. За все это придется расплачиваться. Женщине от роду предусмотрено быть хранительницей очага, а кто же хранит очаг между небом и землей, от одной гостиницы до другой? Тут хранишь не свое – чужое. А время в полетах летит, не остановишь, не успеешь оглянуться – месяц прошел, а там, глядишь, и год упорхнул за хвост самолета. И все равно где-то в глубине души он завидовал ее молодости, даже тому, как она в кабине поставила Грабка на место. Счастливое время, когда еще не боятся показать себя. И он поймал себя на том, что беспокоится даже не за Орешкину, а за дочь, которая тоже мечтает летать бортпроводницей. Нет-нет, куда угодно, только не сюда.

На другой день к Нюрбе подошел холодный фронт, началась пурга.

Бортмеханик, человек основательный, запасливый, достал из чемоданчика свои байковые шаровары и предложил Орешкиной. Она взяла шаровары, приложила их к подбородку, на секунду замолчала, подыскивая нужные слова.

– Они же, Александр Никитич, на индийского слона. Сюда таких, как я, пять влезет. Я уж как-нибудь потерплю. Вот только спать холодно, от окна дует.

Грабок осмотрел окно, поковырял в щелях отверткой и, покачав головой, сходил в медпункт, выпросил у врача вату и заткнул все щели в окнах. Затем принес свои кроссворды. Но все его планы нарушил Огурцов. Он раздобыл где-то карты, и Грабку вольно или невольно пришлось уступить: целыми днями они дулись в «подкидного». Торгашов не вмешивался, наблюдал со стороны, ждал, чем же все это закончится. Ему нравилось, что Орешкина вела себя достойно, одинаково улыбалась тому и другому, но после десяти выпроваживала из своей комнаты. Соперники ложились спать, но Торгашов видел, они караулили друг друга: едва кто-то ночью соберется выйти на улицу, как следом идет другой. Не желая доводить дело до греха, Торгашов сделал гениальный по своей простоте, но иезуитский по сути, ход. Он углядел, что дверь в комнату бортпроводницы не запирается, отремонтировал задвижку.

– Народ здесь разный, ты на ночь закрывайся, – не то посоветовал, не то приказал он.

Анна Николаевна, привыкшая доверять старшим, стала закрываться.

В конце концов все проходит. Туман разошелся, аэропорты открылись, и самолет, которого ждали целую неделю, прилетел. Грабок вызвал подогреватель, до банной температуры раскалил кабину, затем на топливозаправщике подъехал к пилотской, усадил Орешкину в кабину и отвез в самолет, чем, кажется, окончательно склонил чашу весов в свою пользу.

– Замерзнет где-нибудь по пути, отвечай потом, – оправдываясь, говорил он Торгашову.

В Ленске Орешкина благополучно пересидела стоянку в пилотской кабине. Грабок, чего он не делал раньше, посадил за нее пассажиров, захлопнул дверь, и самолет, продырявив после взлета облака, полетел дальше. Уже перед посадкой в кабину заглянула Орешкина, и тотчас же на лице бортмеханика появилась улыбка. Торгашову на миг показалось, что вопреки всем небесным законам солнце решило взойти с западной стороны..

После этого рейса судьба развела их в разные стороны. Орешкина летала с другими экипажами, но едва узнавала, что прилетел Торгашов, если у нее была свободная минута, бежала встречать самолет. Первый экипаж, первый самостоятельный рейс – такое запоминается на всю жизнь.

Вскоре Орешкину перевели на большие самолеты, она получила положенную ей форму, которая очень шла ей, хоть сейчас снимай на рекламный плакат, но в душе осталась прежней, наивной и непутевой.

Сведения о ней, как фронтовые сводки, продолжали поступать к Торгашову. Приносил их Грабок. Будто невзначай, каким-то непривычным снисходительным тоном, которым обычно говорят о близких людях, начинал рассказывать:

– Слышишь, командир, мне вчера тут донесли… Наша-то опять отличилась…

Оленьи камусы

Стадо оленей бежало вдоль узкого озера, сверху похожего на большой нож.

– Наконец-то, вот они! – перекрывая шум двигателя, крикнул командир вертолета Юрий Поротов, показывая рукой вперед. – Считайте, пока не разбежались!

Он облегченно рассмеялся и перевел вертолет на снижение. Уже несколько часов они искали это стадо, обшарили тундру от Саргантаха до Курейки, нужно было установить численность диких оленей, которые с наступлением холодов двигались от Ледовитого океана в глубь материка.

Все лето экипаж Поротова работал с геологами, возили на буровые цемент, одежду, продукты. И вот сегодня, когда прилетела замена, поступила заявка от охотоведов. Выполнив ее, они должны были сесть в Саргантахе, сдать вертолет прибывшему экипажу и отправляться рейсовым в Иркутск. После обеда, забрав на борт егеря, они вылетели на поиски, рассчитывая быстро выполнить задание…

Была еще одна причина торопиться в поселок. Перед отлетом домой нужно найти Чирка – шофера геологической партии, купить у него камус, или, проще говоря, заготовки для оленьих унтов. Договаривался с Чирковым второй пилот Димка Огурцов, когда тот привозил бочки с горючим. За камус Чирок драл безбожно, по десятке за шкурку. Вертолетчики согласились, каждому хотелось привезти домой подарок с Севера. Упрашивал Чирка бортмеханик Сергей Хлебников, самый молодой из экипажа, в прошлом году только закончивший училище. В Иркутске у него девушка, после этой командировки у них должна быть свадьба. Сергей долго размышлял, что бы подарить ей. Вспомнилось: как-то Маринка говорила, что мечтает иметь расшитые бисером оленьи унты, многие девушки в городе носили их. Но даже здесь, в Заполярье, найти унты оказалось не простым делом, в магазинах их не продавали. И вот сейчас Сергею, как и всем, хотелось поскорее закончить полет, и если повезет, то уж завтра к вечеру попасть домой.

Стадо вело себя странно, оно было чем-то напугано: впереди несся крупный вожак, за ним следом врассыпную катились серые, издали напоминающие перекати-поле маленькие оленята. Поротов чуть-чуть накренил вертолет, чтобы получше рассмотреть, что же так напугало животных. Там, где только что пробежало стадо, лежало несколько оленей, казалось, кто-то растерял по дороге цементные мешки.

– Волки, – предположил бортмеханик, заглядывая через плечо егеря.

– Что-то не похоже, – хмуро протянул егерь. – Давай, командир, подсядем. Посмотреть надо.

Они приземлились неподалеку от лежащих оленей. Хлебников по металлической лестнице спустился в грузовую кабину, открыл входную дверь.

– Сережа, – крикнул Поротов, – сходи с егерем, а я двигатель выключать не буду.

Придерживая рукой фуражку, Хлебников выпрыгнул на землю, отбежал от вертолета. Трава, прихваченная холодом, с хрустом, точно пережженная проволока, подминалась под ногами. Олень лежал, уткнувшись головой в болотную кочку, мох вокруг был усыпан красными точками. Поначалу Сережа подумал, что это брусника, которой было полно в тундре, но, приглядевшись повнимательней, понял – это кровь.

– Браконьеры, – высказал общую мысль егерь. – Видишь, что наделали.

Зеленые глаза у него вспыхнули, на щеках перекатывались желваки. Тяжело ступая, он подошел к маленькому олененку, который еще дышал. Пуля пробила ему шею, на выходе сделала рваную рану, откуда слабыми толчками стекала кровь и тут же впитывалась в мох. В темных блестящих глазах сумасшедшей красной точкой плясало заходящее солнце.

Сережку стошнило, он присел на корточки, ухватился рукой за куст карликовой березы.

«Кто устроил это побоище, зачем? – промелькнуло в голове. – Ведь на оленей сейчас запрещено охотиться». Если бы ему еще несколько минут назад сказали, что такое возможно, он бы не поверил.

Вырос он в городе, оленей видел только один раз, да и то в зоопарке. Но тогда они произвели на него тягостное впечатление, мутными безразличными глазами смотрели они через решетку, посетители почти не задерживались около них. Но, как видно, и здесь им жилось несладко.

– Для чего они их? – спросил он у егеря.

– Кто их знает, может, кому-то рога понадобились, камус, а может, просто пострелять захотелось. Есть здесь и такие.

Егерь, согнувшись, ходил по берегу, высматривал следы, но тех, которые он искал, не было.

– А сколько нужно на унты? – поинтересовался Хлебников.

– В зависимости от размера, двух-трех оленей хватает.

Вдруг чуткое ухо бортмеханика, привыкшего моментально отличать посторонние звуки, уловило шум мотора, пробившийся сквозь свист вращающегося винта. Он шел откуда-то из-за озера. Сережка приподнялся.

Прикрываясь чахлым лесом, все дальше в тундру на большой скорости уходил вездеход.

– Вот они! – воскликнул Сережка.

– Не слепой, вижу, – буркнул егерь и крупными прыжками бросился к вертолету.

Поротов тоже заметил вездеход. Прикрыв ладонью глаза, он следил за ним взглядом охотника.

– Давай догоним, я номер запишу! – крикнул егерь, на ходу доставая из кармана блокнот. Командир подождал, когда Сергей захлопнет дверь, затем приподнял вертолет над землей. Выждав, когда мотор выйдет на взлетную мощность, он резко, почти винтом вперед, бросил вертолет за вездеходом. Через несколько минут они догнали машину. Поротов подвел вертолет вплотную, но на том месте, где обычно находился номер, виднелось желтое глинистое пятно. Это был известный браконьерский прием.

– Соображают – замазали, – протянул Огурцов. – Чья бы это могла быть машина?

– Таких здесь много, – отозвался егерь. – У нас в хозяйстве две, у геодезистов, геологов есть, да мало ли у кого. Попробуй потом разберись.

– Не пойман – не вор, – согласился Огурцов.

– Уж это точно, – насмешливо заметил Поротов. – Скоро тундра без оленей останется.

Он замолчал, разглядывая вездеход. Вездеход шел быстро, слегка покачиваясь на неровностях, сверху он напоминал паука, разматывающего за собой тонкую паутину. Поротов уже не первый год летал на Север. Раньше, до того как в Заполярье нашли газ, оленей можно было увидеть в любом селении, теперь же только на картинках, украшающих магазины и столовые. Поселки здесь разбросаны друг от друга на сотни километров, егерей не хватает, браконьерам живется вольготно.

– Ничего, мы их заставим остановиться, – улыбнулся Поротов.

Обогнав вездеход, вертолет завис в метре от земли, преграждая ему путь. Вездеход круто развернулся, прибавил скорость и, не разбирая дороги, помчался в сторону леса, едва заметного на горизонте. Поротов вновь догнал машину, снова преградил ей дорогу. Вездеход мчался на них, не сворачивая. Он шел на таран. Через стекло были видны наполовину прикрытые фуражками бледные лица. Поротов рванул шаг-газ на себя, едва успев убрать вертолет из-под удара. Случись такое летом – быть беде. Поротов невольно перезатяжелил винт, но сейчас было холодно – винт врезался в воздух, как в густые сливки.

– Пьяные гады, – зло выдохнул он.

– Командир, давай на базу, – сказал Огурцов. – Гоняться сейчас за ними – пустое дело. Да и поздно, горючее на пределе. Чуть ли не весь день летаем. Сколько там еще осталось?

– Что, так и отпустим? – недоуменно спросил Сережка.

– А что сделаешь? У нас, кстати, такие гонки не предусмотрены заданием. Поломаем вертолет, кто отвечать будет?

Он ткнул пальцем в уходящий вездеход:

– С них как с гуся вода. Зачем нам под колеса лезть? Пусть едут.

Хлебников не ответил, опустился в грузовую кабину, заглянул в горловину дополнительной пятисотлитровой бочки:

– Бензина еще на час полета.

– Хорошо, – сузил глаза Поротов. – Еще можно пару заходов сделать.

Его захватил азарт погони, командир чувствовал себя уязвленным. Нет, пора остановить этих разбойников, пора! Хотя второй пилот в некоторой степени был прав: за такую самодеятельность могли и наказать.

– Командир, поздно уже, не успеем в поселок, – попытался остудить Поротова второй пилот.

– Перестань. Никуда не денутся твои унты.

Вездеход вновь стал приближаться. Он шел к лесу, там для него было спасение. Сидевшие в машине это прекрасно понимали. К тому же скоро должно было стемнеть: солнце уже цепляло макушки деревьев, небо было бесцветным, точно вылинявшим.

Поротов догнал вездеход, уравнял скорость и резко, словно молотом, ударил несколько раз колесом по кабине вездехода. Тот притормозил. Браконьеры растерялись, они не ожидали такого от вертолетчиков. Затем машина чуть-чуть отвернула в сторону, приоткрылась дверка, высунулся тонкий, как жало змеи, ствол. В ту же секунду по днищу вертолета точно вытянули бичом. Вертолет накренился, едва не зацепил несущим винтом за землю. Поротов выровнял вертолет, набрал высоту.

– Я же говорил, – забубнил Огурцов. – Они же ни перед чем не остановятся. – Глаза у него округлились, стали походить на медные пуговицы, тусклым зеленоватым налетом в них ползал страх.

– Эх, жаль ружья нет, – вздохнул егерь. – Я бы их, как волков, сверху перещелкал.

– Ружье есть, да толку-то от этого. – Поротов длинно выругался.

В прошлом году на Таймыр завезли мускусных быков из Канады, выпустили в тундру. Через некоторое время появились волки. Охотовед, который летал с пилотами на отстрел, говорил, что волки для быков не самое страшное, основная опасность для них – браконьеры. «Было бы во что стрелять, а желающие найдутся. Ружья-то почти у каждого», – с горечью ронял охотовед.

Выстрел из кабины не был случайным. Эти люди в самом деле пострашней волков.

Из грузовой кабины поднялся Хлебников; он осматривал днище вертолета; лицо у него было хмурое, злое.

– Четыре пробоины, они картечью саданули, – доложил он, – вот смотри!

На ладони бортмеханика блеснули мятые свинцовые жилки, казалось, еще немного, и они вопьются в тело.

– В рамке компаса нашел, – объяснил Сергей.

– Сережа, слей в ведро бензин. Мы их сверху обольем, а потом из ракетницы, – сказал командир.

Сергей встретился взглядом с командиром, еще не до конца веря тому, что услышал.

– Давай побыстрей, а то уйдут. Лес рядом.

Хлебников спустился обратно в грузовую кабину, нашел ведро, слил с него бензин из бочки. Вдвоем с егерем они приоткрыли дверь, и, когда под вертолетом оказалась брезентовая крыша машины, Сережка вылил из нее бензин. Егерь тут же выстрелил из ракетницы. Между вертолетом и машиной, казалось, произошло короткое замыкание; ракета ударилась о брезент, отскочила в сторону. Машина вспыхнула как факел. Еще некоторое время она продолжала двигаться к спасательному лесу, он был недалеко, в какой-то сотне метров, но потом резко затормозила. Из нее, точно бешеные тараканы, врассыпную бросились люди. Впереди всех бежал Чирок, его длинную нескладную фигуру они узнали сразу же.

– Вот чудаки, – рассмеялся Поротов, – дальше тундры не убежите, а отвечать все равно придется.

Вертолет приземлился неподалеку. Хлебников снял бортовой огнетушитель, загасил пламя на машине.

В кабине нашли около сотни обрубленных ног оленей; валялись ружья, бутылки из-под водки. Пахло бензином, паленой шерстью.

– Камус добывали. Может быть, для нас, – шепотом, чтобы не услышал егерь, сказал Огурцов Сергею. – Придется невесте валенки носить.

– Такие унты мне не нужны, – буркнул Хлебников.

Не в силах больше оставаться около вездехода, он поднял огнетушитель и зашагал к вертолету.

Совсем неожиданно там, где невысокий лес узкой полоской сбегал в болото, Сергей увидел олененка. Отбившийся от стада олененок бестолково смотрел на вертолет, наверное, принимая его за большого оленя. Низкое солнце насквозь просвечивало его. Казалось, он вот-вот расплавится, сгорит бесследно. Но вот олененок вздрогнул, что-то напугало его. Как из катапульты, он взвился вверх и быстро, легко помчался по тундре.

Волчонок

После окончания десятого класса Севка Герасимов пришел к грустному выводу, что его жизнь не удалась, потеряла всякий смысл, и остается лишь выяснить, кто в этом виноват и что делать дальше. К столь неутешительным мыслям Герасимова подтолкнули события, которые произошли за последние полгода. После зимних каникул его чуть было не выгнали из школы за пьянку, потом он был готов сам бросить ее, чтобы каждый день не видеть нахальное и самодовольное, как у английского дога, лицо одноклассника Левки Трухина.

Он бы ушел в другую школу, но в Барабинском предместье других не было, а до ближайшей городской – топать семь километров. В самые грустные минуты Севке казалось, что судьба обделила его всем и он лишен даже права выбора. Известно, место рождения, отчий дом, семью, друзей детства не выбирают. Но, как выяснилось, одноклассников – тоже. Нет, они были не хуже и не лучше других. Но вот некоторых он с удовольствием утопил бы в болоте, которое было такой же мрачной частицей его жизни. В распутицу, выбираясь на твердую дорогу, он с грустью убеждался, что живет в самом не приспособленном для этой цели месте – на Куликовом болоте. Само название пошло от болотистой поймы, которая со всех сторон обступала предместье и с ненасытной жадностью поглядывала на спасшиеся от него на плоском песчаном холме каменные дома. В последние годы там были построены новые пятиэтажки, там же находилась и школа. Чуть ниже, у сравнительно сухого подножия, лепились двухэтажные деревянные бараки. А дальше, насколько хватало глаз, Куликово болото с крохотными, наполовину притопленными улицами и огородами, с покосившими заборами и столбами, с тухлыми озерцами и заросшими вечнозелеными лывами – настоящий рай для комаров, который местные в шутку называли своей Амазонией.

Севке иногда казалось, что все происходящие в мире изменении обитателей Куликова болота не касались. Со дня основания поместья они были предоставлены самим себе, и если кто-то и приходил к ним на улицу, то чтобы убедиться: есть места, где люди живут беднее и хуже, чем они сами. Вообще, у черта на куличках, где, казалось, все было обречено на выживание, трудно было искать справедливости. Если она и существовала, то, уж конечно, не на болоте и не в предместье. А в школе и подавно! По его глубокому убеждению, там, где всем заправлял Трухин, ее не могло быть и в помине. За примерами далеко ходить не надо.

После сдачи экзаменов десятиклассников, как обычно, оставили в школе на практику. Трухин приходил вовремя, и его тут же отпускали в спортзал – он был капитаном сборной школы по баскетболу. Севка, глядя ему вслед, с усмешкой думал: перетаскивать парты, выносить мусор и мыть полы приходится одним, а в это же время тренироваться, петь песни и готовиться к разным там математическим, географическим и прочим олимпиадам – другим. Выполнив свое дневное задание, Севка заходил в спортзал, садился в уголке и сквозь тугой стук мячей ловил обрывчатый смех, громкие крики, резиновый скрип о деревянный пол кед и кроссовок. Тот мир, куда он стремился, был от него на расстоянии вытянутой руки, но он был закрыт именно Трухиным, и никем более.

Как-то уже в последний день практики, разыскивая своего напарника Борьку Пыженко, он вновь зашел в спортзал. После занятий баскетболистов они должны были с ним помыть там пол. Тренировка заканчивалась, и многие уже собирали свои спортивные сумки. У щита оставались Левка с Машей Гладковской. Они поочередно, видимо, на спор, бросали мяч в кольцо.

Герасимов вспомнил, что и у него был давний спор с Трухиным на десять бросков. Поглядывая на них, Севка решил, что наступил момент напомнить об этом. Пусть Маша будет судьей и свидетелем. Он подошел к щиту и, улучив момент, перехватил отскочивший мяч. Но вместо того, чтобы сразу напомнить о споре, желая показать, что и он не хуже некоторых, топая своими армейскими ботинками, зигзагом повел мяч к щиту. Трухин догнал его и, толкнув в спину, повалил на пол.

– Куда прешь в своих бахилах?! – бросил он, когда Севке снизу вверх посмотрел на него. – Шляются тут разные.

– Герасимов, ну зачем же в уличной обуви и в зал?! – обернувшись на шум, крикнул физрук. – Свой же труд не уважаете/

Севка поднялся и, почувствовав подплывавший к горлу горячий комок, хотел врезать Левке, но поймал умоляющий взгляд Маши Гладковской, сжал кулак и, поднявшись, медленным шагом вышел из спортзала. Свернув за угол, он хотел по обыкновению пойти к школьному сторожу Кузе, но потом решил, что дождется и вломит Левке здесь, в школьном саду. Больше терпеть его хамство было невыносимо.

Только что прошел дождь, остро пахло свежей тополиной листвой, где-то рядом по-летнему сыто чирикали воробьи, словно еще не до конца веря, что весь школьный двор, дорожки, тополя, лужи – все до осени отдано им в полное распоряжение. Порывшись в кармане, Севка бросил им хлебных крошек. Они, расталкивая друг друга, стали драться за самый крупный кусочек. И, глядя на них, Севка начал понемногу успокаиваться. Он вспомнил, как несколько дней назад, освобождая для покраски кабинет биологии, под портретом Дарвина прочел, что самая жестокая борьба – это внутривидовая. Впрочем, это Севка знал и без Дарвина. Сборная школы по баскетболу была чемпионом города, и у Герасимова, как и у многих, была давняя мечта попасть в нее.

Еще в шестом классе он записался в секцию баскетбола, но на первой же тренировке поругался с Трухиным. Левка был капитаном и всех новичков заставлял подавать ему мяч после броска по кольцу. Севке это быстро надоело, и когда опять настала его очередь, он с двух рук показал Трухину фигуры из трех пальцев. Левка решил поставить его на место. Но сам этого делать не стал, поручил своему вечно что-то жующему дружку – Ваське Коннову, которого за пухлость и округлость звали Батоном. Тот после тренировки расквасил Герасимову нос, а Трухин пригрозил, что, если он кому-то пожалуется, будет еще хуже. Севка перестал ходить в спортзал. Пусть Трухина обслуживают те, кому это нравится.

Однако с той поры получалось, что куда Севка ни сунется, везде натолкнется на Левку Да если бы только на него! Говорят, обида прощается, но не забывается. С той маленькой стычки между ними началась большая вражда. Нет, они не показывали своих истинных чувств, по утрам шли в одну школу, молча кивали при встрече на улице, заходили в один класс, решали одни и те же задачи, но все знали, что Трухин и Герасимов – непримиримые соперники. Впрочем, и соперниками назвать их было трудно; в классе везде и во всем Левка шел первым номером. Каким шел Севка – этого не знал никто. Трухин иногда приглашал Герасимова на переменах поиграть в подкидного дурака, заранее зная, что Севка окажется тем крайним, кому, как самому невезучему, достанутся все щелбаны. И перестал приглашать, когда Герасимов стал оставлять в дураках других.

Севка не раз задавал себе вопрос: почему одни всегда были в центре внимания, а другим предназначалась роль мальчиков для битья? И почему им стал именно он – Севка Герасимов? Вообще, драки в поселке были не новостью, но ему доставалось чаще и больше других. И заступиться было некому. Приходилось надеяться только на свои ноги. После очередной стычки он пару дней зализывал синяки, потом снова шел на улицу, чтобы через полчаса с разбитым лицом вновь удирать домой.

Он замечал, что Трухин прыгает в высоту на метр шестьдесят, и об этом говорит вся школа. Он, Севка, следом берет ту же высоту, и все словно в рот воды набрали. Часто, желая поставить его в пример, их классная, далекая от спорта Любовь Ароновна говорила, что у Трухина красивая спортивная походка. Все девчонки на вечерах хотели, чтобы на танец их пригласил именно он – Левка Трухин. А вот его, Севку, обходили стороной. Какими мерками и линейками они при этом пользовались, одному Богу известно. Образ сложился и, как клеймо, на всю жизнь. Впрочем, у Левки можно было кое-чему поучиться. Например, он хорошо играл на электрогитаре в школьном инструментальном ансамбле. Севка, глядя на Трухина, тоже научился играть на гитаре, но это дела не поменяло. К ансамблю его не подпускали и на пушечный выстрел. Там задавала тон Левкина компания. Трухин первым в классе научился кататься на доске, которую он называл скейтом. Севка был тоже не прочь покататься на доске, но, во-первых, ее у него не было, а во-вторых, на Куликовом болоте сроду не было асфальта.

Герасимов понимал: мнение не рождалось сразу, оно складывалось и лепилось постепенно, мазок за мазком. Как и водится, он думал о себе лучше, окружающие – хуже. Самое обидное, что в отношении него не было даже середины. Более того, увидев, как болезненно он реагирует на шутки в свой адрес, начинали изощряться и даже цеплять отца. Как-то, опаздывая в школу, Севка пошел напрямую через болото и попал в наледь. Выступившая вода прихватила валенок. Он рванул ногу, подошва осталась припаянной ко льду. Кое-как он допрыгал до школы, опоздав на контрольную. Когда Любовь Ароновна, которую все для краткости называли Вороной, принялась по обыкновению его ругать, он не выдержал и начал вытирать рукавом глаза.

– У него валенок выпить просит, – пошутил Батон.

– Что за моду взяли, чуть что – слезы, – хмуро сказала классная. – И не стыдно. Что, и в армии плакать будешь? Чтоб завтра отец был в школе.

– Он не сможет, – сказал Севка.

– Он в пивбаре опохмеляется, – хихикнул сзади Батон. – Может, уже и лежит.

Севка тут же развернулся и въехал Батону по жирной ряхе. От неожиданности тот, как черепаха, втянул голову в плечи.

– Это еще что за фокусы? – закричала Ворона. – Герасимов, кто тебе позволил распускать руки? А ну, оба – вон из класса! И чтоб завтра ваши родители были в школе!

В школьном коридоре они сцепились с Батоном не за жизнь, а на смерть, но подоспел школьный сторож Кузя и своими огромными ручищами растащил их в разные стороны. А жаль! Батон переступил грань, после чего Герасимов считал своим прямым долгом вмазать ему на полную катушку. Он по-подлому решил воспользоваться случаем, о котором Севка даже в дурном сне старался не вспоминать.

Как-то во время урока его вызвал из класса Борька Пыженко и сказал, что минуту назад видел его отца лежащим на снегу возле пивбара.

– Надо что-то делать, вдруг еще замерзнет, – сказал он.

С Пыженко они добежали до пивбара, и Севка действительно увидел лежащего отца. Он попытался поднять и поставить его на ноги, но тщетно – родитель мычал, его упорно тянуло к земле. Пыженко достал где-то санки, и на них они отвезли отца домой.

Природа щедро наделила Севкинова отца здоровьем. Кроме того, еще и золотыми руками. Так же щедро он всем и разбрасывался. По части столярных и слесарных работ в поселке ему не было равных. Но это и стало причиной всех его несчастий. Расчет с ним был один – бутылка водки.

– Ты, толстомордый, моего отца не трогай, – тихо, но внятно сказал Батону на перемене Севка. – И впредь запомни, больше предупреждать не буду, голову оторву.

– Лев, а Лев! – крикнул Батон. – Смотри, Герасим осмелел, угрожает. Может, по стенке его размазать?

– Это он, должно быть, с перепоя, – рассмеялся подошедший Трухин. – Ты ему прости. Его жалеть полагается.

Но Батон жалеть не собирался. Он принес в класс пакет с пустыми пивными бутылками и на перемене запихал Герасимову в стол. Севка их обнаружил, когда начался урок. Одна из бутылок выскользнула и, загремев, упала на пол.

– Герасимов, это что такое? – удивленно покосилась на него историчка.

– А это он пушнину принес, сдавать будет, – спокойным голоском подсказал Батон. – На новые валенки.

В ответ раздался дружный хохот. Но представление испортила Маша Гладковская. Она подскочила к Батону и срывающимся голосом крикнула:

– Коннов, как тебе не стыдно! Чего привязались к человеку? Уверены, что он вам не ответит? Так поступают только подлецы и трусы!

Неожиданно ее поддержал Трухин. Он подошел к своему дружку и потребовал, чтобы тот собрал бутылки и выбросил в мусорку.

– Лев, ты это чего? – залепетал Батон. – Ведь я просто хотел пошутить.

– Чтобы шутить, надо иметь мозги, – обрезал Трухин.

После случая с валенками Трухин со старостой класса Катей Кобелевой и Машей Гладковской пошли в учительскую. Там Левка сказал, что переговорит матерью, которая возглавляла школьный родительский комитет, чтобы оказать материальную помощь Герасимову. Это Севке передала соседка Ольга Тарабыкина, сказав, что все это узнала случайно из разговора между Кобелевой и Гладковской. Она пожалела его и не сказала главного: было решено взять над Севкой шефство, не то он, мол, может, как и родитель, спиться. Что не сказала Тарабыкина, выболтал Батон. Севке было обидно слышать в свой адрес такие слова. Но что поделаешь, он сам дал им такой повод.

На зимних каникулах Герасимов впервые решил сходить на новогодний школьный вечер. Ничего особенного для себя он там не увидел. Левкин ансамбль играл, другие, в основном девчонки, танцевали. Как обычно, на Севку – ноль внимания. И в перерыве, перед тем как идти домой, он зашел в туалет и увидел, что Трухин, Батон и Васильев – главные школьные музыканты – откупоривают бутылку вина. Заметив Герасимова, Батон глянул на Левку и хотел спрятать бутылку, но тот, улыбнувшись, налил Севке в стакан вина.

– Давай, Герасим, с нами, – сказал он. – А то ты что-то все время дуешься на нас как мышь на крупу.

Честно говоря, Севке и самому надоело находиться как бы на отшибе. А тут такой случай, сами руку протягивают. Ну и пусть, что в ней стакан. Они-то выпивают. Что, он хуже других? Вино ударило в голову. Севка о чем-то заговорил, сказал Левке, что давно хотел помириться. Левка налил еще. А после Севка попросился вместе с ними выступить со сцены.

– Это можно устроить, – подмигнув Батону, сказал Трухин. – Но только, чтоб всем было весело.

– Это я вам гарантирую, – пообещал Севка. – Я спою песню.

Музыканты вывели Севку на сцену, Левка протянул гитару.

– Что будешь играть? – спросил он. – Как объявить?

– А счас услышите – сюрприз.

Довольный и счастливый, Севка смотрел со сцены на застывшие в ожидании лица одноклассников, видел строгие глаза Кати Кобелевой, которая ему давно нравилась, Машу Гладковскую, озабоченную Любовь Ароновну. Она поощрительно улыбалась, пока Герасимов настраивал под себя гитару, слегка насторожилась, когда он вдруг в сумасшедшем темпе начал отбивать что-то вроде быстрого марша по днищу гитары ладонями, и заерзала, оглядываясь по сторонам, когда Севка, ударив по струнам, затрясся, как в лихорадке, и хрипящим голосом начал кричать:

Мама любит танго, папа любит джаз,

А младший брат за диско черту душу отдаст.

А баба Люба, а наша Люба – понимает меня,

Потому что любит рок-н-ролл, как и я!

Как иногда говорила Севкина мать, что ни дурно, то – потешно. А уж его одноклассники потешились вволю. Но вино не дало ему развить успех. Он смутно помнил, что в конце концов оказался в классе, вокруг него толпились девчонки и совали под нос нашатырь. Любовь Ароновна, не первый год работающая в школе, все просекла. И как ни старались, скрыть от нее пьянку не удалось. В понедельник Севка стоял в учительской, напротив сидела испуганная мать. Стоял вопрос об исключении из школы. Герасимов никого не выдал. Он только попросил прощения и пообещал, что такое больше не повторится. Любовь Ароновна сказала слово в защиту, и его оставили до первого предупреждения. А оно не заставило себя ждать.

Произошло это на родительском собрании. Как водится, обсудили текущие вопросы о дисциплине, успеваемости. А в самом конце Левкина мать, Таисия Ефимовна, вышла к учительскому столу с импортной картонной коробкой. Как выяснилось, в них были адидасовские кроссовки. Лицо Любовь Ароновны тут же приобрело торжественное выражение.

– Вы знаете, в какое время мы сейчас живем, – с нотками, которые у нее проскальзывали только по особым случаям, начала она. – Не только государство должно заботиться о подрастающем поколении, но и мы, родители, по возможности, можем и должны помогать тем, кому живется непросто. Мы тут посовещались и решили помочь Герасимову. Жаль вот только, что его родители не нашли возможности прийти на собрание, но это не меняет сути дела.

Севке стало ясно, зачем его попросили остаться. В пятом классе Севка взял бы кроссовки, и дело с концом. В восьмом – еще подумал бы. Но в десятом ему уже было известно, что просто так ничего не делается. И верно, в конце своей речи классная решила напомнить, что надо оправдать доверие хорошей учебой и примерным поведением.

– Лучше вы их носите сами, – выслушав напутствие, буркнул Герасимов. – А я ваши подарки в гробу видел. Нашли сироту.

Это был неслыханный вызов. Оскорбленная в своих лучших чувствах классная не сдержалась и начала укорять:

– Мы тебе искренне решили помочь, а ты нам решил плюнуть в лицо.

Герасимов поднялся и бочком вышел из класса: сами придумали, пусть сами и разбираются. Переждать бурю он решил, как и всегда, в школьной сторожке у Кузи.

Кузьма Андреевич Огарков, которому не было еще и тридцати, в свое время служил в танковых войсках. После ввода наших войск в Афганистан в одном из боев он был тяжело ранен.

Танк подорвался на фугасе, и Кузьме размочалило ноги. После лечения ему дали инвалидность, и он, распрощавшись с армией, пристроился работать сторожем в школу. Он знал всех учеников в лицо. И его знали все. На территории, огороженной школьным забором, Огарков обладал властью не меньшей, а может быть, даже большей, чем директор школы. Того – боялись, Кузю уважали: за огромную силу, которую он изредка, но все же пускал в вход, за спокойный добрый нрав. Обычно у Кузи ошивался, как он сам выражался, брак в учительский работе: двоечники, лоботрясы и хулиганы. Когда кого-то выгоняли с уроков, те обычно шли в сторожку: одни, чтобы найти утешение, другие – провести время, пересидеть бурю в тепле, поиграть в карты. У Кузи это не возбранялось. Потягивая пиво, он что-то мастерил на верстаке, с какой-то грустной улыбкой поглядывал на прогульщиков и тихо напевал свои военные песни. Он давал приют всем, и за одно это был любим школьными изгоями.

Севке особенно нравилось, что на стенах сторожки, которая одновременно была для Кузи и домом, можно было увидеть вырезанные из журналов фотографии знаменитых баскетболистов: нашего Александра Белова и американца Чемберлена, вратаря Льва Яшина и певца Владимира Высоцкого. И еще с белой бородой Хемингуэя. Почему Хемингуэя, Кузя не мог объяснить. Он говорил, что с удовольствием наклеил бы Джека Лондона за его рассказ «Любовь к жизни», но портрет знаменитого американца ему не попадался. Вместо него он наклеил фотографию Рузвельта в инвалидной коляске. Рядом с ним поместил портрет Сталина. Кроме того, стены были увешаны портретами русских царей и генеральных секретарей. В последнее время они менялись как перчатки. Когда приходил новый, старого школьное начальство просило убрать с глаз подальше. Кузя уносил портреты к себе и вывешивал в сторожке, восстанавливал, как он говорил, историческую справедливость. Последним в ряду знатных покойников висел похожий на монгольского хана Константин Черненко. А еще у сторожа скопилась библиотечка попавших в немилость книг и журналов. Школьное руководство знало Кузины странности и недостатки, но закрывало на это глаза.

– Случись что, Кузьма Андреевич закроет любую дыру, – говорила директорша. – Он на одну зарплату – и столяр, и сантехник, и истопник, и завхоз, и милиционер в одном лице. Попробуйте найти другого.

Особенно возрос авторитет Кузи после того, как поселковая шпана облюбовала школьный двор, чтобы собирать дань с учеников. После нескольких жалоб Кузя решил проследить за подотчетной ему территорией. И вскоре выявил и отловил одного малолетнего рэкетира. Взяв за ухо, он отконвоировал его до школьных ворот. И, пригрозив, выпустил на волю. Вечером в сторожку ввалились взрослые покровители. Кузя, выслушав их, попросил убраться вон. Те начали угрожать. И тогда Кузя с криком: «А вы знаете, что такое танковая атака?» – бросился на них с костылем. Очевидцы рассказывали, что гнал он их, как гусей, до школьных ворот, аж пятки сверкали. Утверждали, что одного он даже вышвырнул через ограду.

Севку тянуло в сторожку, как магнитом. Поставив перед ним кружку с чаем, а себе бутылку пива, Кузя мог долго рассказывать о своей службе: как танковая колонна входила в Кабул, как жили среди афганцев; говорил о войне, которая все еще продолжалась в его душе. А потом вставлял в магнитофон свою любимую кассету и на полную громкость врубал «Марш танкистов».

Заводов труд и труд колхозных пашен

Мы защитим, страну свою храня,

Ударной силой орудийных башен,

И быстротой, и натиском огня…

Севка во весь голос подпевал Кузе. Его подкупало, что, в отличие от учителей, бывший танкист говорил и пел с ним как с равным, нисколько не жалея о своем печальном прошлом. Более того, Севка чувствовал, что Кузе он нужен не меньше, чем тот ему. Узнав, что у Севки не складываются отношения со сверстниками, Огарков спокойно заметил, что такое бывает и надо уметь постоять за себя. И тут же показал несколько приемов для самообороны. Севке понравилось. Оказывается, можно легко и просто не допускать противника до себя. Кузя порылся в своих архивах и достал скопированную брошюрку по каратэ.

– Рост можно измерять сантиметром, способности – оценками учителей, одежду – карманом родителей, – сказал Кузя. – Но чем и как измеришь силу духа? А для достижения победы это – главное. На, прочти, а потом поговорим, – сказал он.

Инцидент с вручением кроссовок закончился скучно и привычно – его родители были вызваны в школу. И снова Севку оставили до последнего предупреждения.

Узнав, что Севка отказался от кроссовок, Кузя порылся у себя в кладовке и принес солдатские ботинки на толстой подошве и с высокой голяшкой. Их сунули в его вещмешок друзья спецназовцы, когда раненого отправляли в Союз. Ботинки были американскими. Они взяли их в караванном грузе, который шел из Пакистана в горы к душманам.

– Мне их не носить, – сказал Кузя, задрав штанину и обнажив протез. – Тут специальная обувь требуется. А тебе, я думаю, в самый раз будут.

Севка молча переводил взгляд то на ботинки, то на Кузю. Это был царский подарок. О таких ботинках можно было только мечтать.

– Дают – бери, бьют – старайся дать сдачу, – улыбнувшись, сказал Кузя.

Ботинки оказались великоваты, и Севка дома спрятал их под кровать. Он решил, что вырежет войлочную стельку и тогда они будут в самый раз. Но вечером, вернувшись домой, он увидел, что отец вертит ботинки, рассматривая их со всех сторон, затем примерил и, должно быть, не зная, откуда они появились и как с ними поступить, вопросительно посмотрел на Севку. Ко всему, что приходило в дом, отец относился философски. «Бог дал, Бог взял», – говорил он. Севку так и подмывало спросить, почему родитель говорит и действует от имени Бога и уносит из дома последнее.

– Папаня, ты на них губу не раскатывай, – сказал он. – Мне их подарили.

– Хороший подарок, – отметил отец. – Настоящая кожа, и сделаны неплохо. Век не сносить. За них, я думаю, дадут неплохие деньги. Можно будет взять несколько пар наших ботинок.

– Не подкатывайся.

Севка забрал у отца ботинки. Когда он в них появился в школе, то его обступили, долго разглядывая иностранные буквы. Затем Левка отозвал его в сторону и предложил за них пятьдесят рублей. Севка мотнул головой, сказав, что, во-первых, эти ботинки как нельзя лучше подходят для болота, по которому он каждый день ходит в школу, а во-вторых, ноги в них – как в броне, и теперь те, кто раньше во время футбола безнаказанно бил его по ногам, пусть поостерегутся. Трухин это понял по-своему и накинул десятку.

– Лев, такие вещи не продаются и не меняются, – сказал Севка.

– Ну хочешь, я тебе за них дам сотню.

– У тебя, видимо, с головкой того – перегрелась, – не без ехидства сказал Севка. – Остынь, я русским языком говорю: ботинки – трофейные и не продаются.

После этого разговора Севкины ботинки стали предметом особого внимания. Когда на литературе «проходили» Тургенева, по классу был пущен боевой листок. Севку изобразили в огромных башмаках, которыми он толкал в воду маленькую собачку. Внизу рисунка были написаны стихи:

Герасим обманул свою Муму,

Заморским башмаком спихнул ее в волну,

А после поминал ее блином

И запивал дешевеньким вином.

Севка прочитал и сделал приписку:

Гадали в школе, кто сей блин?

Им оказался Лев Трухин.

Обида на Левку не пропадала, а наоборот, уползала все глубже и при стычках с ним напоминала о себе, жаля душу, как змея. Ну, разве он виноват, что мать у него всего лишь уборщица в магазине и не может, как мать Левки Трухина, которая работала главврачом, обслуживать всех учителей? Укоряют, что его отца часто видят выпившим. Когда он начинал высказывать это отцу, тот поднимал вверх указательный палец и глубокомысленно изрекал:

– Вот проживешь с мое, тогда учи.

– Проживу, но водку пить не буду, – насупившись, говорил Севка.

– Это хорошо, – отвечал отец и тут же безвольно разводил руками, мол, нету него против алкоголя иммунитета.

Утешало одно: в предместье пили многие. И некоторые в таком виде приходили на родительские собрания. Севкин отец на собрания не ходил. Он считал, что сын учится хорошо и, подвыпив, частенько хвастал Тарабыкину:

– Севка у меня головастый, будет из него толк.

– Есть некоторые способности, но надо их развивать, – соглашался Тарабыкин. – Думаю, тебе его после школы в какое-нибудь военное училище надо определять. Чтоб мог учиться на полном гособеспечении. Смотри, я могу похлопотать, сам понимаешь, сейчас везде, куда ни сунься, – конкурс родителей.

– Пусть всего сам добивается, – нахмурившись, говорил отец. – Мы вон после войны по огородам мерзлую картошку собирали.

– По-моему, у тебя, Ваня, война до сих пор продолжается, – вздыхал Тарабыкин. – Умные люди говорят: самое верное вложение средств, это – в детей. Или я ничего не понимаю в жизни?

Кто-кто, а уж Тарабыкин в жизни разбирался. Александр Борисович родился в славном украинском городе Жмеринке. с детства он мечтал стать музыкантом, учился играть на скрипке, Но потом родители переехали в Харьков, там померли, и ему пришлось работать официантом в ресторане. Возможно, он и до сих пор работал бы, как он выражался, в высокоинтеллектуальной сфере обслуживания, но его сгубила страсть к карточным играм. На этой почве он имел проблемы с законом. Как-то, желая избежать принудительного изменения местожительства и других сопутствующих неприятностей, после очередного крупного проигрыша он решил поломать карту и укатил жить аж в Америку. Однако вскоре вернулся обратно, понося всех, кто придумал сладкую сказку о заморской стране. В Иркутск он решил податься по одной простой причине: от Америки у него сохранились теплые меховые ботинки и нежелание встречаться с прежними харьковскими знакомыми. На этот раз свою новую жизнь решил начать с торговли цветами. В Барабинском предместье купил дом рядом с Герасимовыми и весь приусадебный участок застроил огромной теплицей. Дела шли неважно, рынок был под контролем южан, приходилось отстегивать им за крышу, но Александр Борисович не унывал и, щурясь от стекольных бликов, частенько подшучивал над собой:

– Вот, раньше был простым евреем-официантом, в Америке – негром-посудомойкой, теперь на старости лет стал китайцем-огородником. Эх, знал бы прикуп – жил бы в Сочи!

После длительного запоя, когда уносить из дома и пропивать уже было нечего, Севкин отец шел к Тарабыкину. Он знал: Александр Борисович не даст пропасть и войдет в его тяжелое положение. Нет, отец не просил на опохмелку, он приходил с проверкой Тарабыкинского тепличного хозяйства. Недостатков и недоделок у Тарабыкиных было множество. Тыкая в них пальцем, отец начинал ворчать и пугать, что если сейчас же их не исправить, то все полетит к чертям. Александр Борисович притворно начинал охать и ахать, поднимая к небу руки. Почувствовав, что клиент созрел, отец сам же и принимался исправлять выявленные недостатки. Часто в этом деле ему помогал Севка.

Он знал, что, если отец начинал что-то делать руками, можно было какое-то время жить спокойно. После работы Тарабыкин приглашал за стол и, выпив рюмку-другую, начинал рассказывать о своих многочисленных похождениях. Севке нравилось слушать Александра Борисовича. Тот умел не только показывать разные карточные фокусы, но и весело рассказывать о том, как в молодости после выигрыша ему частенько приходилось уносить ноги.

– Я, сдуру наслушавшись, покатил к своей американской родне. Меня, конечно, встретили, пристроили работать. В ресторан – посудомойкой. Конечно, жить было можно, но я не мог без нашей природы. А после дела пошли совсем плохо. Жизнь в рассрочку. Пришлось уносить ноги. От сотворения мира человек борется за выживание, – почти слово в слово повторяя Дарвина, вздыхал Тарабыкин. – Везде и во всем. В спорте, карточной игре, на сцене, на работе – всюду, где есть ему подобные. Кто сильнее, быстрее, остроумнее, находчивее, в ход пускает самые веские аргументы. Приз один – победа, влияние, слава. Чтобы выжить, надо иметь звериный нюх. Просчитывать ситуацию наперед. Не только руками работать, но прежде всего головой. Люди могут легко отдать тысячу и убить за рубль. Вот, возьмем ресторан. Вы думаете, туда приходят покушать? Ошибаетесь. Это на Западе ходят кушать, а у нас столик – это маленькая сцена, если хотите, спортивная площадка. Человек пришел не просто отдать деньги, он пришел сыграть самого себя. Моя задача была помочь ему в этом. По сути, я и первый зритель, и наиважнейший участник действия. Я ему помогал подняться в его глазах.

– Скажи, Александр Борисович, а как ты распознавал, что за клиент к тебе садится? – спрашивал Севкин отец.

– Тут есть много способов, – подумав, отвечал Тарабыкин. – Например, по одежде. По тому, как и какой клиент делает заказ. Два-три наводящих вопроса – и картина ясна. Я любил обслуживать председателей колхозов, когда они приезжали в город на совещания. Тут уж они друг перед дружкой начинали выпендриваться. Раньше, говорят, так себя купцы вели, швырялись деньгами. Нынче – председатели.

– А как ты таких, как я, работяг, распознавал? – допытывался Севкин отец.

– Извини, Ваня, по ногтям. Вот ты посмотри на свои. Твой солидол надо лет десять шампунем отмывать. И не отмоешь. Не к месту будет сказано, придут, напьются и, должно быть, желая напугать официанта, требуют принести счет. Я приношу. Вот давай, Ваня, я сейчас тебе для примера выпишу. И обману в два счета.

– Александр Борисович, а вот и не обманешь. Герасимова еще никто не обманывал, – возбуждаясь перед предстоящим экзаменом, говорил отец. – У меня с математикой полное понимание. Дебит-кредит. Сальдо-бульдо. Это мы проходили. Меня, кроме меня самого, еще никто не проводил. И считать умею, как конторские счеты.

– Ольга, принеси бумагу, – просил он дочь.

Та, посмеиваясь одними глазами, принесла. Тарабыкин выписал условный счет. Некоторое время отец, шевеля губами, молча гипнотизировал бумагу. Следом за ним колонку цифр проверял Севка.

– Все сходится, – подтверждал он подсчеты отца.

– А вот и не все! – торжествовал Тарабыкин. – Фактически вы должны заплатить мне на сто рублей меньше. Я этот фокус в журнале «Наука и жизнь» отыскал. Психологический практикум называется. Известно, у человека зрительная память с изъяном. Надо столбик только расположить в определенном порядке. Когда клиент в уме цифры плюсует, то непременно ошибется в нужную для меня сторону. Плюс алкоголь, непривычная обстановка. У нас человек в ресторан идет заранее уверенным, что там его обязательно обсчитают. Так зачем же его разочаровывать? Ну а если ушлый попадется, что бывает крайне редко, то извинишься и сдашь то, что от тебя требуют.

– Ну а работников правоохранительных органов, – с намеком грозно вопрошал отец, – которые с проверкой приходили, как ты их распознавал?

– Как петуха по гребешку, так их – по галстуку. По нагрудному карману, там они всегда свое удостоверение держат. И, как хорошо битая собака, по нюху. Вот ты меня спрашиваешь, почему я вернулся обратно в Россию. Лучше быть первым на болоте, чем последней посудомойкой там, за океаном. Здесь нет страха за завтрашний день. А там с утра напяливаешь на лицо улыбку и, даже если кошки на душе скребут, улыбаешься. А если покажешь хозяину недовольство, то могут тут же уволить. И я тогда решил: живите, загнивайте, а я обратно полечу. Буду ковать железо, пока – Горбачев.

– Чувствую – докуемся, – подавала голос Ольга. – «Во глубине сибирских руд нам братья цепи подадут». Лучше, папа, скажи честно, дураков там нет, вот и сбежали. Брайтон тебе не понравился. Что, «Память» лучше?

– Вот они, современные детки. Слова сказать не дадут, – вздыхал Тарабыкин. – Подавай им Америку. Я где угодно могу заявить: Брайтон – клоака, хуже Жмеринки, хуже Барабы. «Памятью» меня стращать? Да если хочешь знать, я сам – «Память». Ее барабинский филиал. Меня пугать? Я сам кого угодно напугаю. Может, кто-то и прав, что ума у меня – на копейку, зато дури – на универмаг.

– Вот-вот, я про то и говорю, – не унималась Ольга.

Севка уже привык, что все разговоры, все посиделки у Тарабыкиных заканчивались одним и тем же спором, где лучше и безопаснее жить: в Америке или в России. Его это смешило и веселило. Многого из того, о чем говорили Тарабыкины, он не понимал и не пытался понять. К его, Севкиной, жизни это никакого отношения не имело.

– Собака, Ваня, как и человек: каждая со своим характером, – провожая их из дому и придерживая овчарку, говорил Тарабыкин. – У бездомной собаки один характер. У той, что имеет хозяина, другой. У нее и нюх другой, и лай. Бездомной бросишь кость, она ее есть не станет, унесет в укромное место и зароет. На черный день. Но если она к кому прибьется, то будет служить верой и правдой. Порою и жизнь за хозяина отдаст. Сытая собака, как правило, ленива и глупа.

– К чему это все ты мне говоришь? – хмурился отец. – Что я, собака?

– Это я, Ваня, к тому, что умный на ошибках других учится, а дурака и в алтаре бьют, – многозначительно говорил Тарабыкин и почему-то грустно, как своему, подмигивал Севке. – Мудрый сделает все, чтобы не войти, а сообразительный всегда найдет способ, чтобы выйти из любой ситуации.

Герасимов догадывался, что Тарабыкин все это говорил не отцу, а ему – Севке. Не нравилось Севке только одно: у Тарабыкина отец все же умудрялся напиться и на другой день заставлял его бежать в магазин за пивом. Его раздражало, что все это видит и знает Ольга, которая училась с ним в одном классе. Правда, иногда эту роль на себя брал сам Александр Борисович. Почти каждый день на своем «жигуленке» он отвозил дочь в музыкальную школу, где она обучалась игре на скрипке, и за компанию брал с собой Севку.

Герасимову нравилось общаться с Ольгой. Она много и интересно рассказывала об Америке и не скрывала, что когда окончит школу, то уедет туда жить. Здесь же, в машине, она делилась с ним всеми школьными новостями, которые узнавала от девчонок. Именно через Ольгу, как через зеркало, он видел свое отражение. Она была умна, наблюдательна; язычок у нее был, как бритва. Давая характеристики одноклассникам, она называла Катю Кобелеву – фельдфебелем, Гладковскую – инопланетянкой, Батона – копом, Левку – актером, а Борьку Пыженко – слугой двух господ. Каких – она не уточняла, но Севке было и так понятно: Трухина и Гладковской. Трухину он прислуживал всегда и во всем, а у Гладковской Пыженко списывал и постоянно занимал деньги. Севка хотел было спросить о себе, но она, догадавшись, дала ему не его, а Левкину характеристику.

– Трухин называет тебя способной дворнягой. Или, как он иногда выражается, двортерьером, видимо, считая себя породистым английским догом. Хотя мне лично он больше напоминает мопса.

Герасимова совсем не обижали Ольгины слова. Левка – мопс, это его вполне устраивало. То, что Тарабыкины приехали на Куликово болото аж из Америки, поднимало Ольгу в Севкиных глазах на невиданную высоту. И собственное болото уже не казалось ему болотом. Тут же с полным основанием можно было говорить о мировых масштабах сибирской низины. Впрочем, когда он заводил с ней разговор на эту тему, она говорила, что родитель просто свихнулся и, будь она постарше, то ни за что бы не поехала в эту глухомань. Это от нее он услышал, что у них класса как такового нет. Есть враждующие между собой группировки, которые время от времени сливались и разлетались на отдельные молекулы. От нее Севка узнал, что Кобелевой нравится Трухин, но в него влюблена и Маша Гладковская. И что они между собою заклятые подруги. Это было для Севки новостью.

Гладковская появилась в девятом классе после осенних каникул. Говорили, что отец у нее военный и что несколько лет они жили за границей. Гладковская сразу стала звездой не только в классе, но и во всей школе. И одежду она носила самую модную, и в баскетбол играла лучше многих мальчишек, и училась на пятерки, и в литературе разбиралась – не чета многим. Но больше всего поражало то, что она свободно говорила по-английски. Впрочем, Ольга по-английски говорила не хуже, а может быть, даже и лучше, но считалось, что у Гладковской самое что ни на есть правильное произношение. Именно на это, желая подразнить Ольгу, напирал главный классный эксперт и знаток всего английского – Левка Трухин.

– У Левки такое же представление об Америке, как у бушмена о фотоаппарате, – язвительно говорила Ольга. – Щелкает своим языком, как затвором. А гонору – на всю школу. Посмотришь, как идет, как резинку жует, ну вылитый Рембо. Но только до того момента, пока не увидит что-нибудь заграничное. У меня еще с тех времен, когда мы были там, американская кепка осталась. Так он мне за нее что только не предлагал. Но умеет себя подать, одно слово – актер. Кроме того, ему многое дозволено. Ну, мама, связи. Все ведь люди. Ты посмотри, как его Лангай обхаживает. У них там какие-то дела. В карты играют.

Ну, кто такой Лангаев, Севка знал и без нее. Несколько лет назад на краю предместья торгаши-кавказцы купили два дома, к ним пристроили огромные гаражи-склады на трех уровнях. Поначалу они торговали рассыпухой, так в предместье называли дешевое вино, потом – импортными шмотками, запчастями, фруктами, всем, что имело спрос. Колония южан жила обособленно; взрослым, натаскиваясь в торговых делах, помогали подростки. Среди них выделялся красивый паренек – Ваза Лангаев. Севкиных одноклассников он был постарше на год или два. Одно время даже ходил вместе с ними в школу. Но после дикого случая, когда на дискотеке он зажал в раздевалке студентку-практикантку и порвал ей колготки, его из школы выперли, хотя это не мешало ему периодически наведываться туда. Как и все южане, Ваза был тщеславен, любил, когда перед ним заискивали. А еще любил заглядываться на хорошеньких девчонок. В такие минуты он мог казаться приятным и обходительным. Но в драке это был уже другой человек, дерзкий и упорный. Говорили, что Лангаев может запросто пустить в ход нож. И хотя в предместье хватало собственного хулиганья, Лангаев быстро стал в своей возрастной категории барабинским авторитетом. Где силой, где хитростью, а то и лаской, он устанавливал и укреплял свою власть. Впрочем, со школой у него вскоре произошел облом.

Его нахрапистость напоролась на знаменитую танковую контратаку Кузьмы Огаркова. Позже пошел слушок, что Лангай приучает малолеток курить сигареты с анашой. Что такое анаша, Севка не знал, но Ольга растолковала, что это вроде наркотика. Севка верил и не верил Тарабыкиной. Отличник и лучший спортсмен школы Левка Трухин и Лангай. Что может быть общего между ними? Но, видно, что-то все же нашлось. Он и сам видел, что помимо уроков параллельно существовала иная жизнь, которая была не менее интересна и занимательна. Вспоминая слова Тарабыкина, Севка часто ловил себя на том, что в школу, как и в ресторан, ходят не только за знаниями. Шуршащие и летающие во время уроков по классу записки, походы на дискотеки, чьи-то дни рождения, все пролетало мимо него, давая знать о себе каким-то далеким, не касавшимся его звоном. Некоторые приносили в школу для продажи и обмена жвачку, магнитофонные кассеты, сигареты, заграничные монеты. Чаше всего сделки заключались на переменах в туалете. Там же покуривали сигареты, обменивались свежей информацией, играли в карты. И здесь шло деление на тех, кто что-то имел, и на тех, кто глазел. Главным действующим лицом был все тот же Левка Трухин. Возможно, учителя об этом и знали, но не вмешивались.

От той же Ольги Севка узнал, что Трухина и Кобелеву будут тянуть на медали. При этом Ольга язвительно добавила, что Кобелеву тянут за красивые глазки, а Левку из-за мамы. Севка не прочь был получить медаль, но ему это не светило. Если брать способности к учебе, то он был как все, хотя математичка и учительница по литературе не раз отмечали, что если бы он работал над собой, то из него вышел бы толк. И все же Севка над собой работал.

Мало кто знал, что еще с шестого класса, после памятной драки с Трухиным, увидев, что его не хотят принимать и признавать, Севка решил начать новую жизнь и вернуться в этот большой и враждебный мир другим, где диктовать будет он, а не Трухин. Зная за собой слабость чуть что пускать слезы, он понял: прежде всего, нужно научиться терпеть и не распускать нюни по любому поводу. Он стал читать все подряд книги, спортивные газеты и журналы, выискивая в биографиях знаменитых людей что-то близкое себе. Как, например, тренировались и поднимались к вершинам славы олимпийские чемпионы. В школе, дождавшись последнего звонка, бежал домой. Переодевшись, становился на табурет, сажал на ногу младшего брата и начинал поднимать его вверх. Затем шел во двор и рубил дрова, убирал снег, наполнял водой бочки, ванну и все, что попадало под руку. Утром и вечером взял себе за правило обливаться холодной водой. Он стал прислушиваться к себе, как хороший водитель прислушивается к работе машины, отыскивая и улавливая все изменения, происходящие в нем. На улице к столбу прибил фанерный щит, к нему приладил обруч, который должен был заменить баскетбольное кольцо, и часами отрабатывал бросок с дальней дистанции. Или собирал вокруг себя уличную шпану и проводил собственный чемпионат мира. Постепенно вокруг него образовалась дворовая команда, где он играл главную роль. Но едва в команде появлялись соперники постарше и повыше, как Севка вновь убеждался, что в баскетболе нужен не только хороший, точный бросок, но и рост. Даже имея хороший прыжок, пробиться сквозь крышу из рук было очень и очень сложно. Где-то он услышал, что рыбий жир и морковь могут помочь ему преодолеть этот недостаток. И Севка каждый день стал выпивать по три ложки рыбьего жира. Рыбий жир был противен, но он, морщась, выпивал его и заедал морковкой. Чтобы быстрее подрасти, он приладил на ворота лом, сделал что-то вроде турника и каждый раз, проходя мимо, зависал на нем. Он ждал своей минуты.

Жизнь тем и хороша, что дает шанс каждому, сумей только им воспользоваться. Такая возможность появилась и у Севки. Весной ко Дню Победы в школьном спортзале был организован большой праздничный вечер. В начале проходили соревнования между десятыми классами. Его шанс заключался в том, что накануне Левка Трухин уехал к бабушке в деревню и не мог помешать ему сыграть за сборную класса. Вообще-то Левка обещал вернуться к соревнованиям. Но жеребьевка была проведена без него, после чего команду десятого «вэ» вызвали на площадку. Левки все еще не было, хотя Батон и уверял всех, что он вот-вот должен подойти. Без него десятый «вэ» сразу же начал проигрывать десятому «бэ».

– Эх, жаль, нет Левки! – говорили «вэшники» и поглядывали на входные двери, ожидая, когда в спортзале появится капитан и возьмет игру на себя.

Вскоре захромал и ушел с площадки Батон. И тогда Маша Гладковская сказала, чтобы его заменил Севка. Тот быстренько сбросил свои американские ботинки и босиком выбежал на площадку. Игру он не испортил, начал перехватывать пасы и набрасывать вперед Гладковской. А у той пошла игра, раз за разом они проходила под кольцо и приносила своей команде очки. Разрыв медленно начал сокращаться. Но было видно, что ее одной хватит ненадолго. И тут мяч неожиданно попал к Севке. Он находился неподалеку от щита соперников в трехочковой зоне. Отдавать мяч было некому, всех перекрыли. И тогда он, выпрыгнув, бросил мяч по кольцу. И, пролетев по высокой дуге, тот лег точнехонько в корзину. Счет сравнялся. Для соперников это было настоящим шоком. Что тут началось! К нему подскочила Гладковская и, обняв, поцеловала в щеку.

– Молодец Сева, так их!

– Се-ва, Се-ва! – начал дружно скандировать класс.

Соперники взяли минутный перерыв. В зале начался рев, все стали болеть за «вэшэк». И тут появился Левка. Он быстро переоделся, заменил Севку, и уже с его участием они додавили соперников.

– «Вэшки» – это вам не пешки, – сказал Трухин, покидая площадку. – У нас и табуретка забрасывает.

И хотя его назвали табуреткой, Севка был счастлив. Впервые он сыграл за команду, игру не испортил, более того – сделал результативный бросок. Да еще какой! После игры стали определять лучшего игрока. Назвали троих: Трухина, Машу Гладковскую и неожиданно для многих – Севку. Но первый приз – адидасовские кроссовки, как лучшему игроку, вручили Левке. Судьи, а это были физрук и Любовь Ароновна, посоветовавшись, посчитали, что один, даже самый удачный, бросок погоду в игре не сделал. Призом были те самые кроссовки, которые хотели вручить Герасимову на родительском собрании. Но здесь Любовь Ароновна решила следовать правилу, что одним и тем же снарядом два раза по одному месту не стреляют, и с воспитательной целью распорядилась вручить приз Трухину. Тут неожиданно вмешалась Ольга Тарабыкина, предложив всем троим сделать десять бросков и таким образом определить победителя. Ее поддержали другие.

– Все, баскетбол закончен. Переходим к следующему пункту нашей программы, – командным голосом прервала крикунов Любовь Ароновна. – Начинаем конкурс на лучшее исполнение самодеятельных песен. А после – дискотека.

– Я не виноват, масть пошла, – сказал Трухин Севке, проходя мимо с импортной коробкой. – Может, махнем на твои ботинки?

– Что, тебе даже новые кроссовки не жалко?

– Для тебя мне ничего не жалко, – выкатив на него свои большие голубые глаза, сказал Левка. – Могу даже подарить.

– Почему «даже»? – поддел Севка. – Когда не жалко, то дарят. А когда спрашивают, то – торгуются. В конечном счете любая вещь находит своего хозяина. Они, – Севка кивнул на кроссовки, – нашли тебя. А Кузины ботинки – меня.

– Тебе – подали. А я – выиграл. Чувствуешь разницу? – недовольно бросил Трухин.

– Не, я сегодня играл хорошо, – похвалил себя Севка. – Можешь спросить у Гладковской. На уровне сборной.

– Ты, на уровне сборной? Случайно попал и завоображал.

– Говоришь, случайно? Пойдем в зал и бросим на спор из трехочковой зоны по десять раз.

– Ну, если тебе не терпится, хорошо, я тебя умою. Но, учти, тогда – американка, – насмешливо бросил Левка. – Проиграешь, отдашь свои бахилы. Я их сдам в школьный музей.

– Ну а если проиграешь ты?

– Так и быть, отдам эти кроссовки.

– Брось, эту станцию я уже давно проехал, – рассмеялся Севка. – Я же тебе сказал, каждой вещи свой хозяин. Здесь важен принцип. Говорят: нельзя отказывать другим в том, чего не имеешь сам.

– Ты чего-то сегодня, я вижу, разговорился, – оборвал его Трухин. – Сильно пташечка запела, как бы кошечка не съела. Запомни, Герасим, пока мы в школе, ты будешь делать то, чего я захочу.

– Если другого не прикажет Лангай, – прикинувшись ягненком и покачивая головой, в тон ему сказал Севка.

Почему Севка вспомнил Вазу, он и сам не мог бы ответить. Скорее всего, хотел проверить, насколько Левка самостоятелен. И попал в самую точку.

– Послушай, ты, двортерьер или как там тебя, – сузив глаза, зло процедил Трухин. – Не суй свой нос, куда порядочная собака не совала свой. И моли Бога, что мы с тобой в одном классе учимся.

– А что бы тогда? – все тем же дурашливым тоном, не обращая внимания на Левкины оскорбления, спросил Севка.

– Отделал бы, как бог черепаху.

– Понял, шеф, – Севка поднес вытянутую ладонь к виску. – Но ты драться не будешь. Могут вкатить двойку за поведение. Тогда прощай надежда на золотую медаль. Ты, как всегда, эту часть поручишь Батону.

– Дворняга скребет, скребет и, думаю, наскребет, – презрительно прикрыв глаза, буркнул Трухин. – Впрочем, чего взять с дурака?

– От дурака слышу.

Переругиваясь с Левкой, Севка почему-то вспомнил слова Тарабыкина, который, подвыпив, назидательно говорил отцу, что человек берущий теряет больше отдающего и что редко признает за другим то, чего не может сам. Еще он утверждал, что любое желание делает человека зависимым от окружающих. Нет, Александр Борисович умел видеть людей. Сейчас Левка по обыкновению начал хамить ему, но Севка чувствовал, что впервые у него с Трухиным получился если и не равный, но разговор. Доругаться им не дала Катя Кобелева. Она позвала Левку на сцену.

Выступающих с песнями оказалось немного, всего шесть человек. И здесь отличился Трухин. Он исполнил под гитару слегка переделанную песню «Белые розы» из репертуара «Ласкового мая» и имел громкий успех. Девчонки так же, как и на выступлениях знаменитого солиста Юрия Шатунова, начали в такт пританцовывать и хлопать.

Севка видел, что больше всех Трухину аплодировала Катя Кобелева. Севке песня показалась фальшивой. Особенно те переделанные слова, где Левка назло всем обещал жить и любить вечно. Для Севки же это означало вечно терпеть и сносить насмешки своего соперника. Когда Левка закончил свое выступление, ведущая вечер Кобелева спросила, есть ли еще желающие петь. Таких не оказалось. И тогда Севка сказал, что хочет спеть «Марш танкистов». Кобелева удивленно посмотрела на него и оглянулась на классную.

– Так в чем же дело? Пусть поет, мы послушаем, – разрешила Любовь Ароновна. – Только прошу, не надо про бабу Любу.

Но тут Тарабыкина попросила Севку сыграть мелодию из кинофильма «Крестный отец». Ее показал Севке Александр Борисович. Ольге нравилось, как Севка исполняет ее. Просьбу Тарабыкиной поддержали другие. Правда, одним непременно хотелось услышать про бабу Любу, другие поддержали Тарабыкину.

– Хорошо, сначала «Крестного отца», – сдался Севка. – Только слов я не знаю.

И Севка начал играть. Мелодия была красивой, спокойной и печальной. После первых звуков в зале наступила полнейшая тишина. Некоторое время Левка Трухин слушал его молча, затем, задрав лицо вверх, начал подпевать:

Зачем Герасим утопил свою Муму,

Никак я этого, ребята, не пойму.

Ведь он любил. И утопил.

А сам потом над бедной крошкой слезы лил.

Ответом ему был жеребячий хохот. Шутка удалась. Но она понравилась не всем, Севка видел, как к нему быстро подошла Маша Гладковская.

– Лева, перестань паясничать, – сказала она. – Что здесь смешного? Может быть, за весь вечер мы слышим единственно хорошую мелодию.

– Единственную? Ну, ты это хватила! – неприятно удивился Трухин. – Ты что, нанялась к Муму в адвокаты? Он же сам сказал, что не знает слов. Вот я ему и подсказываю.

– Маша, не надо, – попросил Севка. – Давайте выпустим альбом. Автор слов про Муму – Лева Трухин. Но там есть и другие слова. Можно, я отвечу?

Закрыв глаза, Севка на секунду замолк и, перебирая струны, дал залу утихнуть, и как только почувствовал, что мелодия вновь захватила всех, в тон Левке запел:

Зачем ты, Лева, воешь на луну?

Ты взял, приятель, вновь неверную струну…

Зал ответил дружным хохотом. Севка видел, что, закрыв лицо руками, больше всех смеялась Любовь Ароновна. И тогда Севка, оборвав грустную мелодию, неожиданно для всех перешел на рок-н-ролл.

А баба, баба Люба – любит танго.

Катя любит джаз,

– подпрыгивая вместе с гитарой, речитативом начал выкрикивать он.

Левка Трухин за сигару дяди Сэма черту душу отдаст.

Лишь только крошка Муму понимает меня,

Потому что любит рок-н-ролл, как и я.

Через секунду весь зал, пританцовывая, подпевал ему «бабу Любу». Так, без всякого перехода, началась дискотека. Когда Севка спустился со сцены, к нему неожиданно подошла Гладковская.

– Пойдем, потанцуем, – предложила она.

– Потанцуем, – согласился Севка.

– А ты бы не мог научить меня играть на гитаре?

– Так есть же курсы гитаристов. Я-то че? Брякаю сам себе.

– А мне понравилось, как ты играешь. И мелодия понравилась. Ты сам ее разучил?

– He-а. Тарабыкин научил. О Левке я на ходу придумал. Пусть не цепляется.

– Я так и поняла. Круто, – сказала Гладковская и тут же перевела разговор на другое. – Скажи, а тебе нравится Поль Мориа, Джо Дассен?

Севка пожал плечами, он впервые слышал эти имена.

– Поль Мориа – композитор, а Джо Дассен – певец, – пришла ему на помощь Гладковская. – Но больше всего я люблю Нино Рота. Ну, это тот композитор, мелодию которого ты играл. Впервые она прозвучала в кинофильме «Крестный отец».

Нет, Севка этого не знал. И фильм не видел.

– Что, ты и книгу не читал? – удивилась Гладковская. – Крутая книга – про сицилийскую мафию. Я могу тебе дать почитать. Ты приходи завтра к нам. Мы на новой мясокомбинатовской площадке играть будем.

Ему было интересно разговаривать с Гладковской. Она совсем не задавалась и разговаривала с ним серьезно и заинтересованно. Но тут неожиданно в светский разговор влезла Кобелева.

– А мне нравится группа «Модерн токинг», – сказала она. – Классно поют.

– Особенно «Катафалк», – в тон ей поддакнул Севка.

Но Катю было трудно провести, своих кумиров она была готова защищать, как самою себя.

– Да, а что? – вскинув свои пушистые ресницы, с вызовом сказала она. – Уж лучше, чем твои танкисты или баба Люба.

– Конечно, куда им до Юры Шатунова и Левы Трухина. Посмотришь, так от их пения девочки готовы описаться.

– Вообще-то хамить, Герасимов, большого ума не надо, – оборвала его Кобелева. – Я ведь не кричу на перекрестках, что ты со своим пением и поведением порою напоминаешь подвыпившего волка из мультика, который из-под стола говорит: «Сейчас запою».

– Спасибо, что напомнила, – сказал Севка. – Ты мне тоже кое-кого напоминаешь.

– Ребята, по-моему, к музыке наш разговор не имеет никакого отношения, – примирительно сказала Маша.

– И я об этом. Не пойму только одного, почему некоторым это приятно слушать, – жестко ответила Кобелева и, резанув Гладковскую глазами, отошла в сторону. К ней подошел Левка, и они стали танцевать.

– Вот так всегда. Мне – можно, им – нельзя, сразу же обижаются. Вернее, мне ничего нельзя, – как бы оправдываясь перед Машей, развел руками Севка. Ему и самому стало неприятно, что он позволил при Маше вылететь нехорошему слову.

– Сева, разве можно так с девочками разговаривать? – покачала головой Гладковская. – Они и так от тебя шарахаются.

– Да она не девочка, она – староста. По-моему, она и во сне всем замечания делает. Всех на свой манер строит. Ну, может быть, Левка – исключение. Я не хотел, она сама напросилась.

– Все, закончили, давай будем танцевать.

Она положила Севке на плечи руки, и, запинаясь о свои и ее ноги, он двинул Машу в гущу танцующих. После соревнований Маша успела переодеться. На каблуках, со своей огромной прической, она казалась выше и крупнее его. Наверное, рядом с нею он действительно выглядел как дворняга. Но успех на спортивной площадке давал ему право не думать о своем росте, о том, смотрят ли на них или, наоборот, оставили в покое. Герасимов считал, раз Маша сама подошла к нему, этот танец он заслужил. Краем глаза Севка все же заметил: Катя с Левкой с еле заметной усмешкой глянули в их сторону, но, натолкнувшись на его взгляд, сделали вид, что очень довольны собой.

С этого вечера для Севки началась совсем другая жизнь. Если бы его попросили объяснить, что произошло, то он ответил бы одно: в его жизнь вошла Маша. Гладковская жила на другом конце предместья, и ходить туда было далековато, что-то около четырех километров. Севка стал ездить к ней на велосипеде. Велосипед, как и ботинки, достался ему от школьного сторожа. Как-то, помогая Кузе освободить от разного хлама склад, Севка натолкнулся на разбитую, с погнутым задним колесом, велосипедную раму, которая, непонятно каким образом, оказалась у него в кладовке.

– А с этой что делать? – поинтересовался он.

– Отнеси ее на свалку, – посоветовал Кузя. – А если хочешь, можно отремонтировать. Правда, возни много, лучше новый купить.

Но Севка, осмотрев находку, прикинул, что восстановить его все же было можно. Главное, рама была целой. Он вспомнил, что у них на крыше валяется согнутое яйцом, почти без спиц, переднее колесо. На другой день он принес колесо в школу, Кузя выправил обод, вставил спицы. У него же нашлась запасная шина и проколотая камера. Ее он аккуратно заклеил, смастерил и вставил в раму седло. Но Кузя, посмотрев, как Севка делает на нем круги по спортивной площадке, почесал затылок, раздобыл где-то распоротое потертое кожаное седло, зашил его, и Севка неожиданно для себя стал обладателем вполне приличного стального коня. Конечно, ему было далеко до Трухина, тому после окончания десятого класса родители купили мотоцикл, чешскую «Яву». А у Батона еще с восьмого класса был мопед. Впрочем, Левка и Батон завидовали Вазе Лангаеву. В последнее время тот раскатывался по предместью на «жигулях». Говорили, что машина принадлежит не ему и что он ездит по доверенности, но это не меняло дела. Машина – это тебе не велосипед и даже не «Ява».

Как только выпадала свободная минута, Севка садился на велосипед и ехал на мясокомбинат. Единственным желанием было поскорее увидеть Машу. С этой же целью он задружил с Борькой Пыженко, который жил с Гладковской в одном подъезде. Он приезжал, вызывал Борьку на улицу. Они заходили в скверик, садились на скамейку и болтали обо всем. Разговаривая с ним, Севка то и дело поглядывал на ее окна. Она выходила, присаживалась к ним, но разговор почему-то не клеился. Маша вставала и приглашала в следующую субботу поиграть в спортзале мясокомбината. Герасимов соглашался, а Борька обычно отказывался. В условленное время Севка приезжал на мясокомбинат, называл фамилию Гладковской, и вахтер без лишних вопросов пропускал его в спортзал. Однажды, уже во время школьной практики, приехав туда, Севка неожиданно обнаружил в зале всю сборную школы. Более того, среди зрителей увидел Вазу Лангаева. Его белый «жигуленок» стоял у входа в спортзал. Рядом, склонив набок переднее колесо, блестела никелем труб Левкина «Ява».

– И ты сюда же лезешь в своих солдатских башмаках? – поморщившись, сказал Трухин. – Ты бы еще свой драндулет сюда притащил.

– А я не буду в них, я разуюсь, – торопливо сказал Севка.

– Босиком здесь нельзя, это тебе не болото.

– Это кто сказал, что нельзя? – неожиданно сказала подошедшая Гладковская. – Пусть играет.

Как и всегда, играли на интерес, проигравшие должны были купить победителям мороженое. Севку Маша обычно брала в свою команду. Левка делал ответный ход, приглашал в свою – Катю Кобелеву. Катя играла так себе, на спортивные мероприятия она приходила, как иногда смеялась Тарабыкина, по своей служебной обязанности – старосты класса. Левка ставил ее в команду, чтобы позлить Машу, тем самым давая понять, что даже если в его команде будет играть столб, они все равно победят.

На этот раз пошла игра у Севки. Ему удавалось все: проходы, дальние броски. Команда Трухина занервничала, начала переругиваться. И, как результат, избрала тактику мелкого фола. Но если Машу они побаивались, то Севке доставалось на полную катушку. Его цепляли, толкали в спину, били по рукам. Особенно усердствовал Батон. Делая обманные движения и запутывая соперников, Севка буквально продирался под щит и, вытянув на себя соперников, отдавал мяч свободной Маше. Она забрасывала мяч и, подняв руку вверх, подбегала к Севке и демонстративно целовала его. И на этот раз все закончилось дракой: перехватывая мяч, Севка столкнулся с Батоном, тот ударил его по затылку. Конечно, выигрывая, можно было сдержаться, мол, если не можете руками, то пытаетесь кулаками. Но Севка не сдержался, тут же влепил Батону ответно. И началось. Их насилу разняли. Сделал это Ваза Лангаев.

– Проигрывать надо уметь, – сказал он Батону. – Ты что, корову проиграл? Всего лишь мороженое? Будь мужчиной. Вот, держи монету и беги в киоск за проигрышем. Я угощаю всех.

Ваза достал из кармана червонец, сунул его Батону, и тот засеменил к выходу. Ожидая Батона, все решили, что было бы неплохо сходить искупаться. Левка предложил поехать на Иркут. Там, по мнению Трухина, вода была теплее.

– А я знаю озеро, где чистая и теплая вода, – тихо сказал Севка Гладковской. – Но это далеко, на острове.

– Ребята, Сева знает озеро, говорит, там теплая вода. Давайте поедем туда! – закричала Маша.

Севка поморщился, открывать свое место всем не хотелось, но ради Гладковской он был готов пожертвовать своим озером.

– Что, поди, зовешь на свое болото? Купаться с гусями? Нет, увольте. Пусть он сам в своей луже купается. А мы поедем на Иркут, – сказал Трухин. – У Вазы сегодня именины, он мяса намариновал, хочет нас не только мороженым, но еще и шашлыками угостить.

– Классно! – воскликнула Катя Кобелева. – Хочу на Иркут, хочу шашлык.

Гладковская с удивлением посмотрела на Катю, такой разгульной прыти от старосты она, как и все, не ожидала. Затем Маша глянула на сидящего с безразличным видом в машине Лангаева. Севка догадался, что в эту секунду она решает для себя, как поступить. Ни для кого не было секретом, что Маша старалась ни в чем не уступать Трухину или Кобелевой. Но соблазн был велик: машина, шашлыки, всего каких-то десять минут – и можно оказаться на Иркуте. Ну чем тебе не седьмое небо? Почему-то Севке показалось, что все это было организовано ради Гладковской.

– Поступайте, как знаете, – сказала она. – А я поеду на озеро. Сев, ты подожди, я сейчас сбегаю домой, переоденусь. Хорошо?

Севка согласно кивнул головой.

Левка долгим и внимательным взглядом оглядел Севку, тонкая, еле заметная улыбка тронула его губы. Он отвернулся и, хлопнув подошедшего с полиэтиленовым пакетом Батона по спине, сказал:

– Тебе сегодня везет: и оплеуху схлопотал, и мороженое с шашлыком за Герасима съешь.

– Он еще у меня пожалеет, – хмурясь, буркнул Батон. – Я его самого съем.

Но Севка не стал ждать, когда его съедят. Держа велосипед за руль, он пошел за Машей к ее дому. Она вышла скоро с большим импортным пакетом.

Герасимов посадил ее на раму, и они покатили по дороге, идущей к Иркуту. Вскоре на своем «жигуленке» их обогнал Лангаев. На заднем сиденье сидела Катя Кобелева и еще кто-то. Следом за ними на большой скорости на своей «Яве» пролетел Трухин. Сзади на багажнике примостился Батон. Обернувшись, он погрозил Севке кулаком, затем подставил к носу большой палец и пошевелил пальцами. Но Севка плевать хотел на этот жест: как ни крути, а с носом-то остался Трухин. Проехав Курейку, Севка свернул на гравийную дорогу, которая вскоре свернула вновь к Ангаре. Отыскав еле заметный отворот, Севка направил велосипед по узенькой тропинке, она пробивала себе путь сквозь желтое поле из одуванчиков. Машины волосы били ему в лицо, но ему было приятно видеть перед собой ее голову, прикасаться к ее рукам, слышать, как она вскрикивает на поворотах. Подъехав к шивере, Севка притормозил и с некоторым сожалением выпустил Машу из своих невольных велосипедных объятий. Она, ступив на землю, подошла к воде, присела, пробуя ее на ощупь ладошкой, платье на спине натянулось, враз как бы став не материей, а изящной формой, обозначило все то, что еще секунду назад он просто-напросто не замечал, напомнив сказанное кем-то из одноклассников, что фигура у Гладковской что надо.

– Да, это не Сочи. Холодная, как и в Ангаре.

– Это один из рукавов Иркута, – пояснил Севка. – Здесь неглубоко; раньше через нее коровы перебродили на остров. За протокой – моя Амазония. Садись на велосипед, я перевезу.

– Ты что? Я – тяжелая!

– Давай, давай, чего ноги мочить?

Севка снял ботинки, связал их вместе шнурками, повесил себе на шею, затем, закатав гачи, усадил Машу на раму и покатил велосипед через протоку. Дно было песчаным, и колеса вязли в нем, но он упрямо резал колесом воду. Когда они перешли на другую сторону, Севка неожиданно увидел, что по берегу к шивере на своей «Яве» медленно подъехал Трухин. Он крутил по сторонам головой, и Герасимов догадался, что Левка разыскивает их. Но это совсем не входило в Севкины планы. Впрочем, на его счастье, они уже углубились в прибрежный кустарник, и вновь Левка остался с носом.

Севкино озеро было старицей. Со всех сторон оно было окружено кустарником, и разглядеть его было довольно сложно. Один берег был песчаным, другой порос тростником. Вдоль берега была ровная, метров в шесть, покрытая травой поляна. Севка открыл озеро несколько лет назад, бродя по острову. С тех пор оно стало его берлогой, или логовом. Здесь, в уединении, он скрывался от предместья, болота, зализывал душевные раны. Именно здесь он познал сладкую отраву одиночества. Чаще всего он сидел с удочкой, ловил рыбу, загорал, читал книги и мечтал, когда вырастет большим и, как Робинзон, построит здесь себе убежище. Маша стала первым человеком, кому он решился показать свое любимое место.

– Ой, какая прелесть! – воскликнула Гладковская, оглядываясь по сторонам. – Так вот она какая, твоя Амазония! – Она быстро сбросила с ног тапочки и потрогала ногой воду: – Действительно, парная.

– А на глубине холодная, там ключи бьют, – предупредил Севка. Ему было приятно, что Маше понравилось его место.

Маша несколько секунд молча смотрела на озеро, затем достала из сумки тонкое одеяло, постелила его на траву и начала раздеваться. На ней оказался узенький синий купальник. Севка и раньше видел ее в спортивных трусах и майке, но то было как бы не в счет. Перед ним стояла совсем другая Маша. Да он слышал не раз, что Маша, может быть, самая красивая девчонка у них в классе. Но особенно красивой она показалась ему здесь, на берегу озера. Цвета спелой ржи волосы каким-то удивительным образом сочетались с черными бровями и с нездешними глазами. Выражение их менялось постоянно, спроси – и он не смог бы точно ответить, какого они у нее цвета. В данный момент – синие, но, когда шли по поляне, он мог поклясться, что они зеленые. Оставалось только согласиться с Тарабыкиной, что Маша – инопланетянка. Видимо, его дураковатый и одновременно восхищенный взгляд смутил и Машу. Она улыбнулась ему какой-то далекой и одновременно разрешающей улыбкой, ну, мол, что уставился как баран на новые ворота, затем достала из пакета с тонким черным шнуром и с крохотными наушниками плейер, следом кулек с бутербродами.

– Давай перекусим, – предложила она. – А после можно музыку послушать. Я специально для тебя взяла кассету с Полем Мориа и Джо Дассеном.

– Нет, не хочу, – сказал Севка. – Не успели приехать – и сразу есть.

Он разозлился на себя за то, что не сумел спрятать свой взгляд, за то, что Маша все поняла и, может быть, подумала о нем невесть что.

– А я проголодалась, – извиняясь, проговорила она. – К тому же нас здесь шашлыками угощать не будут.

– Ну, это мы еще посмотрим!

Севка отошел в кусты и достал спрятанную там удочку, покопавшись палкой в засохших коровьих лепехах, наковырял дождевых червей и уселся удить рыбу. Поглядывая на поплавок, Маша присела с Севкой рядом. Через минуту поплавок шевельнулся, и Маша торопливо зашептала:

– Тяни, тяни, видишь, клюет…

Но Севка выждал еще секунду-другую, и когда поплавок нырнул под воду, подсек его. Через пару секунд на берегу лежал крупный, с желтоватым брюхом, карась. Севка передал удочку Маше. Но она торопилась, караси срывались и шлепались в воду.

– Какая я неловкая! – восклицала она. – Мама мне все время говорит, что я раба своего азарта.

Все же она оказалась хоть и азартной, но неплохой ученицей. Севка с улыбкой наблюдал, как она радуется, разглядывая пойманных рыб, делая испуганные глаза, едва карась подавал признаки жизни.

– Ой, они сейчас обязательно упрыгнут в воду! – вскрикивала она. – Почему я не взяла фотоаппарат? Ведь никто не поверит, что я сама поймала столько рыбы.

Севка набрал в кустах хвороста, и пока Маша купалась, развел костер, затем на прутья насадил карасей, воткнул прутья в землю вокруг костра и наклонил к огню. Через несколько минут шкурка у рыбок начала шипеть и обугливаться. Его тревожило одно: время от времени сквозь кусты доносился шум мотоцикла, видимо, Левка не прекращал попыток разыскать их. Он понимал, что если Левка наткнется на них, то вся идиллия для них закончится. Еще хуже, если он приедет с Батоном.

– Мы здесь как Робинзоны, – словно прочитав его мысли, вдруг сказала Маша. – Вернее, ты Робинзон, а я – Пятница. Скажи, а почему ты всегда один и держишься от всех в стороне?

– Я не сторонюсь, – ответил Севка. – Это меня сторонятся. Всем почему-то со мною неинтересно.

– Ну не всем. Мне, например, с тобой интересно. Только ты всегда как волчонок. Послушай, Сева, а какой размер ты носишь? – неожиданно спросила она, натолкнувшись взглядом на Севкины ботинки.

– Кажется, сороковой, – прибавив себе пару размеров, ответил Севка. – А почему ты спросила?

– Да просто так. Твои солдатские ботинки кое-кому покоя не дают.

– Пусть не дают. Но мне они нравятся. Нога как в броне.

– Наверное, они тяжелые?

– Зато для тренировки хорошо. Когда их снимешь, ноги сами летают.

– Да уж это точно, – раздумчиво произнесла Гладковская. – Я заметила, в них ты стал ходить увереннее. И вообще изменился. Некоторые девчонки тебя стали считать крутым. Тебе говорили, что у тебя красивая походка? Как у идущего по горам туриста. А сегодня посмотрела – ты, оказывается, бывалый человек. И костер развести можешь, и рыбу поймать. С тобой не пропадешь.

Севка удивленно посмотрел на Машу. То, что у него тоже есть походка, Севка услышал впервые. Об этом Левке говорили, это он слышал сам. И совсем неожиданно для себя, точно Маша сдернула у него внутреннюю защелку, он торопливо, боясь, что она прервет и не будет его слушать, начал рассказывать, что каждое лето, когда другие разъезжались по пионерским лагерям и дачам, он вместе со своим отцом ездит по ягоды.

К школе нужны были деньги, и отец, как самого старшего, брал его с собой в тайгу. Это был не самый легкий способ заработать на жизнь. Но Севка ездил охотно. В тайге отец становился трезвым, нормальным человеком. И Севке нравилось идти за ним след в след, присматриваясь, как отец переносит ногу через коренья, как перешагивает через валежник. И обнаружил, что каждое движение, каждый шаг у отца просчитан. Под уклон он шел одним ходом, в гору уже по-иному, используя для опоры складки, или своеобразные ступеньки, нога при этом не скользила, не отдавала назад, коренья были для него не препятствием, а подмогой, своеобразным трамплином.

– Вот у моего отца действительно легкая и скорая походка. Как у волка, – похвастался он. – Моему папане в тайге все равно, что костер развести, что рыбу поймать. Есть чему поучиться. Да что там, мы иногда с ним даже в баскетбол играем.

– А ты бы смог играть за сборную? – вдруг спросила Маша. – Мы бы тогда вместе могли поехать на море.

Сама того не желая, Маша наступила на его больное место. Севка знал, что при удачном выступлении в предстоящем первенстве области сборная школы могла попасть на зональную спартакиаду школьников, которая должна была пройти на Черном море в Новороссийске. Уже от одних этих названий у Севки кружилась голова. Когда наступало лето, ему всегда хотелось сбежать из своего пыльного и грязного предместья. Больше всего ему хотелось побывать на море. Пару лет назад он, оказавшись на станции, сел на проходящий товарняк и поехал, как он считал, на Черное море. Но доехал только до Черемхово. Его сняла милиция и под охраной отправила домой.

– Я не знаю, наверное, смог бы, – неуверенно проговорил Севка. – Но там всем заправляет Левка. А он сделает все, чтобы этого не случилось.

– Расскажи, что у вас с ним произошло?

– А ничего. Характерами не сошлись.

Увидев, что Севка не хочет говорить о Левке, Маша стала рассказывать о себе. Ее отец был военным вертолетчиком, и его прошлым летом отправили в Афганистан. А она с матерью на время его командировки приехала на Барабу к бабушке. Еще Маша добавила, что осенью командировка у отца заканчивается и, возможно, они уедут жить в Москву.

– Я жду не дождусь, когда эта война закончится, – сказала она. – Мы с мамой вечерами только последние известия оттуда смотрим. Послушаем, а потом телевизор выключаем. Раньше папа в Авиаэкспорте работал, учил арабов летать. Мы три года в Адене жили. Вот где настоящая жара! Кондиционеры нас спасали. Там тоже неспокойно было.

– А я бы поехал на войну, – сказал Севка. – Себя попробовать. Там – не то, что здесь. Я раньше фильмы про войну смотрел и жалел, что на мою долю ни одной не достанется.

– Боже, какой же ты еще глупенький! – воскликнула Маша, потормошив его за волосы. – Тебе что, хочется повторить судьбу Кузи? Ведь там убить могут.

– Меня? Между прочим, я, как и Кузя, танкистом хочу стать. Вот ты спросила, почему я всех как бы сторонюсь. А меня? Да если хочешь знать, я окончания школы жду, как ты конца этой афганской войны. Чтобы не зависеть ни от кого и ни от чего.

– А разве это возможно?

– Я пока этого не знаю, – подумав, ответил Севка. – Но каждый день просыпаюсь с одной мыслью, чтобы этот день побыстрее закончился.

– Да, интересно было бы узнать, кем мы станем и что с нами будет, – задумчиво произнесла Маша. – Ну, хотя бы лет этак через пять. Говорят, судьба у каждого народу написана. Многим нашим кажется, что все настоящее начнется после выпускных экзаменов. А умные думают сейчас.

– Некоторые, когда чистят налима, вычищают и максу, и она-то самая вкуснятина.

– А что такое макса?

– Да это печень. Из нее такая уха получается, что за уши оттягивать надо.

Глядя в небо, Севка начал рассказывать, чем омуль отличается от хариуса или какая леска нужна, чтобы не сорвался ленок. И неожиданно почувствовал, что говорит самому себе. Он приподнял голову и посмотрел на Машу. Маша лежала на спине, закрыв глаза. В ушах торчали черные затычки наушников, а между пальцев у нее была потухшая сигарета. Маша слушала музыку. Он приподнял голову повыше и на полиэтиленовом пакете увидел пачку сигарет «Стюардесса». Севка и раньше знал, что некоторые девчонки у них в классе покуривают. Но чтоб этим занималась Гладковская! А, собственно, что он знает о ней? Что, курение такой страшный грех? Ведь сам же говорил Трухину, что нельзя отказывать другим в том, чего не можешь сам. И все равно ему было неприятно видеть сигарету в Машиной руке. Он пытался оправдать ее и не мог пересилить себя. Севке стало обидно. Конечно, он не Джо Дассен. Более того, он дальше Черемхова нигде не был. Нашел чем удивить: озером и рыбой. Нужны-то были ей все его ленки и таймени. Еще хорошо, что не рассказал ей про морковь и рыбий жир.

– Сев, а почему ты так хорошо рассказываешь о рыбе, а сам даже не попробовал? – неожиданно подала голос Маша.

– Да я ее столько съел, что она у меня вот где, – Севка поднес ладонь к горлу и, подумав, что, возможно, она читает мысли на расстоянии, решил поменять тему разговора: – Че это я тебя все рыбой да рыбой. Давай купаться. А то, кажется, гроза будет.

Было тихо, жарко и душно. Со стороны Саян, наливаясь синевой, на остров, закрывая собой полнеба, наползал огромный с лохматой посеченной седой макушкой темный парус. Казалось, он своим толстым отвисшим животом на небесном велосипеде катит впереди себя солнечную жаровню, чтобы сделать шашлык из всего, что летало, прыгало, лежало на острове и вокруг него. Спастись от ее дыхания можно было только в воде.

Севка встал, разбежался и, оттолкнувшись от берега, сделал сальто и с брызгами ушел в воду. И уже в воде услышал рядом с собой глухой всплеск, точно такое же сальто вслед за ним сделала Маша. Одним резким и быстрым движением водная прохлада, как наждаком, остро и колюче хватанула кожу, взорвавшись, пеной ударила в нос, холодком отдалась в затылок, но тут же, сменив гнев на милость, как соскучившаяся корова, принялась мягко и нежно облизывать, как телка, со всех боков. Вынырнув, Маша заявила, что подобного наслаждения она не испытывала даже купаясь в Красном море. Севке было приятно слышать такое признание, оно подтверждало, что не все в его жизни плохо. И даже несмотря на то, что курит, Маша – классная девчонка. Наверное, не стоит всех выстраивать под себя, надо глядеть на все просто и принимать таким, какое оно есть.

Когда они, накупавшись, решили ехать домой, Севка, оглядев велосипед, присвистнул:

– Ой, да у меня заднее колесо спустило!

– Не у тебя, а у велосипеда, – поправила его Маша. – Тоже мне танкист. Папа всегда говорил: за техникой надо следить.

Поскольку быстрого возвращения домой он уже не мог гарантировать, Севка решил провести Машу другим путем – вдоль песчаного, намытого драгой отвала, который, словно китайская стена, по берегу Ангары тянулся вдоль острова. Когда они подошли к самому высокому, похожему на огромный террикон, песчаному холму, он предложил Маше забраться наверх.

– Оттуда такой вид открывается! Город хорошо видно, наш поселок. Посмотри, чем тебе не Аравия?

Маша окинула песчаные склоны, затем перевела свой взгляд на Севку, и он решил, что глаза у нее, скорее всего, серые с голубой крапинкой и меняют свой цвет, как у сиамской кошки. Оставив велосипед у подножия, они полезли вверх. Уже через несколько шагов Севка взял Машу на буксир: ноги вязли в раскаленном песке, сверху посыпались нагретые солнцем камни. Они шли немного наискосок, потому что так было легче подниматься. Когда забрались на самую макушку, Гладковская сделала вид, что силы покинули ее окончательно, но, увидев прямо под собой далеко внизу черную, крутящую воронками и дышащую прохладой Ангару, схватила Севку за руку.

– Держись крепче, – поощрительно сказал он. – Тоже мне, дочь летчика. Твой папаня, поди, каждый день на такой высоте, а может быть, и повыше?

– Не знаю, может быть, и повыше, – прошептала Маша. – Но мне достаточно и такой. Какая мощь! Посмотри, а здесь как бы два потока. Один синий, другой желтый.

– В одном – ангарская вода, в другом – иркутная. Синька жмет муть к берегу. У них и температуры разные. Вот у нас с тобой одинаковая, а там разная. Но уже через несколько километров все сравнивается. Ты лучше оглянись, вон наша школа.

Почти у самого горизонта на фоне тихо и неотвратимо надвигающейся грозы, точно мамонт, сторожил округу элеватор. Чуть ниже, как телята, сбились в кучу пятиэтажки. Чуть особняком, за тополями, виднелась коричневая крыша школы. Севка глянул в сторону своей улицы. Нет, отсюда, с высоты птичьего полета, Куликово болото выглядело вполне прилично. Там и сям, точно на показ, выставились маленькие игрушечные домики. К ним тонкой строчкой заборов были пришиты карманы огородов. В одном из них он даже разглядел блестящий аквариум тарабыкинских теплиц. За огородами темными прорехами проглядывали крохотные озерки. Отсюда даже ободранный, забросанный мусором боярышник за болотом смотрелся вполне прилично, как ухоженный парк. Чем тебе не Амазония? Но Севка ни за что бы не согласился пригласить туда Машу. Вспомнив ее слова о судьбе, он подумал: возможно, придет время, и уже со своей высоты школьная жизнь будет смотреться по-иному. И Куликово болото, куда бы он ни уехал, будет восприниматься той точкой, вокруг которой будет крутиться вся вселенная.

– Посмотри, а вон наши! – неожиданно воскликнула Маша.

Севка проследил за ее рукой и действительно за протокой увидел белую машину, рядом с нею Левкин мотоцикл. Их тоже заметили, показывая на надвигающуюся грозу, стали махать руками, чтобы побыстрее спускались. Уже у подножия их встретил ветер, он ударил в лицо горячим песком и, ускакав выше, начал заметать на склоне ямки от их следов. Когда они подбежали к шивере, налетел дождь, вода пошла рябью, затем вскипела, пошел шум, точно кто-то наверху в облаках развязал огромный мешок с горохом. Платье на Маше вмиг стало мокрым и липким.

– Давай быстро на ту сторону, – скомандовал Севка. – Не думал, что именно здесь гроза устроит нам засаду.

Когда они добрались до середины протоки, прямо над головой, сверкнув, летучей мышью пролетела черная молния. Следом за ней бабахнул гром. Прикрыв пакетом голову, Маша присела на корточки.

– Маша-растеряша, давай к нам! – выглядывая из машины, кричала Кобелева. – Ваза нас отвезет домой.

Маша вопросительно посмотрела на Севку, но он махнул ей рукой: чего раздумывать, надо скорее бежать к берегу, садиться в машину и ехать. Она так и поступила.

Через несколько секунд Севка остался один на берегу. Он посмотрел на кипящую воду, на низкие облака и сквозь ливень тихонько покатил велосипед в сторону своей Амазонии. Почему-то ему была неприятна Машина радость, когда она увидела одноклассников. Для нее они были своими, а для него, Севки, совсем не нашими. Почему-то он вспомнил, как Ольга Тарабыкина называла Гладковскую инопланетянкой. Что ж, она была недалека от истины. Прилетела из какого-то своего мира, приземлилась у них в классе, побывала у него на острове, взяла пробу и собирается улететь обратно. Говорит, что все здесь, в Барабинском предместье, живут не так. И Тарабыкина говорила то же самое. А кто знает, как надо? Левка знает? Или, быть может, Любовь Ароновна? Вот Ваза, наверное, знает. Вон как все вокруг него крутятся.

С Машей он встретился на другой день в школьном саду сразу же после стычки с Трухиным в спортзале.

Утром Кузя, пообещав заплатить за работу, предложил им с Пыженко напилить дрова для кочегарки. Бревна они пилили до обеда, потом Пыженко куда-то исчез. Разыскивая его, Герасимов зашел в спортзал. Там и произошла стычка с Трухиным из-за мяча. Севка не захотел при всех драться с ним, решил дождаться в школьном саду: обычно там после тренировки Левка играл со своими приятелями в карты. Неожиданно его внимание привлекли странные, похожие на журавлиное курлыканье звуки. Севка решил посмотреть, что за птица приземлилась в школьном саду. Раздвинув кусты, увидел Борьку Пыженко – тот сидел на скамейке и давился слезами. Рядом с ним стояла Маша и что-то тихо говорила ему. Тот дернулся, затем сунул руку в карман, достал мелочь, пересчитал и, поколебавшись немного, шмыгнул в кусты. Севка прислушался: там уже вовсю играли в карты.

Не прошло и минуты, как вновь зашуршали кусты. Распугав воробьев, показался уже не плачущий, а взвизгивающий по-щенячьи Пыженко. Маша начала успокаивать его. Борька вновь стал усиленно тереть глаза. Гладковская вынула руку из кармана и протянула ему пять рублей. Тот молча глянул и отрицательно качнул головой.

– Бери, – быстрым шепотом сказала она, – ты обязательно отыграешься.

Пыженко подумал немного, взял. Гладковская не пошла за ним, а, увидев Севку, направилась к нему.

– Они там все играют на одну руку, – пожаловалась она. – Борьку бабушка в магазин отправила, а он ввязался в эту дурацкую игру. Говорит, надо отдать долг чести. Ввязался и все проиграл. Представляю, что ему дома скажут. И мухлюют вовсю. Особенно этот Лангаев.

– Скорее всего, – вяло согласился Севка, поглядывая на ее заграничные, с фирменным трилистником, спортивные тапочки. – Но, как говорит Тарабыка, цыгана били не за то, что играл, а за то, что отыгрывался.

– А кто такой Тарабыка? – заинтересовалась Гладковская. – Уж не родня ли нашей Оли?

– Нет, это один мой знакомый. – Севка решил не выдавать соседку. – Я тебе про него говорил, он меня «Крестного отца» научил играть. Он бы их всех в два счета обставил.

– Не «крестного», а мелодию из «Крестного отца», – поправила его Гладковская. – Твой Тарабыка с Лангаевым бы не справился. Тот мухлюет как настоящий шулер.

Севка иронично улыбнулся. Обыграть Тарабыкина? Ну, это уж слишком.

Он с некоторым интересом поглядывал на Машу. Она вела себя так, будто похода на остров как бы и не было. Точно та страшная молния оглушила и сделала Гладковскую другой, как и прежде, далекой и недоступной. Что ж, не было, так не было, он переживет и это. Главное, он-то помнит. Возможно, что-то хорошее осталось и у нее.

Минут через десять Пыженко вновь выполз из кустов. На него было больно смотреть. Гладковская покачала головой, вздохнув, достала из кармана рубль. Тот, всхлипывая, отвернулся.

– Ну и сиди тут, а я пойду и покажу им! – сказала Гладковская и решительно двинулась сквозь дыру в кустах на глухие шлепки карт.

Помявшись немного, Севка пошел следом: ему хотелось посмотреть, чем закончится дело.

На сдвинутых лавках, кроме Лангаева, Севка увидел почти всю барабинскую шпану: Малафеева, Пузыря, Тимура. И совсем неожиданно для себя – Батона и Трухина. Эти пришли сюда после тренировки.

Появление Маши было встречено одобрительными возгласами. На Севку, как обычно, ноль внимания. Впрочем, не все. Трухин мельком посмотрел на него, потом на Гладковскую.

– Милости прошу к нашему шалашу, – сказал Батон, освобождая для нее место. – Ты как, поболеть за Пыжа?

– Нет, я буду за него играть, – с некоторым вызовом ответила Маша.

– Вот это по-нашему! – засмеялся Лангаев. – Риск – благородное дело. – И, тасуя карты, поглядывая на Машу, шутливо пропел: – «Кто здесь не бывал, тот не рисковал, тот сам себя не испытал, и жизнь свою он прожил так себе».

Играли в «храп». Ставка была небольшой, по две копейки. Гладковской разменяли три рубля, и Лангаев начал сдавать карты. С виду вроде каждый играл сам за себя, но, приглядевшись, Севка понял: Батон играет на Трухина, а Пузырь и Тимур – на Лангаева. С приходом Гладковской началась игра в одни ворота. То, что она была девчонкой, здесь, при игре на деньги, не имело значения.

Севка хорошо знал эту игру, его научил Тарабыкин. «Храп» считался у него простейшим занятием. Правила были такими. Каждый играющий делал ставку, ему сдавались четыре карты. «Храпящий» должен был взять две взятки, «вистующий» – одну. Если случался недобор, то «храпящий» в следующей партии ставил двойной банк, «вистующий» ограничивался одним. Если кто-то шел «втемную», то риск для «храпящего» утраивался. Если у кого-то не оказывалось на руках козырей, он мог взять из колоды пять карт и шел с правом первого хода как «вистующий». Неубиенным «храпом» считалось, когда на руках у одного оказывались козырный туз и король. Тут игрок мог чувствовать себя полным хозяином положения. Но был еще особый случай, когда и его можно было посадить в лужу. Это когда у игрока на руках оказывались четыре одинаковые карты: все десятки или все дамы. Тогда весь банк без игры переходил к нему в руки.

Раньше, бывало, Севка дома резался с сестрами в «храп» целыми вечерами. Играли «на интерес»: кому идти в магазин или убирать со стола. Приходилось ему играть и на деньги, где выигрыш не превышал двадцати копеек, – так, на мороженое. Но чаще всего Севка наблюдал за игрой со стороны. Он помнил советы бывалого Тарабыкина. Тот учил, что счастье не любит, чтобы ты выявлял радость, когда оно тебя одаривает. Несчастье прилипчиво. Со страстью можно играть в футбол, баскетбол, но не в карты. И еще он советовал не играть на деньги со своими знакомыми.

– Лучший способ испортить отношения, – говорил бывалый картежник.

Еще Севка помнил слова Тарабыкина, что битая собака должна иметь хороший нюх и слух. Севка заметил, что каждый игрок, объявляя свою игру, делает это по-разному, со свойственными только ему интонациями. Но и они менялись в зависимости от тех карт, которые попадали в руки. Севка научился угадывать даже по одному выдоху, какие у кого карты. Как это происходило, он и сам не мог объяснить.

Здесь игру делал Лангаев. Всех остальных он просто дурил, прикидываясь, что играет с ними в одну силу. Проигрывая и доставляя банк, он специально поднимал ставку, чтобы завести Гладковскую. И она сама лезла в расставленные сети. Сначала она ссыпала себе в карман медь, потом пошло серебро, а вскоре уже захрустели бумажки.

Вот Лангаев в очередной раз выставил на кон три рубля, потом шесть, затем двенадцать рублей.

– Карты – не лошадь, к утру повезет, – притворно вздыхал Лангаев.

И верно, скоро сказка для Маши кончилась, ее посадили аж на двадцать четыре рубля. И сделал это не Лангаев, а Батон. Но вместе с ней сел и Трухин. Она выставила все, что у нее было. По тому, как Маша вздохнула, Севка понял: она жалеет, что влезла в эту историю, и что денег у нее больше нет. Но по условиям игры банк должен быть разыгран. И на этот раз у нее на руках оказалась никудышная карта. Трухин объявил «храп», и Севка почувствовал, что и у него неважная карта. Но, видимо, испугавшись столь большого банка, все, не желая испытывать судьбу, побросали карты. Поколебавшись немного, Лангаев объявил, что он вистует. Севка посоветовал Маше взять пятерку. В колоде оставалось восемь карт, и шансы разойтись с миром были велики.

– Если проигравший не в состоянии оплатить свой проигрыш, то тогда – «американка», – объявил вдруг Лангаев.

– Что это значит? – поинтересовалась Гладковская.

– Это значит, что проигравший выполняет любое требование выигравшего.

– Ничего себе, заявочка! – протянула Гладковская. – Может, вы попросите, чтобы я бросилась под поезд?

– Ну, зачем под поезд, – засмеялся Лангаев. – Пусть Анна Каренина бросается. Мы можем попробовать что-нибудь другое. Сядем в машину – и на озеро.

– Нет, я не согласна, – сказала Гладковская.

– Ну, тебя никто не неволил, сама пришла, – заявил Лангаев. – Проиграла – придется расплачиваться. Здесь не собес.

– Бери пятерку, – вновь шепнул Севка.

Он понял, что последними словами Лангаев, сам того не желая, подтвердил, что и у него слабенькая карта. Вот он и решил припугнуть.

– А ты бы сам взял? – запальчиво спросила она Севку.

– Я б сыграл, да монет нет, – ответил Севка.

– Бери пятерку, а я сбегаю домой и принесу, – неожиданно предложила Гладковская.

– Нет, пусть она сама, – запротестовал Лангаев.

– Я имею право оплатить и передать карты кому угодно, – дрогнувшим голосом сказала Маша.

– Да пусть передает, – неожиданно поддержал ее Трухин. – Ты же сам говорил: чем больше денег на кону, тем веселее игра. Кто садится, тот и платит. Загоним Герасима в кабалу. Чтоб неповадно было.

– Хорошо, пусть играет. Но условия те же, проигравшему – «американка».

Раньше Севка ни за что бы не ввязался в игру на деньги с чужими. Одно дело, ни за что не отвечая, советовать со стороны, другое дело – играть самому. Но он видел растерянное и расстроенное лицо Гладковской и слышал, будто внутренний голос, который подсказывал: не робей, у тебя есть шанс. И он, забыв советы Тарабыкина, решился. Ему сдали пять карт. Среди них оказалось три старших козыря, и он посадил Лангаева и Трухина. Банк поднялся до тридцати шести рублей. Севка глянул свои карты и только хотел сказать, что «храпит», как его опередил Трухин.

– «Храп»! – с натугой выдохнул он.

«На чем же он «храпит?» – подумал Севка и сказал «вист». Следом «вист» объявил Лангаев. И вдвоем они посадили Трухина.

«Да Левка просто арап, – подумал Севка. – Вид денег отшибает ему мозги». Тарабыкин говорил, что поначалу почти всегда тебя не принимают всерьез. Некоторое время можно поиграть, не высовываясь и не зарываясь, спокойно и осторожно. Но он вступил в игру, когда первоначальная осторожность была забыта, на банке была сумасшедшая сумма. Все считали, что Герасимов «на дурака» сорвал банк. Он понял, что с этой секунды Лангаев будет играть всерьез.

«Хорошо, если я что-то вижу и просчитываю, то и они просчитывают меня. Значит, надо вести себя так, как того они хотят: разыгрывать простака, впервые взявшего в руки карты. Надо как-то выпутываться», – мелькало у него в голове.

– Может, хватит? – сказал он, когда Трухин выгреб из кармана последние деньги.

– Нет, раздавай! – скомандовал Лангаев.

Банк был прежним – тридцать шесть рублей. У Севки в кармане оказалось аж двадцать четыре рубля, но он знал, что в случае неудачи не сможет выставить банк. Видимо, на это и рассчитывал Лангаев. И тогда Севка решил, что можно будет потянуть игру, пасуя. Лишь бы потом не набили морду. Это уже была не игра, а черт знает что! Батон быстро раздал карты, и Севка, увидев лишнее движение при раздаче, догадался, что он подтасовал Лангаеву. Но первым, заглянув себе в карты и не дождавшись других, закричал Трухин.

– «Храп», и не меняю!

– А я объявляю «вист», – вкрадчивым голосом ответил Лангаев.

Севка понял, что у того и другого действительно хорошие карты. Это поняли и остальные, пасуя один за другим. «Пусть дерутся и делят банк, – подумал Севка, – а я скажу “пас”». Он поднял свои карты и увидел мелочь – четыре семерки. Он не поверил своим глазам и, когда все подтвердилось, молча положил карты на стол. По условиям игры весь банк был его. Кроме того, Лангаев с Трухиным должны были выставить больше ста рублей. Лангаев недоуменно посмотрел на Севкины карты и холодно проговорил:

– Ты подтасовал!

– Я не прикасался к колоде, – сказал Севка. – Вон они могут подтвердить.

– Подтасовал, подтасовал, я видел! – вслед за ним закричал Трухин. – Кто тебя научил так играть?

«Да вы сами и научили, – поглядев на Трухина, подумал Севка. – Со лба синяки не сходили».

– Деньги на кон! – неожиданно сказала Гладковская. – Вот так-то! – Она хлопнула ладошками. – Кстати, вы спрашиваете, кто его научил? Его сам Тарабыкин учил играть!

– Ну, я же говорю, он – шулеришка, – сказал Трухин.

– Нет, я играл честно, – стоял на своем Севка.

– Ты, честно? Честно не выигрывают.

– Может быть. Но я играл честно.

– Да, да, мы подтверждаем, – сказала Гладковская. – Проиграл, так бы и сказал сразу. А то сразу хлюздить начинаешь. Я… мы ни слова не сказали, когда проигрывали, а ты сразу же в пузырь.

– Ты че, к нему адвокатом нанялась?

– Лева, он играл честно и ты сам это знаешь, – сказала Гладковская. – Деньги на кон, и весь разговор.

– Может быть, разыграть банк под запись? – неожиданно предложил Трухин.

– Это уже несерьезно, – сказал Пыженко. – С меня вы требовали живые деньги.

Чувствуя, что день может закончиться для него, как и всегда, мордобоем, Севка тихо сказал:

– Я отказываюсь от выигрыша. И от «американки» тоже.

Шевеля губами, Лангаев швырнул карты на лавку и, набычившись, посмотрел на Герасимова.

– Че, схватил банк и хочешь улизнуть? Да я тебе счас пасть порву!

Неожиданно откуда-то сбоку раздался знакомый голос:

– Это кто тут рвать собрался? А ну, покажись.

Все разом обернулись. Поглядывая глубоко спрятанными веселыми и умными глазками, подперев плечом тополь, стоял Кузьма Андреевич Огарков. Увлекшись, никто не заметил, когда он подошел к играющим.

– Проигрывать надо тоже уметь, – сказал он. – Что, Лангаев, у тебя, видно, плохая память? Я ведь говорил: еще раз тебя здесь увижу, за забор выброшу.

– Кузьма Андреевич, мы же тебе не мешаем петь свои танкистские песни, – недовольно буркнул Лангаев. – Ну, собрались, ну, перекинулись в картишки. Тут особого криминала нет. Хочешь, я тебе пива принесу? Чтоб не скучно было.

– Считаю до трех, – прервал его Огарков. – После сразу же выпишу прогонных.

Такой язык Лангаев понимал хорошо. Он подал знак Трухину, и тот, не глядя на Севку, поспешил за Вазой к выходу. Следом за ними засеменил Батон. Севка ощутил огромное облегчение, и оттого, что в самый нужный момент Кузя разыскал их здесь, и что впервые он оказался в выигрыше, и что, кажется, пронесло.

Перед тем, как уйти, Гладковская с благодарностью глянула на Севку огромными и темными, как ночь, глазами.

– Сев, я этого никогда не забуду! – сказала она.

Севка посмотрел на нее, хотел было пошутить, что на него амнистия не распространяется, но потом решил промолчать. Может быть, и инопланетянам полезно знать, что и они не застрахованы от болотных ям и ухабин. И что аборигены могут быть иногда полезны.

– А сейчас, хлопцы, давайте ко мне. За пиленые бревна я должен с вами рассчитаться, – сказал Огарков, убедившись, что порядок на отведенной территории восстановлен и лангаевская команда оказалась за воротами школы.

– Кузьма Андреевич, а у вас есть «Крестный отец»? – спросил Севка, когда они пришли к нему в сторожку.

– У меня не только отец, но и крестная мать имеется, – улыбнувшись, ответил Кузя.

– Да не-е, я не про то. Книга такая есть.

– А-а-а! Ты вон про что. Это про итальянскую мафию. Что, уже справочник потребовался? Вкусил запретный плод? Мой совет: держись от этой компании подальше. Они сами потихоньку в азарт вползают и других за собой тянут. Позже – сигареты, девочки, вино. И поехала жизнь. А ведь недаром говорят: плохими не рождаются. Ими делаются.

– Да я там случайно оказался, – начал оправдываться Севка. – Бориса искал.

– Возможно. А вот что там Гладковская делала – не пойму. Ведь из хорошей семьи.

– Она меня выручала, – подал голос Пыженко.

– Ну и что – выручила?

– He-а. Сама залетела. Вон Севка ее спас.

– Спас, спас… Вот подкараулят и дадут в глаз. Дело-то к тому шло, – проворчал Кузя. – Игра на деньги – дело серьезное. Там друзей и товарищей нет. Фарт – штука ненадежная. Но силу имеет страшную. Она как наркотик – схватив его раз, можешь на всю жизнь отравиться.

Оглядывая сторожку, Севка в Кузиной портретной галерее ушедших в иной мир государственных покойников неожиданно обнаружил Горбачева.

– Что, и его сняли? – с удивлением спросил Севка. – Утром я радио слушал, там ничего не передавали.

– Передавали: наши войска уходят из Афганистана.

– Ну и что?

– А то, что он для меня покойник, – с усмешкой протянул Кузя. – Нас туда послали отодвинуть войну от нашего дома. А он ее тащит сюда. Мы жили спокойно, потому что были победителями. Слабых и побежденных захочет укусить каждая собака, а расхлебывать придется вам. Впрочем, это вопрос времени. Держите расчет.

Кузя протянул каждому по десятке.

– Сколько они у тебя вычистили? – спросил Севка у Пыженко, когда они, распрощавшись со сторожем, вышли за школьные ворота.

– Семь. И еще две пятерки Гладковская дала.

Севка отсчитал Пыженко семнадцать рублей.

– Нет, ты че? Мне не надо, – запротестовал Пыженко. – Это твой выигрыш!

– Бери, бери, они все равно не мои, – настойчиво сказал Севка.

У Пыженко дернулось лицо, он медленно вытащил руку из кармана и взял деньги. Севка ощутил, что действительно давать не менее приятно, чем брать. В эту секунду он почувствовал себя миллионером, который сегодня может все: купить сестрам и брату мороженое, конфеты, лимонад, отцу – пива, матери – очки. В последнее время она стала жаловаться на зрение: не может вдеть нитку в иголку.

Как бы там ни было, а у него в кармане еще оставалось шесть рублей, выигранных в карты, и еще десять кузиных. У него сроду не было столько собственных денег. Про себя он решил, что купит гостинцы, а на оставшиеся деньги – себе кеды или кроссовки. Что, он хуже других?

– Ты знаешь, они хотели после игры тебе вломить и отнять деньги, – сообщил Пыженко. – Но не хотели при Машке. А потом будто сам Бог Кузю послал.

– При чем тут Маша? – пожал плечами Севка. – Мне даже показалось, что у нее вчерашней грозой выбило предохранительные пробки. За Катьку боялась, а сама нарвалась. Кого хотела обыграть? Лангаева? Да он с ней, как кошка с мышкой. Тоже мне, еще одна раба азарта.

– Ты знаешь, Сева, может, она еще и не раба. Но Лангай может ее такой сделать, – почесав затылок, протянул Борька. – Я серьезно говорю. Он на нее глаз положил. А она, дуреха, подставляется.

– Как это – положил? – удивленно переспросил Севка.

– Ты че, глухой? Я же по-русски сказал: Лангаев хочет поиметь Машку. А ей нравится Левка. И Левка сегодня попросил меня привести Гладковскую. Он у Вазы ходит в должниках.

Взяв с него клятву, что он никому ничего не расскажет, Борька, понизив голос, сообщил, что вообще-то Левка играл с Лангаем на Машу. И проиграл.

– А тут ты ввязался и всю обедню им испортил. Ты видел глаза у Лангая? Он сегодня сигарет с травкой принес. Так что они могли тебе и вломить.

Раскрывая тайны Левкиной компании, Пыженко проводил Севку до железнодорожной линии. Дальше Севка поехал на велосипеде. И неожиданно до него донесся звук мотоциклетного мотора. Оглянувшись, Севка увидел, что со стороны двухэтажных деревянных бараков наперерез ему летит «Ява». За рулем был Левка, а сзади у него сидел Батон. Севка догадался, куда спешит Трухин со своим подручным, и что за этим должно последовать. Он понял: единственная надежда – велосипед и ноги. Герасимов развернул своего «стального коня» в сторону болота, надеясь, что там, среди кочек, «Ява» не пройдет. Но было уже поздно, Левка догнал его и передним колесом протаранил велик. Севка полетел кувырком. Оглушенный, он сделал попытку подняться и услышал далекий голос Трухина.

– От меня еще никто не уходил. Говоришь, Тарабыкин тебя научил? Он бы еще тебя бегать научил.

Севка почувствовал, что у него выворачивают карманы, выгребают все, что было в них. Краем глаза он увидел, как, оглядываясь по сторонам, из-за сарая к ним подходил Ваза Лангаев.

– А где остальные? – спросил Трухин.

– А я их в банк положил, – поднимаясь на ноги, съязвил Севка. – Хочу, как и ты, купить себе золотую медаль.

– Лучше закажи себе сосновый гроб, дворняга.

Несмотря на свое плачевное состояние, Севка был доволен, что сумел, хоть и словами, но укусить Трухина, что успел отдать часть денег Пыженко и что им достанется всего ничего. Но в это время к ним подошел Лангаев, нагнулся к Герасимову, достал сигарету, затем спросил: не желает ли Севка попробовать, как он сказал, курнуть. Севка отрицательно мотнул головой. Лангаев пустил дымное кольцо и подмигнул Трухину. Но Севку ударил не он, откуда-то сбоку коротким тычком его ударил Батон.

– Сильно умным стал, – пояснил он. – Смотри, а то сейчас вырвем тебе язык и в задницу запихаем. А если увидим, что ты подойдешь к Машке, пеняй на себя.

Нет, на этот раз Севка не расплакался, он провел пальцами по губам и увидел кровь. В школу он пришел с пустыми карманами. Выходило, что и домой вернется, как и всегда, с разбитыми губами. Это как бы подтверждало все то же грустное правило: ему, кроме синяков, ничего не полагалось. И даже к Гладковской запретили подходить! Выходило, что деньги были лишь поводом для расправы. Неужели Левка не смог простить ему Маши? Что не он, а Севка пришел ей на помощь? Но, скорее всего, не мог простить независимости. То, что потерял сам. И то, что вряд ли Маша простит сегодняшнюю игру ему, Левке Трухину.

В это время Батон решил наградить его прощальным пинком. Вообще-то Севка ждал, что такая концовка может последовать и, увернувшись от удара, рукой снизу вверх придал батоновой ноге по ходу дополнительное ускорение. Тот, не удержавшись, шмякнулся в грязь. Произошло все так неожиданно, и Батон, когда до него дошло, что это Севка уложил его на землю, заорал:

– Лева, бей его!

Но ударил его Лангаев. Коротким и жестким ударом в скулу. Севка успел развернуть голову, и хорошего удара не получилось. Дальше все пошло, как в замедленной съемке, на него со всех сторон полетели руки и ноги. Севка успевал только увертываться. И все же он пропускал удары: спасало то, что они мешали друг другу. После одного из таких ударов ему стало безразлично, сколько он сегодня принесет домой синяков. Что-то темное и обжигающее качнулось в нем и взорвалось. Но при этом он с некоторым удивлением отметил, что голова у него остается холодной и трезвой. Даже, пожалуй, еще трезвее, чем секунду назад, трезвее, чем при игре в карты.

«Да они же обкурились!» – мелькнуло у него.

Севка понимал, что и здесь главный противник не Левка, а Лангай. Остальные только мешали ему. И тогда он, сделав вид, что поплыл, на короткий миг подставился Вазе. Тот поверил и с правой нанес решающий удар в голову. Севка резко уклонился и, захватив лангаеву руку, боковым ударом ноги в голову, как учил Кузя, своим тяжелым, как кувалда, американским ботинком уложил Вазу на спину поперек своего покореженного мотоциклом велосипеда. Это был классный удар. Такого Севка и сам от себя не ожидал. Но, видит Бог, получилось. «Поймал успех, мгновенно развивай его, – учил Кузя. – Через секунду будет поздно». Он решил воспользоваться советом танкиста: с раздирающим криком, как когда-то в школе с тихой мелодии переходил ни рок-н-ролл, выставив вперед ногу, он развернулся и прыгнул на Трухина. У Трухина была хорошая реакция. Уклонившись от ноги, Левка отскочил в сторону и вдруг, развернувшись, бросился бежать. Севка сделал шаг к Левкиному напарнику, но на этот раз взрывную скорость продемонстрировал и Батон. В это время сзади своими металлическими частями загромыхал велосипед, и раздался шипящий голос Лангаева:

– Ну, ты сейчас, шакал, у меня умоешься!

Севка обернулся и увидел, что Лангай достал из кармана нож с выбрасывающимся лезвием.

– Ваза, тикай, Кузя идет!

Кто кричал, Севка так и не понял. Но увидел, что действительно от железнодорожной насыпи, прихрамывая, к ним спешил Огарков…

В девяносто четвертом в ночь под Новый год лейтенант Всеволод Герасимов в составе Майкопской бригады, командуя танковым взводом, выдвигался к центру Грозного. Вглядываясь через триплекс в темные, озаряемые пожарами улицы и дома незнакомого города, он почему-то вспоминал такой далекий школьный Новый год, Левку Трухина, Катю, Машу Гладковскую. Все они казались ему инопланетянами, непонятно почему и зачем посетившими его жизнь. О том, что они не приснились, а были, напоминал почти забытый ритм рок-н-ролла да навязчивые, как на заезженной пластинке, слова, которые перебрасывали для него мостик в прошлое: «Комбат любит танго, Ельцин любит джаз. Сегодня за наши жизни никто и ломаной копейки не даст…»

Колода была растасована, карты розданы. В этой игре нельзя было, как когда-то, сбросить карты и сказать: давайте без меня, я – пас. Оставалось только узнать, кому что выпало.

Амурские ворота

На город заходила огромная черная туча. Жалея, что не захватил с собой зонтик, я прикидывал, успею или нет добраться до театра, но трамвай не торопился, позванивая, он проезжал мимо древних, утопленных в землю деревянных домов, которым было далеко за сотню лет, должно быть они помнили Муравьева-Амурского и еще многое-многое другое. Я сошел у магазина на бывшей Заморской, а позже Амурской улице, глянул на Крестовоздвиженскую церковь, колокола которой приглашали на вечернюю службу, вспомнив, что в ней, перед экспедицией на Амур, которая завершилась открытием Татарского пролива, в середине позапрошлого века венчался будущий адмирал Невельской.

Напротив церкви, на месте стоявших когда-то Амурских ворот, был установлен камень в честь присоединения амурских земель к России. Помню, меня всегда охватывала досада; и это все, что оставил город себе в наследство из своего славного недавнего прошлого. Именно отсюда управлялись земли огромного Восточно-Сибирского края, куда входили и заморские территории: Аляска, Алеуты и Калифорния.

Узкими дворами, укорачивая путь, быстрым шагом пошел в сторону драматического театра.

Но для меня драма началась, когда я почти добрался до театра: небо исполнило свое обещание, ледяной стеной хлынул дождь, и через пару минут моя одежда стала чем-то вроде хлюпающей водосточной трубы.

Я добежал до служебного входа, но там меня ждало новое разочарование; охрана сообщила, что директор еще не приехал, и посоветовала подождать. Я подумал, что мне бы сейчас в самый раз раздеться и отжать одежду, она липла к телу, туфли, словно жалуясь, хлюпали, на кафельном полу подо мной расплывалась лужа. Мимо спешили служащие, они сворачивали зонты и ныряли в темное нутро театрального лабиринта. Я посмотрел в окно, за стеклом с водостоков потоком лилась вода, ударяясь об асфальт, она потрескивала, словно на сковородке, дождь набирал силу.

«Придется сохнуть здесь», – обреченно подумал я.

В этот момент распахнулась дверь, и, минуя вахтеров, из лабиринта вышла молодая женщина, приготавливая для улицы пестрый зонт. Оглядев ее ладную, затянутую в плащ фигурку, я приподнялся со скамейки и удивленно произнес:

– Валя! Как ты тут оказалась?

Ответить она не успела, неожиданно мы почти одновременно увидели под окном на полу крупную денежную купюру. Вот как она там оказалось, я не успел понять, сделав удивленное лицо, я кивнул на смятую бумажку.

– Кто-то выронил?

– Наверное, это я обронила, – запнувшись, сказала Валя. Я сделал вид, что мне нет дела до валяющихся бумажек, мало ли чего может оказаться на полу. Она одним движением преодолела пространство, подняла оброненную бумажку и сунула в карман.

– Ой, да ты совсем промок! – оглядев меня, воскликнула она. – Пойдем ко мне, я тебя обсушу.

Валя взяла меня за руку и повела в театральное обиталище.

– Это со мной! – уверенным голосом сказала она вахтерам.

Охранники кивнули, и Валя двинулась по коридорам и лестницам театра. Я, хлюпая размокшими туфлями, искоса смотрел на свою спасительницу, припоминая, что когда-то Валя была бортпроводницей, и мы летали в одном экипаже. Я вспомнил, что впервые обратил на нее внимание, когда она, тогда еще только начинающая стюардесса, на вечере в аэропорту спела шуточную песню:

Какой чудак придумал самолет?

Какой чудак решил летать как птица?

Кузнец Вакула – первый был пилот

Солоха – первая бортпроводница.

Песня имела успех, и Валю в аэропорту стали даже шутливо именовать первой бортпроводницей. Мне не верилось, что передо мною стоит именно она, которая когда-то мне очень нравилась. Да и она, когда заходила в кабину, смотрела на меня влюбленными глазами. Теперь это была уже другая, уверенная в себе красивая женщина и, судя по поведению, в театре она занимала немалую должность. Меня это позабавило: оказывается, здесь, в этом логове Минотавра, как шутя про себя я называл директора театра, у меня есть знакомый человек.

Валя завела меня в комнатку, приказала снять одежду, сунула мне красный махровый халат, и я, подчинившись, стянул с себя липкую одежду, закутался в халат и стал наблюдать, как она ловко расправляется с моими мокрыми брюками, приводя их в надлежащий вид.

«Кто прошел службу в авиации, тот годен для любой работы», – подумал я, поглядывая за ловкими движениями Вали. Она почувствовала, что я смотрю на нее, поправила волосы и легким движением откинула их назад. Обычно, прилетая в новый аэропорт, я брал Валю с собой, мы ходили по улицам, музеям и магазинам незнакомого города. С ней было интересно: живая, открытая, красивая и, что меня особенно подкупало – начитанная. Общаться с нею было одно удовольствие.

Пока она занималась моей одеждой, я стал думать о своих непростых отношениях c директором театра. В городе ни одно мало-мальски известное культурное событие не проходило без его одобрения или участия. Это была моя третья попытка поставить пьесу в драматическом театре. Первая была давно, еще при советской власти. В город приехал новый главный режиссер Эдуард Симонян. Ознакомившись с местной пишущей и играющей публикой, он неожиданно для многих предложил поставить мою повесть «Приют для списанных пилотов».

– Живя на земле, не забывай смотреть на небо, – сказал Симонян, как бы отвечая на вопрос, почему он выбрал именно меня.

Я знал, что в Архангельске Симонян ставил Федора Абрамова, «Бременских музыкантов», «Трех мушкетеров». Когда я принес ему переделанную под пьесу повесть, Эдуард Семенович быстро прочел ее, хмыкнул и повел меня в зал, где были вывешены портреты актеров и начал перечислять, кого из них он предполагает назначить на роли, которые я обозначил в пьесе.

– А вдруг что-то произойдет, и вы уедете из нашего города? – спросил я, прощаясь и пожимая руку Эдуарду Семеновичу.

– Все может статься. Но, как говорится, рукописи не горят. Пьесы тоже, – улыбнувшись, сказал он.

Лучше бы мне не говорить этих слов, через месяц Симоняна сняли, и он уехал в Комсомольск-на-Амуре.

Следующая пьеса, которую я, спустя несколько лет, предложил театру, была «Точка возврата» о летчиках дальней авиации. С режиссером из Барнаула Виталием Пермяком мы долго перезванивались, затем встретились на театральном фестивале. Чтобы режиссер ощутил красоту летной профессии и характеры летчиков, я договорился с летчиками, и мы на учебном самолете, на котором военные отрабатывали заходы, полетели на бомбежку полигона в Наратае. Пожалуй, Пермяк был единственным театральным режиссером, которому довелось увидеть настоящую работу военных летчиков.

– Все, будем ставить! – сказал он, возвращаясь с аэродрома. – Я заметил, летчики – суеверный народ. Не фотографируются у самолета перед полетом, не любят слово «последний», предпочитая говорить «крайний». Это в пьесе надо обязательно обыграть.

На другой день мы встретились с ним в зимнем саду драматического театра, чтобы определить последующие этапы работы над пьесой. И неожиданно он начал расспрашивать о финансовой составляющей проекта. Тогда я считал, что главное – это сама пьеса, и начал отвечать уклончиво, полагая, что проблему можно будет решить во время работы. Лишь немного позже я начал догадываться, что Пермяк, возможно, хотел заручиться авансом. Но я был не готов к такому повороту. И это обстоятельство стало решающим, моя встреча с заезжим режиссером оказалась последней. На другой день, когда я позвонил, чтобы обговорить наши последующие шаги, он ответил мне уже из Барнаула, что передумал, поскольку у него нет здоровья летать туда-сюда на сверхзвуковых скоростях. Для меня это было чувствительным ударом, отказ произошел, когда мне казалось, что все идет как надо и впереди ждет интересная работа. Вот так неожиданно корабль наскочил на риф.

– Все псу под хвост! – выругался я. Верно говорил один из героев Булгакова, что театр – самое сложное сооружение, придуманное людьми.

Неожиданно Минотавр предложил написать пьесу о святителе Иннокентии, как он сам выразился, нашем великом земляке.

– У меня вот здесь, в столе, лежат шесть вариантов, – сказал он. – Шлют со всей России. Одна авторша прислала жизнеописание, вернее сюсюли, про сына деревенского дьячка, который прославился тем, что осчастливил туземцев в Америке. Я не знаю, о чем будешь писать ты: об иркутских купцах, пьющих дьячках, о войне, мне это неважно. – Минотавр расстегнул рубашку и почесал свою волосатую грудь. – Погодин написал пьесу о кремлевских курантах, и они зазвонили на всю Россию. Вот что такое война? Война – это оборванные связи. Когда раздаются первые выстрелы, начинается настоящая драматургия.

Его предисловие мне понравилось, Минотавр давал не шанс, фактически карт-бланш, чтобы проверить, на что я способен в честной конкуренции с другими авторами. Директор театра, желая поддержать меня, добавил, что помнит и ценит мою повесть «Приют для списанных пилотов». К моменту разговора в народном театре уже была поставлена моя пьеса «Уроки сербского». За нее мы с главным режиссером театра Михаилом Стеблевым получили диплом международного театрального фестиваля, проходившего в Москве, с формулировкой «за братство славянских народов».

И тут новое лестное предложение. Прилетев в Москву, я поехал в миссионерское общество, там мне дали кое-какую литературу об Иннокентии, затем я съездил в книжное подворье при Сретенском монастыре, купил книгу Барсукова о жизни и деяниях святителя Иннокентия.

Знакомясь с жизнью Вениаминова, я сделал для себя несколько открытий. Одно время наш самолет базировался на аэродроме в Анге. Каждый день, собираясь на полеты, мы ходили мимо дома, в котором родился и некоторое время жил Вениаминов, ставший впоследствии святителем и главой Русской православной церкви. Дальше – больше. В городе, куда его отправили на учебу, он учился в той же школе, в которой я проучился свои первые четыре года. Только в мое время это уже была самая старая в городе начальная школа при монастыре, а не духовная семинария.

Дочитав до конца книгу Барсукова, я понял, что прикоснулся к жизни сибирского самородка, который и печи клал, и часы делал, при необходимости мог и музыкальные духовые инструменты изготовить. Но истинная мощь его личности заключалась в ином – он сумел понять значение слова Божьего и донести его до диких племен далеких Алеутских островов. Иннокентий в совершенстве овладел языками туземцев и смог стать для них простым и близким человеком, за которым они были готовы идти хоть в огонь, хоть в воду. А его краеведческая книга «Записки островов Уналашского отдела» стала известна всей читающей России, язык автора, его наблюдательность привели в восторг Николая Васильевича Гоголя.

Но больше всего меня поразила его государственная позиция в отношении восточных территорий – благословение генерал-губернатору Николаю Николаевичу Муравьеву на занятие Амура дал именно он, человек духовный, миссионер, сделавший, пожалуй, больше всех для приобщения коренных народов далекой Русской Америки, Якутии и Амура к Православной церкви. Все современники отмечали его самообладание, когда во время Крымской войны, которая стала фактически мировой войной Запада против Российской империи, в Аяне англичане объявили, что берут его в плен. Англичане были настолько обескуражены самообладанием Иннокентия, что оставили в покое не только его, но сам поселок. Более того, освободили уже захваченных под Петропавловском-Камчатским пленных.

Я сидел в тесной комнатке, в женском халате, пил горячий чай, встречаясь с Валиными глазами, гадал, чем же в театре занимается она. Когда мы раньше встречались при выполнении рейсов на Север, она рассказывала о полетах в составе других экипажей, изображая в лицах, верно передавала характеры моих коллег. Была она наблюдательна, остроумна, ей бы не в стюардессы, а в артистки.

Нам в небе стюардессы создали уют,

Который дома нам не снился.

В полете чай и кофе подают

Прелестные Солохи-проводницы!

Согреваясь чаем, я с удовольствием напевал про себя ту Валину песню, смотрел, как у нее из-под утюга вылетают клубы пара и размышлял над превратностями судьбы. Еще полчаса назад я не мог вообразить, что окажусь в этом своеобразном приюте для списанного пилота и бывшая стюардесса будет сушить мою одежду.

Она отутюжила мой пиджак, набросила его себе на плечи и принялась за брюки.

– Я бывших летчиков узнаю сразу же, – улыбнувшись, сказала она. – По штанам. Пиджак можно заменить, но лишить бывших летчиков привычки к синим штанам все равно, что лишить младенцев памперсов.

Я промолчал, намек на памперсы был ударом под дых, но возражать не имело смысла, промок до трусов.

Галлы сбросили штаны,

Тоги с красным им даны.

– отшутился я, вспомнив высказывания римских сенаторов о варварах.

– Что тебя привело в театр? – неожиданно спросила Валя.

– Я написал пьесу.

– Вот как! – Валя удивленно и, я бы сказал, с каким-то сожалением посмотрела на меня. Такими глазами обычно смотрят на больных детей. – О летчиках?

– Не угадала. Здесь-то я свои штаны выпячивать не стал, – отшутился я. – Написал пьесу о святом.

– Понятно! – помолчав немного, протянула Валя. – Сейчас многое поменялось. Все стали ходить в церковь.

– Я и раньше ходил, – усмехнувшись, ответил я. – Но не афишировал. А вот что в этом храме нашла ты – не пойму?

– С чего начинается театр?

– Немирович-Данченко говорил – с вешалки.

– Я работаю здесь гардеробщицей. Заодно заместителем директора по хозяйству. Кстати, многие наши девчонки работают на театр. Авиации мы стали не нужны, а в театре нас приютили. Если тебе будут нужны билеты, ты скажи. Все устроим. О чем пьеса?

Меня позабавила та легкость, с которой Валя готова была бросить мне спасательный круг.

– Я уже сказал, она о святителе, о людях, которые жили в нашем городе почти двести лет назад. Она историческая и в прямом, и в переносном смысле. С ней в обнимку я сплю уже более пяти лет.

– В обнимку обычно спят сам знаешь с кем, – поддела меня Валя. – Да, дела твои неважнецкие. А в другие театры предлагал?

– Предлагал, – помедлив, ответил я. – Но сейчас пьесы стали товаром. Хочешь поставить – плати: за освещение, изготовление реквизита. А золоченые эполеты на мундир генерал-губернатору Муравьеву надо заказывать непременно в Софрино. В общем, за всё. И заламывают цену – мама моя!

– Да сейчас все стали прагматиками.

– Ну, скажем, не все.

– Не все, – согласилась Валя.

– Скажи, я похож на графа Монте-Кристо?

– Скорее на общипанного мокрого цыпленка, – засмеялась Валя. – И сколько просят?

Я ожил. Наконец-то появился слушатель, который знает театральное закулисье и которому можно доверить свои печальные мысли, связанные с устройством пьесы.

К этому времени я уже догадывался, в чем мой просчет. Мне казалось, что все кроется, как говорил Минотавр, в несовершенстве пьесы, в неумении нащупать нужную драматургическую пружину. Я старался исправить текст, сверяя его не только с творениями древнегреческих авторов, но и с пьесами Шекспира, Гоголя, Чехова. Но вскоре до меня дошло, если бы к директору пришел Чехов с его литературной «Чайкой», боюсь, результат был бы таким же, как и у меня. Издать книгу, не имея имени, – дело обычное. Там тоже нужны деньги, но ведь находят и издают. Театр – это другая планета. Здесь к автору и его творению другой подход. По сути, в успехе спектакля заинтересован не только автор, но и режиссер. Он полноправный творец того, что зритель увидит на сцене. А еще актеры, которые своей игрой доносят до зрителя задуманное.

Обо всем этом мы говорили с директором, после его точных и нередко справедливых замечаний я летел к себе обратно в Москву и заново правил текст. После очередного свидания, когда он в порыве чувств припал ко мне на плечо и произнес уже знакомую мне фразу: «Ты знаешь, старик, драматургом надо родиться. Конечно, твое упорство похвально. Но вот, допустим, мы поставим, ты получишь гонорар, зрители похлопают. Что дальше?» Директор сделал паузу. В наступившей тишине мне послышалось то, чего он почему-то не произносил: мол, уймись, смири гордыню и займись тем, что получается. Вот только почему он не давал мне окончательный от ворот поворот, я не мог разгадать, возможно, я интересовал Минотавра, как любопытный экземпляр, который, желая обеспечить постановку пьесы, решил предложить простую схему. И она, как мне казалась, заинтересовала не только его.

От землячества, обосновавшихся в Москве сибиряков, которые не только обжились в столице, но буквально проросли сквозь камень, мне посоветовали организовать письмо губернатору с просьбой посодействовать в реализации данного проекта, зная, что в наш провинциальный город намечается визит патриарха и постановка такой пьесы была бы кстати. В письме я указал, что после премьеры можно будет организовать гастроли театра аж в самую Америку, где, по слухам, авторитет святителя был велик и американские законодатели до сих пор считают его одним из самых выдающихся миссионеров. Известно, губернаторы пьес не читают, на беду надо было такому случиться, что в нашем городе они менялись с частотой пролетающих электричек. Однажды мне все же удалось поговорить с новым назначенцем, он, выслушав меня, спросил про цену вопроса и, услышав ответ, воскликнул:

– Да ты ломишься в открытые ворота!

Возможно, он был прав, я действительно начал ломиться. Какими будут эти ворота – Амурскими, Московскими – я не знал. Я догадывался, что при разговоре с теми, кто определяет, ставить или отказать в постановке, губернатор не обязан держать сторону автора, здесь он, безусловно, доверялся мнению состоящих на его службе специалистов по культуре. Но апеллировать к ним не имело смысла. Уже давно известно, что культура, медицина и, пожалуй, еще метеорология – самые что ни на есть непредсказуемые вещи.

Так оно и случилось: моя письменная просьба, заверенная печатью земляков, была передана по назначению, в Министерство культуры. И там застряла надолго.

Но кроме власти административной существовала невидимая цензура. Общаясь с режиссерами, я сделал для себя два любопытных открытия. Выяснилось, что в разговорах с автором почти всегда незримо присутствует коммерческий интерес: якобы близкие тебе по духу люди – как правило, крестясь на образа, называли такую цену, что можно было выносить всех святых. Было еще одно наблюдение; размышляя над ним, я понял причину, почему провинция недолюбливает москвичей: самый второразрядный столичный театр назначал за постановку цену во много раз большую, чем самый заметный провинциальный театр. За свою жизнь я привык к небольшим цифрам, здесь же с меня запрашивали такую цену, что, ощупывая ее своим неразвитым финансовым сознанием, я ахал, это все равно, что без подготовки забраться на Эверест. Утешало меня одно: любовь к денежным знакам существовала с незапамятных времен. После своего кругосветного путешествия из Америки в Петербург главный герой моей пьесы Иннокентий зашел к столоначальнику с намерением прописать паспорт. Тот сделал вид, что очень занят. И когда Вениаминов напомнил о своей просьбе, очинил гусиное перо и крупно написал на белом листе бумаги: «Двадцать пять рублей». Иннокентий сделал вид, что не понял. Тогда столоначальник исправил написанное цифрой «Пятнадцать». И здесь гость из далекой Америки сделал вид, что не понимает сути происходящего. Столоначальник попыхтел и написал: «По крайней мере – десять».

Священнослужитель, усмехнувшись, сказал, что сейчас же без доклада войдет к его начальнику.

– Вас оштрафуют!

– Тогда деньги поступят в казну, – сказал Иннокентий.

Убедившись, что не на того напал, столоначальник тут же прописал паспорт. Много воды утекло с тех пор, современные столоначальники сменили гусиные перья на стальные, обзавелись телефонами и научились решать свои сверхзадачи, используя методику Станиславского. Прописать пьесу в театре оказалось гораздо сложнее и дороже, чем паспорт.

– Наш директор хорошо играет в шахматы и считать умеет, – поставив утюг на попа, точно прочитав мои мысли, сказала Валя. – А еще у него есть один козырь. Да, да, ты догадался – Козырева! Как-то он вызвал меня к себе. Вот что можно увидеть в кабинете? Портрет президента, губернатора. Ну, при большой любви – собственный. У него на столе портрет Козыревой.

– Понятно, уж если портрет вешать, то хозяйки?

– Да, да! – засмеялась Валя. – Думаю, они, конечно же, меж собой обсуждают, кого поставить, а кого задвинуть на дальнюю вешалку. Уверяю, за все пишущее пьесы человечество она переживать не будет. Ей достаточно и своих проблем.

Я засмеялся: она точно не будет. Когда однажды, отчаявшись, я дозвонился до Козыревой по телефону, она милым, вполне дружелюбным голосом ответила, что те деньги, которые выделяет администрация для постановок пьес перспективных авторов, это ее деньги и на них мне не стоит рассчитывать.

«Выходит, я не прохожу по этой статье», – мелькнуло у меня в голове. Я что-то пытался возразить, но она рубанула с плеча, сказав, что вот если бы я принес и положил на стол искомую сумму, то пьесу бы поставили. Я отреагировал, как крестьянин, у которого на рынке из-под носа только что увели дойную корову. Я сказал, что если бы у меня в кармане лежали такие деньги, я бы пошел в любой театр, и пьеса была бы поставлена. Я был доволен своей находчивостью. Но ненадолго, всего лишь несколько секунд. Есть правило: если просишь, держи язык за зубами. Я нарушил его и тотчас же поплатился, услышав отдаленные телефонные гудки.

– Портреты – самый недолговечный товар, – сказал я. – Сегодня висит, завтра в чулане лежит.

У Вали зазвонил мобильный, она достала его из сумочки.

– Меня зовут, – сообщила она. – Одежду я подсушила. Можешь одеваться. Кстати, директор уже здесь и гости, в том числе и московские.

Я быстро оделся. Брюки еще были сыроваты, но вполне годились для выхода в свет.

– Ты звони или заходи, – произнесла Валя знакомую и ненавистную мне по Москве фразу, обычно ее произносят, когда тебя не очень-то хотят видеть.

– Нет, ты действительно заходи. – Должно быть, Валя что-то прочитала на моем лице. – Назови мне свой номер.

Я продиктовал, она тут же набрала, и, услышав ответный сигнал, спрятала телефон.

– Вот что, если у тебя есть второй экземпляр, оставь мне. Я прочитаю быстро и все тебе скажу. А если понравиться – передам владыке. Пусть он почитает.

Это был беспроигрышный ход, если владыка откажет, то и лезть даже в распахнутые самим губернатором ворота не имело смысла. Я достал свободный экземпляр и протянул Вале. Она улыбнулась, прижалась ко мне щекой. И я, окрыленный этой неожиданной лаской, хотел поцеловать ее, но она, отстранившись, погрозила пальцем.

– Мы так не договаривались!

Я начал смущенно шутить, может, она похлопочет и узнает, есть ли в гардеробе для меня вакансия.

Женские халаты – вещь опасная. Кутаясь в него, я почувствовал давно забытое тепло, и почему-то в голову пришла странная, давно не посещавшая меня мысль: ну чего суечусь со своими писаниями, разговорами, пьесами, когда рядом нет обыкновенного женского тепла и участия. К чему все эти пустые хлопоты? Я, медля, застегнул пиджак на все пуговицы, еще раз улыбнулся Вале и, вздохнув, шагнул в коридор.

Директора театра в кабинете не оказалось, я спустился вниз в фойе и присел в кресло – если пойдет, то миновать меня будет трудно. В просторном холле было людно, туда и сюда сновали актеры, какая-то публика. Минотавр на своей площадке проводил очередной театральный фестиваль, и околотеатральной публики собралось предостаточно. Неожиданно я разглядел, видимо, приглашенную для освещения фестиваля московскую диву, которая писала рецензии в столичных журналах. Фамилия у нее была Коклюшева.

Надо признать, директор был профессионалом и театральное дело вел со столичным размахом. Коклюшева, как и положено человеку с именем, держалась уверенно, точно ледокол в Арктике, грудью взламывая провинциальные льды поклонников, двигалась куда-то в глубь фойе. Я проследил глазом предполагаемую траекторию движения и увидел чеканное лицо Минотавра. Он шел, твердо ступая по мраморному полу, кудрявые с проседью волосы красиво обрамляли загорелое лицо, голову он держал прямо, сидевший на нем костюм напоминал тогу патриция. Рядом с ним в красивом вязанном платье плыла Козырева.

Я привстал, чтобы обозначить свое присутствие. И сделал это зря, даже минутная беседа или встреча с провинциальным Шекспиром не входила в их планы. Слегка кивнув мне головой, Минотавр прошагал к Коклюшевой, чтобы личными объятиями засвидетельствовать свое уважение и пригласить акулу пера на ужин.

Я вышел из театра. Дождь прекратился. Обходя лужи, пошел обратной дорогой вверх по бывшей Заморской улице. Вдыхая свежий осенний воздух, дошел до камня, где за забором огромным клином прямо в центр города выползали старые деревянные дома. Остановился на мокром взгорке, где в честь присоединения к России земель по Амуру после Айгунского договора с Китаем была установлена величественная арка. Простояла она полвека, уже в советское время ее снесли, как обветшалую.

Я знал, что рядом за деревянным забором притаился девятнадцатый век, с дворами и вековыми выгребными ямами, с высокими из мощных бревен крылечками, летом все скрывалось за кленами и тополями, зимой утопало в снегу. С ближайшего склона исторический околоток разрезали ручьи, они торили себе удобную дорогу через охранную зону, как им вздумается под уклон в сторону большой реки. Так было при Муравьеве, советской власти, при всех бывших и нынешних градоначальниках. И все же очередной губернатор, уроженец Питера, тот, который объявил, что я ломлюсь в открытые ворота, к юбилею города решился снести развалюхи и построить на их месте деревянный квартал. Думаю, что решение о сносе было правильным, намечался приезд многочисленных гостей и терпеть все эти запахи и бегающих по дворам собак в сотне метрах от театра было просто неприлично.

* * *

Прогулка под дождем не прошла для меня бесследно, неожиданно для себя я заболел. Вечером меня начало знобить, я померил температуру и вытянул губы: больше тридцати восьми. Горячий чай, лимон не помогали; они были для меня, что для мертвого припарки. На другой день я все же вышел на улицу, доковылял до аптеки, спросил у провизора, что нужно принимать при простуде.

– Тут не принимать, тут надо врача вызывать, – с сочувствием в голосе сказала аптекарша. Дальше потянулись дни, которые можно было спокойно вычеркнуть из жизни. Слабость, тошнота, иногда мне казалось, что за мной вот-вот войдет Харон и посадит к себе в лодку. Я просыпался в холодном поту, менял одежду и вновь проваливался в небытие. На меня наваливались странные видения, откуда-то из темного угла наплывала театральная сцена, на ней в позе триумфатора стоял Минотавр, он держал в руках только что врученное ему «Золотое руно». Прямо перед сценой уже были накрыты столы с сибирскими яствами: копченым омулем, сигами, солеными груздями и рыжиками, отдельно в салатницах горкой была насыпана спелая брусника. А по залу метались грифоны и гарпии, они ждали звонка для своего выхода на арену, удерживая в закутке приведенную для ритуала молодежную публику.

Днем я пытался передвигаться по квартире, но обессиленный садился на кровать. Сходить в аптеку не было возможности, все дни лил дождь. Я совал себе под мышку градусник, смотрел на осеннее небо, обжигаясь, пил горячий чай и думал, что жизнь совсем не вовремя преподнесла мне еще один неприятный сюрприз, я надолго застрял в своем-чужом городе, которому было глубоко наплевать на мои переживания и болезни.

В один из тяжелых для меня дней неожиданно подал признаки жизни телефон. Звонила Валя. Она сообщила, что в городском музее намечается выставка, посвященная святителю Иннокентию, и что на ней будет владыка.

– Рукопись я передала, но не знаю, прочитал он ее или нет, – добавила она. – С кем из наших общался?

Вялым голосом я сообщил, что лежу и каждый день в основном общаюсь с гарпиями.

– С кем, с кем? – не поняв, переспросила Валя.

– Стерегу от духов золотое руно, – вяло пошутил я.

– Ты что, один? – спросила Валя.

Вопрос застал меня врасплох. Вокруг было много людей, целый город. Но тех, к кому я мог обратиться, которые раньше то и дело звонили мне, их как будто вымели. Остатки того, что мною было здесь накоплено, переехало прорастать на камнях в Москву.

Мне пришлось сообщить Вале, что я заболел и что третий день не выхожу из дома. Валя помолчала, затем спросила адрес. Я поинтересовался: зачем? И тут же услышал, что она сейчас пришлет ко мне домой санитарную авиацию.

Санитарной авиацией оказалась сама Валя. Она принесла какие-то, по ее словам, целебные снадобья, таблетки, быстро навела порядок на кухне, заварила чай. Было видно, что это доставляет ей удовольствие, все она делала быстро и в охотку, подошла, приложила прохладную ладошку к моему лбу. Я тут же потянулся к ней губами.

– Тебе сейчас нужно только горькое, – улыбнувшись, сказала Валя.

– Уж чего-чего, а этого мне хватает, – отшутился я. – И, если говорить честно, я уже начал выздоравливать.

– Прямо сразу?

– С твоим приходом.

– Кашель есть?

– И кашляю, и чихаю, – признался я. – От своей пьесы, от театра, от той пыли, что накопилась в моей квартире и душе.

– Да, надо бы пройтись тряпкой, – сказала Валя. – Кстати, чтобы поднять настроение расскажу о недавнем визите патриарха в наш город, – заговорила Валя. – Особых сюрпризов ему не придумали, но они то и дело появлялись на ходу. Когда я читала твою пьесу, то подумала: директор упустил прекрасную возможность. Так вот мы у себя в приходе почистили, прибрали, навели порядок. Подготовили двух девчушек, чтобы они вручили ему цветы и сказали несколько слов. Но патриарх задержался. Поджидая его святейшество, девочки очень устали. Когда он появился, к нему по сценарию подошла девочка, которая, вручая цветы, должна была прочесть стихи. Но она, все забыв, сделала патриарху замечание.

– Мы вас ждем, ждем, а вы где-то пропали!

Спасла положение вторая девочка. Она, улыбнувшись, добавила:

– И все равно мы рады, что вы приехали!

Патриарх буквально расцвел от этих слов.

– Ну вот, не надо писать пьес, – пошутил я. – Лучше этих девочек не скажешь.

– Скажи, а вот те, кто ушел, кого нет с нами, они за нас переживают? – помолчав немного, спросила Валя.

– Они за нас молятся, – подумав, ответил я.

– Что, и твой святой? Он-то хоть догадывается, что ты здесь хлопочешь, ругаешься, болеешь?

Валин вопрос застал меня врасплох. В последнее время я жил пьесой, и все остальное казалось мелочью. Я не предполагал, какие испытания меня поджидают, но жаловаться, что передо мною в театре не распахивают двери, не хотелось. Значит, еще не пришло время, значит, я еще не все сделал, чтобы рукопись разрывали на части режиссеры.

– Он со мною рядом и дает мне силы, чтобы я преодолел все трудности. Думаю, и он молится за меня. Я это чувствую. Господь посылает нам испытания. Если это благое дело, то надо потрудиться и потерпеть. Главное, не опускать рук.

– Но бывает, бьешься, хлещешься, и все без результата.

– Бывает, все бывает, – подтвердил я.

– А потом вдруг враз все случается, – неожиданно всплеснула руками Валя. – Происходит все вроде бы само собой, и лишь позже догадываешься – помогли. Начинаешь думать, может, не надо было ломиться в открытые ворота и подождать, когда плод сам созреет.

– Где-то я уже это слышал, – рассмеялся я.

– Театр – сложная штука, – помолчав немного, сказала Валя.

– Сложнее некуда!

– В театр ходят все. Хоть раз в жизни, но ходят.

– На рынок тоже ходит много народа.

– Ты не путай пресное с соленым, – засмеялась Валя. – Древние греки говорили, что театр – школа для взрослых. В нем воспитывают чувства. Наш директор – умелый руководитель. Сохранить коллектив, выплачивать вовремя зарплату и держать баланс внутренних взаимоотношений – такое удается не каждому.

– Ты что, пришла защищать своего начальника? – откашлялся я. – Думаю, он в твоей защите не нуждается.

– Это точно, не нуждается. Когда Козыреву в очередной срок не назначили на должность, а новый приезжий губернатор, неожиданно для многих, назначил на это место Стеблева, что тут началось! Истерика. Уже не наш город, Москва была поднята на уши. Вмешался даже Кобзон. И народного режиссера убрали. В новой для себя должности он пробыл всего две недели.

Я решил повернуть разговор в другое русло, мне хотелось узнать, читал ли пьесу владыка. Я предполагал, что у пьесы, конечно же, как и полагается, есть сторонники и противники. Противники иногда даже рядились в сторонников. Делали это, чтобы показать осведомленность и свое независимое суждение обо всем, что происходит в культурной политике нашего города. Хотя я точно знал, пьесу читали всего два человека. Большинству было все равно, поставят или не поставят, пьеса – это же не курица, которую могут подать на стол. Если написал – хорошо, попросили заплатить – ищи гроши. За тебя никто деньги искать не будет. А поставят – садись в зале и наслаждайся. И мои претензии к директору, по большому счету, писаны на песке. Договора с ним у меня не было. Он предложил, я – согласился. Как говорил один из героев Шекспира: «Из жалости я должен быть суровым». Если и есть претензии, то, прежде всего, к самому себе.

Я понял, идти на выставку надо. Но попасть на ее открытие, где предполагалась первые лица, оказалось непросто. Выручила Валя, позвонила и сказала, что пригласительный будет на проходной.

Иногда бывает интересно посещать провинциальные выставки. На входе мне отыскали пригласительный, и я растворился в общем потоке посетителей, с удивлением отмечая, что почти не встречаю знакомых лиц. И тут заметил Валю. Она улыбнулась, потом подошла и шепнула, чтобы я не считал воробьев, а шел сейчас же прямо к владыке. Рядом с ним стояли Козырева и отец Максимилиан.

– Я прочитал, мне пьеса понравилась, – улыбнувшись, сказал владыка. – Что можно сделать, чтобы она была поставлена?

Краем глаза я увидел, что Козырева напряглась, она никак не рассчитывала на этот не предусмотренный протоколом мой разговор с владыкой.

«Наверное, в этот момент она жалеет, что рядом нет Минотавра», – подумал я.

– Все, что вы можете сделать – это благословить, – сказал я и посмотрел на министершу. Она с казенной улыбкой на лице смотрела сквозь меня.

Владыка перекрестил меня и, улыбнувшись, добавил:

– Всего-то. Ну, тогда с Богом!

В этот момент я ощутил себя губернатором Муравьевым, который получил благословение на занятие Амура.

Буквально через день мне был звонок от главного режиссера театра Папкина, он предложил встретиться и обсудить вопросы, связанные с постановкой пьесы.

Я возликовал. Наконец-то моя флотилия отчалила от берега и начала сплавляться по Амуру.

Режиссер оказался молодым, коротко стриженным, в спортивной майке человеком. Я знал: в театр его пригласили из Москвы, в которую он летал ставить модные спектакли. Он предложил мне переделать пьесу, для столкновения сил добра и зла ввести образ черта или чертенка. Я стал протестовать, в своих проповедях Иннокентий представлялся мне, как человек государственных начал, который, размышляя над смыслом бытия, отрицал всякую чертовщину. Это Михаилу Булгакову в «Мастере и Маргарите» захотелось посмотреть на человеческую сущность с темной стороны. Почему мы должны следовать за ним? Папкин рассеянно послушал меня и предложил подумать над образом умершей матери Иннокентия, которая в пьесе была бы судьей и эдаким оппонентом батюшки. Это несколько смягчало ситуацию, но не убирало вмешательство потусторонних сил полностью.

Я сказал, что подумаю. Затем Папкин, как бы мимоходом, осведомился, есть ли ответ на письмо земляков губернатору.

Уже наученный прошлыми промахами, я осторожно ответил, что помощь, конечно же, будет, поскольку сам губернатор сказал, что я ломлюсь в открытые ворота. Ответом мне была слабая улыбка Папкина – со мной вел переговоры стреляный московский воробей.

На этом мы расстались. От разговора у меня осталось послевкусие, покопавшись в памяти, я вспомнил Пермяка. «Возможно, эта встреча с Папкиным, как и с предыдущим с барнаульским режиссером, станет последней, а не крайней», – думал я, вспоминая свой разговор с Папкиным.

Психологи говорят, мысль материальна, далее в моих отношениях с театром возникла пауза. Через некоторое время Папкин отказался от постановки, заявив директору, что Иннокентий – не его тема. И дальше пошли непонятные странности. Тех режиссеров, которые хотели и могли бы поставить пьесу, Минотавр начал отвергать с порога, впрочем, тут же называя фамилии неизвестных для моего слуха столичных и питерских режиссеров, мол, надо бы предложить пьесу им, возможно, они и возьмутся. Но ни один из них мне не позвонил, и их мнение о пьесе так и осталось для меня тайной за семью печатями.

Впрочем, интерес к пьесе все же был, московский театр «Спас» готов был приступить к постановке, но с определенными оговорками. Они не были озвучены, но в тот момент я был готов на любые условия. Поскольку у театра не было своего помещения, то я объездил за ним всю Москву, чтобы лучше познакомится с репертуаром, и с игрой актеров. Но не получилось и со «Спасом». Все произошло, как в известном афоризме: хотел, как лучше, а получилось, как всегда. Окончательный разговор о договоре вновь был по телефону, жена режиссера, заслуженная артистка, назвала мне сумму за постановку, и я чуть не свалился со стула, Минотавр и министерша были голубями по сравнению с московскими театральными грифами.

– Вы что, думаете за мой счет построить себе театр? – растерянно спросил я.

– Это не ваша забота! – сухо ответила актриса.

Прав был Минотавр, война обрывает связи. В моем случае со жрецами и жрицами Мельпомены не было боевых действий, было прощупывание намерений, меня с моим желанием поставить пьесу, когда я сообщал, что не в состоянии оплатить запрашиваемую сумму, тут же ставили в неудобное положение. Да, война, но в другом измерении, где любое желание должно быть оплачено. Вспомнился мой приход в литературу, когда чуть ли не каждый ковырялся в моей первой повести «Одинокий полет», высказывая свое категорическое суждение, стоит ли мне вообще заниматься литературой или бросить это дело сразу. Свою первую повесть я переписывал одиннадцать раз, пока один добрый человек не посоветовал бросить возиться с «Одиноким полетом» и сесть за новую вещь.

Был еще разговор с московской театральной критикессой, которая предлагала убрать всю канву по присоединению Амура и написать театральную новеллу о последних днях жизни Иннокентия. Размышляя над ее предложением, мне вспомнились последние слова святителя: «От Господа стопы человеку исправляются».

«А от бесполезной беготни – стираются», – с грустью добавил я про себя.

За время, что я провел, работая над пьесой, мне открылся совсем неведомый мир, о котором я и не подозревал. Люди из прошлого напомнили о своем былом присутствии на земле, заговорили, протянули мне руку. Я понял, что жизнь не прерывается, она продолжается в ином качестве и другом измерении. И если мы, допустим, решили сплавляться по Амуру, то должны помнить, кто из наших предков первым ступил на его берега. Больше всего меня согревало, что пьесу читал владыка и благословил ее. Он как бы подал знак от самого святителя, мол, не кручинься, иди и работай; рано или поздно зрители все равно увидят ее на сцене.

Перед тем как улететь в Москву, я договорился о встрече с Валей. Мы встретились возле памятника Вампилову, и под монотонный шум дождя пошли в театральное кафе. Там буфетчицей работала еще одна бывшая стюардесса – Эля Хабибуллина. Несколько лет назад меня пригласили сюда бывшие коллеги из службы бортпроводников. Разговор для меня получился непростым. Бортпроводники были возмущены, что государство обошлось с ними несправедливо, поскольку при начислении пенсий они не попали в категорию кабинного экипажа и по сравнению с летчиками не имели даже крохотной надбавки. Разговор не клеился, передо мною сидели постаревшие, обозленные женщины, которые получили возможность выкрикнуть все свои обиды на власть своему бывшему коллеге, который, оформив льготную летную пенсию, взял и укатил в Москву. Нет, это были уже не те милые стюардессы, которые обычно с улыбкой встречали меня у самолета. В голове все время вертелся мотив песенки про Солоху:

Пилоты не похожи на чертей,

Хотя, как черти, по ночам летают.

А наши стюардессы, вот ей-ей,

Порой на ведьм похожими бывают!

– Так вы сами голосовали за эту власть, какие претензии ко мне? – пытаясь утихомирить бывших стюардесс, говорил я. – Вы ругаете меня, который, возможно, единственный, кто в Думе пытается помочь вам.

– И какой толк! – вскричала Хабибуллина. – На выборах я голосовала за тебя, больше не буду.

По сути, шел разговор немого со слепыми. Моим бывшим подружкам хотелось сделать мне побольнее, и самые веские аргументы на них не действовали. Выходило, виноваты все: власть, депутаты, руководство авиацией. Только пожаловаться им, бедным, некому. Вот и попался я им под руку.

«Все верно, жизнь – театр», – вспоминал я Шекспира.

И вот новая встреча все в том же театральном кафе. Здесь, судя по всему, Валя была своим человеком, она подошла к Хабибуллиной, о чем-то поговорила, затем показала мне глазами, чтобы я занял столик в углу.

– Ну как там в Москве? – спросила Валя через пару минут, усаживаясь рядом за столик. Я вспомнил, что на той встрече с бывшими бортпроводницами ее не было, но, судя по всему, детали разговора она знала.

– Многим кажется, что там для нас все намазано маслом, – пошутил я. – Это далеко не так.

– Да я все понимаю, – сказала Валя. – Провинция недолюбливает москвичей, но если представится такая возможность, поползут туда на карачках. Вернемся, как говорится, к твоим делам. Скажу прямо, директор ставить пьесу не будет. Сделает все, чтобы затянуть, а там или ишак сдохнет, или падишах умрет.

В это время к нам подошла Хабибулина. Она накрыла столик и, прежде чем отойти за барную стойку, с ехидцей в голосе задала привычный вопрос:

– Что-то вам не сидится в Москвах?

– Да вот на родину тянет, – в тон ей с улыбкой ответил я. – Ничего поделать не могу. Где я в столицах смогу встретится и поговорить с теми, с кем мерз на Северах, кто согревал нас чаем.

– Ничего хорошего здесь нет, – с какой-то брезгливостью в голосе сказала Эля. – Так, одна мышиная возня и пьянство.

Она отошла на свое место. Что ж, у буфетчицы было собственное представление о качестве и смысле жизни в провинции. Но настроение мне она не испортила, я, глядя на ее сжатые губы, решил: зачем жду подвоха, расстегну-ка я на пиджаке все пуговицы и постараюсь быть тем, кем был раньше, поскольку присутствие рядом со мною Вали подсказывало, что не все так уж и плохо в нашем городе и в моей жизни, и что здесь, рядом с нею, можно было говорить все, что думаешь и ощущаешь.

– Да плюнь ты на наш театр и поищи возможность постановки в другом месте, – сказала Валя, когда я вернулся за столик. – Ну, так сложилось! Освободись от иллюзий. Продолжай работать и думать, как сделать пьесу лучше. А потом ты еще спасибо скажешь моему директору, что не распахнул по первому звонку ворота, что дал возможность ближе и полнее познакомиться с Иннокентием.

Что ж, мои размышления нашли реальное подтверждение. Валя протягивала мне нить, чтобы я выбрался из театрального лабиринта. В нем мой самолет был уже давно в воздухе, но где он приземлится, куда лететь, я не знал. Помнится, обучая меня летному делу, инструктора говорили, что движение порождает сопротивление и что опираться можно только на то, что стоит твердо, что держит крыло в полете. Бежать по болоту – непросто. Но никто не брал передо мною обязательств мостить по нему дорожку. Мости и преодолевай сам.

– В нашем городе есть еще два театра, один народный, другой театр юного зрителя. Кстати, они ежегодно проводят Иннокентьевские чтения. Может, попробовать там, – вслух размышляла Валя. – Есть еще театр в Омске, «Галерка», там все выпускники нашего театрального училища. Всегда должен быть выбор.

– Губернатор, тот, который строит деревянный квартал, предлагал поставить пьесу в родном ему Петербурге. Но я отказался, мне хотелось в нашей драме, – сказал я. – По пьесе все действия проходят в нашем городе. Здесь даже когда-то ворота в честь присоединения Амура стояли.

– Где они сейчас? Разломали! Кто еще помнит здесь о подвиге Невельского? Или твоего святого? А вот в Благовещенске стоит памятник Иннокентию, во Владивостоке – Муравьеву-Амурскому. В Николаеве-на-Амуре – Невельскому. А что у нас? Даже улицу Амурскую и ту переименовали. Вычистили все под корень. А ведь присоединение Амура задумывалось именно здесь, в нашем городе. Чем бы сейчас без него был наш Дальний Восток?

– То-то и плохо, что не помнят. – сказал я. – Если ты не возражаешь, я пойду, закажу у Эле коньяку. Вспомним, что было забыто, и начнем, как мы раньше говорили, делать погоду. А то этот дождь совсем ошалел.

– Я за все заплатила, – вдруг сообщила мне Валя. И, как бы извиняясь, добавила: – Решила потратить тот неожиданный гонорар, который упал мне с неба. Ты не возражаешь?

Нет, я возражал, сказав, что если у меня нет денег на постановку пьесы, то на ужин найдется.

Я встал и пошел к Хабибуллиной.

– Не суетись, – усмехнувшись сказала Эля. – За все уплачено.

– Тогда, если не затруднит, принеси, милая, бутылку хорошего вина или коньяка и коробку конфет, – попросил я Хабибуллину.

– Нет проблем, – улыбнувшись в пол-лица, сказала Эля. – Сделаем.

Успокоенный ее услужливым тоном, я вернулся за столик.

– Сибиряки, они настырные, – веселыми глазами встретила меня Валя.

– А ты что, не сибирячка?

– Нет, я хохлушка, меня маленькую привезли сюда из Харькова. Знаешь, почему я пошла работать в театр? Моя дочь Катя учится в Москве, в Щуке. Получается, теперь у нас театральная семья.

Раздался звонок на мобильный Вали.

– Да, да, мы здесь! – засияв лицом, громко заговорила Валя. – Сидим в кафе у Эли.

– Тебе будет сюрприз, – спрятав мобильный в сумочку, сказала Валя. – Ты не пугайся. Моя дочь захотела познакомиться с автором пьесы. Который когда-то давал провозку ее маме по Северам, – запнувшись, добавила она.

Через пару минут в кафе с шумом, как и полагается воспитанным дамам, вошли женщины. Впереди всех, отмеряя метры своими высокими каблуками, шла бывшая бортпроводница Инга Цыкун, худая, нескладная, как я успел определить, одетая по самой последней китайской моде с Шанхайки. Я уже знал, она работает у Минотавра билетным кассиром. Помнится, ее многие в авиации побаивались. Была она человеком простым и прямолинейным, и при случае резала правду-матку в глаза.

– Ей бы обслуживать грузовые составы, – бывало, подшучивали летчики. На своих каблуках она смотрела на мир почти с двухметровой высоты, и, видимо, ей это доставляло особое удовольствие. Держась рядом, где-то под рукой, семенила маленькая полненькая хохотушка, с нарисованным во все лицо ртом. «Ритка-пончик» – вспомнил я ее прозвище. Замыкала шествие молоденькая, красивая девушка, в которой я признал Валину дочь.

– Все в сборе, можно проводить послеполетный разбор. – Я решил сразу же взять инициативу в свои руки. Но не тут-то было, та власть, которая была у меня над ними в прежние времена, уже давно улеглась на покой.

– Вот еще че надумал! – закричала Цыкун, растопырив руки для объятий, очутившись от меня на досягаемом расстоянии. – Никаких разборов, никаких совещаний! Будем гулять!

Не успел я опомниться, как бывшие стюардессы обцеловали меня, затем стали аккуратно реставрировать мое попорченное временем и театральными переживаниями лицо, очищая его салфетками от губной помады.

– Ты что, командир, залетел в эту долбаную Москву и глаз не кажешь! Только по телевизору и видим. Ну, мы люди не гордые, хорошее помним. Валя сказала, что ты здесь, революцию готовишь или, наоборот, решил всех научить святости. Вот мы и решили узнать суть твоего нынешнего понимания жизни и, если потребуется, помочь.

– Даже помочь? – Я оглянулся на Валю. Та сделала вид, что она здесь ни при чем и, прервав наш разговор, радостно сообщила:

– А эта Катя, моя дочь!

– А я вас представляла другим, – сказала Катя.

Голос у Кати был ровным, хорошим. Мне в ней приглянулось все, глядя на нее, я вспомнил Валю, которая впервые пришла на рейс, чтобы лететь со мной в Якутск.

– Так какие у нас проблемы? – прямо в лоб спросила меня Инга. – Обижают?

– Это меня-то обидеть! – возмутился я.

– Обидеть можно каждого. Ты нам расскажи, авось и мы лишними не будем.

– Минутку!

Я встал, подошел к барной стойке и заказал для вновь прибывших закуску и выпивку.

– Вы знаете, я прочитала вашу пьесу, – сказала Катя, когда я вернулся за стол. – Если вы позволите, я скопирую ее. Вы не обидитесь?

– Почему я должен обижаться?

– Так вот, я покажу ее в Москве нашему руководителю. – Она назвала фамилию довольно известного театрального деятеля, – возможно, мы постараемся на курсе попробовать поставить.

– Я не возражаю, – засмеялся я. – Вы мне покажите человека, который бы отказался от такого предложения.

– Кстати, твой директор живет со мной рядом в Шаманке! – вдруг сообщила Инга. – Иногда просит, когда надолго уезжает, чтобы я покормила его собак. Они у него злые, года два назад чуть местных ребят не загрызли. Теперь я ночью буду проходить мимо его дома и кричать в трубу страшным голосом: «Почему не ставишь пьесу?! Только ты скажи, хорошая она или плохая?» – Инга забросила ногу на ногу. – Может, возьмешь нас, и мы сыграем ее. Не в театре, а здесь, в этом кафе. Соберем наших, пригласим актеров, может, чему-то они и у нас научатся. Мы девки еще хоть куда!

Ингу после коньяка понесло, я видел, что все посетители кафе смотрят в нашу сторону.

– Недавно наш директор стал руководителем «Народного фронта», – сообщила Валя. – Говорят, на съезде встречался с самим президентом.

– Вот и обратитесь к нему, – сказал я. – Пусть попросит президента прибавить вам пенсию.

– Держи карман шире, – засмеялась Инга. – Многим кажется, что у нашего царя всегда под рукой мешок с золотой крупой. Только попроси, он тут же сколько надо отсыплет. Держи карман шире. А с нашим директором я все равно поговорю. Пусть он собак не спускает. Когда встречаюсь – хороший мужик. Воспитанный, культурный. Но попробуй тронь! Мне кажется, у него на месте прически появляются рога. Говорят, от него, после постановки пьесы, один автор даже сбежал в Канаду.

Я смотрел на ее разгоряченное лицо и сделал для себя вывод: пьесу подружки не читали, но представление о ней уже имели. И реакция была простой и понятной – наших бьют. Меня это порадовало, оказывается, не все готовы были ругать меня за доставшуюся маленькую пенсию. Я поймал себя на том, что благодарен своим бывшим подружкам даже за вот такую солидарность, напомнившую то далекое время, когда мы, собравшись возле телевизора, коротали время в летных профилакториях Нюрбы, Тикси или Якутска.

Из кафе мы уходили уже одной командой. Под моросящий дождь даже пытались петь строки из песни про Солоху-бортпроводницу.

– Ушла на пенсию Солоха, говорят, – во весь голос кричала Инга.

– Врачи Вакулу начисто списали, – в тон ей подпевал я.

«Много ли человеку надо, посидели, поговорили и вроде бы решили все проблемы. Ворота, если они есть, все равно откроются. Даже если они подперты изнутри кольями».

Особенно меня позабавило предложение Инги кричать в трубу Минотавру. Это было революционное предложение. Я представил, на какую высоту поднялось бы театральное дело, если бы за него взялись бывшие стюардессы. Мне бы встретить их пораньше, тогда бы не пришлось поднимать в воздух алтайского режиссера, чтобы пробить брешь в стоящих предо мною воротах. Что ни говори – каждый бомбит цель по-своему. Я улетел в Москву и на какое-то время забыл о пьесе.

А потом был неожиданный телефонный звонок от директора молодежного театра Олега Слесарева с просьбой прислать пьесу. Я догадался: звонок организовала Валя. Я послал. За последнее время Валя стала для меня самым близким человеком, мое московское утро начиналось со звонка ей, вечером, перед тем как заснуть, я снова звонил ей. И всегда в трубке раздавался ее спокойный уверенный голос: мол, не беспокойся, все будет хорошо, вскоре все тронется с места. При этом о пьесе она не вспоминала. И я понимал, делает это сознательно.

С Минотавром мне довелось встретиться в столичном театре. Быстро пролетел год, и он вновь привез на столичную сцену в Художественный театр имени Чехова пьесу сибирского классика «Еще не время». Про себя я решил, что нужно обязательно посмотреть ее. У автора пьесы было чему поучиться.

Стояла пасхальная неделя. Над Москвой, то в одном, то в другом месте, наполняя собой небо, нарастал колокольный звон. Он радостно плыл над домами, улицами, затененными окнами. В эти праздничные дни каждый прихожанин мог забраться на колокольню и присоединится к таким же, как и они, по-детски любящим медный державный звук, который, обволакивая, проникал в каждого, обещая весеннюю чистоту, тепло и долгую, спокойную жизнь. Звучавшая медь как бы на время соединяла всех с небом, выправляя и успокаивая приостывшие за долгую зиму души.

С Минотавром мы столкнулись в дверях театра, звон столичных колоколов его не трогал, он прошел мимо, даже не кивнув. Через минуту я понял причину его сосредоточенности – директор спешил припасть к плечу новому губернатору, который, пользуясь случаем, решил посетить московскую сцену.

«Неужели Инга все же говорила с Минотавром? – мелькнуло у меня в голове. – Зачем? Чтобы еще раз утвердить, как говорил сам директор, что война обрывает связи? А там одно правило: от уважения до ненависти один шаг. Инга была права, хорошему актеру подвластно многое: он должен уметь, как в закупоренном сосуде, держать свои чувства и намерения. И говорить на людях только то, что требуется по тексту. Главное – сохранить лицо», – думал я, поглядывая на слегка приплюснутое лицо директора. Иногда отсутствие намерений говорит красноречивее любого объяснения, раньше, встретив меня, он начал бы говорить привычное: старик, не время, вещь слаба. И при этом неизменное, годами отработанное припадание головой к плечу собеседника.

И все же надо было отдать ему должное: кое-чему можно было поучиться и у него. Свой хлеб директор ел не зря. У него было обостренное чувство сцены, неважно, где в этот момент она находилась: в фойе, на улице, в кабинете у высокого начальства. Здесь ему одновременно приходилось быть актером, режиссером-постановщиком, конферансье, держать в руках все нити, чтобы все шло по намеченному плану. И не было у него случайных людей, все было продумано и отрепетировано заранее. На столичную постановку пьесы «Еще не время» были приглашены известные критики, которые должны были написать необходимые рецензии, столичные актеры, режиссеры, депутаты; все укладывалось в отработанный и продуманный сценарий. И даже билеты распространялись по отработанной схеме. Директор не любил слово «авось».

Какая свадьба без генерала! Минотавр привез в театр приболевшего автора пьесы, который должен был своим присутствием придать законченность всему действу. Он стоял рядом с губернатором, поседевший и постаревший, точно прикованный к обозначенному месту цепью, молчаливо и устало поглядывал на театральную суету. Чуть поодаль, в своей неизменной форменной черной без ворота тужурке, за автора уже вещал на камеру похожий на поседевшего семинариста златоуст Комбатов, чуть поодаль готовилась сказать свое слово Коклюшева. Все были на месте, каждый знал, для чего и зачем он присутствует здесь.

Раньше мне уже не раз приходилось смотреть пьесу, в ней я знал каждую реплику, каждое слово. Я вспомнил, что первоначально она была повестью, затем для театра автор сделал инсценировку. Несколько лет назад директор уже привозил ее на Международный театральный фестиваль и получил одну из главных премий.

Я еще раз посмотрел спектакль уважаемого всей Россией классика, пытаясь разгадать, что же в ней такого, что заставляет плакать и переживать пришедших в театр зрителей. Да, она была хорошо поставлена главным режиссером театра Папкиным. И актеры выложились – не каждый день приходится играть на столичной сцене. На этот раз Папкин взял в союзники не потусторонние силы, а выписанного с мастерством вполне привычного для России зеленого змея, хмельными чарами которого была отравлена мужская половина персонажей пьесы, которые даже у кровати умирающей матери, не стесняясь, звенели стаканами. Уже перед финальной сценой, стараясь не привлекать к себе внимания, я вышел из зала и двинулся к выходу. Краем глаза успел отметить: буфет уже готовился к фуршету, как было и заведено у Минотавра, на столы выставлялась привезенная байкальская водка, рыжики, омуль и сиги. Все было просчитано и учтено, как дважды два.

Едва я ступил на брусчатку Камергерского переулка, как тут же моя нога по щиколотку провалилась в бегущий водяной поток. Сибирский дождь догнал меня и в столице, он с торопливой легкостью и настойчивостью смывал все следы, всю наносную пыль, которая имело свойство накапливаться в больших городах. Несмотря на дождь, колокола продолжали свой радостный перезвон, как бы повторяя пасхальное слово Иоанна Златоуста, который утверждал, что в эти часы щедрый владыка принимает и последнего, как и первого, он и о последнем печется как о первом, и дела принимает, и все намерения приветствует, и деятельности любого человека отдает честь.

Нойба

Лаечка еще не знала, что скрипящие по снегу собачьи унты, которые она обнюхала, означают для нее конец коротенькой жизни под мягким боком у матери. От унтов пахло сапожным кремом и еще каким-то незнакомым запахом. Обладатель унтов попытался взять ее на руки, но она отскочила к ботинкам человека, которого привыкла считать хозяином, поскольку он выносил в большой чашке еду ее матери. Обнюхав ботинки, она присела на снег, так же как это делала ее мать – северная лайка, подложив под зад коротенький пушистый хвостик. Хозяин поднял ее за живот, два пальца больно сдавили скулы, она вынужденно раскрыла рот. Незнакомец остался доволен небом ее пасти, и через мгновение лаечка очутилась за пазухой его летной куртки.

– Теперь ты будешь стюардессой, – пошутил хозяин щенка, охотник Михаил Колесников. – Первой северной лайкой-стюардессой.

Нет, она не хотела быть стюардессой, ей захотелось спрыгнуть на снег и скрыться в будке, где, прикрытая доской, металась ее мать. Лаечка сделала попытку вырваться, но путь на волю был перекрыт, и она, смирившись, притихла; что поделаешь, такова собачья доля – во всем подчиняться человеку.

Через некоторое время, после короткой езды на автомобиле, ее выпустили на свободу. Оглядевшись, она увидела, что попала в тесную пахнущую краской и маслом кабину самолета, где вместо снега под ногами было теплое крашеное железо и глухие, пахнущие той же краской стенки. Теперь она догадалась, чем пахнут унты летчика, которые обнюхивала во дворе. Свернувшись калачиком, лаечка забилась в дальний угол, подальше от топающих по железу меховых унтов летчиков, и стала ждать, что будет дальше.

– Назовем мы ее Нойбой, – сказал тот, у кого она сидела под курткой. – Была на севере такая красивая, но, к сожалению, исчезнувшая деревня. Деревни нет, а Нойба будет. Ну что, будем готовиться к взлету?

И тут, неожиданно для Нойбы, совсем рядом за стенкой раздался дробный вздох невиданного зверя, откашлявшись, он перешел в металлический рев, затем железная кабина начала движение, а позже и вовсе помчалась с такой скоростью, что ее прижало к стене. Вскоре кабина перестала подпрыгивать, зверь ослабил свой рык, стал напоминать о себе монотонным урчанием, будто ему подали на стол много еды, которую нужно долго и нудно жевать. Сидящие в кабине летчики вспомнили и о ней, поставили на пол в пластмассовой тарелке куриную ножку, а рядом в пластмассовом стаканчике воду. На курицу она и не взглянула, а вот от воды не отказалось. Затем под монотонный гул моторов она задремала.

Вскоре урчание зверя закончилось, пол кабины вновь начал подпрыгивать и подскакивать; чтобы не улететь вперед, Нойба уперлась ногами в железную стойку. Это испытание она вынесла с честью, пол перестал подпрыгивать и замер, точно зверю заткнули горло. Нойбу подняли, и она вновь оказалась под курткой. В таком положении она была довольно долго, они куда-то ехали, были слышны незнакомые голоса людей, потом и они прекратились.

Выглянув из-за пазухи, Нойба услышала, что взявший ее к себе за пазуху человек открыл ключом дверь. Ее вытащили из-под куртки и опустили на пол. Сделав несколько шагов, Нойба услышала детский визг, к ней бросились малыши. Не привыкшая к свету ламп, она попыталась спрятаться под кроватью. Но визжащие от восторга мальчишки полезли вслед за ней, и тогда она со страху наделала огромную лужу. Ее тут же вытащили, подтерли воду, подстелили картон, поверх которого была брошена пахнущая духами тряпка.

Но малыши еще долго не давали покоя, к ней, пытаясь обнять за шею, лез малыш, который только научился ходить на собственных ногах. Звали его Алешей, и он совершенно беззастенчиво предлагал Нойбе свою дружбу, брал за лапу, тормошил голову, шевелил уши и все норовил чмокнуть в нос. Она прятала от назойливого малыша голову.

Наконец все угомонились. Нойба обнюхала приготовленную ей лежанку, отошла в сторонку и, свернувшись калачиком, легла на крашеный пол. Вскоре свет погас, Нойба попыталась закрыть глаза и уснуть. Но сон не шел. Она заскучала по матери, по своим сестрам, и на глаза начали наворачиваться слезы. Тогда она приподнялась и, осторожно стуча по полу когтями, пошла по комнате. Привыкшая ориентироваться в темноте, она миновала ножки стульев и столов, прошла на кухню, но запахи пирожков и капусты ее не тронули, она вернулась, отыскала в прихожей уже знакомые летные унты и расположилась прямо на них.

Разбудил Нойбу хозяин унтов, ему нужно было срочно собираться на вылет. Вскоре все взрослые ушли, осталась одна бабушка, она покормила Нойбу, затем начала кормить мальчишек. Нойба ушла к себе под кровать, но вскоре к ней опять пожаловал самый маленький и начал совать ей в рот погремушку, которую ему давали для растущих зубов. Нойба обнюхала ее и отвернула голову, слюнявая погремушка ей не понравилась. Бабушка принесла в комнату цветной матрасик, вывалила кучу игрушек, посадила на него мальчишку и ушла на кухню готовить обед. Через какое-то время она заглянула в комнату и увидела, что внук спит в обнимку с Нойбой.

Теперь день для Нойбы начинался с того, что Алеша заползал на четвереньках под кровать и ложился рядом с Нойбой, норовя сунуть ей в рот пряник или сушку и взрослые, смеясь, начали говорить, что в семье появился новый ребенок.

Так Нойба прожила в новом и непривычном для себя доме целый месяц, а потом ее вновь взял на руки тот, которому принадлежали унты. Неожиданно все бросились обнимать и целовать Нойбу, и она поняла, что ей предстоит покинуть и этот дом. Но теперь ее не стали засовывать за пазуху, а усадили в картонную коробку, где на самом дне было постелено мягкое ватное одеяльце. Снова затряслась машина, и через некоторое время коробку подняли и занесли в дом. По пути она уловила знакомый ей по прежней северной жизни запах хлева и сена. Коробку открыли, и она оказалась в доме, хозяином которой был лесник Болохня. И опять вокруг нее столпились незнакомые люди, от них непривычно наносило запахом самогона и жаренной картошки.

Нойбу вновь подняли, надавили на скулы, чтобы она показала пасть, стали разглядывать небо.

– Ласковая, но никудышная, – сказал человек, пальцы которого пахли табаком. Он сбросил Нойбу на пол. – Да, это лайка. Но ничего особенного в ней нет. Я как-то был в Москве, и мне довелось иметь дело с любителями охотничьих собак. Там есть хитрецы, показывая щенка, выдают его за тигровую лайку. И заламывают хорошую цену.

– Ну а сколько будет стоить эта? – осторожно спросил Болохня.

– Эта? Боюсь ошибиться, но на зверя она не пойдет. Так, по двору бегать, людей облаивать. Впрочем, у нас в Большой речке есть любители лаек. Скажу, что Болохня продает.

Нойба обиделась не на то, что про нее сказал этот человек, ее покоробил тон, с каким ей был вынесен приговор.

– Уважаемые! Вы меня не поняли. Нойба не продается, – вмешался летчик. – Летом мы переедем сюда, в Добролет. Я хочу приучить ее к охоте. Мне сказали, в городской квартире лайке не место. Пропадет, избалуется, превратится в Каштанку. Мы с Федоровичем соседи и, думаю, договоримся.

– Да что ей делать в городской квартире? Только блох разводить! – завилял хвостом Болохня. – Где есть место для одной собаки, там найдем место и для другой.

– Эта порода без примесей, такие сохранились только на Крайнем Севере, – сказал летчик и, достав из кармана деньги, протянул леснику. – Федорович, вот тебе на пропитание Нойбы.

– Да зачем, мне не надо. Мы же соседи, – начал было отказываться Болохня.

– Дают – бери. Бьют – беги, – засмеялся летчик.

Нойба вдруг поняла, что отныне у нее будет новый хозяин, от которого так неприятно несло самогоном.

Николай Федорович Болохня после войны был сослан из Западной Украины на Бадан-завод, валить лес, а чуть позже, когда началось послабление сосланным, он не поехал на свою родину, а остался жить в Сибири, перебравшись в небольшой поселок Добролет, маленький лесной кордон по пути в город. Его вместе с другими зачислили в лесную охрану, где сосланные начали разводить скот и работать на пилораме. А поздней осенью жители кордона уходили в тайгу на охоту. Те, у кого были охотничьи собаки, уходили в тайгу на всю осень, промышлять белку и соболя. Если же собаки загоняли лося или поднимали из берлоги медведя, то добывали и этих крупных зверей. Но чтобы пойти на медведя, нужна была хорошая собака, которая могла остановить и спустить штаны самому хозяину тайги. За такую собаку охотники готовы были отдать все что угодно.

Когда рядом с домом Болохни купил себе дом летчик, Болохня начал упрашивать его привезти северную лайку. Но поскольку у летчика не было времени передать Нойбу Болохне, а ребятишки привязались к собаке, на семейном совете решили отвести собаку и оставить Болохне, на временный постой. Что из этого получится, летчик не знал, но иного выхода не было.

Поселили Нойбу во дворе, в большой будке собаки Милки, шкура которой лежала на пороге. Нойба еще не знала, что до Милки в ней жил Дружок и его шкура пошла в дело, была распластана в сенях.

Когда летчик уехал в город, Нойба обнюхала свое новое жилье. И стала думать, что же такого она сделала, что ее привезли сюда, к этим грубым людям. Она начала вспоминать Алешу, его желание чмокнуть ее в нос, его игрушки. Самое время заскулить от обиды. Но она сдержалась; кто и когда спрашивал у собаки о ее желаниях и настроениях. Собака для человека – нужный и необходимый помощник по хозяйству. Она ничего не требует, может сама добывать себе пропитание и выполнять любую прихоть хозяина. Выше или рядом с человеком никогда ее не посадит. С дурным и злым характером собак обычно сажают на цепь, вывешивая на воротах «Осторожно, здесь злая собака».

Напротив отведенной ей будки была еще одна, там хозяином был Кучум – рыжий, вечно голодный и злой пес. Он подошел к Нойбе, обнюхал живот, сунул было нос к хвосту. Нойба угрожающе оскалила зубы. Кучум отскочил в сторону и тоже начал рычать для того, чтобы показать, что он здесь главный.

Месяца через два Нойба превратилась в красивую, пушистую и крепкую лайку, которой откровенно любовались соседи и приезжие. Нередко она сопровождала Болохню, когда он ездил в Горячий Ключ за хлебом.

И неожиданно там ее украли. К продуктовому магазину, где Болохня оставил на время Нойбу, подъехал «газик». Из него Нойбу начали подзывать подойти поближе. Из любопытства она подошла. И впервые почувствовала на себе людское коварство. Едва она приблизилась к машине, как на нее набросили сетку и затащили в кабину. Через несколько секунд машина уже мчалась по дороге.

Говорят, опыт приходит со временем. Это касается не только людей, но и животных. Напрасно она пыталась порвать, перекусить капроновую сетку, в ответ был жестокий смех и грубые окрики. Через некоторое время ее привезли в незнакомое село и заперли в дровяном сарае. Она пыталась лаять, грызла в дверях доски, но слышала в ответ одни матюги. Вечером ей принесли еду, но она не притронулась. Забившись в угол, Нойба следила за похитителем, чувствуя: от него можно ждать все, что угодно. Она не понимала, зачем понадобилась этому грубому человеку, которого, она хорошо помнила, знал летчик, да и Болохня, хватать ее прямо на дороге и увозить в этот сарай. Так она впервые поняла, что люди часто говорят не то, что думают, у них всегда есть спрятанные мысли, скрытые желания, свой расчет, чего не сразу разглядишь и распознаешь по лицу.

* * *

Когда стало ясно, что Нойба пропала, Болохня пришел в бешенство. В Добролете он был одним из уважаемых людей, с его мнением считались, и тут – на тебе! Целую неделю в поисках лайки лесник объезжал близлежащие села. Такого, чтобы украли собаку среди бела дня, в Добролете не помнили. Почти все, кого он спрашивал, разводили руками: украсть охотничью собаку в лесничестве – такого еще не было. Затем кто-то все же вспомнил, что лайку видели рядом с машиной, которая приезжала с Большереченского лесхоза. Там располагалась главная контора. И хотя до Большой речки было больше сотни верст, Болохня поехал. Он собирался туда, как на боевое задание, прихватив на всякий случай охотничий нож. На Большой речке лесник первым делом пошел к своему знакомому еще по Бадан-заводу, который всегда и все знал про своих односельчан. Они посидели, поговорили о делах, затем выпили пару, как говорил Болохня, «румок» привезенной самогонки. И старый знакомец дал ему наводку, где и у кого может быть Нойба. Болохня пошел к знакомому еще по Бадан-заводу человеку, именно он осматривал Нойбу, когда летчик привез ее в Добролет. Увидев в своих воротах Болохню, тот побледнел и хотел захлопнуть защелку. Да не тут-то было, Болохня просунул в щель ногу и не дал закрыть ворота.

– Верни собаку! – жестко сказал он.

– Еще чего! – взвизгнул земляк. – Нет у меня твоей собаки!

– Может, вызвать милицию?

Болохня распахнул тужурку и, как бы невзначай, показал на своем поясе охотничий нож. И тут знатока собак подвела сама Нойба – заслышав голос Болохни, она подала свой.

– А это что? – усмехнулся Болохня. – Давай по-хорошему, иначе будет по-плохому.

Кто же хочет иметь дело с взбешенным, готовым на все лесником, пришлось открывать сарай и выпускать Нойбу. Болохня надел на нее ошейник и, не попрощавшись, ушел на автобусную остановку.

С той поры Нойба стала сидеть у Болохни на цепи.

– Так будет надежнее, – сказал он жене.

Свобода для Нойбы наступала, когда в Добролет приезжала семья летчика. Она знала, что вначале зашуршит галька под шинами на дороге, затем летчик подаст ей условный сигнал и в соседней усадьбе скрипнут ворота. В следующую секунду она уже начинала рвать цепь, затем, когда ее спускали, через заборы она летела прямо к соседям во двор. А там ее уже встречал радостным криком Алеша. И с той минуты для Нойбы наступали радостные, полные счастья, сытые дни. Летчик сделал ей будку, подстелил теплый матрац, где она устраивалась на ночь. Ранним утром к ней приходил Алеша и начинал кормить приготовленным специально для нее завтраком.

Все хорошее когда-нибудь заканчивается. Не только для людей, но и для собак. К началу занятий в школе вся семья летчика начала собираться в город. Для Нойбы наступили грустные, черные дни. Когда машина с дачниками уже была готова тронуться, она, повизгивая, мол, возьмите и меня с собой, стала прыгать и скакать рядом с сумками. В окне машины она видела заплаканное лицо Алеши и сердце у нее готово было разорваться от горя. Открыв дверцу, летчик останавливал машину и начал уговаривать ее вернуться к Болохне.

– Через неделю я возьму отпуск, и мы с тобой полетим в Ербогочен на охоту. Там ты снова увидишь свою мать, – обещал он.

Понурив голову, Нойба послушно возвращалась во двор к Болохне. Из дома выходил хозяин, надевал ошейник и садил ее на цепь. Нойба для Добролета была в диковину, такой красивой и породистой собаки не было во всей округе, и Болохня по-своему берег ее от завистливых глаз.

Действительно, в середине сентября летчик приехал в Добролет, забрал Нойбу и улетел в далекий северный поселок.

В тот же день, когда самолет подрулил к деревянному вокзалу Ербогочена и открылась дверь, она ощутила давно забытый запах. Ее сердце замерло и тут же запрыгало от радости. Едва она спустилась на землю, как к ней подбежала крупная лайка, в которой Нойба не сразу, но все же признала свою мать. Рядом с нею обнимал летчика Миша Колесников. Через час они сидели в лодке, которая, натужно ревя мотором, шла мимо хребтов, крутых песчаных откосов и отмелей, склоненных к воде лиственниц и сосен. К вечеру Колесников причалил лодку к берегу. Там охотники быстро выгрузили мешки с провиантом и отправились вверх на холм, огибая который, в Тунгуску впадала еще одна речушка.

У зимовья их встретил невысокий, в защитного цвета костюме мужчина, который солил и складывал в огромную, на несколько ведер, лиственничную колоду пойманную рыбу. Он сообщил, что за два дня до этого выпал снег и ночью была минусовая температура.

– Вам повезло, – сказал он приехавшим. – На другой день солнце сжевало снег, но мороз сделал свое дело, в тайге стало свежо и чисто от комарья и таежного гнуса. Сейчас здесь, как на курорте.

Фамилия у рыбака была Фарков, с ним была собака – двухгодовалый кобель Цезарь, который сразу же проявил интерес к Нойбе. Линда, так звали ее мать, глухо, почти неслышно, заворчала, но у собак свои неписаные правила, у них нет власти над своими щенками, к тому же тайга – не собственный двор, и Нойба сама вправе решать, от кого принимать ухаживания, а кого прогонять.

Вечером Нойба увязалась за летчиком, который пошел пострелять уток на ближайшее озеро. Вскоре вслед за ней побежали и другие собаки. Когда прозвучали первые выстрелы, Нойба отпрянула в сторону, зато Линда бросилась в озеро и показала, как надо доставать из воды подстреленных уток. На обратном пути Нойба загнала на березу белку. Но летчик стрелять не стал, сказал, что рано, шкурка невыходная.

На другой день охотники подстрелили пару рябчиков и капалуху. А вечером хозяин зимовья Миша Колесников убил изюбря. Его остановили и начали держать Цезарь, а следом, уже охваченная азартом погони и лая, присоединилась и Нойба.

Нойба и представить себе не могла, что для нее эта поездка на Север станет неожиданным подарком. Вечером она слушала у костра разговоры, которые в основном вроде бы и не касались ее впрямую, но были о ней.

– Всему свое время и место под солнцем, – держа в руках кружку с чаем, говорил Михаил Колесников, который когда-то был первым хозяином Нойбы. – Все, что происходит вокруг нас, имеет свое начало и свой конец. Весной сходит снег, зеленеет трава, распускаются листья, чтобы осенью пожелтеть и опасть на землю. Вот здесь, на этом угоре, когда-то было эвенкийское стойбище, здесь, на этом кострище, они готовили себе еду, строили планы на завтрашний день, выделывали шкуры, из них шили одежду, а потом один за другим, как осенние листья, откочевали в долину своих предков. И мы здесь радуемся этим солнечным дням, удачной охоте и рыбалке. И с нами рядом собаки, они тоже рады всему, что происходит вокруг. Без собак в тайге невозможно. Иметь рядом хорошую собаку – это все равно, что для плотника иметь под рукой хороший инструмент, всегда будешь сыт и одет. Что еще надо человеку, живущему тайгой? В небе, где летает птица и самолет, пусто, а здесь, – он обвел рукой стоявшие рядом деревья, – есть все.

Нойба слушала, что говорят люди, и посматривала в сторону Цезаря. Ей нравилось, что за нею ухаживает такой красивый и сильный кобель, нравился наполненный тайгой воздух, шорохи и звуки, которыми был наполнен окружающий мир. Нойба во все глаза следила за действиями своей матери, запоминала, что можно и что нельзя делать в тайге. Она смотрела, как охотники занимаются своим привычным делом, готовят еду, пьют чай, подбрасывают в костер сосновые полешки, ей нравилось смотреть, как на шампурах жарятся на огне караси, как стелется дым от костра, по нему она уже научилась определять, какая будет погода на завтра. Природное чутье подсказывало, что собаке нельзя есть горячую пищу, она с некоторым удивлением смотрела, как охотники с удовольствием по утрам пьют горячий чай. Заглядывая в зимовье, она видела на полу шкуры, но они были не собачьи – одна медвежья, другая росомахи. Почему-то она вспоминала дни, проведенные у Болохни, и те шкуры, которые валялись у него в сенях.

Отдохнув, собаки, повизгивая, начинали ласкаться, играть, вырывая друг у друга обглоданные кости. Нойба вспомнила, что и дети летчика, приезжая в Добролет, поступают почти по-собачьи, играют, толкаются, вырывают друг у друга мяч и другие предметы. Она очень жалела, что здесь нет ее друга Алеши, по которому Нойба скучала.

На другой день, по утренней росе с другими собаками убегала в тайгу, чтобы, сделав для проверки маленький круг, вернуться к зимовью. Вернувшись к кострищу, собаки стряхивали с себя влагу и ждали, когда будет команда вновь идти в лес.

От зимовья охотники и собаки обычно шли рядом, но вот Линда делала стойку, едва шевеля ушами, прислушивалась к тайге, затем срывалась с места и мчалась куда-то вглубь на неуловимый для человеческого уха шорох. Следом за ней бросались Цезарь с Нойбой. И вот уже вдали был слышен глухой собачий лай. Прибавив шагу, охотники торопились вслед, по лаю пытаясь определить, кого на сей раз держат собаки: соболя, изюбря или медведя. Собаки старались вовсю, и наградой им доставалась свежее мясо и потроха.

Вскоре у Нойбы появилось новое ощущение самой себя, ноги стали крепче, шерсть пушистей, она стала совсем взрослой. Это заметили все, в том числе и Цезарь.

Прав был Колесников: все в жизни имеет свое начало и свой конец. Когда с деревьев опал лист и в тайге выпал снег, охотники стали готовиться в обратный путь. Ночью Нойба смотрела на ночное небо, на близкие звезды и чувствовала, что ее покидает та радость, та легкость, с которой она бегала по лесным тропинкам. Собаки чувствуют перемены еще задолго до того, как они наступают.

Охотники загрузили лодку охотничьими трофеями, и она, груженная, помчалась обратно в Ербогочен. Там Нойбу и летчика уже ждал самолет, который примчал их обратно в город. И снова была дорога в Добролет. Она не понимала одного, почему ее упорно привозят в дом к Болохне, она бы с удовольствием осталась здесь, на Севере, навсегда рядом с Цезарем.

Нойба с грустью оглянулась на отъезжающую машину и пошла в конуру, так и не взглянув на выставленную чашку с едой, которую хозяйка поставила прямо на шкуру Милки. Собаке не суждено выбирать, с кем и где ей жить. Они знают, что им дано то, чем обделен человек, но только рядом с ним она может продемонстрировать свои природные качества.

* * *

Зимой у Нойбы, после поездки на Север, появилось два красивых щенка. Щениться она ушла в ту конуру, которая была в соседнем доме. Но Болохня разыскал ее и забрал щенков. Напрасно Нойба умоляла его оставить их рядом, Болохня еще некоторое время позволял щенкам сосать молоко матери, а после, когда они окрепли, отнес домой.

– Могут утащить или отравить, – объяснил он жене.

И действительно щенки вскоре исчезли. Болохня сказал, что их украли, но у постоянного соперника по охоте соседа лесника Пенькового была своя версия.

– Продал он их директору лесхоза. Вернее, обменял. Говорят, директор отдал ему за щенков мотоцикл «Урал».

Потеряв щенков, Нойба пометалась по двору, но, поняв, что это произошло по воле Болохни, сделала вид, что успокоилась. Но когда хозяйка выносила еду, отворачивалась, ложилась во дворе на холодный настил из лиственничных досок и думала свою собачью думу. Она была наблюдательна, умна и незлобива. В некоторых дворах собаки обнаруживают свой злобный нрав, отстаивая хозяйскую территорию, и договориться с ними бывает невозможно. Но на этом их достоинства и заканчиваются, такую собаку для того и держат: облаивать и не пускать чужих во двор.

Нойба умела не только без всякого лая сторожить двор, но и ладить с людьми, поскольку за версту привыкла распознавать, кто и с какими намерениями пришел. Она знала основное правило – здесь, во дворе, она хозяйка, гости это понимали и старались не вступать с нею в конфликт. Особенно она не любила тех, кто уже заранее предполагал, что ему придется иметь дело с собакой, и еще на подходе вооружались прутом или палкой. Что для нее прут, она не боялась и шла на медведя. Она старалась не замечать пруты и палки, зачем затевать ссору с незнакомым, глупым и трусливым человеком, который, как правило, не входил во двор, а, скрывая свой страх перед собакой, старался криком вызвать хозяев.

Многие и не догадывались, что она хорошо понимала язык людей. И свободно угадывала их намерения. Но люди больше заняты собой, собака для них – развлечение, в некоторых случаях препятствие или необходимый помощник – не более того. Она, в силу природной сметки, всеми движениями показывала спокойствие и лояльность, умела угадывать и предупреждать мысли, едва они рождались в голове того, кто на данный момент был как бы ее хозяином. Болохню она не любила: скуп, груб, расчетлив; хозяйка была добрее, она выносила Нойбе еду, что-то говорила о своем одиночестве и тяжелой доле. В свою очередь, Нойба могла бы пожаловаться и сказать, что ей здесь тоже одиноко.

Вот к сыну Болохни Александру Нойба все же питала особые чувства, только по одной причине – он брал ее с собой в тайгу на охоту. Едва Александр вытаскивал рюкзак и начинал складывать в него патронташ, закопченный котелок и другие таежные принадлежности, как ее сердце начинало прыгать от радости, наконец-то она на какое-то время покинет опостылевший двор и они пойдут в зимовье, где ей будет привольно и свободно. Уж в тайге-то она отрабатывала на совесть, Александр всегда возвращался в село с мясом и пушниной. Но большую часть жизни Нойбе приходилось бегать по ограде, не находя себе применения. Бывало, Александр, пребывая в хорошем настроении после удачной охоты, выкатывая из гаража мотоцикл «Урал», смеясь, говорил матери:

– От Нойбы больший прок, чем от всех твоих коров!

Вот такая оценка ее заслуг Нойбе нравилась, но она делала вид, что ее это совсем не касается. Как-то в конце октября, когда выпал первый снег, Александр вновь отправился на охоту. С собой он взял Кучума и Нойбу. Переночевав в зимовье, утром он пошел белковать. Таскать на себе лишнее не стал, поразмышляв немного, ружье он оставил в зимовье, а взял в ближний обход мелкашку, самое удобное оружие на белку и соболя.

Где-то в километре от зимовья Нойба загнала на лесину маленького шипящего зверка. Белочка была небольшая, она перебегала с ветки на ветку, сосредоточив все свое внимание на собаках. Кучум прыгал рядом, поглядывая на загнанного зверька. И тут произошло то, о чем позже Александр вспоминал с большой неохотой. Он увидел, что Нойба перестала лаять, шерсть на загривке стала дыбом. И тут, боковым зрением, охотник разглядел, как из-под заснеженного бугра вылетел большой комок мха и следом в открывшуюся дыру показалась голова медведя. Он вывалился из своего подземного бункера и, встав на задние лапы, пошел на охотника. Кучум оборвал свой лай и во весь опор, визжа от страха, бросился за спину хозяина. Медведь двигался прыжками. Ему оставалось перепрыгнуть лежащий поперек сосновый выворотень, а там он уже мог достать лапой охотника. Позже Александр с неохотой признается, что в тот момент с ним случился ступор: он, не стреляя, начал передергивать затвор мелкашки, роняя на снег крохотные патроны.

Спасла его Нойба, превратившись в летящую торпеду, она кинулась на медведя и в прыжке схватила его сзади за ляжку. Медведь опешил от такой наглости, он крутанулся на ноге, пытаясь стряхнуть отчаянную и наглую собаку. И в это время пришел в себя Кучум, он ринулся к свободной задней лапе хозяина тайги, и вскоре меж деревьев покатился рычащий клубок. Позже выяснилось, что собаки подняли из берлоги не матерого хищника, а довольно крупного пестуна, который впервые столкнулся с собаками. Отбиваясь от них лапами, он рванул прочь. Александр не мешкая побежал в сторону зимовья, и, когда его спасители показались на тропе, для самоуспокоения и утверждения, что человек здесь все же хозяин, зарядил двустволку и, выскочив на крыльцо, начал сотрясать выстрелами окружающий таежный мир. Зализывая раны от медвежьих лап, Нойба вскакивала и с недоумением смотрела, куда же и в кого палит хозяин.

После этого случая авторитет Нойбы поднялся на невиданную высоту. Болохне предлагали за нее большие деньги, но он только сплевывал сквозь зубы, уж он-то знал настоящую стоимость лайки. А вскоре произошло еще одно событие, о котором даже написала областная газета. Нойба дивилась тем разговорам и пересудам, которые докатились аж до самого города, которого толком она не видела, но успела запомнить, что приезжающие оттуда люди умеют говорить сладкие слова, и почему-то их больше всего опасается Болохня.

Все произошло случайно. Рядом с Добролетом было большое болото, на котором пасли скот и заготавливали на зиму сено. Туда же дачники ходили собирать ягоды. Болотистая низина была большой, она тянулась вдоль реки Ушаковки, до самого города.

Уже подросший для самостоятельных походов Алеша знал, что родители обычно приносили для него с болотных полянок сладкую таежную ягоду. И нынче они собирались пойти, но забыли сказать ему, что планы их поменялись. Они решили съездить в Горячий Ключ за хлебом. Но поскольку родители собирались долго, Алеша успел уснуть, а когда проснулся, то в доме родителей уже не было. Он тут же решил, что его обманули и пошли за ягодой без него. Дверь была не заперта, он открыл ее, вышел за ворота, и по тропинке, что шла к реке, побежал в сторону болота, чтобы там разыскать родителей. Алеша помнил, что надо идти вдоль прибрежного леса. Шел он долго, перебираясь с кочки на кочку, кое-где ему попадались узкие, заполненные тухлой водой проходы. Тогда он забирался на кочку и, прыгая с одной на другую, старался идти, не замочив ноги. Это отнимало у него много сил. Рядом с ним бежала Нойба, он и не заметил, когда это она увязалась за ним, но ему было приятно, что идет по болоту не один. Нойба то и дело поглядывала на него, изредка бросалась в сторону, спугивая лесных голубей и куропаток. Они с шумом поднимались в воздух и садились на близлежащие сосны. Вскоре Алеша почувствовал, что устал и присел на кочку. Родители будто сквозь землю провалились. Несколько раз он пытался криком привлечь их внимание, но тщетно, звук голоса таял в густой и высокой траве.

Нойба останавливалась и смотрела на него внимательными и умными глазами, словно спрашивая, куда ты идешь? Только подскажи, и я тебе помогу. Но Алеша шел вперед, потом начал кружить меж полянок и на щеках у него начали появлялись слезы. Вскоре у него уже не осталось сил, он сел возле двух огромных кочек и начал кулачками протирать свои глаза. Нет, ему не хотелось, чтобы Нойба видела его слезы. Впрочем, вскоре она куда-то исчезла, и Алеша остался наедине с этим холодным и ставшим вдруг чужим болотом.

Он прикрыл глаза, пытаясь представить, что сидит дома в кресле и ждет, когда мама позовет его в кровать. Так, подремывая, он просидел еще некоторое время, пока совсем не стемнело и сверху на него стало смотреть сиреневое холодное небо. Так он впервые в жизни оказался один на один не только с болотом, но и со звездами. Ему стало холодно, и он, выглянув из-за кочки, попробовал вновь покричать родителей. И неожиданно сам испугался своего незнакомого и слабого голоса. Где-то далеко сигналили машины и кричали люди, но он не мог понять, откуда доносится весь этот шум.

Позже ему скажут, что его искали всем селом. И тут ему стало страшно. Это дома, в постели, ночь кажется одним мгновением, а здесь, среди темноты, наедине со своими страхами, она казалась ему вечностью, которую ни за что не пересидишь. Он надергал травы и попытался сделать на дне ямы подстилку. Но она совсем не грела, и вскоре у него начали стучать зубы. Когда Алеша уже совсем было отчаялся, за его спиной послышался шорох.

Он резко обернулся, и тут его лицо обожгло чем-то влажным, шершавым и горячим. К нему в яму ввалилось большое лохматое чудовище, в котором он не сразу признал Нойбу. Он схватил ее за шею и расплакался. А она продолжала лизать его лицо и руки. Затем он пристроился в уголок ямы, держа Нойбу за шею. Так они оба, как бывало прежде в городской квартире, уснули, и ему было тепло от ее лохматой, густой шубы.

Утром Алешу разбудило солнце. Он приподнялся, оглядел огромное болото, не понимая, как же он попал сюда. Но быстро вспомнил и, всхлипнув, выбрался из ямки и побрел за Нойбой в сторону невидимого поселка. Трава на болоте была покрыта росой, она серебрилась на низком солнце, и довольно быстро намочила Алешины штаны, они стали неприятно прилипать к коленям. И вдруг он заметил, что Нойба подняла голову. Проследив за ее взглядом, Алеша увидел, как через поле со стороны Добролета к ним бежали люди.

Нойба хотела броситься навстречу, но ее отвлек шум взлетающего болотного куличка.

Известно, у собаки свой отсчет времени. Может быть, именно поэтому она умеет дорожить каждым мгновением своей жизни. Это человеку, особенно в детстве, кажется, что мир и время, отпущенное ему, – бесконечно, и он может позволить себе допускать непростительные промахи и наступать, как говорят люди, на одни и те же грабли. В таких случаях даже придумано оправдание: мол, на ошибках учимся. У собаки такой возможности нет. Она знает: ее предназначение быть рядом с хозяином и служить ему. И возможно, каждый миг своей жизни собака воспринимает как последний шанс, который в случае ошибки уже нельзя исправить. Порою люди этого не знают и даже не догадываются, поскольку видят только свое, а собака обязана видеть и слышать все, что недоступно человеку.

Второй закон Ньютона

В девятом классе я чуть было не вылетел из школы. Сосед по парте Витька Смирнов принес в школу растрепанную, еще дореволюционного издания книгу «Мужчина и женщина», которую он стащил с толевой фабрики, и на перемене показал мне.

В книге писалось о взаимном влечении полов, о свадебных церемониях и обрядах, о кокотках и куртизанках, гигиене брака и еще о многом, чего нам, по мнению взрослых, в ту пору знать не полагалось. Кроме текста было в ней еще около двухсот красочных иллюстраций и рисунков. Я начал рассматривать картинки и так увлекся, что не заметил, как в классе появилась наша математичка Клара Ефимовна. Она объявила, что сегодня будет контрольная, набросала на доске условия задач, и мы, сопя носами, уткнулись в тетради.

Списать у Клары Ефимовны было невозможно, она видела даже затылком. Попробуй загляни в учебник – наказание следовало мгновенно. Книгу я едва успел сунуть в парту, но она, как назло, не хотела лежать спокойно, соскальзывала на колени. Я потихоньку пихал ее обратно и не заметил, как ко мне подлетела математичка, быстрым кошачьим движением откинула у парты крышку и схватила книгу.

Увидев розовое сдобное тело лежащей Данаи, а на соседней странице целующихся Амура и Психею, она вскрикнула, будто ей отдавили пальцы, швырнула книгу на парту и с ревом пожарной сирены бросилась из класса.

Я с какой-то обреченностью судорожно собирал в кучу разлетевшиеся листы, понимая: случилось что-то непоправимое. Чтобы Клара убежала с урока – нет, такого еще не бывало.

Через минуту в класс вошел исполняющий обязанности завуча Петр Георгиевич, которого мы за огромную лысину называли Сметаной. В синем костюме, худой и прямой, он встал в дверях, как архимедов рычаг, к помощи которого в аварийных ситуациях прибегали, когда надо было выдернуть из класса провинившегося ученика. Следом за ним в класс, поблескивая очками, вошли другие учителя. И я, оказавшись в фокусе линз, почувствовал себя последним матросом римского флота при Сиракузах.

– Или он, или я! Дальше так работать невозможно! – выпрыгнув из-за плеча физика, выкрикнула Клара Ефимовна. – Гнать его надо из школы!

– Спокойно, Клара Ефимовна, спокойно, разберемся, – ровным голосом сказал физик.

Рычаг сработал. Через несколько минут я стоял в учительской. Петр Георгиевич листал книгу, рассматривал рисунки, хмыкал, время от времени исподлобья поглядывал на Клару Ефимовну, которая, нахохлившись, сидела в углу и сморкалась в платок. В серой жакетке, в темных очках, она напоминала непонятно как попавшую в учительскую сову.

До восьмого класса математику нам преподавала жена Петра Георгиевича – Галина Дмитриевна. Экзамен у нее я сдал на пятерку и считал, что по этому предмету у меня все в порядке. Но с приходом Клары Ефимовны я возненавидел математику. Отношения мои с учительницей не сложились с первого же дня; что-нибудь спросить или переспросить – нет, такого желания у меня не возникало.

Клара была старой девой. Впрочем, это обстоятельство никакого отношения к математике не имело, предмет она свой знала и вбивала в наши головы с педантичностью счетно-решающей машины. Витька Смирнов шутил, что Клара появилась на свет не от любви, а от простого арифметического действия. Затерявшись среди других, я по инерции дотянул до девятого класса, но в начале года у меня с Кларой произошла еще одна стычка – я нагрубил ей. Мне было сделано последнее предупреждение, и вот на тебе – влип.

Петр Георгиевич поглядывал на меня хмуро и строго, но я-то знал цену этой строгости, и в душе теплилась надежда: авось и на этот раз пронесет. Петра Георгиевича мы любили прежде всего за то, что свой предмет он вел не так, как все. Днями и ночами возился в своем кабинете, готовил опыты. В кабинете физики то и дело сгорала электропроводка, что-то лопалось и взрывалось, однажды даже вылетели стекла. Он мог, не замочив пальцев, достать из воды монету, при помощи льда разжечь огонь и еще многое-многое другое. Словом, все физические явления, существующие в природе, находили свое подтверждение в его кабинете. Кроме физики он время от времени вел математику, химию, историю. Наказание у него было одно – работа. Из штрафников набирал бригаду и шел с ними пилить, строгать, красить. Школа была старенькой и разваливалась на глазах.

– Книга как книга, – раздумчиво произнес Петр Георгиевич. – Криминала я здесь не нахожу. Пожалуй, кое-что полезно было бы знать и нам, взрослым. В таких вопросах пока мы темны. По существу, одна дворовая информация – и все. Будь моя воля, я ввел бы этот предмет в школе. Мужчина и женщина – нет ничего занимательнее на этом свете. Все, абсолютно все, между этими полюсами в жизни происходит.

– Ну уж это слишком! – взвизгнула Клара Ефимовна. – Любоваться голыми женщинами на уроке – это неуважение к предмету, ко мне, к школе! Это настоящее хамство. От этой книги до порнографии один шаг!

– Да не смотрел я на уроке, – несмело возразил я.

– Ты еще к тому же и лгун, – оборвала меня Клара Ефимовна. – Нет! Или я, или он! Сегодня же напишу заявление.

– Иди в класс, – сухо сказал Петр Георгиевич. – После занятий жду у завхоза. Будешь траншею копать.

Я понял, что спасен, получил отсрочку, но, по-видимому, в последний раз. Печальный, я вернулся в класс. Витька Смирнов, узнав, что я не выдал его, обрадовался, затем сказал:

– Нужно срочно принимать ответные меры.

– Мужа ей надо найти, – хмуро пошутил я.

– Идея! – присвистнул Витька. – А что, если Гошку Колчака? Он недавно из тюряги вернулся. Ему как раз подруга нужна, он сам говорил. Мужик, я тебе скажу, во! – Витька поднял вверх большой палец. – Красавец. Но ему нужна женщина с образованием, чтоб умела считать. Надо Клару ему порекомендовать. А если закочевряжится, скажем – зарежет, ему раз плюнуть.

Я недоверчиво смотрел на него, представляя пару – Клара и Колчак. Да нет, он от нее на другой день обратно в лагеря сбежит.

После уроков бригада штрафников собралась около траншеи. Подошел Петр Георгиевич, достал из кармана старинные, чем-то напоминающие сплющенное яйцо часы «Павел Буре», открыл поцарапанную крышку, глянул мельком и, махнув рукой вдоль торчащих колышков, соединяя пространство и время, произнес свою знаменитую команду:

– Отсюда и до вечера. Либо я из вас сделаю людей, либо я зря ем хлеб.

После работы я зашел в школу, поднялся на второй этаж и увидел «молнию». На ней был изображен я. Из портфеля выглядывала полуголая тетка, которую я, как корову, тянул в школу. Нарисовано было неплохо. Оказалось, «молнию» выпускала Ольга Фомина. Она училась в восьмом классе, и я тайно был влюблен в нее.

Надо сказать, в своем чувстве к ней я не был одинок. В Ольгу явно и тайно были влюблены многие, даже те, кто уже закончил школу. Несколько раз я видел, как после уроков на директорской машине подъезжал Коля Курочкин и отвозил ее вместе с подругами домой. С виду она была беспечна и весела, уже вовсю бегала на танцы, что, впрочем, не мешало ей считаться лучшей ученицей школы.

Она хорошо пела и рисовала и со временем обещала стать настоящей красавицей. Чего я только не делал, чтобы понравиться ей! Узнав, что она любит музыку, тут же выучил на гитаре собачий вальс, но, будто оправдывая свое предназначение, он нашел понимание лишь у моего верного Барсика. При звуках гитары Барсик закатывал глаза и, задрав голову, протяжно подвывал. Пробовал петь и я, даже записался в школьный хор, но очень скоро понял: Шаляпина из меня не получится. Единственное место, где я себя чувствовал на коне, был спортзал.

Однажды на городских соревнованиях я перепрыгнул самого себя, взяв высоту один метр шестьдесят пять сантиметров. Об этом говорила вся школа. Все, кроме Ольги.

Все свои любовные переживания я записывал в дневник, который прятал дома под полом, пока его там не разыскали мыши и не превратили в труху. Тогда я стал доверять свои тайны моему другу Олегу Оводневу.

– Сними газету, – подождав Ольгу в коридоре, попросил я.

– Еще чего! – сузив глаза, ответила она.

– Сними, прошу тебя, – потребовал я. – Если не снимешь, сам сниму!

Это было моей ошибкой. Просить, а тем более угрожать было бесполезно. По всему было видно – она, как и Клара, считает меня отпетым хулиганом.

– Попробуй только! Мы тебя еще на комсомольское собрание вызовем, – начала стращать она. – Уж тогда точно вылетишь из школы. Да и вообще подумай, куда тебя несет.

Меня поразили не слова, которые в общем-то можно было ожидать, поразила безнадежность, с какой Ольга их произнесла. Получалось: она поставила на мне крест.

На другой день, чтобы кое-что доказать Ольге, я записался в планерный кружок. С того дня жизнь моя, прямая и понятная, которая умещалась между домом и школой, дала самостоятельный отросток, который впервые выбрался из привычного, еще родителями установленного круга.

Вместе со мной в планерный пошли Володька Саватеев и Витька Смирнов. С Володькой мы учились с первого класса. На самом первом уроке разодрались, он разбил мне нос. Размазывая по щекам слезы и не зная, чем досадить, я сказал, что, когда вырасту, стану летчиком. Володька на секунду опешил, затем, тряхнув своей бандитской челкой, сказал:

– Летчики живут мало. Попадет пылинка в мотор – и конец. То ли дело – шофером, остановился мотор, а ты на дороге.

Но к девятому классу он пересмотрел свое отношение к самолетам. Когда проходили медкомиссию, был у нас за ведущего, узнавал, кому и когда сдавать кровь, в каком кабинете рентген.

Весь класс следил за нами, потому как вначале в планерный решили записаться многие, но почти все срезались на медкомиссии.

Герка Мутин, который поначалу тоже хотел заниматься, обозвал планер пузырем, мол, куда ветер подует, туда и полетит. Мы снисходительно помалкивали. Лишь Володька не выдержал, полез драться, но вовремя вспомнил, что планеристам махать кулаками не к лицу. Сказал, что на планере, как и на самолете, можно делать все фигуры высшего пилотажа. И это ничего, что нет мотора, тут нужна особая сноровка и сообразительность, кого попало туда не берут.

– На машине лучше, – не сдавался Герка. – Куда захотел, туда и поехал. Всегда с дровами, углем. Картошку можно привезти.

Трудно было что-то возразить ему. Наш поселок в основном поставлял для государства продавщиц да шоферов. Мой отец тоже был шофером, но очень скоро променял выгодную профессию на тайгу. Зимой колол клепку, весной и осенью заготавливал орехи и ягоды. К моим занятиям в планерном кружке отнесся спокойно. Мне иногда кажется, он так и не понял, что это всерьез и надолго.

Аэроклуб размещался в подвале старого жилого дома, за толстой, обитой дерматином дверью. Сразу же за ней в подвальную темноту вели двадцать ступенек. Их я знал наизусть.

Когда мы пришли записываться в планерный кружок, я первым отыскал нужную нам вывеску. Опасаясь, как бы не опередили, рванул дверь, и тут заледеневшие валенки соскользнули с бетонного приступка, и я, стукаясь о ступеньки, полетел в бездну. Заглатывая меня в свое нутро, подвал для острастки наподдавал по заднице, чтоб в следующий раз был поосторожнее. Ударившись о стенку, я лбом включил свет.

С той поры меня, как имеющего практический опыт, назначили ответственным за свет. И я безропотно принял на себя в общем-то пустяковую обязанность. Главное – нащупать, поймать первую ступеньку. Дальше уже проще – ступенька за ступенькой ноги, сохраняя жесткую связь с лестницей, погружали меня в темноту. Отсчитав последнюю, я осторожно, на ощупь делал еще один, контрольный шаг и, убедившись, что ступеньки позади, выбрасывал вперед руки, отыскивал на стене выключатель. Тускло вспыхивала лампочка, выхватив из темноты лежащую у входа смятую кабину, чуть дальше худые ребра обтянутого перкалью зеленого крыла – все, что осталось от потерпевшего аварию красавца планера. Пахло эмолитом, ацетоном, сухим деревом, краской. Здесь, глубоко под землей, пахло небом.

Толкая друг друга, сверху сыпались будущие планеристы, на ходу сбрасывая с себя куртки, фуфайки, шли в технический класс, рассаживались по своим местам. Минут через пять, поскрипывая летной кожаной курткой, появлялся пилот-инструктор Амосов. Навстречу к нему выскакивал дежурный и звенящим от волнения голосом начинал докладывать. Амосов молча выслушивал, затем круто, всем телом, по-военному поворачивался к нам и хорошо поставленным голосом говорил:

– Здравствуйте, товарищи планеристы!

– Здравия желаем, товарищ инструктор! – не жалея глоток, отзывались мы.

В такие секунды меня захлестывал восторг, любовь к инструктору, к сидящим рядом, к Саватееву, ко всему тому, что ожидало впереди. Вот бы все это увидела Ольга!

Во время перерыва выходили в коридор, рассматривали разбитый планер.

Авария произошла осенью. Во время взлета планер повело вбок, сидящий в нем паренек растерялся, стал дергать ручку управления. В конце концов планер вошел в пике и грохнулся о землю. Как говорили нам очевидцы, раздался треск, будто кувалдой ударили по грецкому ореху. Планер разлетелся: крыло улетело вперед, кабина смялась гармошкой. Хорошо, что натяжку амортизатору дали небольшую. Поднимись планер выше, все могло кончиться иначе. С того дня летать стали опять на стареньком БРО девятом. Латаный-перелатанный, он сносил все поломки, аварии и другие мелкие авиакатастрофы, легко разбирался, собирался и вновь поднимался в воздух. Каждый что-нибудь да сделал для него: заклеил дыру или починил кабину. И на добро планер отвечал добром. Был устойчив и надежен, даже если его пытались от страха или неумелости вогнать в землю, не шибко подчинялся, все равно садился на аэродром, спасая себя и того, кто в нем сидел.

– Он сам летает, – говорил Амосов. – Не надо только мешать.

В планерный ходили после занятий в школе пешком пять километров до поселка Боково. Нередко возвращались домой в полночь. У «Скотоимпорта» пути расходились: Смирнов топал на Новостройку, Володька – на Барабу, я через замерзшую, засыпанную снегом болотистую низину бежал к себе на Релку. Самая страшная часть пути там, где начинался боярышник. Говорили: раньше там убивали и грабили. Самое что ни на есть подходящее для таких дел место.

Валенки скрип-скрип, а сердце рядом у самого горла тук-тук, самого себя боится. Ближе к домам становится чуть веселее, но все равно – бегом, теперь уже вдоль темных заборов. Мороз прошибает одежонку насквозь, жжет коленки. В носу слякотно и неуютно.

В доме темно, все уже давно легли спать, лишь на кухне горит свет – знаю, оставили специально для меня. Открывал дверь брат Саша, как ночная птица, спросонья хлопая огромными глазами. Я скидывал валенки, фуфайку и к печке, наливал в кружку чай и, обжигаясь, крохотными глоточками вливал в себя тепло. Затем быстренько, здесь же на кухне, делал уроки и, раздевшись, шел спать. В кровати уже трое: сестры головой в одну сторону, Саня – в другую. Опрокинутым парашютным куполом висел над кроватью потолок, за окном ночь, луна, мороз. Я закрывал глаза и начинал летать во сне над крышами, над домами, над поселком, так, как летают птицы – руками вверх-вниз. Разбегался, отрывался от земли, поднимался вверх. Но часто полеты заканчивались тем, что откуда-то сверху, размахивая на лету костлявыми руками, на меня, поблескивая очками, пикировала Клара Ефимовна. И я, падая на землю, просыпался.

В классе мы держались как заговорщики. В одинаковых вельветовых куртках с «молниями», слева – значки парашютистов. Полеты должны были начаться в конце мая, но сначала нам предстояли экзамены, затем два обязательных прыжка с парашютом.

С Ольгой у меня по-прежнему не клеилось. В новогодней газете в разделе «Кому что снится» были приклеены фотографии Саватеева и Смирнова: улыбаясь, они выглядывали из кабины самолета. Моей фотографии не было.

– Вот когда слетает, тогда мы специально сфотографируем и поместим в газете, – отвечала Ольга, когда ее спрашивали, почему нет моей фотографии.

Может, она этого и не говорила, но мне от этого было не легче. Я ждал своего часа.

Еще хуже складывались у меня отношения с Кларой Ефимовной. С того памятного дня она сделала вид, что ничего не произошло, но я чувствовал: она ничего не забыла и не простила. Меня она просто не замечала, будто не существовало в классе, в школе, вообще на свете. И, убаюканный новой, спокойной для себя жизнью, попался. Клара Ефимовна вызвала меня к доске и начала гонять по всему материалу. Перед этим я пропустил несколько уроков. Убирая с крыши снег, решил проверить себя, прыгнул с самой верхотуры на землю и подвернул ногу.

Клара вкатила мне двойку и посоветовала ходить не в планерный кружок, а, не теряя времени даром, идти в слесари, если хватит ума. Я объявил ей войну. Если вызывали к доске, то демонстративно отказывался, а потом и вовсе стал пропускать уроки.

Я бросил бы школу, если бы не Петр Георгиевич. Как-то после уроков он пригласил меня к себе в кабинет. Там уже сидела моя мать.

– Хорош гусь, – поблескивая лысиной, расхаживал по кабинету Петр Георгиевич. – Нет, вы только посмотрите на него, бойкот устроил. Ты что думаешь, алгебра Кларе Ефимовне нужна? В первую очередь – тебе. В авиации без математики никуда. Либо это так, либо я ничего не понимаю в жизни. Ну, бывает, не складываются отношения. Терпи. Ты же мужчина. Думаешь, мы на фронте не терпели? Грязь, холод, медсанбаты, запасные полки – все перетерпели. Вам такое и не снилось. Вон, спроси мать.

Все правильно говорил Петр Георгиевич, но зачем? Я и сам все понимал, не маленький. Было жалко мать. Она согласно кивала головой, будто не я во всем виноват, а она.

В планерном мы уже закончили наземную программу, которая включала в себя пробежки и подлеты. Я уже представлял, что приду в школу, расскажу, как летали и прыгали, и уж тогда-то пусть Ольга попробует задрать нос. Она по-прежнему сторонилась меня, пробегала мимо, легкая, веселая и недоступная.

В начале мая мы выехали в Оек. В небо подняли аэростат, мы надели парашюты и стояли строем, ожидая своей очереди. Но тут к нам, помахивая прутиком, подошел белобрысый, маленького роста инструктор, остановился напротив меня, точно указкой, ткнул прутиком в запасной парашют.

– Это есе сто за детский сад? – шепелявя, грозно спросил он. – А ну, марс из строя!

Он выщелкнул меня, как выщелкивают девчонки из строя своих поклонников – щупленьких, невысоких ростом ребят.

Поначалу я думал, что можно что-то исправить, побежал к старосте. Но и тот не смог уговорить белобрысого. Заодно не допустили до прыжков и Саватеева. Не знаю, как он, но я чуть не плакал. Как же так, все прыгнут, а мы? Значит, и на планерах не летать. Напрасно мы умоляли, инструктор был непреклонен.

– Подрастите немного, тогда приходите, а пока я вас не допускаю. Попадете в восходящий поток – унесет. Где мне потом вас искать? Каши надо было больше кусать.

А прыжки между тем продолжались. Я ревниво отыскивал среди планеристов маленьких ростом, но таких было немного. На длинном брезенте они укладывали парашюты и шли на построение туда, где на краю поля, разматывая барабан, вытягивая из машины тоненький трос, поднимался вверх огромный серебристо-белый, похожий на гуся аэростат. В тонких своих лапах он держал квадратную корзину с парашютистами. Где-то на полпути к небу аэростат замирал, открывалась крохотная дверка, и одна за другой от нее отделялись крохотные точки. За ними вытягивались белые, похожие на дымки хвостики. Через мгновение они разбухали, расправлялись и, покачиваясь, спешили к земле, как маленькие одуванчики, которых девчонки сдувают, когда гадают на парней: любит – не любит. Но и любовь обходила меня стороной.

Мы договорились с Володькой – в школе скажем, что прыгнули. Но нас быстро разоблачили, и Ольга, с которой я столкнулся на лестнице, отвернула от меня лицо. Что ж, все правильно. Как говорили древние: «Горе побежденным».

В середине мая, когда у планеристов уже вовсю шли полеты, Саватеев узнал, что в Усть-Орду прилетел Ли-2 и можно попытаться прыгнуть там. В выходной день я поехал в Усть-Орду. Аэроклубовский автобус катил по Кудинской долине, теплый степной воздух врывался в окна, но на душе у меня кошки скребли: что же будет на этот раз?

Рядом со мной сидела рыжеволосая, с веселой челкой, лет двадцати девушка. Она смотрела в окно, ветер облюбовал ее голову, концы волос хлестали меня по лицу. Я крутил головой, прикрывался рукой, поворачивался затылком и уже хотел было встать, но она, догадавшись, собрала волосы в пучок, заколола шпилькой, извиняясь, улыбнулась и, положив руку мне на плечо, низким голосом негромко запела:

Эта песня о курсантах, о пилотах.

Эта песня о безграмотных полетах.

Эту песню, сочиненную на старте,

Для тебя, хороший мой, я пропою…

Песню тут же подхватил весь автобус. Сконфуженный от такого откровенного ко мне внимания, я хотел сбросить руку, дернулся, но девушка располагающе улыбнулась, – мол, чего хмуришься, смотри веселее. И я, натолкнувшись на ее ласковый понимающий взгляд, притих, стал запоминать слова. Со мной всегда так, услышу новую песню, понравится она, и, кажется, становлюсь владельцем целого состояния. Про себя уже представляю, как возьму гитару, приду в школу и запою эту песню. Уж тогда точно Ольга будет сражена наповал. Эх, только бы прыгнуть!

Вообще, у каждой судьбы есть свои сторожа. Надо же было такому случиться: на аэродроме опять оказался белобрысый инструктор, тот самый, который прогнал нас с Володькой. Меня он узнал сразу же.

– Мы же, кажется, договорились, – хмуро сказал он. – Подрастешь, тогда приходи. А сейчас давай, давай – марш отсюда!

Уж не везет так не везет. Нужно было дождаться, когда пойдет автобус обратно в город. Я ушел за палатку, лег на траву и стал смотреть в небо, туда, где, набирая высоту, кружил самолет. От него отделялись крохотные точки, над ними вспыхивали белые купола парашютов и неслись к земле. Все просто, снизу-вверх и потом обратно, как круговорот воды в природе. Здесь меня и разыскала рыжеволосая, присела рядом, глянула в упор:

– Ну чего, летчик-перелетчик, пригорюнился?

– А чего он привязался, – обхватив руками ноги, шмыгнув носом, сказал я. – Что я, маленький? Да если он хочет знать, я метр шестьдесят пять беру. Пусть попробует взять столько же. «Каши мало ел»…

И я вдруг понял: о том, что я ловкий и удалой, знает лишь мой отец, да, пожалуй, еще учитель физкультуры Николай Павлович Гришкевич. Остальные судят по росту и одежонке. Потом я не раз убеждался: на танцах девушки в первую очередь больше доверяют своим глазам, ну прямо как на рынке, когда выбирают яблоки, идут с теми, кто покрупнее и подлиннее.

– Там маленько повыше, – показав глазами вверх, откуда падал на землю гул мотора, сказала рыжая. – Не сдрейфишь?

– Вот еще. Что я, не мужик?

– Ну, коли мужик, тогда оставайся, завтра прыгнешь. Группу буду выпускать я.

Мысли у меня забегали туда-сюда: а вдруг опять все сорвется, завтра в школе контрольная по математике, не приду – Клара убьет. И дома не знают, что буду ночевать на аэродроме.

– Останусь, конечно, останусь, – быстро проговорил я. – Во сколько встать?

– Часов в пять. Только смотри, не проспи. Я в крайней палатке живу. Вот что, ты приходи, будем чай пить. Меня, на всякий случай, Тамарой зовут. – Она поднялась и, покачиваясь, пошла к себе – в синем комбинезоне, крепкая, ладная, уверенная.

Пить чай я не пошел, постеснялся, хотя кишка кишке протокол писала. Уже поздно вечером пришла Тамара, принесла бутерброд с колбасой и кружку с чаем. Я начал было отказываться, но она поставила кружку на брезент и, улыбнувшись, ушла.

Утром встал рано, раньше всех, потому что и не спал вовсе. Сбегал к бочке с водой, умылся, затем спустился в овраг и набил карманы камнями. «Чем больше масса, тем больше ускорение».

Тамара была уже на площадке. Она сама надела на меня парашют, застегнула лямки. По пути к самолету я шел последним, поднял с земли еще пару камней и сунул в карман. Чтоб уж наверняка.

В самолете было темно, я сел в угол рядом с пилотской кабиной. Как самый легкий, я должен был прыгать последним. Загрохотали моторы, под ногами мелкой дрожью заходил металлический пупырчатый пол, и я ощутил, как задрожали у меня колени. Я попытался унять дрожь, пошевелил ногами, хрустнули в кармане камни. «Ну, – подумал, – мимо земли не пролечу».

Самолет нудно и долго забирался вверх, затем выровнялся, звук мотора осел. Из пилотской кабины вышел бортмеханик, открыл дверь, и по самолету загудел, заметался ветер. Прозвучала сирена, и те, кто сидел у двери, встали, выстроились в затылок друг другу. Еще раз прозвучала сирена. Парашютисты, сутулясь, подходили к двери, на секунду заслоняли светлый проем, кто-то большой и сильный срывал их и уносил в серую пустоту. Через минуту настала наша очередь. Тамара, она шла первой, у двери оглянулась, отыскала меня глазами, подмигнула и под звук сирены выскользнула из самолета, полетела вниз.

Тыкаясь носом в парашют соседа, я двигался к двери. Гулко, точно отсчитывая последние секунды, билось, рвалось из груди мое сердце. Я изо всех сил прижимал к себе запасной парашют, пытался унять разбушевавшееся сердце и не заметил, как передо мной открылась бездна. Осталось сделать маленький шажок.

С обморочным чувством, с каким просыпался иногда среди ночи, я сделал его и полетел вниз, как когда-то в темноту аэроклубовского подвала. Воздушный поток подхватил, потащил в сторону, надо мной мелькнул хвост самолета. Я сжался в комок, над головой хлопнул купол, и тут со мной произошел конфуз. Штаны мои, стираные-перестираные, не выдержали груза камней – лопнули, гачи слетели с ног и, закручиваясь в жгут, теряя на лету камни, устремились к земле.

– Кто штаны потерял?! – откуда-то снизу раздался Тамарин голос.

Я, поджав ноги, голыми коленями резал утренний воздух. Земля, плоская, ровная, надвигалась снизу. Из-за горизонта высунулся крохотный язычок солнца, и надо мной алым пламенем загорелся тугой, наполненный воздухом купол парашюта. Хотелось петь, кричать. Наконец-то свершилось!

А на земле тем временем начался переполох. К тому месту, где должен был приземлиться я, неслись машины «скорой помощи» и руководители полетов. Им показалось, произошло что-то серьезное: все видели – разорвало человека.

Мне отыскали разорванные штаны, Тамара починила их. Но едва я вышел из палатки, раздался хохот – оказывается, собрались посмотреть на меня. Хорошо, что рядом была Тамара. Она разогнала ротозеев, пригрозив, что не допустит до прыжков. Отныне и на всю жизнь я знал: удачу зовут Тамарой.

После обеда приехал Володька Саватеев и сообщил, что Клара Ефимовна шлет мне «привет». Ничего даром в жизни не дается, за все надо платить. Я пропустил контрольную, Клара Ефимовна выставила мне за четверть двойку и оставила на осень.

Пришибленный этой низостью, я шел по школьному коридору и тут услышал сзади шелестящий детский шепот:

– Он, я же говорю, он!

– Кто это?

– Ну тот, который без штанов летел…

Говорили пятиклассники. Слава о моих подвигах уже достигла школы. В другой раз я бы показал им, но мне было не до них.

* * *

Летом Володька уехал в лагеря летать на планере, а я, вместо того чтобы ехать с ним, стал ходить в школу. Занимался со мной Петр Георгиевич.

Витька Смирнов сдержал слово – показал Клару Ефимовну Колчаку. В сером бостоновом костюме, с букетом цветов, поблескивая золотой фиксой, Ленька в сопровождении двух дружков-сватов появился перед школой. Усевшись на скамейку, достал из кармана коробку папирос «Казбек», раскрыл ее. Сваты, сдвинув на затылок вельветовые фуражки, услужливо щелкнули зажигалками. Выпустив на волю дымное кольцо, Ленька стал ждать.

Из школы вышла Клара Ефимовна и, тюкая по асфальту каблучками, двинулась мимо, но сваты вежливо преградили ей дорогу. Со скамейки поднялся Ленька, подошел к учительнице, протянул цветы. Но долгого разговора не получилось. Клара, выслушав предложение, начала махать руками, случайно задела сумочкой Колчака и, взвизгнув, бросилась обратно в школу. Ленька стряхнул с костюма невидимую пылинку и, бросив букет на асфальт, зашагал со школьного двора. Этим же вечером Клара написала заявление об уходе и перебралась в город.

Петр Георгиевич сразу нащупал «белые пятна» в моих математических познаниях. Обычно он давал задание, доставал свои потертые «Павел Буре», открывал крышку.

– С этой страницы и до обеда. Либо ты все это выучишь, либо всю жизнь будешь траншеи копать.

Порою мы засиживались допоздна. Он что-нибудь чинил в своем кабинете, готовил приборы к новому учебному году, а я помогал ему. После зачетного экзамена он пригласил меня к себе домой, рассказывал, как учился в школе, как ушел добровольцем на фронт. Галина Дмитриевна напоила чаем с пирожками, и я побежал домой, где меня поджидал Володька Саватеев.

Через год, окончив школу, мы подали документы в летное училище. Видно, мне удалось уломать судьбу. Я поступил и прямым ходом попал на седьмое небо. На улице меня, будто увидев впервые, стали разглядывать женщины – мол, откуда и что взялось. Среди них, гордая, стояла мать, и мне она казалась самой красивой и молодой. Герки Мутина мать, у которой не ладилось в семье, подошла и, показав на меня пальцем, с непонятной злостью закричала, что я лазил к ней в огород и она обязательно заявит в милицию. Я не обратил на нее внимания, потому что был впервые в жизни по-настоящему счастлив. Видимо, почувствовав это, земля, воздух, люди были ответно ласковыми. Все повернулось ко мне доброй стороной, и казалось, с этого дня так будет всегда.

Теплым августовским утром я вместе со своим дружком Олегом Оводневым поехал в пионерский лагерь, где ночной нянечкой работала Ольга. На стареньких дорожных велосипедах мы накрутили больше пятидесяти километров.

Где-то после обеда, запыленные и усталые, отыскали лагерь. Ольга с подругами купалась на озере. Когда мы выехали из-за лесочка, она выходила из воды: легкая и стройная. Я впервые увидел ее раздетой, и показалось, что это не Ольга, а какая-то совсем незнакомая мне взрослая девушка.

Едва касаясь земли, Ольга поднялась на пригорок, нагнулась, подняла полотенце, вытерла лицо, волосы и, выпрямившись, откинула их назад. И они, почуяв волю, рассыпались по загорелым плечам. Всем тем красавицам из книги «Мужчина и женщина» было далеко до нее. И я, подумав об этом, вдруг почувствовал, что она гораздо старше меня, и только не мог понять – в чем. Увидев меня, она улыбнулась, махнула рукой, быстро надела сарафан и, сразу став привычной Ольгой, пошла навстречу. Праздник мне она не испортила, пообещав писать в училище.

Через два дня я уезжал в Бугуруслан. Начал было накрапывать теплый летний дождик, но, словно чего-то испугавшись, а может, не желая портить настроение, прекратился. Все в той же коричневой «вельветке» с парашютным значком стоял я на перроне. Меня хлопали, обнимали, давали советы, и я в ответ предлагал всем поступать в летное. Мне хотелось, чтобы все были, как и я, счастливы.

Подали поезд, я заскочил в вагон, мать зашла вместе со мной, познакомилась с соседями.

Смотри, пилот, какое небо хмурое,

Хоть все огни на старте зажигай.

Суровый день грозит дождем и бурею,

Не улетай, родной, не улетай,

– размахивая руками и дурачась, напевал за окном Олег.

Мы весь день провели вместе, прощаясь с детством, ходили по нашим самым укромным местам. Я просил его последить за Ольгой, и он, верный товарищескому долгу, обещал: «Будет исполнено».

Вскоре поезд тронулся, провожающих точно ветром разметало, замахали руками сестры, чаще обычного захлопал своими огромными глазами Саша, заплакала мать, теперь все заботы по дому легли на ее худенькие плечи.

За вагоном бросилась релская ребятня, друзья у меня были все еще школьного возраста. Последним летел по перрону Олег. И вот, уже не в состоянии тягаться с электровозом, махнув напоследок рукой, он остановился. Замелькали станционные постройки, депо, тенью скользнул над головой ангарский мост, и уже справа, там, где вплотную к путям подходила болотистая низина, вдали, в наступивших сумерках, показались крохотные огоньки моего поселка, сиротливо поморгали на прощание редкими огнями и медленно погасли.

Там остались со своими бедами и заботами Релка, школа, Петр Георгиевич. Осталась прежняя жизнь, где всё, оказывается, имело свой смысл и назначение. И если были в жизни неприятности, они не пропали даром. Говорят, отрицательный результат – тоже результат. Как знать, сдал бы я математику на приемных экзаменах, не будь того конфликта с Кларой Ефимовной? Но это я понял много позже. В тот момент я жалел, что нет рядом Володьки Саватеева, мы должны были ехать вместе. Он уже имел на руках билет, но получил от колчаковских дружков на берегу Ангары ножевое ранение в живот. Из своих объятий наш поселок выпускал неохотно.

Ольга написала мне всего два письма. Через год, окончив школу, она вышла замуж за офицера, который был намного старше и намного крупнее меня.

Двое в осеннем городе

Я еще раз перелистал записную книжку, больше звонить было некому. За стеклом телефонной будки шел осенний дождь, по освещенной неоновыми огнями мокрой площади спешили машины. Я не знал, что делать дальше, где искать ночлег. Оставалась последняя надежда – попытаться разыскать Зинку Рютину.

О том, что Зинка живет теперь в Москве, я узнал от ее матери – Полины Михайловны. Встретились мы с ней случайно, она кого-то провожала в аэропорту.

– В Москве, в Москве Зинуля, уже полгода, как там живет, – запела она, едва я спросил ее о дочери. – Устроилась хорошо, зарабатывает неплохо. Каждый месяц переводы посылает. Недавно вот кофточку индийскую послала. Чистый мохер. Пишет, замуж собирается. На Малой Грузинской живет, – поглядывая на мою форменную фуражку, продолжала Полина Михайловна. – Говорит, самый центр. Все магазины рядом, театры.

Я почувствовал себя обделенным. Мне было уже двадцать четыре, а я до сих пор еще не был в Москве. Другие, посмотришь, от горшка два вершка, а уже и в Третьяковке побывали, и Царь-пушку видели, и в метро катались. А я – взрослый парень, летчик – все это только по телевизору видел. С другой стороны, вроде бы грех было обижаться па судьбу, к тому времени на своем Ан-2 я облазил почти весь Север, но, не побывав в Москве, я вроде бы не бывал нигде.

Через несколько дней наш экипаж послали в Ульяновск, где мы должны были получить самолет и перегнать его в Иркутск. Прилетели мы неудачно – в пятницу: начальство, которое должно было подписывать бумаги, разъехалось.

«А не слетать ли мне в Москву? – подумал я, разглядывая карту в штурманской аэропорта. – Полстраны отмахал, осталась самая малость. Чего зря три дня в гостинице болтаться?»

Мне повезло: угадал на ближайший рейс и уже через каких-то пару часов катил из Домодедова. Таксист вез с ветерком, почти впритык обходил попутные машины, лобовое стекло собирало на себя мелкий осенний дождь, который тут же сбрасывали «дворники». Я смотрел на ровную, будто натянутое полотно, дорогу и думал: еще полчаса – и сбудется моя давняя мечта. Но почему-то не было на душе праздника, может, оттого, что запоздал и уже никому не расскажу взахлеб, что был в Москве. А все мои друзья уже побывали, вон Зинка даже живет там, и здесь опередила всех.

Я часто думал: ей бы надо было родиться мальчиком. Все ее интересы были на нашей, мужской, стороне. Через нее мы обычно узнавали, какая сейчас самая ходовая песня или какой нынче должна быть ширина брюк. Все она знала наперед, во всем старалась быть первой, даже в таких традиционно мужских играх, как футбол.

Конечно, она не так ловко, как Олег Боков, останавливала и вела мяч. И удар у нее был слабоват – как ни говори, девчонка. Но она ничего не боялась, лезла туда, где жарче всего, в самую гущу игроков. Стыдно было при ней играть плохо. Едва она появлялась на поле, в нас вселялся какой-то бес. Мы ложились костьми, и обыграть нас в такой момент было невозможно. А потом вдруг как обрезало: перестала Зинка ходить на футбольное поле.

– Ей теперь не до нас, – сказал всезнающий Сашка Иманов, – на танцы ходит.

Сашкино сообщение было громом средь ясного неба, в моем сознании не укладывалось: Зинка – и вдруг танцы! Да я ее в юбке ни разу не видел! Бывало, едва выйдешь на улицу, она уже тут как тут – нога на мяче, серые кошачьи глаза нетерпеливо прищурены: ну, скоро, мол, вы там?

Еще не до конца веря тому, что услышал, я решил поговорить с ней.

Встретил я ее около дома, она шла с автобусной остановки. Иманов был прав: Зинка изменилась. На ней были новые джинсы, не те шестирублевые, которые были почти на каждом из нас, а настоящие. На барахолке они стоили сто рублей!

– Зина! – окликнул я ее. – Можно тебя на минутку?

Она остановилась, повернув голову, вопросительно подняла брови:

– А, это ты? Привет.

Засунув руки в карманы, я будто нехотя приподнялся с лавочки. Пусть не думает, что специально ждал ее. Но Зинка, кажется, и не обратила внимания. Она уставилась на крышу соседнего дома, и я вдруг почувствовал, что это уже не та Зинка, к которой можно было подойти и запросто хлопнуть по плечу: давай, мол, переодевайся и выходи на улицу, постучим мячом. Что-то легло между нами, и я не мог сообразить, что.

– Что-то не видно тебя в последнее время, – сказал я, не зная, с чего начать разговор. – Случилось что?

– Все нормально, все на месте, – не глядя на меня, ответила Зина.

– Тебя и не узнаешь, совсем другая стала.

– Какая? – Она повернулась ко мне, посмотрела в упор.

– Ну, другая, – смутившись, пожал я плечами.

– Да брось выдумывать. – Она улыбнулась и на миг стала прежней Зинкой. – Надоело. Уехала бы отсюда.

И вот здесь-то я допустил оплошность. Зинка протянула нить – связывай только. Тут бы мне перевести разговор на другое, может, все бы н наладилось, но я не воспользовался этой возможностью. Непонятно почему, но мне захотелось ссоры, захотелось загнать ее на прежнее место.

– Гляжу, тебе начихать на наш поселок.

– Тоже мне, нашел центр вселенной, – взъерошилась Зинка. – Тебе, наверное, кажется, что лучше нашего поселка и места на земле нет, А по мне – дыра, какой свет не видывал.

– Пятнадцать лет устраивал, а теперь – дыра? Ничего себе заявочка!

– Я говорю то, что есть, – не обращая внимания на мой тон, продолжала она. – Клуб не работает, магазин у черта на куличках, парикмахерская – в бане. Да что там говорить! – Зинка обреченно махнула рукой. – У нас даже негде музыку послушать. Единственное развлечение – кафе «Бабьи слезы». И вообще скучно. То ли дело в городе!

– Ну, конечно, там танцы-манцы!

– Да, а что, нельзя? Думаешь, мяч гонять лучше?

– Ну и катилась бы туда! – раздраженно сказал я.

И тут Зинка захлопала глазами, губы дрогнули и жалобно растянулись.

– Грубиян!

Мимо моего носа мелькнули красные, завязанные на городской манер банты. Пригнув голову, Зинка быстро, почти бегом бросилась к своему дому. Перепрыгнув через канаву, остановилась, смерила меня уничтожающим взглядом.

– Уж от кого, от кого, а от тебя я этого не ожидала!

– Подумаешь, парикмахерская в бане, – выпалил я. – Тоже мне, городская нашлась! Не дотронься!

Но мои слова повисли в воздухе, лишь в ответ бухнула калитка, и все смолкло.

Я постарался успокоить себя: ничего страшного не произошло, ведь ссорились мы и раньше, иногда по поскольку раз в день. Но те ссоры были не похожи на сегодняшнюю.

«И что ее здесь не устраивает? – уже остывая, думал я. – Еще в прошлое лето она готова была выцарапать глаза каждому за наш поселок. Ну, что здесь изменилось? Ровным счетом ничего. Все так же, как и год назад, сидели под мостиком рыбаки, все так же над домом Имановых носились в вечернем воздухе голуби. И солнце, опускавшееся зимой почти к городским трубам, вновь грело так же, как в прошлом и позапрошлом году, И все эти танцы. И кто их только придумал?..»

Москва появилась неожиданно, будто из-под земли выросли и полезли вверх серые, похожие на пчелиные соты, дома. Посчитав этажи, я подумал, что в один из таких домов вошел бы весь наш поселок, в котором я родился, и еще осталось бы место для других.

При въезде в город нашу машину стиснули со всех сторон другие машины; потеряв волю, мы стали двигаться рывками от перекрестка к перекрестку. Временами между домов появлялись белокаменные, с золочеными куполами церкви, и день пасмурный, дождливый вдруг начинал расступаться, становиться светлее и шире, я невольно приподнимался, заглядывая вперед, ожидая, что впереди, за золочеными куполами, откроются другие, и я наконец-то увижу Кремль.

– Вам куда? – не поворачивая головы, спросил таксист.

За всю дорогу от аэропорта это были первые слова, произнесенные им. Я молчал, чтоб таксист во мне не распознал провинциала.

– В гостиницу «Россия», – небрежно сказал я.

Про себя решил: сначала устроюсь в гостинице, а уж потом попытаюсь разыскать Зинку. Куплю цветы, шампанское и завалюсь в гости. На миг я представил Зинку, ее удивленное лицо. «Откуда свалился?» – спросит она. «Пролетом, – небрежно отвечу я. – Остановился в гостинице “Россия”».

Минут через двадцать таксист высадил меня около высокой, закрывающей полнеба, гостиницы. Я огляделся: чуть наискосок за дорогой, точно на огромной открытке, стоял собор Василия Блаженного, за ним – Кремль, позолоченная колокольня Ивана Великого. Наконец-то все стало на свое место, я был в Москве. И вдруг почувствовал, что все это – Кремль, зубчатые стены, шпили высотных зданий и московское небо – я уже видел не раз, все было знакомо, близко, только раньше все это видел с той стороны, с которой показывали, а сейчас смотрел с той, с какой хотел.

В «России» свободных мест не оказалось.

– Пройдите через Красную площадь и выйдите к гостинице «Москва», – посоветовал мне седой, похожий на отставного генерала швейцар.

На Красной площади я задержался на добрый час. Послушал звон курантов, посмотрел смену караула у Мавзолея, обошел Лобное место, затем мимо Исторического музея спустился к гостинице «Москва». Повторилась старая история – мест не было. Мне предложили съездить на ВДНХ. Но и там не повезло, все гостиницы были заняты. Отчаявшись, я решил испробовать, как мне говорили, «верный» способ, сунул в паспорт десятку. Администраторша через окошко выбросила паспорт обратно. Я готов был провалиться сквозь землю.

«Вот тебе и цветы, вот тебе и шампанское, – подумал я, выскочив на улицу. – Придется спать на вокзале».

На Ярославском вокзале все скамейки, подоконники, лестницы были заставлены чемоданами, узлами, между ними копошились сонные, будто на одно лицо, люди. Отыскать свободное место было невозможно. Я обошел все три вокзала, стоящие вокруг одной площади, везде было одно и то же – сыро и неуютно.

Я вышел на площадь. Все так же лил дождь, справа за мостом, вспарывая острым шпилем облака, плыло высотное здание, прямо передо мной, как восточный паша, дремал Казанский вокзал.

И тут мне на глаза попалась телефонная будка – чего я маюсь, ведь можно позвонить знакомым. Собираясь в Москву, я на всякий случай запасся адресами. Но и здесь не повезло. Одних не было дома, другие почему-то не приглашали в гости, а я вместо того, чтобы сказать сразу, что мне негде ночевать, передавал приветы, говорил о погоде.

– Звоните, заходите, – говорили мне и желали спокойной ночи.

И тогда я решил ехать к Зинке. Искать цветы было уже бесполезно, а вот шампанского взять еще можно было. Я бросился в ресторан. Официанты убирали посуду. Остановив одного, я объяснил, что нужно шампанское или коньяк, сунул ему четвертную. Через несколько минут официант вынес мне бутылку коньяка. Минут через десять я был на Малой Грузинской. Дом, в котором, судя по адресу, жила Зинка, был пятиэтажный, старой постройки. Заглянув для верности в записную книжку, я отправился к первому подъезду. Мне нужна была квартира двенадцать «а». Но квартиры шли, как это им и положено, по определенному порядку, без всяких там «а» или «б». Поднявшись на последний этаж и не увидев нужной квартиры, я спустился на первый. И тут услышал музыку, доносившуюся откуда-то из подвала.

По крутым ступенькам я спустился вниз, толкнул обитую дерматином дверь. И будто открыл крышку у кипящей кастрюли. Оглушив, музыка выплеснулась наружу и понеслась в темноту ночного подъезда. В комнате, где я очутился, было полно народу. Мелькнула мысль, что я попал в клуб на танцы, приглядевшись же, понял: это было какое-то общежитие. Вдоль стен стояли кровати, на них вперемежку сидели парни и девчонки, дымили папиросами. Несколько пар, не обращая ни на кого внимания, танцевали.

– Вам кого? – спросила коротко подстриженная девушка, сидевшая неподалеку от двери на табуретке,

– Мне нужна квартира двенадцать «а».

– А это и есть двенадцать «а».

– Как двенадцать «а»? – удивленно протянул я. – А Зина Рютина здесь живет?

Собираясь к Зинке, я, кроме адреса, ничего не знал: где живет, у кого. Полина Михайловна тоже не сказала, по-моему, она и сама ничего не знала, кроме адреса.

– Здесь, но ее сейчас нет. А вы кто ей будете?

– Брат, – помявшись, сказал я. – Вот заехал проведать.

Не знаю, почему я решил назваться братом, скорее всего, потому что хотел спать, а за спиной была ночь и ехать обратно на вокзал не хотелось. Расчет был прост: не погонят же брата на ночь глядя?

Меня приняли как своего, раздели, усадили за стол. Через несколько минут я знал о Зинке все: и что работала она, как и другие девчонки, в прачечной, гладила белье, и что сегодня она в ночной смене. Оказывается, я попал на день рождения. Парней не хватало, меня стали приглашать танцевать.

– Девчонки, имейте совесть, человек с дороги, – сказала Нина, так звали стриженую. – Ему отдыхать надо.

Спать меня уложили в дальний угол за ситцевой занавеской. Я разделся, сложил одежду на тумбочку и присел на кровать. Конечно, я не предполагал, что Зинка живет в отдельной квартире, мое воображение завернуло ее в такую обертку – прежде всего виделась Москва, а все остальное прилагалось само собой. Я попытался представить, как она здесь ходит, как ложится в эту постель, и почему-то не мог.

Девчонки выпроводили парней, потушили свет, шушукаясь, стали раздеваться, окликнули меня, смеясь, предлагали лечь с именинницей, погреть ее. Девчонки вскоре утихомирились. А я лежал и вспоминал давнее лето.

После той ссоры со мной произошло непонятное. Я, как и прежде, гонял мяч, бегал купаться на Ангару, но без Зинки жизнь стала пресной и пустой. Я вдруг понял: все, что делал раньше, делал для нее, чтоб она заметила и оценила.

«Надо организовать танцы в поселке, – пришла как– то в голову ослепительная по своей простоте мысль. – Тогда Зинке незачем будет ездить в город».

Дело представлялось простым: притащить в клуб проигрыватель, пластинки – и пляши, танцуй, сколько угодно.

Своей мыслью я поделился с Боковым. Он пришел в восторг от моей идеи. Но, просмотрев свои семейные ящики, в которых хранились пластинки, мы приуныли: почти сплошь вчерашний день, фокстроты да вальсы – этим разве кого удивишь? Собрав в складчину около двадцати рублей, мы поехали в город. Но той музыки, которую нам хотелось иметь, в магазине не оказалось. Мы уже хотели было ехать домой, как тут к нам подошел парень и вкрадчивым голосом предложил посмотреть самую современную музыку на английском языке. Мы не заметили, откуда он появился, казалось, вылез из стены. Глаза у него смотрели странно: один на нас, другой – мимо, сторожа окружающее пространство.

– «Охотник до танцев», «Дженни», «Рок костей на крышке гроба», «Битлы», – сыпал он.

Наши животы сладко заныли. Одни названия чего стоили! Я робко спросил, есть ли «Маленькая девочка». Мне нравилось, что в этой песне есть и про небо, и про самолеты, и еще почему-то казалось, что эта песня про Зинку. Парень ответил, что у него есть все. Через несколько минут мы стали обладателями самой модной в мире музыки, записанной на рентгеновской пленке. Но пластинки можно было слушать только в комнате, в клубе звук терялся, растворялся в воздухе. Кто-то сказал, что нужно достать репродуктор, уж тогда-то музыка будет слышна не только в клубе, но и во всем поселке. Но где взять его? Иманов вспомнил: репродукторы есть в плодово-ягодном саду «Томсон», расположенном на окраине города, Этот сад мы знали как свои пять пальцев, каждую осень лазали туда за ранетками.

Раньше во время сезонных работ по саду гоняли музыку, но в последние годы репродукторы, или, как мы их еще называли, колокола, сидели на столбах, как вороны, темные и немые. На территории сада их было штук пять, и один из них, висевший около забора рядом с кирпичным заводом, я решил снять. В сад залез вечером, так как казалось надежнее – меньше народу. Поначалу все складывалось как нельзя лучше, я добрался до столба, сделал из алюминиевой проволоки петлю и при помощи ее забрался наверх. Колокол был закреплен на металлическом хомуте двумя болтами. Плоскогубцами я отвернул один болт и уже принялся за другой, как услышал посторонний шорох. Я глянул вниз. Около столба стоял молодой сухопарый парень и щерил редкие зубы. В руках у него была двустволка. Каким-то звериным нюхом я учуял: этот не поведет в контору или милицию, этот будет судить сам. Я решил не спускаться, будь что будет. Сторож навел на меня ружье.

– А ну слазь, – скомандовал он, – не то ссажу.

Шуткой здесь и не пахло, я стал спускаться. Где-то на середине столба вытащил ногу из петли, бросил на дорогу плоскогубцы. Но едва сторож нагнулся за ними, я оттолкнулся от столба и прыгнул за кусты боярышника. Сторож выругался и бросился ко мне. Я рванулся в сторону и через дыру выскочил из сада на территорию кирпичного завода. И чуть было не попал в руки шоферов, которые бросились ловить меня. Я увернулся и побежал вдоль забора.

Шоферы стали бросать в меня камнями. Спасаясь от камней, я юркнул в первую же дыру и вновь оказался в саду. И попал под выстрел! Мне ожгло бок, я упал на живот, вскочил и, заорав от страха, рванулся через сад. Сторож несся следом, распаляясь все больше и больше. Ревом я сбивал себе дыхание, но, понимая, что пощады не будет, бежал. В дыре меня настиг другой выстрел – в спину. Я вывалился за забор. Впервые в жизни я пожалел, что поблизости никого нет. И тут среди ровного, как стол, пустыря, на самом его краю я увидел женщину. Она медленно шла мне навстречу. Собрав последние силы, я рванулся к ней и упал в ноги. Голосом Зинкиной матери женщина закричала на сторожа. Я понял: спасен.

Полина Михайловна, а это была она, привела меня к себе домой, заставила снять рубашку.

– Ой, господи, что на белом свете делается! – заохала она, увидев мою спину. – Он ведь убить тебя мог. Чего ты туда полез, тебя что, дома не кормят? – Она думала, что я полез за ранетками. В это время стукнула дверь, в дом влетела Зинка.

– Кто это его так? – испуганно спросила она.

– Сторож, солью. – Полина Михайловна достала из шкафа бинт, протянула дочери. – Перевяжи, а я в магазин схожу.

– Он просто садист, его судить надо! – протирая ватой мне спину, плакала Зинка, и слезы ее были мне как бальзам. Все не так уж плохо, Зинка снова была рядом, остальное пустяки, заживет.

– Ну зачем, зачем ты полез в сад? – спрашивала она. – Ведь ранетки еще совсем зеленые.

Я помалкивал: то, что мы собирались сделать, было тайной от всех девчонок и прежде всего от Зинки. Закончив перевязку, она поставила греть воду, чтоб выстирать рубашку. Я сидел и рассматривал комнату. На тумбочке стоял магнитофон «Айдас».

– Вруби, – попросил я.

– Послушай, а ты умеешь танцевать? – неожиданно спросила Зинка.

– Нет. А зачем мне это?

– Хочешь, я тебя научу? Это просто.

Зинка включила магнитофон, постояла немного, прислушиваясь к музыке, и вдруг, загибая носки ног под себя и приседая, точно по канату, пошла на меня.

– Это чарльстон, – на ходу объяснила она. – Но его сейчас уже не танцуют, – Зинка сделала паузу, перекрутила пленку, отыскала нужную мелодию, затем отскочила от магнитофона и юлой завертелась на одном месте. – А это твист! – крикнула она.

Ходуном ходил пол, тряслась тумбочка, а на стене от резких толчков вздрагивала икона. Мне почему-то казалось, еще немного, и Григорий Победоносец не выдержит и ударит Зинку копьем.

Просидел я у Рютиных до темноты, ждал, когда высохнет рубашка. Пришла Полина Михайловна, напоила меня чаем. Затем я засобирался домой. Зинка пошла провожать. По дороге стала рассказывать о себе, я внимательно слушал, хотя, честно, ее жизнь я знал, как собственную. Просто было приятно идти и слушать ее торопливый шепот.

– Ты любишь кого-нибудь? – неожиданно спросила Зинка. Я растерялся, облизнул мигом пересохшие губы.

– Нет. Я тебя люблю.

Эти слова вырвались сами собой. В ту пору мне представлялось так: девчонке, которая тебе нравится, нужно сначала предложить дружить, а уж потом… Но слова-то вылетели.

– Ребенок ты еще, – тихо засмеялась Зинка и, чмокнув меня в щеку, побежала домой.

– Зин, ты приходи в субботу в клуб! – крикнул я.

– А кто там будет?

– Нет, ты скажи, придешь или нет?

Мне не понравилось, что она назвала меня ребенком. Тоже мне, нашла ребенка! А кто ж тогда она?

– Ну, если будет время, – неуверенно проговорила Зинка. – Только ты больше не лазь, ладно?

На другой день Боков сказал, что колокол можно взять у дядьки в центральном парке. Мы поехали в город, зашли к Алькиному дядьке, и он отдал нам списанный репродуктор. На радостях мы взяли мороженое и расположились на лавочке неподалеку от танцплощадки.

Парк был разбит на месте старинного кладбища, и кое-где еще в кустах виднелись надгробные плиты. Будто вечный двигатель, крутилось колесо обозрения, в зарослях черемухи шныряла ребятня. Неожиданно где-то рядом заплакала, застонала труба, сотрясая воздух, ухнул барабан. Сметая с деревьев тополиный пух, куда-то в небо рванулся и поплыл вальс, и сразу весь праздно гуляющий народ хлынул в сторону музыки.

И тут я неожиданно увидел Зинку. Она шла с курсантом из авиационного училища, шла так, как ходят взрослые, под ручку. Он что-то весело рассказывал ей, она смеялась. Нас они не видели, ветки клена, как шторы, закрывали нас.

– Ты смотри – Зинка! – приподнялся со скамейки Боков и странно глянул на меня.

– Я же вам говорил, – вскинул свои птичьи глаза Иманов, Зинка была в черном тонком свитере, белой юбке. На ногах туфли на высоком каблуке. Под бинтами, отдавая болью, застучало сердце, я понял: теперь мне не поможет даже самый мощный репродуктор…

* * *

Проснулся я точно от толчка. Придерживая рукой занавеску, возле кровати стояла Зинка и растерянно смотрела на меня. Я не видел ее лет семь, но у меня было такое ощущение, что мы расставались ненадолго, будто Зинка выходила в другую комнату переодеться, а я, поджидая ее, задремал.

– Ты откуда свалился? – заметив, что я раскрыл глаза, спросила она.

– Тебя решил проведать. Приехал, а тебя нет. Ждал, ждал, а потом уснул.

Я почувствовал, что оправдываюсь, и причиной тому были Зинкины глаза, не было в них радости. Мне стало неловко, будто не она меня, а я ее застал раздетой. Я быстро соскочил с кровати, начал одеваться. Зинка хотела напоить меня чаем, но, сославшись на то, что мне надо в город, я отказался. Она не настаивала.

– Ты как, по делам или по магазинам? – спросила.

– Город посмотреть, я ведь в Москве первый раз.

– Пойдем вместе. – Зинка выключила электроплитку. – Только ты подожди немного, я переоденусь.

– Ты отдыхай, с ночи все же, – попытался отговорить ее я.

– Заблудишься еще, – скупо улыбнулась она, и я вдруг подумал: зря ехал, уж лучше бы переночевал на вокзале – и ей лучше, и мне спокойнее.

Минут через пять мы вышли на улицу. Дождь перестал. Сквозь оголенные деревья пробивался рассвет, и вместе с ним откуда-то из-за домов сквозь заваленный желтыми мокрыми листьями скверик надвигался шум огромного города.

– Утром выхожу и будто подключаюсь в сеть с высоким напряжением, – пошутила Зинка.

На ней был кремовый, перехваченный в поясе плащ, через плечо висела коричневая, на длинном ремешке кожаная сумка. Все было в тон, сидело на ней ладно и красиво. Зинка всегда отличалась тем, что умела хорошо и со вкусом одеваться.

Я заметил, что чем дальше уходили мы от общежития, тем спокойнее и веселее становилась она. Мы свернули за угол и нырнули в метро.

– Тебе идет форма, – сказала она в пространство, точно не для меня, а для кого-то другого. – Встретила на улице и, пожалуй, не узнала бы.

– А я бы узнал. Ты почти не изменилась.

Я, понятно, врал: конечно же, Зинка изменилась. Здесь, в этом длинном, ярко освещенном тоннеле, я понимал, что она уже не та девчонка, которая когда-то учила меня танцевать. Я видел, как на Зинке останавливались взгляды проезжающих мимо мужчин. Зинка пропускала эти взгляды сквозь себя, казалось, она не замечает их, но я знал: она все видит и все понимает. Рядом со мной стояла красивая, знающая себе цену, женщина. Я отвернулся, стал смотреть вниз, туда, куда катил эскалатор. И, видно уловив перемену в моем настроении, Зинка повернулась ко мне, улыбнулась.

– Молодец, что заехал, – сказала она. – Только надо было дать телеграмму, я бы встретила. А то как снег на голову.

Мы вынырнули из-под земли на площади Свердлова. Зинка повела меня по переулкам, каменным дворам.

Экскурсию по городу мы начали с магазинов. Сначала зашли в ЦУМ, потом мимо Большого театра пошли в ГУМ. Она небрежно проговорила:

– А это Большой театр. – Так, будто она бывала здесь чуть ли не каждый день. И я почувствовал, как во мне шевельнулась зависть: надо же, захотел – поехал в театр или еще куда-нибудь. Права Полина Михайловна, все рядом.

Углядев красный кирпич кремлевской стены, вспомнил, что вчера уже был здесь, только с другой стороны. Разорвав облака, выглянуло солнце, и вмиг все преобразилось: засверкали окна, провода, стекла проезжающих мимо автомашин. Казалось, Москва подала тайный знак, и я почувствовал, как во мне что-то дрогнуло и радостно отозвалось: нет, не зря я ехал, летел сюда. Через длинный переход мы вышли на узкую, заполненную людьми улицу и нырнули в темные дубовые двери ГУМа. И тотчас же уперлись в живую стену, которая держала в осаде прилавок.

– Польскую косметику продают, – окинув взглядом очередь, уверенно сказала Зинка. – Давай встанем, может, ты своей жене возьмешь. – Зинка бросила на меня короткий, изучающий взгляд.

– Я, Зина, не женат.

– Что так?

– Да вот не встретил лучше тебя.

Я думал, ей будут приятны мои слова, но она, точно налетев на что-то, вздрогнула, и взгляд ее, еще секунду назад живой и заинтересованный, как бы обломался. Резко отвернувшись, она пошла вдоль прилавков. Я покорно шел за ней, лез к прилавкам, разглядывая туфли, которые Зинка примеряла, она хотела купить себе на осень, но не покупала – то не устраивал цвет, то фасон.

Наконец ей приглянулись черные замшевые югославские туфли, но они, видно, стоили дорого, и Зинка отошла от прилавка. Я взял у продавщицы талон, пошел в кассу и выбил чек.

– Это тебе в подарок, – сказал я.

– Этого еще не хватало! – вспыхнув, проговорила Зинка. – А ну, иди, сдай обратно.

Я почувствовал себя так, будто мне влепили пощечину, сразу же вспомнилась гостиница на ВДНХ, окошко администратора и летящий паспорт: делать подарки или давать взятку надо уметь.

– Да я же от чистого сердца!

– Вот и иди с чистым сердцем сдай чек, – жестко сказала Зинка, – если не хочешь, чтоб я с тобой поругалась.

– Могу я себе сделать приятное?

– Вот именно, себе. – Зинка, холодно скользнув взглядом, пошла к выходу.

– Ну что, берете? – спросила продавщица.

– Беру, – вздохнув, сказал я и, схватив коробку, пошел следом.

Нет, все же Зинка оставалась прежней: ни в чем не уступала, хотела остаться независимой. Но зачем это сейчас и здесь, я не понимал.

Зинка стояла неподалеку от выхода, там, где площадь шла под уклон к гостинице «Москва», и разворачивала мороженое. Я подошел к ней, она сделала вид, что не заметила коробку, которую я держал под мышкой, протянула мне второе мороженое и ровным, точно ничего не произошло, голосом сказала:

– Остудись немножко.

Я взял мороженое и, желая все обратить в шутку, сделал строгое лицо, назидательно произнес:

– На первый случай объявляю вам замечание.

– Какие строгости, – насмешливо протянула Зинка, не принимая, но и не отклоняя предложенный мной тон. – Вот что, нас сейчас повезут показывать Москву. Я билеты взяла на экскурсию.

Через пять минут наша группа столпилась вокруг высокой, затянутой в черное кожаное пальто женщины-экскурсовода. Она провела нас сначала к Мавзолею, затем стала рассказывать о Красной площади.

Небо вновь потемнело, пошел порывистый, густой дождь. Сбившись в кучу, мы двинулись к гостинице «Россия», там нас поджидал автобус.

Заскочив в сухой, теплый автобус, мы расселись по салону, наполнили машину сыростью и холодом. Отсекая дождь, хлопнула дверь, где-то над головой с металлическим шорохом ожил микрофон, рявкнул сзади мотор, и мы покатили по Москве. Серое, затянутое в сеть троллейбусных проводов небо, оттолкнувшись от гостиничной стены и распадаясь на отдельные полоски и квадратики, понеслось нам навстречу. Зинкино плечо уперлось в мою грудь, я уловил запах ее волос, и тут до меня дошло, что все эти годы в глубине души надеялся, что рано или поздно мы обязательно встретимся. Но откуда было знать, что это произойдет все вот так. Хотя могло бы, наверное, все быть иначе… И тут больше всего был виноват я сам.

Увидев ее в парке с курсантом, мы объявили Зинке бойкот, перестали с ней разговаривать, сделали вид, что ее вообще не существует на свете.

Без нее же мы организовали джаз-оркестр. Боков играл на аккордеоне, я – на барабане, а Иманов – на стареньком рояле, который каким-то чудом сохранился в клубе. И пошло дело: к нам на танцы стали приезжать даже из города, и лишь Зинка не ходила.

На следующее лето она поступила в медицинское училище и уехала в город.

И вот наконец-то мы вместе, сидим рядом и молчим, и у меня такое ощущение, что автобус везет нас в разные стороны.

Усиленный микрофоном голос экскурсовода предлагал нам посмотреть то вправо, то влево, то вверх, то вперед, хотя что-либо разглядеть было невозможно – стекла автобуса отпотели. Машины, дома, стоявшие вдоль тротуаров, деревья – все это выплывало, как из тумана; оставалось одно – верить на слово.

– Попроси остановить, – неожиданно прошептала Зинка, – мне плохо.

Шофер остановил автобус, провожаемые любопытными взглядами, мы вышли под дождь.

– Что с тобой? – встревоженно спросил я.

– Ничего, пройдет. – Зинка слабо улыбнулась. – У меня в последнее время это бывает, не переношу автобуса.

Я сказал экскурсоводу, чтобы они ехали без нас. Автобус уехал, мы остались одни. Потирая руками виски, она, испуганно улыбаясь, смотрела на меня. Я почувствовал себя виноватым: ей бы сейчас спать, а она пошла со мной по городу, чтобы сделать мне приятное, поехала на экскурсию.

– Ну вот, прошло, – сказала она. – Пошли. Там, кажется, есть метро.

– Давай возьмем такси, – предложил я.

– Нет-нет, лучше пройдемся.

Я раскрыл Зинкин зонтик, взял ее под руку, и мы пошли мимо магазинов, киосков, телефонных будок. Минут через пять подошли к невысокому красивому зданию. Спереди к фасаду был пристроен трехглавый домик.

– Зин, а ведь это же Третьяковка! – прочитав на карнизе старославянскую надпись, воскликнул я.

Мы постояли немного в очереди, купили билеты и вошли в помещение. В галерее было светло и тихо. С древнерусских икон строго и печально глянули на нас лики святых – и мне на секунду показалось, что они знают про нас все; ну чего, мол, вы суетитесь, ссоритесь, жизнь и так коротка, а вы ее еще укорачиваете.

Мы переходили из одной залы в другую, глаза отыскивали знакомые еще со школы картины, вспоминался снег, замерзшие окна, уроки рисования, репродукции в учебнике «Родная речь», издали, из детства, почти с самого его дна протягивалась нить и замыкалась здесь, в этом здании. С какой-то облегчающей душу благодарностью я оглядывался вокруг, надо же, все это, оказывается, есть, существует на самом деле. Нет, нет, все же стоило ради этого приехать в Москву. То, что продается в магазинах, – на один день. Это же на всю жизнь. Время от времени я поглядывал на Зинку. Она шла тихая и задумчивая, изредка шепотом спрашивала меня: кто это нарисовал или что он хотел этим сказать.

– Времени совсем нет, – пожаловалась она, когда мы вышли на улицу. – А тут еще родственники да знакомые замотали. Одному то достань, другому – другое. Вот и носишься из одной очереди в следующую.

Я поглядел на импортную коробку, вспомнил лицо Полины Михайловны, когда она показывала мне индийскую кофточку, и рассмеялся: хорошо то, что делается вовремя.

– Ну что, мне их теперь выбрасывать! – сказал я, показывая глазами на туфли.

– Пожалуйста, выбрасывай, – равнодушно ответила Зинка.

– Не могу, – помедлив немного, притворно вздохнул я, – что твои подруги обо мне подумают? Приехал любимый брат, известный полярный летчик, и зажался. Тут уж дело не только меня касается. Здесь на карту честь авиации поставлена.

– Ты посмотри, как заговорил, – приподняв брови, усмехнулась Зинка. – Прости, но я не верю в подарки, которые дарят просто так. Или покупают, или откупаются,

«Да кто же это тебе втемяшил? – захотелось крикнуть мне. Но я сдержался. – Кто сказал, что я хочу купить или откупиться? Почему все это ты говоришь мне? Зачем? Разве я в чем-то виноват перед тобой?»

Стараясь не осложнять отношения, предложил зайти пообедать в ресторан. Поколебавшись, Зинка согласилась и повела в кафе «Огни Москвы», потому что оттуда, как сказала она, весь город как на ладони.

Мы сели в углу у окна. Народу было немного. Неслышно, словно тень, появился официант. Стараясь показаться бывалым, я сделал заказ. Зинка молча и, как показалось, удивленно наблюдала за мной.

– Знаешь, – поглядывая на Зинку, сказал я. – Вот ехал к тебе, думал: увижу, и все вернется. Футбол, танцы, детство. У меня сегодня такое ощущение, что мы сюда приехали на одном поезде, разве что в разных вагонах.

– Ты все такой же! – засмеялась Зинка. – Прихожу сегодня, а мне девчонки в голос: брат приехал. Какой брат, откуда? А они: чего притворяешься, мы бы, говорят, уши прожужжали, если бы у нас такой брат был. Откуда у тебя мой адрес?

– Мать дала.

– Грязно, наверное, сейчас там?

– Да нет, сухо.

– Брось. Я как вспомню дорогу, так мороз по коже. Помнишь, туфли на шпильках в моде были. Так я на остановке снимала их и босиком шла домой. У нас же шлак насыпан, раз пройдешь – пятьдесят рублей как не бывало. Мать ругалась: на тебя, на одну, говорит, не наработаешься.

– Ну, здесь-то тебе хорошо?

– Как тебе сказать. Хорошо там, где нас нет. По-разному. Зато через три года временную прописку дадут, потом, глядишь, постоянную. Все-таки в Москве, а не где-нибудь в провинции.

Я подумал: она обязана была сказать это, иначе зачем, для чего жила здесь? Тогда все теряло бы смысл, а так, кто знает, как она живет, а дома верят, что здесь ей хорошо. Вон даже гордятся.

– А ты молодец, – продолжала она. – Я часто вспоминаю тебя, того, подстреленного. И как танцевать учила. Ты только не обижайся. Мне тебя тогда жалко было. Не думала, что летать будешь. У нас из поселка в лучшем случае шоферами становятся.

– А я и есть шофер, – помедлив, сказал я. – Работаю в санитарной авиации. Вожу больных, рожениц. Все как на «скорой помощи». Врачей, сама знаешь, в деревнях не хватает. В общем, стараюсь делать свое дело. Если говорить честно, я в летное из-за тебя пошел. Увидел тебя с курсантом в парке. Вы на танцы шли. Где он сейчас?

– Не знаю, – пожала плечами Зинка. – Служит, наверное, я уже давно его забыла. Все принца искала, думала, здесь найду. А они нынче, видно, вывелись. Не знаю, кто тут виноват, может быть, я, но у меня такое ощущение, что я нужна всем как вещь. Разные попадались: у одних это сразу проявлялось, другие с высоких материй начнут, а все к одному сходится. Помнишь, я на танцы бегать стала. Думала, наконец-то вот она, настоящая жизнь. Нет, по первости даже нравилось, ухаживают, комплименты говорят, подарки дарят. Голова кругом, с кем захочу, с тем пойду. После училища поехала по распределению. Там врач ко мне приставать начал. А у самого жена, двое детей. Бросила я все, домой приехала. Без диплома, без работы. А следом сплетни пошли. Обстановочка, хоть в петлю лезь. Потом сюда перебралась, можно сказать, от людей спряталась. – Зинка усмехнулась. – Нелегко мне здесь было, три месяца на чужих кроватях. Уйдут девчонки в ночь на работу, я сплю на свободной. Да, мне стыдно это говорить, но никто меня здесь не упрекал, не стоял над душой. Наша улица, поселок, куда меня отправили работать, я не хочу об этом вспоминать. Я другой жизни хочу. Пойми, я не могу без Москвы!

Я смотрел в окно. Внизу меж каменных домов несся тугой металлический поток разноцветных машин, время от времени, подпруженный красным светофором, он замирал, накапливаясь около перекрестков. И тотчас же наперерез выплескивался человеческий поток, он кружил, метался из стороны в сторону на темном асфальте, через минуту уменьшался и, словно не в силах сдержать рычащее железо, рвался.

– Знаешь, Зина, множество людей не были в Москве, – сказал я. – И они от этого не чувствуют себя несчастными. – Я запнулся, мне хотелось сказать ей, что Москва ничего не приобрела от того, что она приехала сюда, и ничего бы не потеряла, если бы уехала обратно. Но не сказал, побоялся – не поймет.

– Ну, что ты замолчал, я внимательно тебя слушаю, – с вызовом сказала Зинка. И я вдруг подумал, что нет в ней той силы, которая заставляла нас ложиться костьми на футбольном поле. – Мне нравится, что ты нашел себя. Вам, мужчинам, во всех отношениях легче, – продолжала говорить она. – А я – женщина. Я люблю красиво одеваться, люблю, когда рядом много народу, когда смотрят на меня. Вот если бы тебе представилась такая возможность, ты бы не поехал сюда? Разве можно равнять наш поселок, чего там поселок, город – с Москвой. Здесь вон театры, галереи… Да ты и сам в этом убедился!

Я молчал. Мне вдруг почудилось, что разговариваю я не с Зинкой, а с ее матерью Полиной Михайловной. Мне было почему-то жаль того лета, потому что стало ясно, что она никогда не будет моей.

Из Москвы я улетел в тот же день. Мы еще сходили с Зинкой в кино, потом я проводил ее до общежития, помахал рукой и пошел ловить такси. Я дал себе слово: никогда не пытаться возвратить то, что не возвращается. Печальное и бесполезное это занятие. Прощаясь, она все же взяла злополучные туфли, взяла, чтобы я не чувствовал себя дураком. И за это я ей был благодарен, мне стало легче. Таксист заехал на центральный аэровокзал, взял пассажиров, и мы покатили в Домодедово. Было уже темно, и Москва устроила торжественные проводы: мигала разноцветными огнями, пульсировала строчками реклам,

Получив самолет, мы вылетели в Иркутск, держась тонкого шва железной дороги. Поднявшись на Уральский хребет, дорога запетляла между склонов, на которых уже лежал снег. Выскочив на равнину, дорога выпрямилась, и мы почувствовали, что и ветер, который придерживал нас, развернулся и подул в хвост.

«Ну вот мы и дома», – подумал я, хотя нам еще оставалось лететь больше трех тысяч километров.

Мама, сегодня я летал во сне

Самое первое, что я помню о маме, это ее подол и тепло рук, когда она гладила меня по голове перед сном. А перед этим мама обычно читала молитву, слушая ее шепот, я ждал, когда она ляжет, чтобы, свернувшись калачиком, прижаться спиной к ее мягкому животу и провалиться, отплыть в неосязаемую пустоту ночи. А утром, потрескивая и пощелкивая горящими дровами, меня будила печь. Из кухни доносило запахом хлеба, тепла и уюта, мама уже что-то готовила нам на завтрак. В праздничные и выходные дни, когда в доме была мука, она стряпала пирожки с картошкой и луком или, как она еще выражалась, пыталась что-то сгоношить нам на завтрак.

Сегодня меня удивляет, как это она везде и во всем успевала: одеть, обуть, накормить большую семью, проверить уроки, сбегать в магазин, задать корм скотине.

Бывало, пойдет доить корову, а я уже тут как тут, стою за ее спиной с кружкой, смотрю, как тугие струйки молока вылетают у нее из-под руки и бьют в днище подойника. Закончив дойку, она подолом юбки подтирала мне нос, брала кружку и зачерпывала парного молока.

– Пей и не болей, – приговаривала она.

По ее словам, болел я часто, годовалого она отнесла меня в только что открывшуюся после войны церковь Михаила Архангела: если и умру, то крещеным.

Мы жили недалеко от города в предместье Жилкино, которое своим появлением было обязано Вознесенскому монастырю. Располагался он на холме, а через него проходил Московский тракт, который был окружен со всех сторон болотами, и дома, что лепились к нему, называли Барабою. Земли вокруг нее были приписаны к Вознесенскому монастырю, их и землями назвать было трудно, все что намел, натащил за миллионы лет Иркут, осело вокруг монастырского поселка, а сам Иркут, устав от вековых трудов, выбрал себе дорогу покороче, вдоль Кайской горы, прямиком пошел в обнимку к Ангаре.

А от нее чуть в стороне, в самой что ни на есть болотистой части, пристроились так называемые Релки – эти ровные, приподнятые над болотом поляны годились разве что для покосов. Вот на них-то и довелось мне увидеть и почувствовать и тепло восходящего солнца, и холод долгих сибирских ночей. Летом во время дождей на Релку можно было добраться только на своих двоих, да и зимой разве что на лыжах, все переметало снегом. Когда я в шесть лет запалил соседский сарай, и от него начали полыхать стена и крыша нашего дома, то все примчавшиеся пожарные машины застряли в первом же болоте. Хорошо еще, что рядом за другим болотом стояла зенитная батарея, которую в начале Корейской войны установили для защиты заводского аэродрома, и поднятые по тревоге солдаты, таская из колодцев воду, кое-как справились с пожаром.

Сразу же за последним домом вокруг Релок начинались старицы, кочкарник, тальник и боярышник, тут же рядом – осока да камыш – настоящий рай для водоплавающей птицы. Неподалеку за лесочком, километрах в двух от нашей улочки, находилась летняя резиденция генерал-губернатора Восточной Сибири, куда он выезжал для охоты на водоплавающую дичь. А после революции в нем расположили детский дом, куда нам было строжайше запрещено ходить. По слухам, ребята там жили рисковые, окружающий мир был для них почти под запретом, и они жили своей обособленной волчьей стаей. Это уже много позже, в десятом классе, когда нас сольют в один класс, я познакомлюсь с Петей Кудрявцевым, Володей Пекшевым и Валерой Козловым, которые ездили к нам в Жилкино из детдома, и обнаружу, что они сделаны из того же теста, что и мы – ребята из предместья.

Релка, хоть и значилась предместьем Иркутска, но жила своим деревенским укладом: коровы, козы, куры, утки и поросята были самыми обыденным пейзажем дворов и улиц болотного, затерянного мира.

Свое первое жилье я запомнил маленькой избушкой, с распоротым от времени углом в северную, не закрытую домами сторону, зимой снегу наметало под крышу, а осенью под забором можно было набрать огромные охапки круглых колючек, которые все называли перекати-поле. Отец купил избушку у железнодорожника за сто пятьдесят рублей, и прожили мы в ней до сорок восьмого года. А когда родился мой брат Саша, то родители решили построить новый дом, тоже засыпной, но уже большой, пять на шесть, так говорил мой отец. Когда старую избушку снесли и положили оклад, на который должны были лечь новые стены, мама, держа на руках закутанного в пеленки брата, с удивлением покачала головой:

– Куда мне такой большой?

Это поначалу нам казалось, что дом большой, поскольку сами мы были маленькими. Но уже через несколько лет и он стал нам мал. А поначалу места хватало всем, даже курам, на кухне под столом находился курятник, а когда отелилась корова, то мама принесла теленка в дом, и он до весны, чтоб не замерзнуть в стайке, жил рядом с нами и спал на подстеленной ему соломе.

На Релках, как и везде в послевоенной стране, люди жили в основном бедно, как говорили, «от получки до получки». С той поры, сколько я себя помню, мама то и дело ходила занимать деньги по соседям. И они в свою очередь приходили по своим надобностям к нам. В те времена жили не таясь, все зная друг про друга и помогая при случае, чем могли. Так совместно и выживали. Но одно дело, когда идут к тебе, другое дело, когда занимаешь ты. Мне, например, это не нравилось. Думаю, не нравилось и моей маме. И однажды этим я вслух поделился с маминой подругой тетей Надей Мутиной.

– Я не буду жить так, как мои родители, – сказал я.

– А как же будешь ты жить? – поинтересовалась тетя Надя.

– Я не буду занимать деньги, – подумав, ответил я.

Когда ее муж Федор с моим отцом уезжали в тайгу на Бадан-завод заготавливать клепки для бочек, она, чтобы ей был не страшно одной, брала меня к себе. В ту пору у тети Нади еще не было детей, дом у них был большим, можно было готовить уроки не при свете жировика, а при керосиновой лампе. И спал я у нее на отдельной кровати. В ту пору, когда я пошел в школу, электричества на Релках еще не было, и по вечерам все совершалось вокруг керосиновой лампы. А если керосин заканчивался, то мама зажигала на блюдце промасленный жгут. И чадил он на весь дом. Перед сном дом проветривали, а утром, частенько в потемках, каждый искал свою одежду. Если к тому времени уже топилась печь, то мама открывала одну конфорку, и мерцающий над печкой огонь начинал прыгать по потолку, стенам, до неузнаваемости меняя наши лица.

Мама, когда я попросил у нее три рубля на билет в кукольный театр, который в кои-то разы приехал к нам в предместье и показывал в мылзаводском клубе сказку Ершова «Конек-Горбунок», вздохнув, пошла искать деньги по соседям.

После я возбужденно показывал дома, как летал по воздуху Конек-Горбунок, и уже засыпая, совсем неожиданно для себя добавил, что и я, как Конек-Горбунок, тоже летал во сне.

О том, что есть самолеты, я узнал с первого выхода на улицу. Прямо над нашим домом заходили на посадку самолеты, одни – на городской аэродром, другие – на заводской. А бывало, смотришь в окно: высоко за стеклом, оставляя за собой тонкий белый след, по своей надобности шли одинокие высотные самолеты. Местная ребятня, завидев летящую машину, начинала кричать: «Ароплан, ароплан, посади меня в карман!..»

Мечтая попасть в карман аэроплана, кричал и я, завидев железную птицу.

– Это ты, сынок, растешь, – улыбнулась мама, услышав мои рассказы о полетах во сне. – Я тоже летала, только это было давно.

Она сидела за швейной машинкой и вслух мечтала, вот бы сейчас выиграть по облигации сто тысяч рублей. Я спрашивал, что бы она сделала, если бы такой выигрыш случился. И тогда она давала волю своим мечтаниям. Но мне не нравилось, что, по ее словам, почти все деньги она раздала бы своим сестрам и братьям.

– Мама, а мы богатые или бедные? – спросил я ее.

– Мы? – Она внимательно посмотрела на меня. – Мы – как все. Но все в руках Господа нашего Иисуса Христа. Не мы одни такие.

Нет, так жили не все! Где-то в восьмом классе я зашел к своему другу Витьке Смирнову. Его отец работал директором «Скотоимпорта». И увидел, что у Витьки есть свой рабочий, накрытый стеклом стол, письменные принадлежности, рядом на стене книжные полки, этажерка, а на стене расписание уроков. И то, что у него была собственная кровать.

А мы мостились на одной кровати вчетвером, укладываясь спать валетом. И стол был один, на котором обедали, делали уроки и на котором мама постоянно что-то шила на машинке. Надо сказать, машинка была хорошей фирмы «Зингер». По-моему, это была самая ценная, конечно, не считая отцовского баяна, в доме вещь.

Перед тем, как мне пойти в школу, мама сшила мне штаны, да не одни, еще и утепленные из старой фуфайки, с обязательными лямочками через плечо, курточку, рубашку и даже брезентовую сумку. А на ноги купила маленькие кирзовые сапоги, которыми я очень гордился, считая, что в них я похожу на настоящего солдата. Тогда мне хотелось поскорее стать взрослым и обязательно стать военным. Но обновки не держались долго, одежда буквально горела на мне, то и дело являя миру дыры на коленях и на заду.

– Ну чего ты крутишься на одном месте, – вздыхала мама, накладывая очередную заплатку. Так с заплатами на коленях и других местах я и проучился десять лет.

Конечно, заплаты не появлялись сами по себе, в тех же школьных штанах я лазил по заборам, крышам, гонял по улице мяч. Бывало отец, починив протертую до дыр подошву валенок, смешно поднимая ноги, начинал показывать, как надо правильно ходить, чтобы обувь держалась дольше. Но его советы я помнил до первой ледяной катушки, по которой, разогнавшись, скользил, на подшитых резиной валенках, как на коньках.

На выпускной вечер мама купила мне черные шерстяные брюки. А сама пришла в школу из магазина, где работала уборщицей, в серенькой застиранной кофте и такой же серой юбке, как собралась на работу, в том и пришла, ее в буквальном смысле этого слова вытолкала в школу на мой выпускной вечер заведующая магазином Татьяна Тыкманова.

– Анна, иди, – сказала она. – Это и твой праздник – вырастить и выучить сына – не такое простое дело.

Меня хвалила со сцены наша классная, Елизавета Иннокентьевна. Говорила, что я хороший, способный и умный, а я сидел, сжавшись, и думал: «Уж это точно не про меня». Мама присела на лавку с краю, чуть отодвинувшись от остальных родителей, где посреди зала, напротив президиума, в праздничных нарядах расположились Смирновы, всем своим видом демонстрируя, что они здесь чуть ли не главные участники торжества.

После выпускного вечера мы с Витькой Смирновым и Володькой Саватеевым подадим документы в летное училище. Но поступлю только я. А тогда, на выпускном вечере, мама, забрав у меня аттестат зрелости, поцеловала меня и незаметно ушла. О чем думала она тогда? В тот день, когда для меня прозвучал последний звонок, хоронили моего отца. Его убили в тайге за мешок орехов. Перед этим они с мамой решили строить новый дом, он уехал в тайгу на паданку, чтобы заработать и купить доски, цемент, все, что нужно для строительства нового дома.

Конечно, мама радовалась, что я окончил школу, с ходу, один на все предместье поступил в летное, и горевала, что отец не дожил до этого дня. Обо всем, что она чувствовала в то горькое для нее лето, много позже рассказала наша соседка Валентина Оводнева, вспоминая мою маму, добавив, что мною мама гордилась. И я запоздало пойму, что мой выпускной вечер был для моей мамы наполнен тихой, не наряженной в шелка радостью.

Когда на маму сходило хорошее настроение, она могла горы свернуть, становилась на редкость расторопна и деловита, торговала кедровыми орехами и ягодой, которую из тайги привозил отец. А если дела у того шли хуже некуда, и в доме, как говорили, самое время класть зубы на полку, она собиралась и ехала в свою родную деревню. Но вначале ехала в город и закладывала в ломбард свое единственное выходное пальто. На вырученные деньги покупала дрожжи и уезжала на железнодорожный вокзал. Там она садилась в «Колхозник» и ехала до Куйтуна, а дальше шла пешком или на попутной подводе добиралась до Бузулука, чтобы уже среди своих, деревенских, обменять дрожжи на яйца, сметану и деревенские сало и хлеб. А мы ее потом с отцом встречали на вокзале во Втором Иркутске.

И еще была в ней, как говорили наши многочисленные родственники, «простодырость». Придут гости – она все, что привезла – на стол. Да еще даст в дорогу гостинцы: сало, банку с вареньем, кастрюлю с огурцами. И гостей на ноябрьские и в Новый год набивалось столько, что половицы гнулись от деревенской родни. И все они, приезжая в город, почему-то останавливались у нас.

Думаю, что расчет был прост: люди идут и едут туда, где хорошо принимают. Да и городские родственники были не прочь погулять на Релке день-другой. А еще приходили жившие неподалеку папины и мамины друзья и знакомые, каких-то случайных людей привечал отец, и они жили иногда месяцами. И мамины подруги прибегали, когда их суженые, напившись, гнали из дома.

Гостей она любила, тогда она становилась центром разговора, и можно было обсудить все поселковые новости, поделиться, кто и как учится, какой фасон платья нынче в моде, купить и поносить, это уж как Бог даст, а вот помечтать и обсудить наряды Ладыниной или Серовой и помыть косточки местным модницам – это всегда пожалуйста. Мужчины тем временем за бутылочкой обсуждали войну в Корее, атомную бомбу, китайских добровольцев, которые чистят морду дяде Сэму. Тут поднимался папа и читал собственноручно сочиненные строки:

Ах, дядя Сэм сорвался с кондачка

И бросился в истерику.

Тут папина рука взлетала вверх, чтобы через секунду с высоты точно топором по чурке рубануть воздух и показать, что будет с поджигателями новой войны.

Россия атомом крепка,

Е…ть теперь Америку!

Откуда-то из-за печи, где я сидел около патефона, ожидая команду крутануть очередную пластинку, я внимательно смотрел и слушал, чтобы потом в школе пересказать и показать ребятам, как уже я ладонью рублю воздух. Каким-то непонятным образом ту сцену пересказали учительнице Клавдии Степановне, на другой день маме приходилось оправдываться за меня и за отца.

– Что же он у вас такой простодырый? Что услышит, то выскажет, – посочувствовала учительница. – Вы уж скажите ему: не обо всем нужно рассказывать в школе, что происходит дома. Недавно я его попросила прочитать про крейсер «Варяг», так он читал так, что мы решили послать его на конкурс чтецов. Думаю, что там он все расскажет без картинок.

– Нет-нет, он понятливый, – с облегчением поддакнула мама. – Все покажет, как надо.

– Не изба, а клуб, – сообщила она о визите в школу, – и свои артисты.

– А меня вот в школьный хор записали, – похвасталась старшая сестра.

– Я и говорю, артисты из погорелого театра, – вздыхала мама, словно речь шла о чем-то неизбежном, дожде или снеге. И тут же добавляла: – А, ничего, один раз живем! Только ты, отец, прежде что сказать, сто раз подумай.

– Зато все теперь знают: Россия атомом крепка! – отшучивался отец, пытаясь вскинуть вверх правую руку.

– Николай! – предостерегающим голосом останавливала его мама.

Гости были разными, порой и опасными. Однажды к нам на несколько дней заехала красавица Галя, которую выслали с Западной Украины на поселение в Сибирь. Бывшие бандеровцы работали на заготовке клепки далеко от города, в глубине сибирской тайги. Отец с Федором Мутиным ездили туда вольнонаемными, там можно было хорошо заработать. Чернобровой, с певучим и почти непонятным для меня выговором Гале нужно было показаться врачу, и отец предложил ей остановиться у нас. На ноябрьские праздники к нам приехала родня из деревни. Когда гости подвыпили, дядя Артем, узнав, что его соседка – с Западной Украины, сообщил, что до сих пор носит пулю, полученную от бандеровцев на Украине. И тут Галю точно взорвало, видимо, ей в голову ударила выпитая бражка. Опрокинув стол, она начала ломать лавку и топтать попавшую под ноги посуду, выкрикивая что-то про самостийную Украину. Галю насильно утихомирили, связав руки полотенцем. Ошеломленные гости смотрели на ее выходку с той жалостью, с которой смотрят на умалишенных. Вечером, когда гости разошлись по домам, а дядя Артем по своей солдатской привычке расположился на полу, утихшая и освобожденная от полотенца Галя начала помогать маме утверждать на место порушенное, оправдывалась и очень переживала, что отец может заявить на нее или вытурить из дома.

– Успокойся, – тихо отвечала мама и, помолчав, добавила: – Только зачем было посуду бить?

– Я все верну. Щоб мне сдохнуть на этом месте! – скороговоркой начала частить Галя. – Щоб мне век ридной Украйны не видать!

– Да ладно, иди спи, я тебе за печкой постелила, – устало сказала мама, – только потише там, сын спит.

Нет, я не спал. Да разве после такого уснешь! Сидели, пили, пели песни, веселились. И тут – на тебе! Сколько же надо было накопить в себе злобы, чтобы такое сотворить? Я пододвинул к себе утюг – так, на всякий случай.

Утром, чуть свет, точно своих забот ей недоставало, мама повела Галю в больницу к знакомому врачу. И в этом для нее не было ничего особенного.

Какие-то выводы для себя я делал, и о том, что происходило в нашем доме, уже не трезвонил всему миру. Сидел на бревнах, щелкал орехи и поглядывал в ту сторону, откуда должна была появиться мама. Едва завидев ее, бежал ей навстречу. Как всегда, она шла, нагруженная сумками. Нет, чтобы помочь, поднести – так я сразу в сумку: что там? – и тут же в рот.

Когда мама была дома, мы знали: будем сыты и накормлены. Обычно она жарила сковороду с картошкой и горбушей. Или мои любимые драники. От постоянной работы с ножом у нее даже на указательном пальце образовалась выемка – только начистит, нарежет, накормит, как снова к станку, снова нож в работе, тряпки и кастрюли под рукой и так каждый день: завтрак, обед, ужин. Когда все было готово, она ставила большую чугунную сковороду посреди стола, а мы уже – наготове с ложками. Отец, как и положено, садился во главе стола, вилкой или тупой стороной ножа колол и раздавал нам кусковой сахар. А вот маму я почему-то не помню за столом, чаще всего она только подавала еду, да мыла потом посуду. Наша задача состояла в том, чтобы быстрее опорожнить сковороду.

Отца я всего один раз видел плачущим. На Рождество мы всей семьей уселись за праздничный стол. Он, как всегда в чистой, нарядной рубашке, сел на свое место. И тут по радио начали передавать концерт знаменитого в те времена баяниста Логинова. Виртуоз, маэстро, отец его очень уважал. И, слушая его карело-финскую польку, отец неожиданно расплакался – самой большой его мечтой было научиться играть на баяне, как Логинов.

Баян у нас в доме был главной достопримечательностью. Надо сказать, что отец был знаменитостью, для починки баянов к нему приезжали даже из города. Он и сам делал баяны, приносил бруски и доски из бука, вырезал латунные планки, вытачивал и клепал к планкам голоса. При этом делился со мной секретами мастерства:

– Чтобы голос был ниже, обтачиваешь у основания, выше – делаешь тоньше конец, – говорил он и тут же добавлял: – И уж если делать, то клавиши из перламутра, меха из пришпанта, а ремень у баяна должен быть кожаным с витой, узорчатой прошивкой.

Мама, да и мы все, очень любила, когда дома пели песни.

– «Валенки, валенки», – подыгрывая себе на баяне, напевал отец, а иногда шутя переиначивал песню на свой лад: – «Катанки, катанки! Ох, не подшиты стареньки». А потом, войдя в раж и вспомнив свое деревенское, кимильтейское детство, переходил на озорные частушки:

Ехали китайцы,

потеряли яйца.

Девки думали, малина,

откусили половину.

Мама тут же начинала ругать: мол, ты чего это, дуралей, распелся, ведь дети слушают, а потом опять вызовут в школу. А он сидит у печки, в уголке рта прилипла потухшая сигарета, но поправку все же делает, и уже наяривает «Подгорную». А потом улыбнется и вновь запоет свои любимые «Валенки». Мама посмеется и попросит, чтобы он сыграл: «Друзья, люблю я Ленинские горы».

Но больше всего мне нравилось, когда мама запевала песню фронтового шофера, где были такие слова: «Помирать нам рановато, есть у нас еще дома дела»!

Мама часто болела. Но когда она запевала, что «помирать нам рановато», мне казалось, мама будет жить вечно, поскольку этой песней она не давала смерти своего согласия, чтобы она ее забрала.

Отца часто не бывало дома – он любил тайгу, рыбалку, а вот работать долго на одном месте у него не получалось. Когда он был дома, то к нему шла вся улица – отремонтируй, запаяй, сделай горбовик, совок для сбора ягод, нож. И он делал. Особенно надоедали владельцы гармошек и гитар. Те могли прийти к нам не только днем, но и ночью.

– В самый неподходящий момент сломалась, – оправдываясь, говорили они. И показывали разбитую вдребезги гитару. Чуть позже выяснялось, что лирический инструмент был применен в пьяной разборке в качестве последнего аргумента, коим была удостоена голова Кольки Лысова, который уже ходит по улице перевязанный.

Отец заваривал казеиновый клей, выстругивал из бука или липы дощечки, освобождал струнный инструмент от изуродованных частей, затем вырезал из тонких заготовленных дощечек заплаты, вставлял и закреплял клеем поломанные части, заново покрывал гитару лаком и выдавал на руки уже пригодный для следующих ристалищ и сражений за женские сердца инструмент.

Куда более сложная работа с баянами. Папа разберет пострадавший баян на косточки, разложит на полу и начинает соображать, потом лезет на крышу, где у него оборудован верстачок, вытачивает и высверливает планки, голоса, клавиши. А тут мама придет и на тебе, знакомая картина: не дом, а мастерская прямо на самом видном месте. Нет бы починить, залатать забор, доски из которого часто шли зимой на растопку, накормить скотину, а тут одно и то же: муж работает на чужих дядей и теток. Как известно, любому терпению есть предел. Вот и мама возьмет, сорвется, схватит эти планки и валики – и в огород.

И тут наступал конец семейной идиллии. Отец спускался с крыши и, увидев наведенный разор, начинал кричать:

– И кто тебе позволил такое сотворить? Это ж музыка!

– Да, музыка, но ее в живот не запихаешь! – плача, говорила мама. И мы тоже начинали в один голос реветь. Мама смотрела на нас, на отца, и махала рукой:

– Ушла бы, Николай, от тебя, куда глаза глядят, да вот их, – она показывала глазами на нас, – жалко.

Для мамы самыми главными праздниками были Рождество и Пасха. Перед Рождеством она затевала большую стирку. Помню, как она приносила с мороза чистое, пахнущее свежестью белье, и я удивлялся, что мороз сушит мокрую ткань, вдыхал уличную свежесть и смотрел на исписанные узорами стекла, пытался срисовывать их угольком на беленой печке. И так, пока на ней не останется ни одного чистого места. Мама разглядывала мое художество, вздыхала, затем разводила известку и набело красила ею тыльную сторону печи, где на сундуке, подстелив фуфайку, я засыпал среди белого дня. А после пекла пироги или куличи, и к нам, зная мамино гостеприимство и умение готовить, опять собиралась многочисленная родня.

Мы же при первой возможности бежали на улицу – там, среди детворы, праздник был полнее и ярче. В Святки мы обычно ходили колядовать. И здесь, как мне кажется, лучше всего проверялось, кто есть кто на нашей улице: кто прижимист, более того – жаден, а кто весел и щедр. Надо сразу сказать, что щедрых было немного. Бывало, на Святки мы заходили в такие дома, которые в обычной жизни обегали стороной, уже зная, кто чем дышит и как там относятся к таким, как мы, попрошайкам. Но все равно заходили проверить то, что было проверено не раз, ведь колядки же! Зайдешь и от порога писклявым голосом начинаешь причитать:

– Коляда, коляда, подай пирога, наступает торжество, с нами звезда идет, молитву поет.

А уж после «Рождество Твое, Христе Боже наш, возсия мирови свет разума…» – я замолкал, припоминая, что там дальше. И если хозяева начинали настаивать, чтобы я пел дальше, здесь по заранее разработанному плану вступал в дело мой дружок Вадик Иванов и пускал в ход придуманные сочинялки: «Маленький хлопчик, сел на снопчик. Соседи подали, здоровыми стали, а рядом не дали, коровы пропали!»

Походило, конечно, на вымогательство, но помогало. Глядишь, хозяева начинали смеяться и подавали. Иногда спросят: кто научил? Пожмешь плечами, мол, чего спрашиваете – улица научила.

Бывало и по-другому: пропоешь, прокричишь и ждешь, подадут или нет. Шмыгин, прежде чем дать, долго думал, как бы от нас полегче отделаться, не дашь, скажут, жадный, но все же находил выход, срезал с елки конфету, и мы, довольные, выскакивали, чуть-чуть стыдясь за себя, да и за него тоже. Но чаще всего шли туда, где встречали и радовались празднику вместе с нами.

В нашем доме было по-другому. Отец подтаскивал к дверям мешок с орехами и всем, кто заходил к нам колядовать, отсыпал в карман по кружке каленых орехов. Да еще ворчал, если карман оказывался дырявым. Вся уличная ребятня шла к нам гурьбой, дверь не закрывалась, улица знала: в нашем доме насыпают сполна. Некоторые даже умудрялись зайти по нескольку раз.

Отец смеялся и повторял мамины слова:

– Один раз живем, а ребяткам радость – пусть щелкают, ведь Христос родился.

После праздников отец обычно уезжал в тайгу и через некоторое время привозил огромные крапивный куль чистого ореха. Когда в тайге был урожай, мама могла уже не бегать по соседям занимать деньги, вдоль заборки стояли мешки с орехами и двери в наш дом не закрывались от гостей. Теперь уже шли к нам посидеть, пощелкать орехи, обсудить уличные новости и заодно озадачить моего отца обычными просьбами: почини, запаяй, отремонтируй. Как я уже говорил, за свою работу отец денег не брал.

Отец очень завидовал своим младшим братьям и сестрам, которые были с высшим образованием. Все, за исключением Леонида – тот пошел по стопам отца, решил стать шофером. Первые экзамены у него принимал отец. Достав деревянную толкушку, он изображал из себя регулировщика и строгим милицейским голосом требовал объяснить тот или иной жест орудовца. Когда Леонид сдал на права, они с отцом обмывали их с веселыми разговорами, деревенскими частушками и шутками. Припоминается, что отец давал своему младшему брату и первые уроки игры на баяне. Пытался он обучить и меня, но ничего путного из этого не получилось, меня больше привлекала улица. А еще помню, как отец сажал меня рядом и учил, как правильно подшивать валенки, как сучить дратву, как править гвозди. Я сидел на стуле и косил глазом в окно, за которым слышались ребячьи крики и смех.

Там среди друзей я находил применение другим, уже не музыкальным способностям. Сегодня, вспоминая, сколько я переделал общественной работы, грустно улыбаюсь – вот бы всю затраченную мною энергию направить на домашние дела, мне бы не было цены! Но – увы! Рытье окопов, штабов, сооружение снежных крепостей, расчистка от снега пруда, укладка дерна на футбольном поле, пилка бревен, чтобы заработать на мяч, волейбольную и футбольную сетки, гетры, майки. Учеба и все прочее были на втором плане, так, все на ходу, благо память была хорошей. Но слова отца, который говорил об упущенном времени, когда близок локоть, да не укусишь – засели надолго. Но не разорваться же, хотелось одно, другое и третье. А вечером лишь бы доползти до койки. Мама подойдет, поправит одеяло.

– Совсем убегался, – скажет тихо, а потом по своему обыкновению прочтет на ночь молитву: – «День и ночь, сутки прочь».

И я проваливался в темноту. А утром – вновь в школу, потом снова по огородам и боярышникам.

Мне нравилось, что она нередко нахваливает меня своим подругам. Чтобы получить очередную похвалу, однажды я прямо в ботинках бросился по воде на островок, собрал и принес отложенные там утками яйца. За такую прыть мама отругала меня, поскольку во дворе было холодно, и я мог заболеть.

Если у меня возникали проблемы с учителями, то отец начинал стращать: будешь плохо учиться, придется всю жизнь гайки крутить, да сопли на кулак наматывать. Сейчас, вернись мое детство, я был бы самым прилежным учеником. Но локоть близко, да не укусишь. Однажды, когда на меня за очередное художество вновь нажаловались из школы, он велел стать в угол. Но этого ему показалось мало, он надел мне на голову эмалированный тазик.

– Ты думаешь, я тебя на божницу посажу? Стой здесь и знай, в следующий раз поставлю коленями на горох.

Я уже привык к похвалам, а тут – на тебе, выставлен на всеобщий срам. Впрочем, тот случай был единственным, но запомнился на всю жизнь. И все же мною родители в основном гордились: мол, учится хорошо, все схватывает на лету. Мама часто еще не то жаловалась, не то хвалилась учителям, что я зачитываюсь книгами буквально до утра.

Бывало, устраивали мы в доме по вечерам самодеятельность: мама сидит, вяжет носки, рукавички или кофту, отец у печки с баяном, а мы показываем им концерт, поем, читаем, наряжаемся в разные одежды.

– Хоть маленько, но красненько! – смеялась мама, когда я выходил на середину избы и объявлял, что сейчас будет выступать заслуженный артист из погорелого театра. И добавит: – Что не дурно, то потешно.

У отца были свои пословицы, они касались в основном его жизни, его представлений о том, что хорошо и что плохо.

Это были лучшие моменты нашей семьи, нашего совместного проживания в засыпном доме, который отец решил снести и построить новый, из шлакобетона, когда у нас родилась младшая – Лариса. Но этому было не суждено сбыться…

Отец и мама почти одновременно выехали из своих деревень, которые находились в Куйтунском районе. После революции, в начале тридцатых годов, отец батрачил на заимке на родного брата отца, дядю Алексея. Наш дед Михаил зарабатывал на прокорм многочисленных детей, а их у него было одиннадцать человек, тем, что ездил по деревням с фотоаппаратом и делал фотографии. С ним рассчитывались продуктами: кто насыплет в сумку картошку, кто положит кусок сала, пакетик крупы. Большим подспорьем и помощником в семье был мой отец. Он ловил рыбу ведрами, собирал ягоды тоже ведрами, орехи – мешками, бывало, приносил за один раз по восемь, а иногда и по десять зайцев. На них он ставил петли. И, как вспоминал его брат Владимир, любил подшутить.

Тащатся они по тропе с добытыми зайцами, отец забежит вперед, спрячется за пень и потом неожиданно выскочит и заорет, как медведь. Мне, когда уже я стал ездить с ним в тайгу, такие проделки он устраивал регулярно. Но и за своих младших братьев и сестер умел постоять, бывало, что даже укрывал от бича своим телом.

Дядя Кеша, когда на Радуницу мы встретились на кладбище на могиле отца, вспомнил, что в голодные тридцатые годы они с моим отцом и с младшей сестрой Анной собирали на поле колоски. И тут их застукал объездчик и начал хлестать нагайкой. Так мой отец, дядя Кеша называл его браткой, прикрыл его своим телом. Тогда они моего папу принесли домой на руках.

Много позже мне довелось побывать на родине отца в Кимильтее. Я прошел по улице, где когда-то стоял огромный бревенчатый дом, заглянул в огород, где до сих пор темными окнами глядел старый сарай, затем зашел в церковь, где крестили отца, поставил свечу.

Уезжая, мы проехали мимо пруда, на котором отец в детстве, катаясь на коньках, как он рассказывал, не удержался и ударился головой об лед. И я не раз падал на лед, но я-то считал себя спортсменом, играл даже за хоккейную команду, а вот отец после того падения навсегда забыл о коньках, и мне было его по-настоящему жаль. Да и работать он начал гораздо раньше меня, уже в четырнадцать лет был кормильцем огромной семьи, где только детей было одиннадцать человек.

Позже отец уехал в город, даже не уехал – сбежал с заимки. На заимку его отправил отец, то есть мой родной дед Михаил. Надо было кормить разрастающуюся семью, вот и пристроил он моего отца на работы к своему брату. Там, на заимке, вспахивая целину, отец не доглядел, и лошадь поранила ногу. Дядя Алексей кнутом жестоко избил папу. А было в ту пору отцу всего-то шестнадцать лет. И папа, по его словам, не выдержав издевательств, убежал с заимки, уехал в город, вернее в его предместье Жилкино, где началось строительство мясокомбината. Там он устроился разнорабочим, а чуть позже выучился на шофера. Я гордился, что отец может и лошадь запрячь, и огород вспахать, и делать многое-многое другое.

А то, что пахать землю – совсем не простое занятие, я почувствовал на собственном опыте, когда купил в деревне Добролет участок и решил вспахать огород. Сосед одолжил мне лошадь с плугом, но поскольку он был не в состоянии после бани сделать и шагу, предложил мне пахать самостоятельно. В памяти у меня еще осталась картина с отцом, который ловко управлял лошадью на нашем огороде. И я самонадеянно решил: уж если управляю самолетом, то здесь справлюсь наверняка.

Первую борозду я осилил с трудом, а вот параллельной не получилось, лезвие плуга скользнуло в уже проложенную борозду. И так в третью, и в следующую попытку. Вся деревня собралась внизу и смотрела, как летчик порхает вокруг лошади. Намучившись, я попросил вспахать огород соседа, Вячеслава Седловского, пообещав привезти насос-малютку.

Ударили по рукам. Седловский был сослан с Западной Украины и жил на том же Бадан-заводе, с которого приезжала к нам Галя. Был он сыном бандеровца и советскую власть, мягко говоря, недолюбливал. В Добролете у него было самое крепкое хозяйство, впрочем, и другие ссыльнопереселенцы с Западной Украины не бедствовали – у каждого было по нескольку коров, бычков и телок. Держали и поросят. Но отношение к соседям было особенным, следили друг за другом почище любых агентов.

С Седловским мы сошлись на том, что он, оказывается, знал моего отца по работе на Бадан-заводе, где ссыльные и наемные из города заготавливали клепку. Седловский работал подручным у моего отца, и тот частенько привозил ему из города разные инструменты и детали. Я как бы принял эстафету от отца. Седловского привлекало то, что я мог привезти вещи и механизмы, которые днем с огнем было недостать в нашем городе.

Седловский подрегулировал плуг и показал, как надо правильно пахать землю. А вечером за столом, выпив пару, как он говорил, «румок» водки, признался, что правильно регулировать плуг его научил мой отец.

А мама, после случайного убийства ножом в девятнадцатом году в селе Бузулук в деревенской разборке отца Семена, была вскоре отдана в няньки к своим дальним родственникам – Жуковым. А когда в Жилкино началось строительство мелькомбината, уехала из деревни. Произошло это в 1934 году.

Она устроилась на стройку мелькомбината, тогда это была еще деревня Жилкино, и там вместе с другими такими же девчонками стала замешивать и носить жидкий раствор. Вот там-то, на Барабе, она и познакомилась с отцом. У них родилось несколько детей, всех я не помню, только первенцов Юру да Веру, которых мама часто в разговорах с соседями называла ласково Юрочка и Верочка. Я еще помню фотографию, где они с мамой стоят у покойного моего старшего брата. Отец в кожаном пальто, мама – в темном пальто. Склонились в первом для них совместном горе…

Мама, которая помнила себя еще по жизни в Орловской губернии, в деревне Полосково, рассказывала, что ее маленьким ребенком во время Столыпинской реформы привезли в Сибирь, в село Чеботариха, где им пришлось корчевать лес, строить дома. Некоторые не выдерживали и уезжали обратно в Россию. Часто к нам приходила ее старшая сестра Анастасия, которая вспоминала еще о той, об орловской жизни.

– Орловцы, шаленые овцы, – так иногда в шутку называла она всю родню, которая приехала в Сибирь. Мне нравилась, как моя мама называла ее детским прозвищем – нянька. В начале тридцатых годов тетка Настасья вышла замуж за Федора Приземина и переехала к его родне в Жилкино. Вскоре к ней на Барабу из Бузулука и перебралась моя мама.

Тетя Настасья вспоминала, что после знакомства с Николаем – моим отцом – мама вдруг засобиралась обратно в деревню. У нее с отцом, когда они еще не поженились, произошла размолвка, и она ушла от него к своей подружке Почекунихе. Отец тогда пришел к тете Настасье и со слезами в голосе сообщил, что Нюра, так он называл мою маму, куда-то пропала. Тетя Настя подсказала, где ее искать. И после этого родители уже начали жить вместе, отец купил на Релке у железнодорожника маленький домик, в котором появились Алла, Людмила, затем я.

У моей мамы были красивые густые черные волосы, все женщины на Релке завидовали ее волосам. А вот отец волосами похвастаться как раз не мог. Мама называла его отцом Николаем, а когда разозлится – асмодеем. Что такое асмодей, я тогда не знал, но заглянув как-то в словарь, прочитал, что так издревле называли соблазнителей.

Конечно, отца можно было ревновать, его часто приглашали на гулянки, и он возвращался домой под утро. А к баянисту, естественно, липли свободные бабенки. Над отцом на улице посмеивались, называли его «Понимаешь» за частое употребление этого слова, которым он то и дело перемежал свою речь. Но оглядываясь в свое прошлое, припоминая все наши разговоры, я думаю, что у отца был природный, сметливый ум, он мог найти выход из самой непростой ситуации, особенно, если это касалось технических вопросов. Дело даже не в том, что он был умельцем, мастером золотые руки, Господь дал ему еще и дар работать от зари до зари. Но только в том случае, если он видел в этом смысл.

Сегодня я понимаю, чего ему стоило практически в одиночку построить дом, в котором мы выросли. И поговорить с отцом можно было на любую тему: и про войну в Корее, и про американцев, которые задумали осушить озеро Байкал – ходила в те времена такая легенда.

– Куда им, кишка тонка! Думают, заимели бомбу, так все могут? Если Байкал пойдет, то все моря за собой поведет, – с сомнением вмешивалась в разговор мама. Куда он пойдет и зачем поведет моря, я так и не понял, но очень долго, вплоть до школы, в разговорах с ребятней повторял ее слова. Надо мною смеялись. А вот когда я впервые увидел Байкал, мне стало ясно, почему мама так говорила. Не озеро – настоящее море, от горизонта до горизонта.

В своей жизни мама, кроме Ангары и Иркута, ничего не видела. И когда они с отцом поехали по ягоды на Байкал, его огромность и красота произвела на маму огромное впечатление. А тут еще вовсю по Иркутску шли разговоры, что хотят взорвать Шаман-камень, чтобы побыстрее заполнить ложе Иркутской ГЭС. Люди беспокоились, что пойдет вода, и никакая плотина ее не удержит, и тогда все поселки ниже Иркутска будут сметены. А мы все хорошо помнили, как в пятьдесят втором Ангара вышла из берегов и затопила все Релки. Даже у нас в подполье была ангарская вода.

Часто с отцом они ездили по ягоды. Мы обычно ходили их встречать. Однажды мы пошли встречать маму и отца на «Скотоимпорт». Они приехали на «вертушке» из Култука – так назывался эшелон, который возил скот из Монголии на иркутский мясокомбинат. Мы стояли с одной стороны вагонов, а мама с горбовиком шла по настилу с другой стороны. Мы ее начали окликать, она спустилась с настила и полезла к нам под вагон. И тут состав тронулся. Цепляя горбовиком днище вагона, мама заметалась между рельсов, горбовик мешал ей быстро выскочить из-под вагона. И уже в последний момент, когда казалось, что сейчас стальные колеса переедут ее, она каким-то непостижимым рывком успела выскочить. Ее трясло, а мы ревели во весь голос.

– Ну, чего ревете? – дрогнувшим голосом сказала она. – Видите, все хорошо, я с вами. Мы еще поживем…

Перед тем как мне пойти в школу, она взяла меня с собой в деревню, и я тогда своими ногами понял, какую длинную дорогу приходилось ей одолевать, чтобы привезти нам кусок хлеба. Мы шли, вернее, она тащилась со мною и еще какой-то своей знакомой от станции Куйтун до Бурука пешком. Между поселками было где-то около сорока километров. Я впервые видел огромные сосны, ели, множество саранок и других цветов, но уже к вечеру они не радовали, дорога умотала меня настолько, что хотелось сесть на какую-нибудь колодину или попроситься к маме на руки.

Однако, передохнув немного, мы шли, шли и шли по бесконечной, кое-где залитой грязными лужами дороге, и мне казалось, что я умру, но так не дойду до этого Бурука, где жил самый младший мамин брат – Иван. Уже у самого Бурука, под вечер, нас догнала какая-то машина, и через полчаса мы были у дяди Вани. Там я стал предметом особого внимания новой для себя родни, познакомился со своими двоюродными братьями и сестрами. Жена дяди Вани напоила меня молоком, а мама начала раздавать подарки сестрам – красивые цветные ленты. Помню, что меня охватила непонятная зависть – видимо, привык, что все подарки полагаются только мне.

На следующий день дядя Ваня взял лошадь и повез нас к другому маминому брату, Артему. По пути я видел, как перебегает дорогу дикая коза, видел рабочих, которые гнали деготь. А поздним вечером я познакомился с новыми двоюродными братьями и сестрами – Еркой, Раей, Зиной. Поздним вечером, когда на Броды опустилась темнота, они разожгли костер, и при его пляшущем свете мы ходили колупать из упавшей лиственницы серу.

Как о самом дорогом воспоминании своего детства мама рассказывала, что однажды теплым весенним утром она вышла в огород и шла, раздвигая руками туман, который был таким плотным, что ей хотелось лечь в него, как в перину, и смотреть в огромное синее небо, где звенели жаворонки.

Мама недолюбливала коммунистические праздники. Часто к нам приходил священник, которого обычно на Релку приглашала приехавшая в Сибирь из далекой Вологды тетя Люба Лысова, невысокого росточка, ходившая во всем темном и с клюкой. Она славилась на всю округу умением плести кружева из обыкновенных белых ниток. Почти все женщины мечтали иметь на наволочках, пододеяльниках и на платьях ее кружева. Кстати, она прожила что-то около ста лет в бедности и нехватках. Постоянной гостьей у нее была неизвестно как попавшая на Релку Лиза-дурочка, которую все жалели, часто сторонились и побаивались, поскольку считалось, что она могла напустить порчу. А вот Лысова называла ее «дитя Божье» и говорила, что мы все должны по возможности помогать ей в ее непростой жизни.

– Вот ее все кличут дурочкой, а душа у нее добрая, она ни одну собаку, ни одну больную кошку не пропустит, – говорила мама. – Всех несет к себе. Я за ней понаблюдала, людей она видит насквозь. И судьбу может предугадать. Только кому это надо, каждый слушает самого себя.

Знала ли сама Лиза о своей судьбе, и что она предсказывала Лысовой и моей маме, меня, как и всех, это не интересовало. В то время мы жили одним днем, одной минутой, а что будет завтра – узнаем завтра…

У мамы было несколько закадычных подруг. Соседка Нюра Сутырина, Мария Сутырина, которая была родной сестрой деда Михаила, Анна Ножнина, которая была родней моей бабушки, Феня Глазкова, Надя Мутина, Фрося Говорчукова, Паша Роднина, Валя Оводнева, Шима Иванова, Любава Мутина – тот круг соседей, с которыми мама делила все невзгоды и все радости небогатой на события релской жизни. Все они, а часто с мужьями, любили бывать у нас, посудачить, поворошить релские и жилкинские новости, а мужики – порасспросить отца о заветных грибных и ягодных местах. Мой отец места эти не таил, предлагал всем ехать с ним в тайгу, добавляя, что тайги хватит на всех. И бывало, соберутся человек двадцать с корзинами и горбовиками, гуськом потянутся на «вертушку» и почти никогда не возвращаются пустыми.

Чаще всего отец брал мамину родню, а те прихватывали своих знакомых. Половина из них были подростки, девчонки и ребята. Еще отец уступал моим просьбам, и я прихватывал своих друзей – Олега Оводнева или Вадика Иванова. Но предупреждал, что дорога дальняя, идти пешком что-то около двадцати километров. И не по асфальту, а по таежной тропе, через буреломы, болотную низину, Грязный Ключ, да потом еще в гору, тыкаясь носом в камни и выворотни. Таких походов за ягодой было много, но запомнилась первая.

Всего набралось восемнадцать человек, в основном мамины товарки и родня маминого брата Кондрата. Кроме того, он решил угодить своему пожарному начальнику Остроумову и пригласил его с сыном поехать за ягодой. В незнакомой компании они держались обособленно, всем своим видом показывали, что делают одолжение, согласившись поехать с нами. Все шло вроде бы неплохо, но когда стали перебираться через Грязный Ключ, который после дождей расплывался до одного километра шириной, Остроумов, провалившись в жижу, чуть не потерял свой сапог. И тут началось!

Столько высказываний и язвительных замечаний – то не так, другое не так – я, пожалуй, еще не слышал за свою короткую жизнь. И дорога не та, и ветки бьют по глазам, и отдыхаем мало, и зачем только они согласились ехать; можно было сходить на базар и купить ведро-другое, больше не потребуется. Все молчали, посмеиваясь в кулак. Когда дорога пошла в гору, мама попросила меня собирать грибы.

– Придем на место, – сказала она, – грибы и сгодятся, я суп сварю.

Вдоль тропы то и дело попадались подосиновики и даже белые. За полчаса я набрал целое ведро свеженьких, без единого червя грибов.

Где-то к вечеру мы спустились к Иркуту, отец под скалой развел костер и, прихватив собственноручного изготовления совок, который он называл «комбайном», ушел проверять урожай брусники. Когда у мамы закипел грибной суп, он вернулся обратно. Совок был полон ягоды, да еще наполнен котелок. Отец высыпал бруснику в ведро, и оно оказалось полным. Все начали пробовать ягоду. Настроение у отца было приподнятое – не зря, значит, мы проделали далекий путь. А бывало, возвращались пустыми.

Когда мама начала разливать суп, то выяснилось, что многие не взяли с собой ложки. Отец тут же вырезал берестяные кружочки, свернул их кульком, насадил на палочку, и ложка готова. Суп оказался таким вкусным, что многие попросили добавку. Из своей природной тактичности все хвалили маму за то, что она так, на ходу, придумала замечательное таежное угощение. А чуть попозже, когда все, насытившись, побежали умываться и плескаться к Иркуту, Остроумовы улеглись в свою, прихваченную из пожарной части палатку, достали свертки и принялись уплетать заначенную копченую корейку.

К тому времени из рассказов отца я уже хорошо знал, что есть неписаные законы тайги: все, что берется с собой, передается в общий котел; отставшего человека нельзя оставлять одного; сильный всегда поддерживает слабого, и еще многое, многое другое.

Наступила ночь, и здесь отец преподал еще один урок из своей богатой таежной жизни. Вначале под камнем он нам в радость развел огромный костер. Затем, когда сушины прогорели, отец сгреб тлеющие уголья в сторону, заложил кострище пихтовыми ветками, поверх которых мы настелили мох. Таежная перина была готова. Уже в темноте, при бликах маленького костра, мы улеглись на мягкую подстилку, укрывшись прихваченным брезентом и фуфайками. Мы лежали, смотрели на потрескивающий огонь, слушали шум близкой реки, отдаленные крики обитателей тайги, смотрели на близкое звездное небо, и каждый понимал, что такого не увидишь и не услышишь в городе, где все разгорожено заборами, укрыто бетонными стенами и шиферными крышами. Это были не те, привычные нам, костры, которые мы разводили в кустарнике, запекая картошку. Тут мы напрямую соприкоснулись с первобытной, практически еще не тронутой человеком природой; начитавшись книг, я даже пытался сравнить это место с затерянным миром, где умение выживать, приспособиться имело особое значение. Такой перины и такого тепла не было в затерянном мире, нам было тепло, даже можно сказать жарко, от земли, пахнувшей хвоей, шел жар, и вскоре мы заснули как убитые.

Ягоды было столько, что уже к обеду прихваченная нами посуда была заполнена. Отец сделал для меня из бересты два туесочка, но вскоре и они были полны. Остроумовы были без совков, да и горбовики у них оказались какими-то не приспособленными для таких поездок. Поначалу Остроумов решил ссыпать бруснику в вещмешок, но мама сказала, что ягода спелая и быстро подавится.

– Вся работа будет насмарку.

Услышав ее слова, отец без слов отрезал кусок сгнившей березы, вытряхнул из нее труху, из той же бересты вырезал кружок, закрепил его тонкими прутиками и подал Остроумову:

– Здесь на полтора ведра. Если надо, я сделаю еще.

– Только и всего? – удивленно протянул Остроумов. – А не высыплется?

Отец улыбнулся и тут же ссыпал из своего «комбайна» в туесок бруснику.

– Проверяй!

– Ну, Николай, ну, умелец! – похвалил его Остроумов. – Может, ты мне его и наполнишь, чего тебе стоит?

На лице отца появилась легкая усмешка, которую он тут же погасил добродушной улыбкой: такой откровенности он не ожидал.

– Осип, может, тебя еще на руках поносить, – рассмеялся отец. – Здесь нет начальства, все равны. Таков закон тайги.

Ну, про закон он добавил для верности, чтобы его слова не показались грубыми. Меня смешило, что младший Остроумов все бегал смотреть: где, в каком месте я так быстро нагребаю свои совки брусникой. Знал бы он, что для нашей семьи это было привычным делом: если тайга давала хороший урожай, то мы всей семьей делали три ходки под Иркут. Первая брусника шла на продажу, а на вырученные деньги мама покупала нам школьную одежду; и вторая партия шла на продажу, а уже третью, самую спелую, засыпали в бочку, и она съедалась к весне. Набив свою посуду, отец ушел помогать маме.

Когда мы спустились с горы к табору, выяснилось, что отец взял с собой сеть, и пока мы там, на склонах и бугорках, набивали свою посуду ягодой, он натаскал почти целое ведро хариусов. Все собрались вокруг его улова, дивились, брали рыбин за жабры. Пока у мамы дозревал в ведре суп, отец вырезал удилище, привязал к нему снасть и начал показывать мне, как лучше всего подсекать стремительно бросающуюся на муху рыбу. Хариус хватал наживку, едва она касалась воды. Немного погодя, пыхтя как паровоз, с горы спустился Остроумов. Лицо его при виде белопузых, серебристых рыбин стало лиловым.

– Ты что это, прямо здесь? – хриплым голосом выдохнул он.

– А где же еще? – засмеялся отец. – Рынка тут нет.

Остроумов начал суетливо рыться в своих вещах, затем ни с того ни сего накинулся на сына, который якобы забыл снасти. Отец протянул ему удилище.

– Чего шумишь? Вот тебе инструмент, иди, пробуй.

Остроумов колобком покатил к Иркуту, долго подыскивал удобное место, но по тому, как он начал крутить над головой снасть, стало понятно: перепутал удочку с брандспойтом. И сколько Остроумов ни хлестал леской воду, почему-то рыба наживку хватать не пожелала. Рыбачий пыл у пожарного закончился быстро, он вернулся к табору и бросил удилище.

– Нет, ты че сделал? – начал выговаривать он отцу. – Сам нахапал, а потом прогнал рыбу!

Отец молча освободил удилище от снасти, смотал ее и спрятал в карман.

– Быть ненастью, – неожиданно сказал он, поглядывая куда-то в сторону заснеженных гольцов. – Надо срочно сниматься и выходить к тракту. Думаю, что будет снег с дождем.

– А как же обед? – спросила мама.

– Все в темпе. Иначе застрянем здесь до морковкиного заговенья.

Что такое «морковкино заговенье» я не знал, но понял, что это надолго.

Остроумов походил, потоптался вокруг кострища, затем сообщил, что у него скоро день рождения, будут важные гости, и он готов купить у отца часть улова. Отец по-ребячьи, снизу вверх, посмотрел на Остроумова и, сломав в себе какую-то преграду, достал из ведра несколько крупных рыбин.

– Все, остальную можешь забирать, – сказал он.

– Но, если я плачу, то я взял бы и этих, – начал Остроумов. – Или, может, ты еще половишь?

– Меня в детстве учили: дают – бери, бьют – беги, – неожиданно жестко ответил отец. – Через час пойдет дождь, и я боюсь, что сегодня придется ночевать в снегу. Дай Бог самим выбраться отсюда.

Начали спешно собираться. Отец, оглядев свою разношерстную бригаду, неожиданно скомандовал:

– Всем снять нижнюю одежду и спрятать в брезентовые мешки!

– Это еще зачем? – удивились Остроумовы.

– До ночи дойти до тракта не успеем, придется ночевать в тайге. Думаю, что там, на горе, будет снег.

Просьбу отца неохотно, но выполнили почти все.

– У нас непромокаемые плащи, – сказал Остроумов. Я ожидал, что он предложит свои вещмешки под нашу одежду, но куда там. Тут сработал принцип: каждый сам за себя.

Как и предсказывал отец, дождь начался, едва мы покинули табор. И уже буквально через полчаса повалил снег. Очень быстро снег с дождем сделал свое дело: мы ежеминутно спотыкались, падали. Больше всех страдал Остроумов. Непривычный к таежным тропам, к тому, что ноги то и дело разъезжаются в разные стороны, он начал допускать те крепкие выражения и матюки, за которые его маму уж точно не раз бы вызвали в школу, а потом поставили голыми коленями на горох в передний угол. Действительно, такого трудного подъема с полной поклажей я еще не знал.

– Отец, ему еще жить, отсыпь, – на одном из перекуров, глянув на мое лицо, неожиданно жестко сказала мама. – Или я сама у него заберу.

Я знал, что у отца была неподъемная ноша, но он безропотно выполнил волю мамы.

Уже в темноте, когда среди девчонок начались всхлипывания и слезы, мы, падая, съезжая по снегу и грязи на заднем месте, спустились с горы – отец вывел нас к заброшенным на болоте покосам. Он снял свою поклажу и сказал, что ночевать будем здесь. Подойдя к засыпанным снегом зародам, начал вырывать из стога сухое сено, делая что-то вроде норы. Затем приказал снять верхнюю мокрую одежду, надеть сухую, и мы, как мышки-полевки, постукивая зубами от холода, но все же в сухой одежде забрались в нору, где в нос шибануло пахнущее дурманом сено.

Сон был еще более крепким, чем на таежной перине. Проснулись мы в зиме, вся тайга была под снегом. Но возле стожков уже дымил костерок, в большом походном котелке мама варила уху из тех хариусов, что оставил отец.

Что я вынес из этих походов в тайгу за ягодами? Тогда я этого не осознавал в полной мере, но что-то из увиденного откладывалось в голове. Главное: что можно делать, а чего – нельзя. А еще – терпеть нелегкий путь по тайге, показывать всем, кто под руководством моего отца впервые пошел нелегкой тропой под Иркут, что здесь нет своих и чужих, все выходят на своих двоих. И когда мне уже не доставало терпежу, встречаясь глазами с отцом, я тихо спрашивал: сколько еще осталось?

– Вот сколько прошли, осталось еще столько же и полстолько, – улыбнувшись, говорил отец. – Терпи, тебе в жизни это пригодится. Выживать в любых условиях.

Собственно, вся жизнь и состояла из уроков выживания. Конечно, основная нагрузка была на родительских плечах: нужно как-то выкрутиться, но чтоб утром на столе был кусок хлеба, а уж что к нему, как говорила мама, Бог подаст. Уже много позже я понял, что жизнь будет сталкивать и усаживать рядом со мной, как в рейсовом автобусе, разных людей. За короткое время ты даже, возможно, что-то узнаешь о них, можешь даже поспорить, поругаться. Но вот очередная остановка, ты вышел или они, и уже никогда не встретишься с теми, кто сидел рядом. А впечатления от таких встреч, бывает, остаются надолго. Так было и с Остроумовыми. Никогда больше я не встречался с ними. Почему-то все хорошее быстро забывается, а плохое сидит где-то в душе, как ржавый гвоздь.

Однажды, когда мама заболела, она попросила меня принести воды. Выпив воду, поставила стакан на стул и неожиданно спросила:

– Вот когда я умру, ты будешь приходить ко мне на могилу?

Я оторопело посмотрел на нее: да такого быть не может, чтобы мамы не было с нами! Впрочем, размышления о неизбежном конце всего живого посещали меня, особенно когда к нам приходил мамин брат дядя Кондрат, чтобы помочь отцу заколоть свинью. Мы его называли Борькой, я ему иногда давал попить молока и даже пытался прокатиться на нем верхом, что ему не очень-то нравилось. И вот его, моего любимца, должны были зарезать. Я убежал в дом, чтобы не слышать его предсмертного крика, и, закрыв уши, читал сказку про Колобка, который и «от дедушки ушел, и от бабушки ушел». А вот Борька не уйдет. Но я очень хотел, чтобы он стал эдаким колобком. И все равно в голову лезли нехорошие мысли, что придет время, и мы все умрем.

Когда я приезжал в отпуск из училища, особенно в первый раз, все в доме было, как и раньше. Мама рассказывала, что после смерти отца пошла работать на комбикормовый завод, и там по неосторожности умудрилась запихать палец в дробилку зерен. Она показывала неровно сросшийся палец, который ей размолотила машина.

Второй раз я приехал осенью, в начале октября. Было уже поздно, я приехал с вокзала последним автобусом. С Барабы по знакомым буграм и кочкам, перепрыгивая через лужи, добежал до дома. Света не было – все уже, видимо, легли спать. Я полез на забор, чтобы открыть защелку на воротах, и услышал сдавленный крик. Через ограду во тьме ко мне летела моя мама. Перед сном она пошла в туалет и увидела, что кто-то лезет через забор. Конечно, она догадалась, что это приехал я, вскрикнула, как подраненная, и уже через секунду обнимала и целовала меня.

– Наконец-то дождалась! – шептала она.

Потом всю ночь сидела возле меня на кровати, гладила, как маленького в детстве, что-то говорила, но в основном расспрашивала, как проходит учеба, как я летаю.

– А помнишь, как ты, завидев самолет, кричал: «Ароплан, ароплан, посади к себе в карман»? – вспоминала она. – Должно быть, тогда в тебе зародилась мечта стать летчиком.

– Да ты же сама говорила, что врач, принимающая роды, сказала, что родился летчик, – грустно улыбаясь, отвечал я. – И отец назвал меня в честь Чкалова.

– Я уже все забыла, – ответно улыбалась она.

Небо синее в горошек

Заслонила яблонь тень,

Я лежу, гляжу в окошко

На осенний день.

А из кухни запах хлеба,

Мама с радостным лицом,

Самолетик чертит небо

По стеклу резцом.

А пока он целит в раму,

Я прошу аэроплан:

Прокати по небу маму,

Посадив к себе в карман.

Это я написал много позже, когда уже не летал, а, склонившись над чистым листом, вспоминал свои первые шаги в небо и тот приезд домой в свой курсантский отпуск.

Через пару дней мама сделала мне встречу – накрыла для моих друзей стол. Я еще удивился: дома денег нет, мне надо на обратный путь, а тут – на тебе. Не ведал я, что она не только сделала мне встречу, но это был ее день рождения, последний в жизни. А я тогда слишком много внимания уделял своей персоне, своим друзьям, хвастался курсантской формой, вставляя в речь новые, непривычные маминому слуху словечки из лексикона нашего старшины Черноморского флота, и она простодушно спрашивала: что такое гальюн, кубрик и почему меня так часто посылают на шкентель?

По приезду я с ребятами пошел на танцы, меня продуло на холодном ветру, и начались стреляющие боли в голову. Дома я спал на раскладушке, мама, чтобы облегчить мои боли, поставила возле головы включенную электрическую плитку. Немного, но все же помогало. Она сидела рядом, и я чувствовал, что она носит в себе какую-то тяжелую думу, но не мог себе даже представить, что мама неизлечимо больна, и жить ей осталось совсем немного.

Но она, как умела, сдерживала себя, чтобы я не догадался о ее болезни и уехал в училище со спокойной душой. Даже съездила на вокзал и купила мне билет. Последнее, о чем она попросила меня, чтоб я на месте стайки выкопал курятник, поскольку был он у нас под кухонным столом, и от него всегда несло пометом. Я вырыл яму, обшил ее досками, но не успел сделать крышу. Она пришла из больницы, оглядела мою работу, ничего не сказала, и я понял: ей уже не до курятника.

Ранним утром одиннадцатого ноября 1963 года в сильный мороз она вместе с моими сестрами и другом Олегом Оводневым поехала провожать меня на вокзал. И когда поезд тронулся, я, увидев на ее глазах слезы, запел: «Вот и стали мы на год взрослей».

Мне хотелось, чтобы она перестала плакать, ну не нашел я тогда других слов, чтобы успокоить ее. И она, уже не сдерживаясь, разрыдалась.

Плакала она и когда в августе шестьдесят первого за столом собрались мои друзья и дядя Кондрат, чтобы проводить меня в училище. Я до сих пор вижу ее жалобные, искривленные горем губы, замечаю, что у нее уже нет коренных зубов. Плакала она, должно быть, вспомнив только что ушедшего в мир иной отца, который не дожил до этой минуты, чтобы погордиться за своего сына, первого на всех Релках летчика. А на вокзале она осмотрела место, на котором я отправлялся в училище, и наказала моей соседке, женщине с дочкой, чтоб присматривала за мной.

Сейчас она не стала даже заходить в вагон. Закусив шерстяной платок, некоторое время сдерживалась и все-таки не смогла – из глаз потекли слезы. После, приехав домой, она сказала сестрам:

– Все, я его больше никогда не увижу.

И слегла. И уже почти не выходила на улицу, лишь иногда просила моего младшего брата Сашу, чтобы он помог ей выйти на крыльцо, подышать свежим воздухом. Там она усаживалась и просила поддержать ей спину – сил у нее почти не оставалось. Смотрела на снег, на забор, на крышу соседнего дома.

О чем она думала? Наверное, как впервые приехала сюда, еще в старую засыпушку, которую отец купил у железнодорожника и которую разобрали сразу же после рождения Саши. Здесь, на Релке, мама прожила почти тридцать лет, пережила войну и смерть нескольких своих детей. Здесь прошла большая часть ее жизни. И вот дома холодно и голодно, нет уже сил, нет мужа, рядом – трое девчонок и еще маленький сын, который, хлопая большими глазенками, смотрит на нее. Да еще где-то там, далеко в Бугуруслане, другой. Она еще собралась с силами и написала мне письмо, очень беспокоясь за мое здоровье, понимая, что для той работы, которую я выбрал, быть здоровым – это главное.

«И если что случится, то вы не забывайте друг друга», – написала она в конце. Я читал письмо, выходил на улицу и плакал.

В тот день был Старый Новый год. Было холодно, градусов под тридцать. Я пришел из караула, почти тотчас прозвучала команда «отбой», и я лег, накрывшись поверх одеяла шинелью. Только повернулся к батарее отопления, как услышал по коридору грохот ботинок, и почему-то сразу догадался, что идут ко мне. Подошли старшины Боря Зуев и Толя Соловьев и сказали, что умерла мама. Спросили, есть ли у меня деньги. Я достал из тумбочки три рубля. И тогда в казарме вспыхнул свет.

Товарищи собрали мне денег на дорогу – до Иркутска вполне хватало. Валерка Пелих написал записку своему отцу: мол, помоги этому парню, чем можешь. Затем мы пошли к дежурному по училищу и на дежурной машине поехали на вокзал. Там Толя Соловьев договорился с машинистом, и меня посадили в заднюю кабину электровоза.

– Что поделаешь, парень. Не ты первый, не ты последний, – сказал машинист. И я остался наедине со своим горем. Электровоз шел без остановок сквозь черную ночь, постукивая на стыках и пугая близкими гудками, которые разрывали мои путаные мысли.

К утру я доехал до Куйбышева, как тогда называлась Самара, сел на такси и помчался в аэропорт Курумоч. По доске объявлений узнал, что через два часа должен был приземлиться самолет из Одессы, который следовал до Иркутска. Но потом объявили задержку рейса по технической причине, и я просидел со своим горем в аэропорту почти два дня. Хорошо, что хватило ума взять билет до Москвы, и с еще одним парнем, нашим курсантом из Хабаровска, мы на Ан-10 полетели в аэропорт Быково.

Командир корабля пригласил нас в кабину и стал говорить, чтобы мы обязательно изучали английский язык. Но мне было не до языка, хотя кабину пилотов я осмотрел внимательно. Конечно, это уже была не кабина нашего маленького Яка. После посадки через весь город на автобусе мы переехали во Внуково. Я сидел и глазел по сторонам: на перекрестках в таких же белых полушубках, как у моих земляков-сибиряков в сорок первом, когда они пришли защищать Москву, стояли постовые и заученными жестами крутили черные в полоску указатели, регулируя потоки машин. В тот момент я почему-то вспомнил отца, который когда-то в нашем доме учил правилам дорожного движения своего младшего брата Алексея.

Так я впервые в жизни попал в столицу нашей родины. Во Внуково мой попутчик курсант познакомился с каким-то проходимцем, и они начали вымогать у меня деньги, чтобы попить московского пива. И я чуть было не отдал, но все же что-то остановило меня.

– Нет, ты же знаешь, что я еду на похороны, – сказал я.

После этого они потеряли ко мне всякий интерес. Позже я встретил моего случайного попутчика в учебно-летном отделе училища, он прошел мимо, как бы не узнав меня.

В Иркутск я прилетел ночью, взял такси, доехал до «Нефтегеологии» и по заснеженному полю, по узкой тропинке, по которой когда-то возвращался после занятий в планерном кружке, побежал домой. В эти часы Релка еще спала. Я перелез через ворота, стукнул в окно. В доме зажегся свет, началось шевеление. И неожиданно в окне я увидел маму. Сердце дрогнуло, но тут же до меня дошло, что это – мамина сестра, тетка Наталья. Они были очень похожи. Когда я зашел в дом, начались слезы, причитания, я увидел дядю Артема, они все ждали, когда я приеду, даже ездили в аэропорт встречать самолет, но почему-то из Оренбурга.

Неожиданно я наткнулся на взгляд моего брата Саши: его глаза смотрели на меня с какой-то непонятной мне, взрослой печалью. В тот последний для мамы день она попросила его сварить вермишелевую похлебку. Для Саши это оказалось непосильной задачей, тогда мама стала руководить процессом, сказала, чтобы он налил в кастрюлю воды, затем, когда вода закипела, попросила посолить, и он бухнул столько соли, что хлебать вермишель было невозможно.

– Как же вы будите жить без меня? – с горечью сказала мама.

Вскоре приехала «скорая», он помог маме одеться. Возле нашего дома проводить маму уже собрались соседки. Перед тем как сесть в машину, мама оглядела их, затем оглянулась на заледенелые окна своего дома.

– Прощайте, детки, думаю, мы уже не увидимся, – сказала она и сделала по снегу шаг к машине. Уже из дверей глянула на прилипшего к окну младшего сына, перекрестила его и сделала слабую попытку улыбнуться. То, чего не смогла сделать, когда провожала меня на вокзале…

Песня ковбоя

Его появление на нашей улице наделало много шуму. Посмеиваясь, говорили, что это было настоящее явление. Поскольку проехать на машине после летних дождей было невозможно, то он нанял бричку, на таких обычно в распутицу добирались на нашу улицу к больным врачи и фельдшера. Дело было под вечер, остановив бричку возле дома Родниных, на землю сошел молодой мужчина, расплатился с возницей, затем приподнял шляпу, поприветствовал сбежавшуюся по такому случаю малолетнюю публику.

Тут же из ворот быстрым шагом вышла принаряженная Полина Дьячкова, подхватила гостя под белы ручки и сделала попытку увести с глаз подальше в дом. Тут же, откуда ни возьмись, точно из-под земли вырос ее сын Колька и, не обращая внимания на смущение матери, принялся разгружать бричку. Мы чуть не лопнули от зависти – первым делом он спустил на землю новенький велосипед. Таких накрученных велосипедов на улице еще не водилось. И если до сего момента у народа еще существовал вопрос, зачем и с какой целью пожаловал к Дьячковым артист (а в том, что он артист, не было и малейшего сомнения, поскольку следом за велосипедом Колька спустил на землю гитару и пообтертый футляр баяна), всем стало ясно: Кольке – велосипед, артисту – все остальное.

И здесь мне неслыханно повезло: увидев в углу ограды перекореженный, со спущенными колесами Колькин велосипед, Кузьма Андреевич – так звали артиста, распорядился немедленно выбросить его на свалку. Я воспользовался его решительностью и попросил Кольку отдать металлолом мне, поскольку у меня не было велосипеда и в ближайшее время такой возможности не предвиделось.

Колька Дьячков был в хорошем настроении.

– Вот, видишь, у забора лежат бревна, – сказал он. – Перепилишь на чурки – велик твой.

Глянув на толстые бревна, я присвистнул: да тут на месяц работы. «Получив такой подарок, мог бы быть пощедрее», – подумал я. Но другого выхода не было.

Пилить бревна мне помогала вся уличная братва. Работали в охотку, почти у каждого были пилы и свои бревна под заборами. С работой мы справились быстро, за несколько дней.

Потом начали приводить в порядок доставшийся мне велик, искать и заменять детали: погнутые педали и спицы, попросили Гошу Мясоедова, который работал на мылзаводе кузовщиком, выправить руль и раму. Олег Оводнев где-то спер вполне приличное велосипедное седло. У него же во дворе мы заклеили и опробовали в бочке с водой камеры. И наконец-то я стал счастливым обладателем «стального коня», без которого в дальнейшем не мог ступить ни шагу. На нем я ездил на Байкал, к девчонкам в пионерский лагерь и даже иногда привозил к Дьячковым самого Кузьму Андреевича, когда он не смог передвигаться на собственных ногах.

С той поры я смотрел на Кузьму Андреевича, как на своего благодетеля. Кстати, его одного все взрослые на улице стали называть по имени и отчеству, хотя мы его про себя называли Кузей. Кое-кто припомнил, что Кузьма Андреевич навещает Дьячковых давно, обычно после вечерних служб в храме он провожал Полину до дому. Полина пела в храме на клиросе, а Кузьма Андреевич был у них регентом. Но потом что-то не заладилось у регента с батюшкой, и он решил уйти на артистические хлеба. Но не в чистое поле, не в городские трущобы, а по уже проторенной тропой отбыл к симпатичной вдовушке. Как говорится, где-то убыло, а где-то прибыло; пресная, тихая жизнь предместья с появлением Кузьмы Андреевича приобрела особый лоск, глядя на своих Колек и Митек, многие вспомнили, что именами называют, а отчеством величают.

В то время еще не было телевизоров и зрелищ было немного, в мелькомбинате, где клуб располагался на месте бывшей церкви, люди, приобщаясь к мировой культуре, срывая двери, рвались на трофейного «Тарзана». Затем появились «Кубанские казаки», «Свадьба с приданым», ну и, конечно, мы старались не пропустить ни одного фильма о войне. Иногда, по большим праздникам, чаще всего на выборы, в клуб приезжали артисты. Но на них попадали не все. Теперь все прорехи культурной жизни поселка закрывал Кузьма Андреевич.

Полина – крепкая, улыбчивая и ласковая женщина, муж которой погиб в конце войны, окружила Кузьму теплом и заботой. Двери в клубы и профкомы для Кузьмы Андреевича были открыты всегда, он выступал перед началом киносеансов, на закрытии партийных конференций, и обязательно на выборах, спрос на него был огромным. Колька буквально не отходил от Кузьмы Андреевича. Мы завидовали ему: надо же, живет рядом с таким известным и интересным человеком, может бесплатно ходить в кино и на другие мероприятия.

Многие женщины, завидуя Полине, считали: поживет артист и уедет. Но не тут-то было, Кузьма Андреевич неожиданно для себя самого засел в нашем предместье. О его артистических и других способностях знала не только Полина. Знакомства с ним искали профсоюзные и партийные работники, на мясокомбинате он руководил хором колбасного и убойного цеха, с которым он выступал перед рабочими коллективами. На этих встречах Кузьма читал классику, иногда собственные сочинения, притчи и, конечно же, пел. Особенно хорошо у него получались куплеты Курочкина. На бис он обычно исполнял песню ковбоя:

Хорошо в степи скакать,

Вольным воздухом дышать,

Лучше прерий места в мире не найти.

Если солнце не печет,

И лошадка не трясет,

И пивные попадаются в пути.

Когда начинался припев, то зал начинал хлопать и подсвистывать, а Кузьма Андреевич, красивый, недостижимый всем смертным, начинал выделывать такие коленца, которые, наверное, и не снились ковбоям. На голове, едва держась за густую шапку черных волос, в такт прыгала и плясала его ковбойская шляпа. Позже, уже у себя во дворе, мы пытались воспроизвести его танец, но тут, как и в футболе, нужны были тренировки и особый дар ритмично двигать не только носками, пятками, но и руками.

Репертуар у нашего Ковбоя менялся, но неизменным было одно – когда его приглашали выступить, он обязательно обговаривал свой гонорар. После концерта с совершенно случайными людьми он шел в «Голубой Дунай», где произносил знаменитое выражение артиста Шмаги, что мы артисты и наше место в буфете.

Бывало, его начинали стыдить, называть рвачом, то в ответ можно было услышать его коронную в таких случаях отговорку: «Деньги есть – Кузьма Андреевич, денег нет – дворовый пес».

Нам нравилось, что он разговаривает с нами, как со взрослыми, и что Кузя старался быть в курсе всех наших ребячьих дел. Идет с концерта, остановится около нашей компании и спросит, как идет у нас сбор денег на футбольный мяч. В нашу долю с покупкой футбольного мяча он решил вступить после одного несчастного случая. Неизвестно откуда и как к нам попало металлическое ядро, которое используют атлеты на соревнованиях. И вот однажды, подражая спортсменам, мы катали его по дороге. И тут из-за угла неожиданно появился Кузьма Андреевич. Как всегда, он был навеселе, но на катящий кругляк среагировал мгновенно. Кто-то, желая предупредить артиста, крикнул:

– Дядя Кузя, это ядро!

Кузьме Андреевичу было некогда определять, какое-такое ядро и почему оно катит навстречу. И что бы вы думали? Видимо желая показать былой навык, он что есть силы всадил ногой по шару. И тут мы увидели не танец Ковбоя, а настоящую пляску святого Витта. Мы бросились на помощь, и вскоре на какой-то попутной машине Кузьму Андреевича отвезли в травмпункт. Что он говорил в наш адрес – неизвестно. Недаром говорят: сердце забывчиво, а тело заплывчато. Мы же хотели, но не смогли его предупредить. Больше всех разозлился на нас Колька Дьячков. Он даже перестал пускать нас в дом, где с гипсом на ноге лежал Кузьма Андреевич. Колька был постарше нас и на наши уличные забавы смотрел свысока.

– Ну что, псы троекуровские, покалечили человека? – сказал он выходя на улицу. – За такие дела головы отрывают.

В голосе Дьячкова появились милицейские нотки. Таким тоном обычно разговаривал участковый Леня, когда на мотоцикле с проверками приезжал к нам на улицу. Мы тоскливо помалкивали: а что, несмотря даже на несовершеннолетний возраст, возьмут и упекут. Но Колька был отходчивым парнем – у него-то ноги были целы.

– Кузьма вас не хочет видеть, – сказал он, когда мы попросились проведать Кузьму Андреевича. – Друзья нашлись. Лучше берите тяпки и прополите огород.

– Наверняка посчитал, сколько выступлений пропустит Ковбой из-за травмы, – съехидничал наш вратарь Валера Ножнин. – У Кольки вместо мозгов – счеты.

Кузьма Андреевич не затаил на нас обиду, более того, после своего выздоровления предложил нам сброситься и купить футбольный мяч. И сам сделал первый взнос. Он дал нам красненькую десятку. Его жест мы оценили в полноценную чекушку, помня, что в мылзаводском магазине бутылка «Московской» стоила двадцать один двадцать.

– Чтобы не портили ноги ни себе, ни людям, – сказал Кузя. – А за огород спасибо.

После его взноса все приобрело особый смысл. Мы тоже понесли свои затертые медные пятаки и другую мелочь. Кузя старался быть в курсе, как идет пополнение кассы. Бывало, услышав на свой вопрос наше красноречивое молчание, тут же запустит руку в карман и, достав смятую трешку, повертит ее между пальцами, мол, дал бы больше, но сегодня на мели, и сунет бумажку нашему казначею Олегу Оводневу. Затем, уже из другого кармана, достанет горсть слипшихся от долгого лежания конфет. Наши не привыкшие к подобной щедрости ребячьи сердца вздрагивали. Обычно мы довольствовались только что сорванной морковкой, а тут – на тебе, прилетела настоящая «Ласточка».

– Я ведь тоже, давно, играл в хорошей московской команде, – объяснял свой жест Кузьма Андреевич. – Зимой в хоккей, летом в футбол. Вот, например, что писали обо мне в заводской многотиражке, когда мы их команду разделали под орех:

Кузьма Сверчевский – парень тертый,

В атаке он похож на черта,

В лихом ледовом вираже

Летит к воротам в кураже.

И нет спасенья, нет брони!

Уймись, мальчонка, отдохни,

Из нас не делай решето,

Уж лучше б ты играл в лото…

Мы подозревали, что стихи о себе, любимом, были написаны самим Кузьмой, и дипломатично помалкивали.

– А чего не пошли дальше? Может быть, стали бы как Бобров.

– Помешала травма, порвал мениск, – вздыхал Кузьма Андреевич и улыбаясь добавлял: – Как говорится, был бы конь хороший у ковбоя.

Конфеты были с белой сладкой начинкой внутри. Они тут же были поделены по справедливости – каждому по одной. Осталась лишняя. Я бы мог воспользоваться правом капитана и взять ее себе. Но не взял. После недолгих препирательств конфету отдали самому младшему – Саше Иманову. Свою я сунул в карман для младшей сестры.

«Божья коровка, полети на небо, принеси нам хлеба», – тоненьким голоском, бывало, пела моя младшая сестренка. Хлеб приносила не божья коровка, а мама, и мы сметали его в считанные минуты. Теплее на душе и в желудке становилось летом, когда в огороде подрастали морковка и лук. Зеленый лук с хлебом и солью – казалось, нет ничего вкуснее на свете!

Я смотрел на Кузьму Андреевича и думал, смогу ли я когда-нибудь вот так же раздавать конфеты и сорить деньгами. Наш уличный бандит Карнач, бывало, играя в чику, после выигрыша бросал нам на драку-собаку медь. Кузьма Андреевич не бросал, он давал деньги, и делал это, как настоящий ковбой. Три рубля немного – всего три похода в кино. Но и этих у нас не было. Кожаный футбольный мяч стоил дорого – сто тридцать рублей. Можно было купить кирзовый, который через неделю превращался в тряпку. Но нам непременно хотелось кожаный.

Вскоре касса заметно прибавила, мы стали сдавать старьевщику кости, разные тряпки и металлолом. Самый большой взнос получился, когда мы перепилили бревна бакенщику, дом которого стоял на Ангаре. Тот отсчитал нам аж двадцать пять рублей. Потом предложил нам ловить бревна на Иркуте, которые уплывали с лесозавода. За каждое бревно – рубль.

Позже нам сказали, что за эти дела нас могли привлечь за воровство государственного имущества. Бакенщик учитывал и наш несовершеннолетний возраст, а сам потом каждое бревно загонял по десятке за штуку. Это позже мы вычитали, что все большие состояния нажиты нечестным способом. От Кузи мы утаивали, что вылавливаем деньги из мутной иркутной воды.

И вот наступил для нас тот счастливый день, мы поехали в город и в спортивном магазине купили настоящий кожаный мяч и принесли его Кузьме Андреевичу на пробу.

– Небось опять свинцом залили? – постучав ладонью по круглой, упругой коже и оглядев свою покалеченную ногу, спросил он.

– Да что, мы совсем отпетые?!

Кузьма Андреевич поставил мяч на землю, еще раз глянул на нас, какая-то непривычная нашему глазу детская улыбка тронула его губы. По мячу он ударил почти без замаха, но мяч вылетел, как из пращи, попал в столб и, срикошетив, врезался в окно Мутиным. Как на грех, Илья Мутин оказался у себя во дворе. Он схватил лом и, пробив мяч насквозь, выбросил его за ворота.

Сказать, что мы были убиты, ничего не сказать. При первом беглом осмотре стало ясно: покрышка ремонту не подлежала.

– Увы мне, увы мне, соблазну лукаваго послушавшему! – обхватив голову руками стонал Кузьма Андреевич. – Помилуй мя, падшаго, Господи, Господи! Помилуй мя, падшаго…

Затем молча взял пробитый мяч и ушел. Свой очередной концерт на мясокомбинате Кузьма Андреевич обговаривал лично с секретарем профкома. Договорился, что он будет шефским. Но с одним условием. И красноречиво рассказал о наших футбольных затруднениях. И как он сам позже говорил, что попал в нужный час и в нужное место.

Райком партии проводил летнюю спартакиаду дворовых команд, и мясокомбинату надо было выставить свою команду. И, о чудо, нашу ребячью делегацию пригласили в кабинет к начальству и предложили выступать за детскую команду «Пищевик». После нашего согласия нам выдали уже не новый, но настоящий кожаный мяч, застиранные майки и стоптанные, ссохшиеся от времени бутсы. Тренировать дворовую команду взялся Кузьма Андреевич.

– Что ж, времени немного. Но мы постараемся выступить достойно, – солидным, деловым голосом сказал Кузьма Андреевич секретарю профкома. – Будем готовиться. – Кузьма Андреевич сделал паузу и, глянув на меня, сказал: – Ты с ребятами подожди меня на улице.

Через полчаса он не вышел, а торжественно выплыл из дверей, и неожиданно перекрестился. Нам стало смешно: к чему бы это?

– Друзья мои, я еще раз убедился, – подражая голосу знакомому нам всем отца Данилы, промолвил Кузя. – Господь все видит и направляет наши стопы туда, куда надо. – И, сняв невидимую рясу, уже голосом римского консула, которому рабы доверили начать битву с варварами, произнес: – Прошу расписаться в ведомости!

После росписи он начал выдавать нам талоны на питание, на которые можно было пообедать в столовой мясокомбината. Ходить в столовую было далеко, но Кузьма Андреевич и здесь нашел выход – он договорился с заведующей, и нам стали выдавать обеды сухим пайком. Вот так Кузьма Андреевич оказался той самой божьей коровкой, о которой пела моя сестра.

Свои занятия с нами Кузя начал с простого: он потребовал, чтобы мы не перемежали нашу речь нецензурными словами.

– Кто нарушит, тот будет лишен сухого пайка, – сказал он. – Второе: в команде должна быть жесточайшая дисциплина. Как в церковном хоре!

– Но мы же не поем, – возразил Олег.

– На поле команда – оркестр, а не отдельные водилы. Только в хорошей команде, если хотите, хоре, раскрываются настоящие таланты. Кто есть кто, на поле сразу же видно. Любая фальшивая нота ведет к поражению.

– Вот увидите, он нас еще псалмы заставит петь, – съехидничал сын Ильи, Герка Мутин.

– Так ты пойди и отдай ему талоны, – сказал я. – Или попросишь отца, чтоб он нам купил новый мяч?

– Стекла не надо бить! – огрызнулся Герка.

– Тебя в команде никто не держит, – уже подражая Кузе, жестко сказал я. – Надо – будем петь и псалмы.

От Кузьмы Андреевича мы узнали, как можно и нужно играть без мяча, замыкать дальнюю штангу, открываться на свободном месте, как правильно исполнять подкаты, делать ложные замахи, кто такой Бесков, Пеле и Ди Стефано, Нетто, в чем их сильные и слабые стороны.

– Не зарывайте свой талант в землю.

– А что такое талант? – поинтересовался Олег Оводнев.

– Вы не знаете притчу о зарытом таланте? – удивился Кузьма Андреевич. – У меня тогда вопрос: чему вас учат в школе?

– Там этому не учат. Там самые талантливые – это подлизы.

– Все меняется, кроме одного, – помолчав немного, усмехнулся Кузьма Андреевич. – «В древности талант был денежной единицей, серебряной или золотой монетой. Так вот, уезжая по своим делам, один господин оставил трем слугам таланты: одному – пять, другому – два, а третьему – один. Когда вернулся, узнал, что первый преумножил свое состояние и вернул господину пять талантов, а еще пять оставил себе. Второй тоже не остался в накладе – пустил их в дело и вернул долг, оставив кое-что и для себя.

– В малом ты был верен, над многим тебя поставлю; войди в радость господина твоего, – похвалил его хозяин.

Здесь подходит третий, получивший один талант, и говорит:

– Господин! Я знал тебя, что ты человек жестокий: жнешь, где не сеял, и собираешь, где не рассыпал, и, убоявшись, пошел и скрыл талант твой в земле; вот тебе твое. – По-нынешнему: засунул монеты в чулок.

– Лукавый раб и ленивый! – сказал хозяин. – Ты знал, что я жну, где не сеял, и собираю, где не рассыпал; посему надлежало тебе отдать серебро мое торгующим, и я, придя, получил бы мое с прибылью. Итак, возьмите у него талант и дайте имеющему десять талантов, ибо всякому имеющему дастся и приумножится, а у не имеющего отнимется и то, что имеет».

– Какое отношение это имеет к футболу? Мы копили, вы нам давали монеты, а Илья взял, и ломом.

– Плохой пример, – нахмурившись, сказал Кузьма Андреевич.

– Его Боженька накажет, – тоненьким голоском вдруг заявил Саша Иманов.

– Не зарывай в землю – я имею в виду, надо больше читать, искать, в чем твое призвание. В конце концов, не сидеть на одном месте и ждать, что тебе поднесут на блюдечке. – Кузьма Андреевич встал, сдвинул шляпу на затылок. – Ну что, таланты, будем тренироваться.

Мы с должным вниманием выслушивали его рассуждения о тенденциях в мировом футболе, о наших перспективах, и с нетерпением ожидали главного события – раздачи профсоюзных талонов. Получая паек с копчеными косточками и сосиской, мы даже себе не верили, что судьба однажды повернется к нам такой приятной стороной. Да мы теперь всех раскатаем под орех! И что скоро признанные мастера кожаного мяча и все болельщики Советского Союза будут выискивать наши фамилии в подшивках газет – ведь мы только начинаем, а они уже давно на пенсии.

Все бы ничего, но была у Кузьмы Андреевича слабость: как и все артистически увлекающиеся люди, он запивал. Подолгу и тяжело. Пьяный человек – в тягость всем. Тут никакие рассолы не спасали. Более того, Колька начинал грозить матери выгнать приживалу из дома. В такие запойные дни из дома Дьячковых с надрывом доносилась песня про сына рыбака.

Я родился на Волге, в семье рыбака,

От семьи той следа не осталось.

Мать безумно любила меня, дурака,

Но судьба мне ни к черту досталась.

Я в родимой семье был работник плохой,

Не хотел ни пахать, ни портняжить,

И ушел я с веселой блатною братвой,

Приучился по свету бродяжить…

Мы жалели Кузю и готовы были слетать в магазин и привезти ему пивка или чего-нибудь покрепче на опохмелку. Передвигаться самостоятельно ему было противопоказано, поскольку все знали, если он сам доковыляет до ближайшей точки, то обратно его обычно привозили – зимой на санках, а летом на тачке или на велосипедах. Кто-то из старших рассказывали, будто бы Кузьма Андреевич в прошлой, недосягаемой для нашего понимания жизни учился в духовной семинарии, но за свои непотребные частушки среди братии был изгнан и далее у него начался непростой путь на подмостках и на подносках.

Все сказанное о нем подтверждалось, когда к нам на улицу для разных треб прихожан приходил священник отец Даниил, служивший неподалеку в храме Михаила Архангела, где регентом служил наш Кузя. Данилу, когда мама приглашала к нам в дом, я почему-то боялся, поскольку мне казалось, что он видит всех насквозь и обязательно меня накажет. А наказывать было за что.

Кузьма Андреевич приглашал отца Даниила к себе, они садились за стол, хозяйка накрывала стол, причем Полина усаживала гостя рядом с фикусом, чтобы отец Даниил мог видеть передний угол, где на полочке, покрытой белой скатеркой, стояла икона Николая Чудотворца. Полина продолжала ходить в храм и петь на клиросе, и многие визиты отца Даниила на нашу улицу устраивались при ее участии. Помолившись, они принимались за трапезу. Полина за стол не садилась, стояла у двери; не так часто такой гость бывал в ее доме.

Отец Даниил с Кузьмой Андреевичем выпивали стопку-другую, и между ними начинались дискуссия о предназначении человека в этой жизни, о той роли, которую должен нести верующий человек в те места, где культурных людей раз-два и обчелся.

– Я давно хотел поговорить с тобой, отец Даниил. Честно признаюсь, гордыня не давала, – начинал Кузьма Андреевич. – Многое чего мне довелось испытать в жизни. И то хотелось попробовать, и другое. Мне доверяли. Вот ты мне, отец Даниил, доверял?

– Кому многое дано, с того и спрос особый, – кивал головой тот. – Выбрать правильную линию в жизни непросто.

– Вот и я о том же! – восклицал Кузьма Андреевич. – Виноват я перед вами, да и перед людьми стыдно. Я ведь не насовсем уходил из храма и не за деньгами, как многие думают.

– Решил у меня под боком водочки попить, – встревала в разговор Полина. – Вон и Кольку начал приучать.

– Я тебе слова не давал, – серчал Кузьма Андреевич. – Вот возьму и уйду. Завтра же!

– Отсюда из предместья две дороги: одна в места не столь отдаленные, другая в диспансер, – спокойным голосом сказала Полина. – Да и куда ты, Кузьма, от себя уйдешь?

– А ведь верно, куда? – подумав немного, сказал Кузьма Андреевич.

– Да, бывает так, что выбор без выбора, – раздумчиво сказал отец Даниил. – Надо выбирать что-то одно.

– Когда-то я у бабушки нашел Библию. Начал читать, и вычитал: все суета сует и томление духа. Мудрый умирает наравне с глупым. Это мне крепко запало, – уже тише ответил Кузьма Андреевич.

– Слова из уст глупого губят его же, – подумав немного, ответил отец Даниил. – Двоим лучше, чем одному. Когда один упадет, а другого нет, который бы поднял его.

– Отец Данила, нет человека на земле, который бы делал добро и не грешил бы. Я здесь, на этой улице, свое детство увидел. Только уже взрослыми глазами. Непонятно самому, но захотелось мне не суеты, а той жизни, которая бы меня поглощала целиком. Признаюсь, своих детей не завел, дома не построил, дерева не посадил. А вот в этих пацанах себя разглядел. Не того, который томится, а чего-то строит, созидает. И становится нужным людям.

– Ты их, – тут отец Данила показывал пальцем в открытое окно, где торчали наши головы, – развращаешь. Что, ты думаешь, они не видят твои прегрешения?

– Скажи, скажи ему, батюшка. А то он не знает удержу, – вновь встряла в разговор Полина. – Бывает, его ребята на санках еле живого привозят.

– Уважаемая, еще раз напоминаю, слóва вам никто не давал! – обрывал ее Кузьма Андреевич. – Я с ними общаюсь. Учу уму-разуму. И они меня кой-чему учат. Вот недавно иду, смотрю: навстречу по земле мне катит мяч. Я возьми и – что есть силы по нему. И вдруг мне почудилось, что я не по мячу, по налитому чугуном земному шару влупил. Больше месяца в гипсе провалялся.

– Все как в жизни, – задумчиво проговорил Даниил. – Про твою оплошность мне Полина рассказывала. Порою, бывает, замах делаем на что-то легкое. А на деле любая мелочь может оказаться трудным, неподъемным занятием.

– Но я перетерпел – ведь пацаны. Я сам таким был, – подхватил Кузьма Андреевич. – Я пошел дальше. Вот недавно, например, мы выиграли первенство района среди дворовых команд. Можем и мы, оказывается. А разговоров! И не только хороших. Многим не дают покоя талоны! Мол, я их чуть ли не все пропил! Обижать детей – последнее дело. Они же голодные! А на пустой желудок, сам знаешь, не поется и не играется.

– Ногами в жизни многого не добьешься, – подумав немного, заметил отец Даниил.

– О, о, о! Руками они уже многое чего могут! – воскликнул Кузьма Андреевич. – Будьте уверены! Время у них сейчас самое опасное. Могут и туда, где Макар телят не пас, а могут и в другую, правильную сторону пойти. Вот что молодому парню надо? Образование – государство дает, хорошее, плохое – не мне судить. А дальше? – Кузьма Андреевич махнул рукой. – От церкви они, к сожалению, отгорожены. Тут и наше государство постаралось, и мы сами общего языка с ними не находим. А вот простые вещи им понятны. Они уже и сейчас понимают или скоро поймут: деньги есть – Кузьма Андреевич, денег нет – дворовый пес.

– Не каждый и не сразу находит свой путь к Богу, – нахмурился отец Даниил. – Не сразу, но находят.

– Каждый зарабатывает себе на хлеб, как может, – уже не слушая своего собеседника, продолжил Кузьма Андреевич. – Один лезет с кайлом в шахту, другой выходит на большую дорогу, третья – на панель. Вы крестите, а я пою. Только не с клироса, а со сцены. Пою те слова, которые им понятны.

– Представляешь, кем бы стал Пушкин, если бы ему, младенцу, твои песни пела Арина Родионовна, – устало улыбался отец Даниил. – У тебя же, Кузьма, редкий слух. И на что ты его тратишь? Вспомни притчу о зарытом в землю таланте.

– Ты что, думаешь, я не помню! Я даже иногда эту притчу рассказываю.

– Кому?

– Ребятам.

– И что, понимают?

– Не все и не сразу.

– Вот мы взрослые, и то не сразу друг друга понимаем, – засмеялся отец Даниил. – Сейчас у нас получается разговор глухого со слепым. Вот что тебе скажу, Кузьма. Возвращайся. Я вижу, не все у тебя ладно.

– Знаешь, отче, мне одно время приходилось выступать в ресторанах. А рядом за столиками сидели девицы-танцовщицы и ждали, когда их снимут денежные клиенты. Я пел, они вальсировали.

– Есть одно церковное понятие – «плясания на позорищи», я имею в виду сцену. Это всегда считалось неприличным, и особенно, если в нем участвуют женщины, посколькувозбуждают у зрителей страсть и похоть. Ну, мне пора, – устало сказал отец Даниил. – Пожалей Полину Ивановну. У тебя на душе неладно, и у нее от этого в семье пошел разлад.

– Знаешь, отче, когда я прочел писание, то понял, я – пропащий человек! Мне так не жить, – уже другим, поникшим голосом ответил Кузьма Андреевич. И, помолчав немного, вдруг прочел: – И я не верил правде той, боясь обмана, к истине ревнуя. Представ пред Богом, все ж смогу промолвить только: аллилуйя!

Отец Даниил обнял Кузьму Андреевича, троекратно расцеловал и хорошо поставленным голосом прочел Пушкина:

Владыко дней моих! Дух праздности унылой,

Любоначалия, змеи сокрытой сей,

И празднословия не дай душе моей.

Но дай мне зреть мои, о Боже, прегрешения.

Да брат мой от меня не примет осуждения,

И дух смирения, терпения, любви,

И целомудрия мне в сердце оживи.

Полина Ивановна перекрестилась, затем подошла к отцу Даниилу для благословения, сказав, что сегодняшний день наполнил ее сердце тихой радостью и она благодарна Господу, что батюшка согласился посетить ее скромную обитель.

– Все в руках Господа нашего Иисуса Христа, – благословляя, сказал отец Даниил.

Что ощущает человек, который стоит не на сцене, а на улице, выставив свое творчество для продажи, я ощутил уже взрослым человеком. Однажды меня вместе с другими писателями пригласили поучаствовать в книжной ярмарке. У меня оставалась пара пачек своих книг, которые сохранились еще с советских времен.

Издавать книги и жить их изданием при наступившем капитализме стало непросто, приносишь рукопись издателю, он говорит: рукопись нас устраивает, но нужны деньги на издание. Тот счастливчик, который находит деньги, должен вывезти тираж к себе домой или в гараж, далее начинался торг с продавцами. Те спрашивали, какая цена устроила бы автора? Если автор задирал цену, книгу возвращали: мол, продавай сам. И большинство, поторговавшись для приличия, соглашалось с грабежом. А это означало, что продавец, не пошевелив пальцем, не вложив и толики своих умственных способностей для издания, клал к себе в карман половину, а то больше стоимости проданной книги.

Я стоял за столиком в центре города на одной из самых населенных потенциальными покупателями торговой улице. Мимо тек поток людей. Они в своих объемных сумках в клеточку тащили свою поклажу, равнодушно смотрели сквозь наш небольшой строй, и я с каким-то отстраненным чувством смотрел на этих, непонятных мне людей, для которых торговля стала обыденным и привычным занятием. Они растекались по переулкам, дворам и магазинам, заполняя все пространство. Иногда из этой равнодушно текущей реки все же выплывали с вполне осмысленными выражениями лиц, скорее всего, бывшие читатели, они подходили к столикам, смотрели обложки книг, затем листали страницы. И тогда у меня, как у охотничьей собаки, замирало сердце, я торопливо подходил к столику, думая, что, возможно, у людей появятся вопросы к автору. Но, видимо, у этих людей, как и у меня, не было денег, они листали книги из прежнего любопытства. До этого я уже успел для себя отметить, что все же одному, самому расторопному, коллеге поэту удавалось продать свои творения книголюбам или любителям автографов. Но для этого он проявлял незаурядную хватку.

И тут среди толпы я заметил одетого во все черное старика. На ногах у него были старые стоптанные башмаки. Из-под рясы выглядывали обжеванные мятые брюки.

«Сегодня и священники живут небогато», – подумал я и отвернулся. Священник прошел вдоль столиков и неожиданно остановился около моего. Взял книгу повертел ее, раскрыл, полистал страницы, поискал кого-то вокруг глазами. Затем посмотрел на картонку, где была указана цена, полез в карман, достал смятую бумажку и положил в приготовленную картонку.

И тут до меня сквозь толщу времени донеслось. Да это же наш Ковбой – Кузьма Андреевич Сверчевский! Конечно, он сильно сдал, подсел, волос стало поменьше, они были какого-то серого мышиного цвета. Но это, несомненно, был он, тот самый Кузя, достопримечательность нашего детства! О том, что он еще есть, и топчет грешную землю, я даже и не подозревал. Слышал я, что Колька, женившись, начал диктовать свою волю, заставляя мать ходить только по одной половице. Доставалось и Кузьме Андреевичу, когда тот пытался помирить мать с сыном. Дело закончилось плохо: как-то утром нашли Полину Ивановну в петле. После похорон Кузьма Андреевич ушел из дьячковского дома.

– В чем пришел, в том и ушел, – говорили на улице. – Вызвал такси и перед тем как забраться в машину, приподнял потертую шляпу Ковбоя, приветствуя тех, которые пришли поглазеть на его отбытие с улицы.

– Грешен я перед вами, люди. Простите, если сможете, – сказал он.

Больше его никто не видел. И вот, спустя много лет, неожиданная встреча!..

Content

Валерий Хайрюзов
Болотное гнездо
(сборник)

Болотное гнездо

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Луговой мотылек

Стюардесса

Оленьи камусы

Волчонок

Амурские ворота

Нойба

Второй закон Ньютона

Двое в осеннем городе

Мама, сегодня я летал во сне

Песня ковбоя