Михаил Елисеев

Войны и битвы скифов

© Елисеев М. Б., 2016

© ООО «Издательство «Вече», 2016

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2016

От автора

И не только в Европе, но даже и в Азии нет народа, который сам по себе мог бы устоять против скифов, если бы они были едины.

Фукидид

Когда начинается разговор о скифах, то первое, что приходит на ум, – не достижения этого народа в искусстве и хозяйственной деятельности, а такие понятия, как «скифская война» и «малая война». Народ скифы долгое время оставался непобедим. Даже такие великие цари и полководцы, как персидские владыки Кир II и Дарий I, а также Александр Македонский, ничего не смогли с ними сделать. Их военные предприятия против скифов закончились в лучшем случае безрезультатно, а в худшем – стоили жизни. И только Митридату Евпатору, царю Понта, удалось подчинить этот народ своей воле. Но произошло это тогда, когда наступил закат скифской эпохи и от былой военной мощи скифов остались только воспоминания.

Скифская тактика и стратегия поражали воображение современников. Внезапные нападения и стремительные отступления, заманивание врага в глубину своей территории и изматывание его войск, грамотное использование географических и климатических условий, а затем, когда противник ослаблен, атака всеми силами и сокрушительный разгром – вот главные элементы военного искусства этого народа. И так исторически сложилось, что, когда сами скифы канули в Лету, их боевые традиции остались жить, и не просто жить, а оказывать существенное влияние на ход мировой истории. Достаточно вспомнить войны римлян с парфянами и крестоносцев с сарацинами.

Примечательно, что армии, против которых воевали скифы, исповедовали совершенно разные тактические приемы. Если говорить о персах, то мы увидим, что у них в войсках преимущественно использовались отряды лучников и метателей дротиков, причем это относится как к коннице, так и к пехоте. Отряды панцирной кавалерии и тяжелых пехотинцев (включая элитный корпус «бессмертных») были тем самым костяком армии, опираясь на который действовали легковооружённые войска. Персы были прекрасными стрелками из лука, многие из них обучались этому искусству с детства, и им было чем ответить скифам. К тому же армии первых персидских царей были достаточно мобильными и могли успешно противостоять скифским конным лучникам. Однако тем не менее два больших похода против скифов закончились для персов весьма плачевно, и дело здесь уже не в организации войск, а правильно выбранной стратегии.

Совсем по другому принципу была создана военная организация Александра Македонского. Говорить о том, что македонцы и их союзники превосходили скифов в стрельбе из лука, не приходится, но в армии Александра мобильные войска всегда были на ведущих ролях. Знаменитая пеонийская кавалерия, легкая фракийская конница, кавалерийские отряды азиатских союзников были грозной силой. А наемные критские лучники славились на все Восточное Средиземноморье. Если к этому добавить, что сам Великий Македонец был полководцем, равному которому не знала история, то шансы скифов в грядущем противостоянии сводились к минимуму. Но тем не менее…

Что же касается армии Митридата VI Евпатора, то она была симбиозом как македонской военной школы, так и боевых традиций Ахеменидов. Классическая эллинистическая армия Востока. Наряду с фалангой в ней применялись боевые колесницы, а закованная в доспехи кавалерия действовала вместе с многочисленными легковооруженными контингентами, набиравшимися в восточных областях царства Митридата. С другой стороны, те же скифы и сарматы в качестве наемников воевали под знаменами Евпатора. Но все же главной причиной победы царя Понта над скифами стала не гениальность понтийских стратегов, а то, что сама Скифия уже катилась к закату. Оттеснённые сарматами в Крым, скифы, зажатые на полуострове, не могли уже вести ту маневренную войну, к которой привыкли. Некуда стало отступать, негде стало маневрировать. Да и наличие столицы – Неаполя Скифского – заставляло их воевать по-другому. А в лобовом столкновении против армии Митридата, как выяснилось, шансов у скифов не было.

И в заключение хотелось бы отметить вот что. Цель данной работы была вполне конкретная – показать те войны и битвы, в которых стратегия и тактика скифов проявилась особенно ярко. В некоторых главах мне показалось необходимым более подробно рассказать о тех царях и полководцах, которые воевали со скифами, и дать краткое описание вооружения и тактики находившихся под их командованием армий. Это было сделано для того, чтобы было более понятно, с кем же пришлось иметь дело легендарному народу и почему их победы произвели столь яркое впечатление на современников и потомков.

Историю скифов, их повседневную жизнь, обычаи, а также многочисленные проблемы, связанные с появлением этого народа и его исчезновением, я не рассматривал. Тому, кто хочет подробно об этом узнать, есть смысл прочитать книгу С. В. Алексеева и А. А. Инкова «Скифы: исчезнувшие владыки степей» – там всё описано ясно и доступно.

Моя книга о скифах первый раз выходила в 2012 году. Для данного издания я практически переписал текст заново, убрав оттуда все сомнительные пассажи, которые в своё время были вставлены в текст по настоянию издательства. Также работа была значительно расширена, в частности, я посчитал необходимым сделать главу о битве на реке Фат. Было привлечено значительно больше источников и научных монографий. В работе над книгой существенную помощь оказали материалы сайта «Митридат Евпатор и Боспор».

I. Кровавый пролог

Кто рассказал потомкам о скифах?

Я буду придерживаться общепринятых мнений.

Геродот

Наиболее полную информацию о жизни, обычаях и истории скифов мы получили от двух античных авторов – Геродота из Галикарнасса (484–425 до н. э.) и Марка Юниана Юстина (III в. н. э.).

Город Галикарнасс (современный Бодрум), основанный дорийцами на территории Малой Азии в VIII в. до н. э., был родиной «отца истории» Геродота. В наши дни у северной стены замка Святого Петра ему стоит памятник – Великий грек изваян в полный рост и сжимает в руке свиток. Геродот вёл активную политическую жизнь, был изгнан из города, некоторое время жил на острове Самос, а затем отправился путешествовать по миру. Он побывал в Египте, Ассирии, Вавилоне, Малой Азии, Северном Причерноморье, Фракии, исколесил Балканский полуостров от Пелопоннеса до Македонии. Во время своих странствий он начинает работу над «Историей». К этому выводу можно прийти исходя из следующего факта – когда в 446 г. до н. э. Геродот появится в Афинах, то будет читать отрывки из своего труда гражданам города. Но в Афинах историк долго не задержится. Его неугомонная натура не сможет усидеть на одном месте, и в 444 г. до н. э. он отправляется в Южную Италию, где принимает участие в основании колонии Фурия.

Рис. 1. Геродот. Национальный музей Рима. Фото Marie-Lan Nguyen

Труд Геродота «История» является не просто хроникой изложения исторических событий, в нём приведена масса сведений по географии и этнографии. Также автор рассматривает многие мифы и связанные с ними события, пытаясь разобраться, что в них является правдой, а что вымыслом. «История» Геродота как бы подразделяется на две части – в первой рассказывается об истории и географии стран Малой Азии, Ближнего Востока и Северного Причерноморья, а также история возвышения персидских царей. Вторая половина труда посвящена изложению греко-персидских войн, от Марафона до битвы при Платеях. Повествование о Скифии он помещает в четвёртой книге под названием «Мельпомена», где и рассказывает об обычаях, верованиях и быте этого народа в контексте похода персидского царя Дария I. Любопытен подход историка к этой теме – невзирая на оголтелый национализм эллинов, к скифам он старается подойти более-менее объективно, выделяя их на фоне остальных «варваров».

Другой важный источник по интересующей нас теме – это «Эпитома сочинения Помпея Трога “Historiae Philippicae” римского историка Марка Юниана Юстина, жившего в III в. н. э. Юстин был автором извлечения из не дошедшего до нас обширного исторического труда в 44 книгах раннего римского историка Помпея Трога. Трог жил на рубеже I в. до н. э. – I в. н. э. и написал сочинение, которое называлось «История Филиппа» («Historiae Philippicae»). Оно было посвящено отцу Александра Великого, царю Филиппу II. В «Истории Филиппа» рассматривались походы Александра Македонского, войны диадохов и эпигонов, а также противостояние римлян с эллинистическими монархиями Востока. Примечательно, что в работе над своей «Историей» Помпей Трог пользовался источниками, которые отражали точку зрения врагов Рима, и это делает его произведение особенно ценным. К сожалению, от 44 книг ничего не сохранилось, за исключение «Прологов», в которых приводится краткое содержание глав «Истории Филиппа» и извлечений Марка Юниана Юстина.

Извлечение Юстина содержит обзор всемирной истории, но основное внимание он уделяет истории македонской, которую он рассматривает от мифических времен до I в. до н. э. Повествование Юстина отличается простотой и доступностью изложения, заключает в себе много интересного, но при этом не следует тщательной хронологической последовательности событий. Марк Юниан, подвергнув труд Помпея Трога основательной переработке, подобно Плутарху, заостряет главное внимание на описании наиболее занимательных и поучительных фактов. Пусть иногда и недостоверных, но верно передающих колорит эпохи. Ценность этой работы трудно переоценить, так как она доносит до нас уникальную информацию, которую невозможно найти у других античных авторов.

Рис. 2. Памятник Геродоту в Бодруме (античный Галикарнасс). Фото автора

Но для нас главное то, что Юстин уделяет значительное внимание скифам. Именно у него мы находим те ценнейшие сведения, о которых Геродот не знал или не счёл нужным упомянуть. Это, прежде всего, касается похода Кира Великого против «азиатских» скифов, когда автор даёт чёткую привязку к местности, где состоялась последнее сражение легендарного завоевателя. Помимо этого, Марк Юниан сообщает некоторые факты из древней истории этого народа. Например, это он донёс до нас версию Помпея Трога о большей древности скифов по отношению к египтянам. Также римлянин назвал имена первых скифских царей и указал на связанные с ними исторические события.

Сведения о скифах есть в сочинении другого римского историка, Орозия Павла, жившего в 380–420 г. н. э. в провинции Галлеция на территории Пиренейского полуострова. Его «История против язычников в семи книгах» охватывает события с древнейших времён до 417 г. н. э. Но дело в том, что при написании своего произведения историк пользовался как источником работой Юстина, и его сведения во многом дублируют сообщения из «Истории Филиппа».

Ценнейшие известия о географии и истории Северного Причерноморья содержатся в работе греческого историка и географа Страбона (64–24 до н. э.). Его «История» до наших дней не дошла, зато «География» в 17 книгах сохранилась почти полностью. Сам учёный был родом из Амасии[1], города, который с 281 г. до н. э. по 183 г. до н. э. был столицей Понтийского царства. Родственники Страбона входили в ближайшее окружение последнего великого эллинистического правителя – Митридата VI Евпатора. Во время войн царя с Римом один из предков географа перебежал на сторону завоевателей, и в итоге он сам и его потомки получили римское гражданство. Для изучения истории скифов интерес представляет VII книга «Географии» (Истр, Германия, Таврика, Скифия), где Страбон рассказывает о Тавриде и окружающих её народах. Помимо географических и этнографических данных, в этом разделе встречаются исторические сведения, которые отсутствуют в других источниках. Например, информация о походах понтийского стратега Диофанта против скифов.

Подробные сведения о войне скифов с Александром Македонским мы находим у римского историка и географа Луция Флавия Арриана. Это тот самый Арриан, который написал «Анабасис Александра». Родился Арриан между 87 и 90 гг. н. э., умер между 169 и 180 гг. н. э. Уроженец города Никомедия в Малой Азии[2], он занимал ряд высших должностей в Римской империи. Был римским наместником Каппадокии в 131–137 гг. н. э., где зарекомендовал себя грамотным полководцем и разумным администратором.

Рис. 3. Страбон. Гравюра XVI века

Арриан был автором исторических и географических трактатов – об Индии, о жизни и походах Александра Македонского; любитель псовой охоты, он написал книгу «Об охоте». Но для нас представляет интерес книга четвёртая «Анабасиса Александра». В ней историк рассказывает о причинах, которые привели великого полководца к вооружённому конфликту со степняками, и о битве на реке Яксарт, где македонский базилевс сразился с «азиатскими» скифами в открытом бою. Также Арриан описывает бой на берегах речки Политимет, где согдийский полководец Спитамен, командуя отрядами наемных скифов, наголову разгромил македонское войско. Несомненный интерес представляют ещё два трактата Луция Флавия – «Тактика (Тактическое искусство)» и «Диспозиция против аланов».

Работы Арриана прекрасно дополняет труд римского историка I в. н. э. Квинта Курция Руфа «История Александра Великого Македонского». «История» была написана в 10 томах, но сохранились лишь тома с III по X. Две первые книги, в которых предположительно излагались события от воцарения Александра до его похода в глубь Малой Азии, утрачены. Нас же интересует книга VII, в которой описывается Среднеазиатский поход Великого Македонца. В отличие от Арриана Курций Руф излагает не только ход боевых действий, но и рассказывает о тактике скифов, некоторых их обычаях. Он же сообщает такие подробности их противостояния с македонцами, о которых не упоминает Арриан. Правда, иногда историк ошибается и путается, но при сопоставлении его работы с трудом Арриана мы получаем довольно подробную картину войны Александра Македонского против скифов.

Сведения о противостоянии «европейских» и «азиатских» скифов с армиями персидских царей Кира Великого и Дария I есть в «Военных хитростях» Полиена – уроженца Македонии, который делал карьеру адвоката в Риме во время правления Марка Аврелия. Это сочинение представляет не только образцы военных хитростей, но также рассказывает о некоторых интересных фактах из военной и политической истории Древнего мира. Судя по всему, эти сведения собраны Полиеном из самых разных не дошедших до нас источников и потому весьма любопытны – примером здесь может служить история о сарматском набеге на резиденцию скифского царя.

Большую ценность представляет сочинение греческого писателя Лукиана из сирийского города Самосаты (120–180 н. э.) «Токсарид, или Дружба». Хорошо образованный и практиковавший адвокатом в Антиохии на Оронте, Лукиан много путешествовал, изучал право в Афинах, а в зрелые годы стал прокуратором Египта. Наследие Лукиана довольно обширно, оно включает философские диалоги, сатиры, биографии, а также романы о приключениях и путешествиях. Автор смело и едко высмеивает как уходившее язычество, так и наступающее на него христианство, а заодно откровенно потешается над мифологическими образами. В «Токсариде», построенном в форме диалога и состоящем из двух циклов, рассказывается о подвигах во имя дружбы. Первый цикл посвящён грекам, второй – скифам, и по своему характеру он гораздо более мрачный и трагический, чем первый. При этом автор пытается показать скифов как людей, ничем по своей сути не отличавшихся от «просвещённых» эллинов, а в некоторых случаях даже превосходящих своих более цивилизованных собратьев. Также Лукиан показывает страшные картины нашествия сарматов на исконные земли скифов, и тот отчаянный отпор, который они давали захватчикам. Таким образом, можно сделать вывод о том, что история скифов неплохо освещена в античной традиции и в этом отношении им повезло гораздо больше, чем некоторым другим народам.

Тактика и вооружение

Когда скиф убивает первого врага, он пьет его кровь. Головы всех убитых им в бою скифский воин приносит царю. Ведь только принесший голову врага получает свою долю добычи, а иначе – нет.

Геродот

Просвещённые греки, очень нетерпимо относившиеся к варварам вообще и испытывающие к ним неприкрытое презрение, проявляли снисходительность именно к скифам – факт сам по себе довольно примечательный. Писавший историю Александра Великого римский историк Курций Руф, который пользовался греческими источниками, оставил довольно любопытное замечание об этом кочевом народе. «Скифы, в отличие от остальных варваров, имеют разум не грубый и не чуждый культуре. Говорят, что некоторым из них доступна и мудрость, в какой мере она может быть у племени, не расстающегося с оружием». А вот что о них пишет другой античный автор, Лукиан из Самосаты: «Действительно, скифы были не только искусными стрелками из лука, не только превосходили других в воинском деле, но умели также убеждать своей речью». Одним словом, в глазах эллинов скифы стояли особняком на фоне остальных варваров.

Если исходить из работ античных историков, то территория, которую они называют Скифией, занимала огромные пространства – это степи от нижнего течения Дуная, Северного Причерноморья, Крыма и Дона и далее на Восток. А там, на территории современных Казахстана, Туркестана и Узбекистана, обитали те племена скифов, которых народы Азии, в частности персы, называли саками. Историки Античности окрестили саков «азиатскими» скифами, зато персы называли скифов, живших в Европе, «заморскими». Курций Руф даёт приблизительное описание Скифии в тех пределах, в каких она представлялась людям той эпохи, при этом всячески подчеркивая идентичность как «европейских», так и «азиатских» скифов. «Танаис (Дон) отделяет бактрийцев от скифов, называемых европейскими. Кроме того, он является рубежом Азии и Европы. Племя скифов, находясь недалеко от Фракии, распространяется на восток и на север, но не граничит с сарматами, как некоторые полагали, а составляет их часть. Они занимают еще и другую область, прямо лежащую за Истром (Дунаем), и в то же время граничат с Бактрией, с крайними пределами Азии. Они населяют земли, находящиеся на севере; далее начинаются дремучие леса и обширные безлюдные края; те же, что располагаются вдоль Танаиса (Дона) и Бактра, носят на себе следы одинаковой культуры».

Но вот что занятно: описывая войну Александра Великого с племенами саков, Курций Руф реку Яксарт (Сырдарья) тоже называет Танаисом (Доном), считая, что это одна и та же река. Римский историк пребывает в полной уверенности, что так оно в действительности и есть. Это видно из той фразы, которую он приписывает скифским послам во время переговоров с македонским царём: «Впрочем, ты будешь иметь в нас стражей Азии и Европы; если бы нас не отделял Танаис (Яксарт), мы соприкасались бы с Бактрией; за Танаисом (Доном) мы населяем земли вплоть до Фракии; а с Фракией, говорят, граничит Македония. Мы соседи обеих твоих империй, подумай, кого ты хотел бы в нас иметь, врагов или друзей». Из этих речей следует, что территория, занимаемая скифскими племенами, была поистине огромной. Впрочем, так оно и было в действительности: «Но теперь установлено, что скифские племена жили в Средней Азии, на территории современного Казахстана, и были известны под именем массагетов; европейские скифы жили в прикаспийских и в причерноморских степях и на территории, которую в настоящее время занимают Венгрия, Румыния и Болгария» (Е. А. Разин).

Геродот пишет, что скифы, которые проживали в Европе, называли себя «сколоты» и были разделены на несколько племён – паралаты, авхаты, траспии и катиары. Согласно свидетельству «отца истории», мы знаем, что главенствующие положение среди скифских племен занимали царские скифы, чьи владения находились на востоке, в крымских и донских степях. Они кочевали вплоть до Борисфена (Днепра), а на его правом берегу жили племена каллипидов, алазонов и скифов-пахарей, которые, в отличие от своих кочевых сородичей, занимались земледелием, на что и указал Геродот: «Ближе всего от торговой гавани борисфенитов[3] обитают каллипиды – эллинские скифы; за ними идет другое племя под названием ализоны. Они наряду с каллипидами ведут одинаковый образ жизни с остальными скифами, однако сеют и питаются хлебом, луком, чесноком, чечевицей и просом. Севернее ализонов живут скифы-земледельцы. Они сеют зерно не для собственного пропитания, а на продажу». Торговали же скифы-земледельцы в первую очередь с греками. Отношения между двумя народами были довольно тесными, скифы даже несли в Афинах службу в качестве стражников.

В отличие от «европейских» скифов, которые имели очень крепкие связи с греческими колониями в Северном Причерноморье, их «азиатские» собратья таких контактов не имели. Именно это имел в виду один из их вождей, когда говорил Александру Великому: «Я слышал, что скифские пустыни даже вошли у греков в поговорки. А мы охотнее бродим по местам пустынным и не тронутым культурой, чем по городам и плодоносным полям». По мнению тех же эллинов, «азиатские» скифы являлись куда более дикими, чем их живущие на Западе собратья. Но о скифах, проживающих далеко на Востоке, разговор будет отдельный, а теперь пора рассмотреть вооружение и тактику легендарного народа.

* * *

Когда заходит речь о скифских воинах, то перед глазами сразу же появляется конный лучник, который, развернувшись в седле, поражает стрелой противника. «Скифский выстрел» потрясал воображение современников, и они недаром так его прозвали. Лук всегда был главным оружием этого народа, и именно благодаря ему были одержаны самые знаменитые скифские победы. Наиболее распространённым был короткий лук, 70–80 см в длину, его эффективное поражение цели достигало 40 м, а максимальная дальность стрельбы была примерно 120 м. Но помимо коротких луков, скифы использовали и длинные луки, около 127 см, – в пользу этого утверждения говорит то, что стрелы были разной длины. Е. В. Черненко в своей книге «Скифские лучники» отмечал следующий момент: «Длина скифских стрел колебалась от 42,0 см до 85,0 см. Древки были гладкие, отшлифованные, оканчивающиеся небольшим расширением, образующим ушко с выемкой для тетивы. Окраска древков представляла собой чередование полос: красных, черных, белых, желтых». Вес стрел колебался от 15 до 25 г. В колчан их влезало примерно 200 штук, что было засвидетельствовано археологическими раскопками, поскольку в одном из курганов был найден горит, где лежало около 180 наконечников.

Рис. 4. Васнецов В. Битва скифов со славянами

Каждый из скифов являлся воином, его принадлежность к определённому роду войск зависела от имущественного положения и статуса. Незнатные и менее состоятельные воины образовывали многочисленную легкую конницу. Конные стрелки не имели тяжелых доспехов, кроме луков они были вооружены копьями, дротиками и акинаками. Акинак – короткий скифский меч, с клинком длиной от 40 до 60 см. Акинаками скифы владели весьма искусно, многие бойцы сражались, имея в каждой руке по мечу. Из доспехов воины лёгкой кавалерии носили простые кожаные панцири, усиленные металлом в виде бронзовых блях и пластин. Также большое распространение получили защитные боевые пояса, которые в свою очередь делились на простые, изготовленные из кожи, и пояса с пластинчатым металлическим набором. Голову скифского всадника защищала меховая или войлочная шапка, которая, как и панцирь, могла быть укреплена металлическими пластинами. Эта знаменитая шапка есть на многих изображениях скифов.

Рис. 5. Скифские воины. Рельеф чаши из кургана Куль-Оба

«Стрелой мы поражаем врагов издали, а копьем – вблизи» – так, по свидетельству Курция Руфа, сказали скифские вожди Александру Великому о своей тактике боя. Главной ударной силой этого народа являлась тяжёлая конница. Основным оружием скифского тяжеловооруженного воина было копьё, длиной до 1,65 м. Иногда оно достигало и 3,2 м. Это было установлено в результате археологических раскопок погребальных курганов на территориях, где проживали скифы. Нет никаких сомнений, что эти погребения являлись местом захоронения племенной знати, о чём можно судить по сделанным находкам. На их основании можно представить, как выглядел воин скифской тяжёлой кавалерии. Наездника защищали бронзовый шлем, панцирь и панцирные штаны, вооружён же он был копьём, мечом и луком. Многие воины использовали для ближнего боя секиры, а в качестве средства защиты ещё и щит. Примечательно, что и конь был тоже прикрыт доспехами. «Так же и коням они надевают медные панцири, как нагрудники», – рассказывает Геродот об этих войсках. Именно эти тяжеловооружённые всадники и явились предтечей знаменитых парфянских катафрактариев, которые по праву считались лучшей тяжёлой конницей Древнего мира.

Панцири всадников тяжёлой скифской кавалерии подразделялись на два вида – пластинчатые и напоминающие кирасы. Пластинчатые доспехи изготавливались из кожи, которая укреплялась рядами наложенных пластин из кости, бронзы и железа. Что характерно, количество панцирей, изготовленных из бронзы, было невелико. Большую часть делали из железа, которое стало главным материалом для пластин, которые вырезались из металла ножницами или вырубались зубилом. Для украшения часть железных пластин покрывали золотом, бронзовые же тщательно полировали, создавая иллюзию, что доспехи позолочены. Металлические пластины покрывали кожаную основу панциря несколькими слоями и делали его достаточно надежным. Подобные доспехи могли хорошо защитить воина от стрелы, акинака или брошенного копья.

Однако сильный копейный удар мог пробить и панцирь, но это могло произойти лишь при прямом столкновении двух закованных в доспехи всадников. Наглядный пример подобного поединка мы находим в «Анабасисе» Ксенофонта, где во время битвы при Кунаксе встретились царь Артаксеркс и его младший брат Кир, претендент на трон. «Кир увидел царя с его многочисленным окружением и сразу же, не удержавшись, воскликнул: “Я вижу его!” – и ринулся на Артаксеркса, поразил его в грудь и ранил сквозь панцирь». Удар явно был страшной силы и мог быть нанесён только во время кавалерийской атаки на быстро мчавшемся коне, в противном случае вряд ли царский панцирь был бы пробит.

Очень интересное наблюдение о защитном вооружении скифов делает Е. В. Черненко в своей работе «Скифский доспех»: «Следует отметить также то обстоятельство, что наборный панцирь имел бóльшую степень надежности, чем кираса. Несмотря на то что каждая отдельная пластина набора была тоньше, чем кираса, продуманная система размещения чешуи приводила к тому, что в любом месте доспеха образовывался слой из трех-четырех пластин. Если при ношении кирасы сила нанесенного по ней удара почти вся сосредоточивалась в самой точке удара, то удар по наборному панцирю в значительной степени распространялся на соседние части доспеха. Кроме того, его сила во многом ослабевала при разрушении выгнутых пластин, гасилась за счет упругости основы и тела».

Но кроме защитных функций у подобных доспехов должно было быть ещё одно немаловажное качество – поскольку все скифы были прирождёнными стрелками из лука, то и панцирь не должен был сковывать их движения. Стрельба из лука требует достаточной подвижности, и подобный пластинчатый доспех её обеспечивал, хотя много панцирей изготавливалось с длинными рукавами. В целом же было надёжно и практично.

Шлемы скифы изготавливали из бронзы, они были простыми, полукруглой формы и с вырезом для лица. Но, наряду с коваными шлемами, встречаются и наборные, из чешуи и пластин. В дальнейшем среди скифов получают широкое распространение шлемы других народов, которые завозились к ним от соседей. В частности, греков к ним попадали аттические, халкидские и коринфские шлемы. Простые воины позволить себе подобной роскоши не могли, а вот аристократам это было вполне по средствам, что и подтвердили многочисленные археологические находки.

Теперь о другом важнейшем элементе защиты скифского всадника – щите. Щиты изготавливались из дерева, но были и сплетённые из лозы, наподобие тех, которыми пользовались персы. Они обшивались толстой кожей, однако встречались и такие, чью поверхность покрывали сплошной бронзовой или железной пластиной. Был и особый род щитов – щиты с панцирным покрытием, поверхность которых была защищена металлическими пластинами или железной чешуёй. Таким образом, мы видим, что скифы обладали прекрасной тяжёлой кавалерией, хорошо вооружённой и надежно защищённой. Другое дело, что она не была достаточно многочисленной по сравнению с легковооружённой конницей.

А теперь несколько слов о знамёнах – какая же армия без знамён? К счастью, до наших дней дошли трактаты военачальника и историка Флавия Арриана «Тактика (Тактическое искусство)» и «Диспозиция против аланов», в которых он рассказывает об общественном строе и боевом искусстве народов Причерноморья. Вот он-то и оставил подробное описание знамён, под которыми сражались скифы: «Скифские военные значки представляют собой драконов, развевающихся на шестах соответствующей длины. Они сшиваются из цветных лоскутьев, причем головы и все тело вплоть до хвостов делаются наподобие змеиных, как только можно представить страшнее. Выдумка состоит в следующем. Когда кони стоят смирно, видны только разноцветные лоскутья, свешивающиеся вниз, но при движении они от ветра надуваются так, что делаются очень похожими на этих животных (драконов) и при быстром движении даже издают свист от сильного дуновения, проходящего сквозь них. Эти значки не только своим видом причиняют удовольствие или ужас, но и полезны и для различения атаки и для того, чтобы разные отряды не нападали один на другой».

Ну и наконец, о пехоте, поскольку без неё ни одна армия мира не может вести боевые действия, какой бы тактики и стратегии она ни придерживалась. У скифов пехотинцы первоначально играли явно вспомогательную роль, но со временем их значение постепенно возрастало. Судя по всему, во время войн с Митридатом скифы пытались использовать свою пехоту в борьбе против фаланги, потому что одной конницей против этого строя воевать сложно, хотя и возможно. К тому же в связи со строительством большого количества фортификационных сооружений и переходом к обороне от вторжений сарматов скифским вождям приходилось волей-неволей заботиться о создании боеспособной пехоты. Блестящую характеристику этого рода войск у скифов дал Е. В. Черненко: «Вооружение пехоты, очевидно, было весьма разнообразным, без характерного комплекта. Сражались пехотинцы буквально тем, что под руку попадется. Доспехами им служила кожаная и войлочная одежда. Так, остроконечная скифская шапка, выполненная из шкуры или войлока, выполняла роль шлема. Даже в погребениях рядовых членов общин, образующих пехоту, нет оружия». Как говорится, добавить нечего.

* * *

«Одинаково стремительно мы преследуем и бежим» – это очередная цитата из разговора скифских вождей с Александром Македонским, её приводит Курций Руф. На мой взгляд, именно она отражает суть скифского взгляда на ведение боевых действий – стремительный отход и, когда враг утратил бдительность, не менее стремительная атака. Измотать противника, как можно больше ослабить его перед решающим столкновением, незаметно подвести под удар главных сил, а потом обрушиться всей мощью и уничтожить – вот главные составляющие скифских побед. Грамотно использовать местность и климатические условия, вести войну исходя из того, что ты можешь отступать сколько угодно и куда угодно. И при этом продиктовать противнику свои условия игры и навязать свою волю, хотя он, вероятно, вначале и не будет об этом подозревать.

Всё это будет повторяться с завидной регулярностью и приведёт к великим победам скифского оружия, но только до тех пор, пока их территория значительно не сократится и они не смогут позволить себе вести ту маневренную войну, к которой привыкли. Однако это произойдёт нескоро. Скифские воины всегда были грозой великих царей и полководцев, а сама их земля считалась могилой завоевателей. В этом смысле примечателен ответ царя Иданфирса, который тот дал персидскому царю Дарию I, объяснив суть скифской войны: «У нас ведь нет ни городов, ни обработанной земли. Мы не боимся их разорения и опустошения и поэтому не вступили в бой с вами немедленно… Но до тех пор, пока нам не заблагорассудится, мы не вступим в бой с вами» (Геродот). Созвучную мысль высказывает и историк Юстин, подчеркивая, что «народ скифский суров и в труде и на войне, телом невероятно силен; он не ищет ничего, что грозит утратой, а победив, не хочет ничего, кроме славы».

Очень точно охарактеризовал сущность скифской стратегии Геродот: «Среди всех известных нам народов только скифы обладают одним, но зато самым важным для человеческой жизни искусством. Оно состоит в том, что ни одному врагу, напавшему на их страну, они не дают спастись; и никто не может их настичь, если только сами они не допустят этого. Ведь у скифов нет ни городов, ни укреплений, и свои жилища они возят с собой. Все они конные лучники и промышляют не земледелием, а скотоводством; их жилища – в кибитках. Как же такому народу не быть неодолимым и неприступным?»

Е. А. Разин в «Истории военного искусства» отмечал, что «стратегия скифов характеризуется правильной оценкой соотношения сил и стремлением изменить его в свою пользу. При наличии численного превосходства врага скифы не вступали в бой, а преднамеренно отступали в глубь своей территории. Лишь после того, как враг был деморализован и ослаблен, скифы стремились отрезать ему пути отступления, а затем окружить и уничтожить. Таким образом, скифы одни из первых приметили стратегическое отступление для изменения соотношения сил в свою пользу».

Но это всё высокая стратегия, тактические приемы скифов тоже ставили в тупик их противников. Об одном из них нам рассказал Курций Руф: «Они сажают на коней по два вооруженных всадника, которые поочередно внезапно соскакивают на землю и мешают неприятелю в конном бою. Проворство воинов соответствует быстроте лошадей».

Одним завоевателям в войнах с этим народом повезёт больше, другим меньше. Но как ни странно, желание одолеть скифов у великих правителей древности будет присутствовать всегда, их словно магнитом притягивают скифские земли. Ну а сами скифы, несмотря ни на что, будут сражаться героически, и слава их переживёт века – многие народы канут в Лету, и о них просто забудут, а память о великих воинах степей жива и сегодня.

* * *

О воинских традициях этого народа блестяще написал Геродот, и есть смысл его процитировать: «Военные обычаи скифов следующие. Когда скиф убивает первого врага, он пьет его кровь. Головы всех убитых им в бою скифский воин приносит царю. Ведь только принесший голову врага получает свою долю добычи, а иначе – нет. Кожу с головы сдирают следующим образом: на голове делают кругом надрез около ушей, затем хватают за волосы и вытряхивают голову из кожи. Потом кожу очищают от мяса бычьим ребром и мнут ее руками. Выделанной кожей скифский воин пользуется, как полотенцем для рук, привязывает к уздечке своего коня и гордо щеголяет ею. У кого больше всего таких кожаных полотенец, тот считается самым доблестным мужем. Иные даже делают из содранной кожи плащи, сшивая их, как козьи шкуры. Другие из содранной вместе с ногтями с правой руки вражеских трупов кожи изготовляют чехлы для своих колчанов. Человеческая кожа действительно толста и блестяща и блестит ярче почти всякой иной. Многие скифы, наконец, сдирают всю кожу с вражеского трупа, натягивают ее на доски и затем возят ее с собой на конях… Таковы военные обычаи скифов. С головами же врагов (но не всех, а только самых лютых) они поступают так. Сначала отпиливают черепа до бровей и вычищают. Бедняк обтягивает череп только снаружи сыромятной воловьей кожей и в таком виде пользуется им. Богатые же люди сперва обтягивают череп снаружи сыромятной кожей, а затем еще покрывают внутри позолотой и употребляют вместо чаши».

Недаром боялись враги этих свирепых воинов, ведь слухи об их обрядах и обычаях ходили по всему Древнему миру, и многие охотники до чужого добра по возможности старались избежать вооружённых столкновений с ними. За исключением тех великих царей и воителей, которые свято уверовали в свою неуязвимость и стремились увенчать себя лаврами победителя непобедимых скифов.

Но время великих побед, которые золотыми буквами будут вписаны в мировую военную историю, наступит для скифов не сразу. Поэтому мы сначала рассмотрим тот период, когда этот народ впервые громко заявил о себе на международной арене. Причем заявил так, что мало никому не показалось.

Походы в Азию

28 лет владычествовали скифы в Азии и своей наглостью и бесчинством привели все там в полное расстройство.

Геродот

Вторжение скифов в Северное Причерноморье и изгнание правивших там долгое время киммерийцев явилось прологом к скифскому нашествию в Азию. Именно с этого времени – VIII в. до н. э. – скифы становятся известны в Древнем мире как грозные воины, с которыми необходимо считаться правителям соседних держав. Но до этого было далеко, сначала на азиатских правителей обрушилась беда в лице киммерийцев.

Нашествие киммерийцев на Малую Азию было вызвано тем, что, не сумев противостоять натиску скифских орд, они были вынуждены спасаться бегством на юг, сметая всех на своём пути: «Спасаясь бегством от скифов в Азию, киммерийцы, как известно, заняли полуостров там, где ныне эллинский город Синопа» (Геродот). Для жителей Закавказья и Малоазийского региона появление киммерийцев стало сущим бедствием, но они и не подозревали, что грядёт ещё более страшная беда. В 70-х гг. VII в. до н. э. полчища новых захватчиков – скифов прошли через Дербентский проход и вторглись на территории Мидии, Сирии, и Палестины. Затем они вступили в непосредственный контакт с Египтом и целых 28 лет терроризировали всю эту громадную территорию. Основав в Закавказье собственное полукочевое государственное образование, известное на Древнем Востоке как царство Ишкуза, скифы стали головной болью для правителей соседних государств.

Как сообщает готский историк Иордан, после побед скифского царя Танаузиса (Танай у Юстина) очень многие из его воинов, «обозрев подчиненные провинции во всем их могучем плодородии, покинули боевые отряды своего племени и по собственному желанию поселились в разных областях Азии». Оно и понятно, зачем опять куда-то мчаться на своих конях, рубиться с врагами, переносить тяготы и лишения, если богатство лежит совсем рядом! Да и прелести оседлой жизни стали привлекать кочевников. С другой стороны, остальных скифов подобная жизнь не устраивала, и они продолжили свою разрушительную деятельность в регионе, совершая грабительские рейды, куда заблагорассудится.

В принципе, можно говорить о том, что нашествие скифов не было таким организованным и спланированным мероприятием, как вторжение монгольской орды. Что произошло оно в основном стихийно, и многие их отряды ещё в течение долгого времени продолжали проникать в Азию прикаспийским путём. Не было у скифских вождей конкретной программы завоеваний, как у Чингисхана и его преемников.

Геродот указывает на причину появления в регионе новых завоевателей, и с его слов получается, что в какой-то степени они оказались там случайно: «Скифы вытеснили киммерийцев из Европы и преследовали их в Азии». Смысл этого сообщения таков – если бы киммерийцы избрали для отступления другой маршрут, то возможно, что на Ближнем Востоке о скифах так бы никто и не узнал. Но случилось то, что случилось.

Между тем Страбон ничего не говорит о том, что скифы преследовали своих врагов. Он просто отмечает факт, что киммерийцы покинули свои степи под натиском скифов: «Некогда киммерийцы обладали могуществом на Боспоре, почему он и получил название Киммерийского Боспора. Киммерийцы – это племя, которое тревожило своими набегами жителей внутренней части страны на правой стороне Понта вплоть до Ионии. Однако скифы вытеснили их из этой области, а последних – греки, которые основали Пантикапей и прочие города на Боспоре».

Поэтому можно предположить, что целью скифов были не киммерийцы как таковые, поскольку те пришли в Азию совершенно по другому пути. Согласно сообщению Геродота, «киммерийцы постоянно двигались вдоль побережья Понта»[4]. Скифы же шли вдоль побережья Каспийского моря, и объяснение «отца истории» о том, что, преследуя киммерийцев, они сбились с пути, выглядит натянутым. Потому что разница между двумя маршрутами весьма существенная. Логичнее было бы допустить, что скифы просто решили совершить большой набег и их целью были именно богатые города Азии, а не кочевники-киммерийцы. В итоге скифская орда оказалась там, где её совсем не ждали, и дошла до Египта.

Для народов региона наступили чёрные дни, ибо не было в то время силы, которая смогла бы остановить захватчиков и положить предел их грабительским устремлениям. «28 лет владычествовали скифы в Азии и своей наглостью и бесчинством привели все там в полное расстройство. Ведь, помимо того что они собирали с каждого народа установленную дань, скифы еще разъезжали по стране и грабили все, что попадалось» (Геродот). В принципе, итог вполне закономерный: произошло столкновение двух разных культур, одна из которых была более развитая, а другая по уровню развития стояла гораздо ниже. Беда была в том, что кочевники оказались сильнее.

Между тем Юстин приводит совершенно фантастические данные о происходящих событиях: «Повернув обратно (из Египта), скифы покорили Азию, сделали ее своей данницей, но обложили ее умеренной податью, скорее в знак своего владычества над ней, чем в знак вознаграждения за победы. На покорение Азии скифы потратили 15 лет… В течение 1500 лет платила Азия дань скифам. Прекратил выплату дани царь ассирийский Нин».

Сразу отмечу, что Азию скифы покорили до похода на Египет, да и насчёт умеренной подати терзают смутные сомнения. Обычно, если кочевые народы сталкиваются с более развитыми цивилизациями, которые не могут оказать им достойного сопротивления, то ни о какой умеренности не может быть и речи! Всё происходит с точностью до наоборот. Ну а цифра в полторы тысячи лет, на мой взгляд, в комментариях вообще не нуждается. Да и прекративший платить скифам дань ассирийский царь Нин выглядит довольно забавно, поскольку это не что иное, как сокращённое название столицы Ассирийской державы Ниневии. Сами же ассирийцы к изгнанию скифов из Азии вообще никакого отношения не имели, это сделали, как мы увидим в дальнейшем, совершенно другие люди.

За всё время существования своего государственного образования под названием Ишкуза скифы вели боевые действия против Мидии, Ассирии, Лидии и Нововавилонского царства. В качестве наёмников они были востребованы по всему Ближнему Востоку и Малой Азии, высокие боевые качества скифских воинов ценились необычайно высоко. Между тем скифские вожди развили бурную внешнеполитическую деятельность. Вступая поочерёдно в союз с ведущими державами региона, сражаясь где угодно и с кем угодно, они крушили всех подряд. А когда их союзники очень усиливались, скифы тут же заключали договор с недавними врагами и начинали громить бывших союзников.

Примером подобной политики может служить такой случай. Воюя с Ассирийской державой, скифы затем заключат с ней союз, направленный против киммерийцев и других врагов Ассирии. Но в дальнейшем начинают оказывать помощь мидянам, восставшим против ассирийского господства. В итоге всех этих махинаций к середине VII в. до н. э. скифы становятся ведущей военной силой в Азии. Мидийский царь полностью послушен их воле и является союзником, а для Ассирии наступают тяжёлые времена. Под ударами скифских и мидийских войск военный разгром этого хищника становится свершившимся фактом, и вскоре Ассирийская держава исчезает с политической карты Древнего мира.

Но самим скифам этот крупный военный и политический успех вышел боком, поскольку после гибели Ассирии необычайно усиливается Мидийское царство. Правитель Мидии Киаксар, один из самых талантливых военных и государственных деятелей эпохи, начинает тяготиться своим подневольным положением по отношению к северным пришельцам. Вся его последующая деятельность будет направлена на освобождение от этой позорной зависимости и в итоге увенчается блестящим успехом. С этого времени роль скифов в политической жизни Малой Азии и Ближнего Востока резко снижается. Упоминания о Скифском царстве в Закавказье исчезают из источников, а сами грозные воины, переполошившие всю Азию и Ближний Восток, частично оседают в регионе, ассимилировавшись с местным населением. Другие начинают обратную миграцию в Северное Причерноморье и на Северный Кавказ, в южнорусские степи, где и образуется та самая легендарная Скифия, о которой нам известно из трудов античных авторов.

Таким образом, деятельность скифов в Азии заканчивается в начале VI в. до н. э. Вернувшись из дальних походов, они начинают создавать центр своего государства в низовьях Борисфена (Днепра), и для этого народа наступает новая эпоха.

* * *

Большой интерес представляют взаимоотношения скифов с величайшей державой Древнего Востока – Египтом, хотя сведения источников здесь довольно путаны и частично расходятся. Вот что об этом пишет «отец истории»: «Затем скифы пошли на Египет. На пути туда в Сирии Палестинской скифов встретил Псамметих, египетский царь, с дарами и просьбами склонил завоевателей не идти дальше. Возвращаясь назад, скифы прибыли в сирийский город Аскалон. Большая часть скифского войска прошла мимо, не причинив городу вреда, и только несколько отсталых воинов разграбили святилище Афродиты Урании».

Теперь те же события в изложении Марка Юниана Юстина. Римский историк даёт несколько иную картину событий, чем его галикарнасский коллега, она в корне отличается от Геродотовой. «Первым, кто объявил скифам войну, был египетский царь Везосис. Предварительно он направил к ним послов с требованием покорности. Но скифы, заранее узнав от соседей о приближении царя, ответили послам, что глава столь богатого народа безрассудно начинает войну против нищих, между тем как ему следовало бы скорее опасаться нападения на свою собственную страну, ведь исход войны сомнителен, победа не принесет выгоды, а ущерб налицо. Поэтому скифы вовсе не намерены ждать, когда враги доберутся до них, и так как они могут получить от врагов гораздо больше, чем враги от них, то они сами пойдут навстречу добыче. Сказано – сделано. Царь, узнав, что враги приближаются с такой быстротой, бежал, покинув свое войско со всем заготовленным для войны, и в страхе укрылся в своем царстве. Вторжению скифов в Египет помешали болота».

Информация о походе Везосиса есть и у Орозия, но он её явно заимствовал у Юстина. Зато совершенно неожиданно рассказ об этих событиях мы встречаем у готского историка Иордана в его книге о «Происхождении и деяниях гетов». Правда, Иордан считал, что скифы являются не кем иным, как готами, потому они и удостоились места на страницах его труда. Вот что он поведал потомкам: «И вот, когда готы жили там, ринулся на них войною Весозис, царь египетский; у готов был тогда королем Танаузис (Танай). На реке Фазисе (Рион в Закавказье), откуда в изобилии происходят фазийские птицы для пиров владык во всем мире, Танаузис, готский король, встретился с Весозисом, царем египетским, и, жестоко его поражая, преследовал до Египта; если бы не воспрепятствовало течение непереходимой реки Нила и укрепления, которые Весозис приказал некогда воздвигнуть для себя по причине набегов эфиопов, то Танаузис прикончил бы его там же, в его стране. Когда же он, не имея никакой возможности нанести ему, засевшему там, вред, возвращался обратно, то покорил себе чуть ли не всю Азию, принудив покоренных платить дань Сорну, царю мидян, который тогда был дорогим ему другом».

Прежде всего надо определиться с именем царя Египта, который вступил в противостояние с кочевниками. Геродот дает ответ на вопрос и конкретно указывает, что это был Псамметих, царь 26-й династии, правивший в 664–610 гг. до н. э. Этот правитель был личностью выдающейся во всех отношениях. Псамметиху удалось после долгих лет раздробленности вновь объединить страну под единой властью, поднять экономику и создать мощную боеспособную армию, ядро которой составляли наёмники из Ионической Греции. Исходя из сложившейся на Ближнем Востоке ситуации, когда рушилась власть Ассирии, и устанавливались новые международные отношения, Псамметих начал военную экспансию в Палестине, где в итоге и столкнулся с пришедшими с севера кочевниками. Скифские отряды прорвались сквозь ассирийские земли и около 625 г. до н. э. вступили в соприкосновение с египетскими войсками.

Теперь о том, кто же такой египетский царь Везосис, откуда он взялся и о его борьбе со скифами. Дело в том, что сей персонаж – личность мифическая и является плодом творчества позднеантичной римской историографии, кочуя из произведения в произведения. В наши дни считается, что Везосис – это искажённое имя египетского фараона Сесостриса. Но беда в том, что и последний является такой же легендарной и мифической личностью, как Везосис. Сесострис – имя собирательное, но ему приписываются вполне реальные деяния других исторических персонажей из египетской истории. Однако помимо этого он стал героем многих вымышленных сюжетов, например завоевания Европы и Персии египтянами. Реальным же прототипом Сесостриса был фараон Сенусерт III, правивший приблизительно аж в 1872–1853 гг. до н. э. Он был представителем XII династии в эпоху Среднего царства и не имел к скифам абсолютно никакого отношения. Но зато если вместо всех этих легендарных имён египетских царей поставить имя Псамметих, то нарисуется довольно ясная картина.

Из источников видно, что к войне с неизвестным врагом Египет был готов, ведь его армия не один год вела боевые действия в Палестине. Версия Геродота о том, что Псамметих решил без боя откупаться от скифов дарами, располагая сильнейшей армией в регионе, вряд ли состоятельна. К тому же на Египет явно шли не все скифские орды, оказавшиеся на Востоке. Впрочем, в изложении Юстина события выглядят ещё более странно: «Царь, узнав, что враги приближаются с такой быстротой, бежал, покинув свое войско со всем заготовленным для войны, и в страхе укрылся в своем царстве».

С чего бы это победоносному правителю, который готов к войне, бросать своё войско на произвол судьбы и бежать в Египет, чтобы спрятаться там от нашествия? Врага лучше встречать на чужой территории, не допуская разорения своей, и Псамметих, судя по всему, так и хотел поступить. Другое дело, если бы он ударился в бега после неудачного сражения, тогда всё было бы ясно и понятно. И никаких нестыковок в этом случае нет. Поэтому напрашивается вывод о том, что, судя по всему, сражение было и окончилось оно для египтян неудачно. После чего и последовало отступление в Египет, о котором есть информация у Иордана.

Дальше Юстин и Иордан сходятся в том, что именно невозможность форсировать Нил, явилась причиной того, что вторжение в Страну пирамид не состоялось. Скифы не первые и не последние, кому не удалось преодолеть эту водную преграду, к тому же вдоль реки египетские военачальники возвели укрепления. Вот тут-то самое время и отправить Псамметиху дары скифским вождям и начать вести переговоры о прекращении боевых действий. А у тех появляется возможность сохранить лицо и ввиду невозможности прорваться на территорию Египта с почётом отступить. Вряд ли вожди скифов упустили момент разграбить египетские земли, и если бы у них была такая возможность, то никакие подарки и выкупы их не остановили. Ведь это была капля в море по сравнению с тем, чем они могли завладеть. Но форсировать Нил не удалось, а потому, получив дары и откуп, кочевники убрались обратно на север, через Палестину и Сирию. Что же касается самого Псамметиха, то он умер своей смертью, процарствовав 54 года и оставив наследнику страну в мире и процветании.

* * *

Пожалуй, первые, кто всерьёз столкнулся со скифами и в полной мере оценил исходившую от них опасность, были мидийцы и их правитель Киаксар (Увахшатра). Царь Мидии в 625–585 гг. до н. э., он был действительно незаурядной личностью, прекрасным администратором и толковым военачальником. Человеком, который вывел свою страну на ведущие позиции в Азии. Именно Киаксар провёл реформу мидийской армии, которая раньше сражалась смешанной толпой, и теперь копейщики, лучники и кавалерия были разделены на отряды. После этого они могли воевать как в едином строю, так и действуя отдельно друг от друга.

Наведя порядок в армии и стране, царь приступил к активной внешней политике. Всей мощью своей державы он обрушился на исконного врага – Ассирию. Нанеся неприятелю ряд чувствительных ударов, Киаксар на полях сражений разгромил ассирийские войска и подошёл к её столице Ниневии, которую называли «логово львов». Казалось, что наконец-то сбудутся самые заветные мечты мидийского царя и ненавистный вражеский город будет превращён в руины. Ведь помимо прочих причин, у Киаксара был повод и для личной ненависти к ассирийцам, поскольку его отец Фраорт потерпел от них поражение в битве и погиб на поле боя.

Но не тут-то было! В самый разгар осады царь получил известие о том, что в пределы Мидии из-за Кавказских гор вторглись орды скифов под предводительством царя Мадия: «Тут-то, когда он уже одолел ассирийцев и начал осаду Нина, в пределы его царства вторглись огромные полчища скифов во главе с царем Мадиесом, сыном Протофиея» (Геродот). Это было очень некстати, ибо победа была уже близка, стоит только протянуть к ней руку. Но теперь приходилось снимать осаду и идти сражаться с диким народом.

Проблема была в том, что этих захватчиков никто не ждал. Правда, Геродот продолжает развивать свою мысль о том, что нашествие скифов в Азию было делом случайным: «Известно также, что скифы в погоне за киммерийцами сбились с пути и вторглись в Мидийскую землю. Ведь киммерийцы постоянно двигались вдоль побережья Понта, скифы же во время преследования держались слева от Кавказа, пока не вторглись в землю мидян. Так вот, они повернули в глубь страны. Это последнее сказание передают одинаково как эллины, так и варвары». Однако мы уже убедились, что это не так.

Киаксар прекрасно осознавал, какую опасность представляют эти варвары, но в то же время он вряд ли боялся встретиться с ними на поле боя. Мидиец располагал самым мощным войском в регионе, к тому же ему в какой-то степени повезло, что вторжение случилось именно в то время, когда его армия была полностью отмобилизована. Готова в любой момент вступить с врагом в бой. О самом сражении никаких подробностей не сохранилось, за исключением рассказа Геродота о маршруте скифов в Мидию и констатации самого факта разгрома мидян. «От озера Меотиды (Азовское море) до реки Фасиса (Рион) и страны колхов 30 дней пути для пешехода налегке. А от Колхиды до Мидии – не дальше, только между этими странами живет одна народность – саспиры. Минуя их, можно попасть в Мидию. Скифы, во всяком случае, вступили в Мидию не этим путем, но, свернув с прямой дороги, пошли верхним путем, гораздо более длинным, оставляя при этом Кавказские горы справа. Здесь-то и произошла битва мидян со скифами. Мидяне потерпели поражение, и их могущество было сломлено. Скифы же распространили свое владычество по всей Азии».

Вот в принципе и всё, что нам известно о битве, которая на долгие годы определила судьбу Малой Азии и Ближнего Востока. Могущество мидян было сокрушено на долгие годы, а Киаксар оказался в унизительной зависимости от пришельцев.

Но не такой человек был мидийский царь, чтобы смириться с поражением. Поэтому он стал крепко думать, как бы избавиться от чужаков. Но думай не думай, а пока мидийская армия не восстановит свою мощь, и разграбленная страна не оправится от вторжения, нечего и мечтать о реванше. На всё это требовались годы… Правда Киаксар умел ждать и пока скифы воевали везде и со всеми, сидел тихо и терпеливо копил силы, ожидая своего часа. И когда этот час пробил, мидиец действовал смело и решительно.

* * *

Царский дворец в Экбатанах гудел от громких криков и победных кличей. Сотни гостей пировали в главном зале, тусклый свет чадящих факелов освещал картину грандиозного пиршества. Это мидийский царь Киаксар устроил для своих скифских союзников роскошный пир. Многочисленные вожди и цари кочевых племён, наводившие ужас на все окрестные народы, съехались в мидийскую столицу по приглашению старого друга и союзника Киаксара. Чтобы после великого праздника, организованного в их честь, сообща решить, куда им теперь направить бег своих быстрых коней.

Царь Мидии восседал на высоком троне, изредка притрагиваясь к кубку с вином, и внимательно следил за своими гостями. Чёрные тени метались по стенам дворца, вино из царских подвалов лилось рекой, слуги сбивались с ног, таская громадные блюда с кусками жареного мяса. Высокие гости прибыли не одни, их сопровождали сотни телохранителей и тысячи воинов. Экбатаны не мог вместить всю эту орду, а потому за городскими стенами раскинули громадный лагерь, куда по царскому приказу гнали скот и катили телеги, набитые хлебом и кувшинами с вином. Зарево тысяч костров озаряло чёрное мидийское небо, крики разгулявшихся воинов не давали уснуть жителям города. Впрочем, спать никто не хотел, поскольку в воздухе висело напряжение, словно в знойный, душный день перед сильной грозой.

А пир не прекращался, всё новые и новые кувшины вина тащили слуги захмелевшим гостям. Оружие и боевые пояса, чтобы не мешали, скифские вожди свалили у стен и продолжали опустошать свои кубки, хвастаясь друг перед другом воинскими подвигами. Многие засыпали там же, где и пили, но внимания на них никто не обращал, каждый был увлечён вином и едой. Но всё больше и больше гостей валилось на пол, постепенно затихали пьяные крики скифской знати, и в зале повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Сквозь стены дворца не были слышны шум и крики из скифского стана, лишь шаги слуг нарушали воцарившееся зловещее безмолвие. По знаку царя телохранитель распахнул двери пиршественного зала, и один за другим в него стали входить мидийские воины. Многие из них были в пластинчатых доспехах, блики огня играли на остроконечных бронзовых шлемах, руки сжимали боевые топоры, палицы, мечи и кинжалы. Это были лучшие бойцы из личной охраны Киаксара.

Мидийцы не спеша расходились вдоль стен, становясь за спинами упившихся степняков. Когда царю доложили, что дворец полностью окружён и из него не выскочит даже мышь, Киаксар махнул рукой, и бойня началась. Скифов резали быстро и умело. Их кололи мечами, рубили топорами, палицами разбивали головы. Кровь хлынула на каменные плиты пола, смешиваясь с вином, десятки скифских вождей умерли, так и не поняв, что с ними происходит. Никто не схватился за меч, никто не поднял копьё, никто с боевым кличем не бросился на врагов – лишь хрипы умирающих и треск ломаемых костей слышались в зале. Вскоре всё было кончено. Несколько сотен мёртвых тел уже лежали в лужах крови в царском дворце Киаксара, а в лагере скифов всё ещё продолжалось гулянье.

Однако мидийские отряды уже окружали затихающий скифский стан. И как только стихли пьяные крики перепившихся воинов и стал робко заниматься рассвет, тысячи мидийцев, пеших и конных, бросились на спящих врагов, нанося им смертельные удары. Безоружных и пьяных скифов, грозных воинов, бывших ужасом Азии, рубили, кололи, топтали конями, уничтожая сотнями. Никто не смог вырваться из смертельного кольца, все степняки легли на залитую кровью мидийскую землю. Взошедшее солнце осветило жуткую картину побоища. Лучшие скифские воины, родовая знать, вожди и цари были уничтожены за одну ночь коварством Киаксара. Одним ударом он освободил Мидию от варваров. Теперь скифы, оставшись без предводителей, не представляли для него опасности, и сейчас было самое время выступить с армией в поход, чтобы очистить страну от пришельцев с севера.

* * *

«Тогда Киаксар и мидяне пригласили однажды множество скифов в гости, напоили их допьяна и перебили» – такими словами поведал Геродот из Галикарнасса о резне, которую учинили по приказу мидийского царя над скифами. На первый взгляд мидийцы поступили нехорошо, подло. Но с другой стороны, а кто скифов в Азию звал вообще? Кто их там дожидался? Ведь кроме грабежей, убийств и насилий, они ничего народам в этом регионе не принесли. С лёгкостью предавая вчерашних друзей и союзников, действуя подло по отношению к своим недавним товарищам по оружию, скифы забыли, что и им могут отплатить той же монетой. Киаксар действовал исходя из интересов своей страны и своего народа, резонно полагая, что для этого все средства хороши. Зато и эффект от подобного действа превзошёл все ожидания, поскольку, лишившись своей верхушки, кочевники оказались неспособны противостоять обрушившимся на них бедам. Скифы сразу же утратили все те позиции в Азии, которые столь долго завоёвывали. Большая их часть потянулась обратно за Кавказские горы, на север. Но некоторые остались и, став наёмниками в рядах мидийской армии, принимали участие последующих военных кампаниях.

Что же касается Киаксара, то военное счастье отныне сопутствовало ему во всех военных предприятиях. В 614 г. до н. э. он вновь начал войну против Ассирии и, взяв штурмом её древнюю столицу Ашшур, велел своим войскам сровнять город с землёй. Заключив союз с вавилонским царём Набопаласаром, мидийский царь в 614 г. до н. э. вновь повёл свою победоносную армию на Ниневию, которая в прошлый раз была спасена скифским вторжением. Только в этот раз всё было иначе. Никто ассирийцам на помощь не пришёл, и объединённое мидийско-вавилонское войско взяло приступом город, перед которым веками трепетали народы Малой Азии и Ближнего Востока. Ниневию разрушили до основания, а население перебили, и бывшая некогда великой державой Ассирия перестала существовать. Её территорию союзники разделили, а Киаксар продолжил свои походы. Были завоёваны Элам и Урарту. В 590 г. до н. э. мидийская армия вторглась в Малую Азию, и началась война между Мидией и Лидийским царством. Борьба продолжалась пять лет и закончилась заключением мира между воюющими сторонами, а сын Киаксара, Астиаг (Иштувегу), взял в жёны лидийскую царевну. В том же году Киаксар скончался.

* * *

Вернёмся к скифам. У них теперь был к мидянам особый счёт, и рано или поздно последним придётся по нему платить. Греческие историки недаром называли персов мидянами, подчеркивая этим родство этих двух народов, а основатель державы Ахеменидов Кир Великий приходился Киаксару правнуком по материнской линии. Не случайно, что военное противостояние скифов и персов станет одним из интереснейших моментов античной военной истории, ведь о коварной резне, учинённой мидянами, грозные степные воины будут помнить всегда. Но помнить о ней будут не только они – персидский царь Кир, прямой потомок Киаксара, снова захочет одолеть скифов с помощью той самой хитрости, которую применил его легендарный прадед. Вот только это коварство выйдет боком ему самому. Но об этом в следующей главе.

II. Голова Кира Великого

Почему персы пошли войной на скифов?

Эти массагеты, как говорят, многочисленное и храброе племя. Живут они на востоке по направлению к восходу солнца за рекой Араксом напротив исседонов. Иные считают их также скифским племенем.

Геродот

Персидский царь Кир Великий (593–530 до н. э.), основатель династии Ахеменидов и создатель величайшей мировой империи, был самым крупным военным и политическим деятелем эпохи. Свою головокружительную карьеру Кир начал практически с нуля. Будучи рядовым племенным царьком, занимавшим подчиненное положение, он достиг невиданных высот, вызвав неподдельный восторг как у современников, так и у потомков. Даже Александр Великий, для которого не существовало никаких авторитетов, кроме героев Илиады, с уважением и восхищением относился к деяниям этого необыкновенного человека. Между тем жизненный и боевой путь Кира был очень непрост. Но благодаря своей политической мудрости, талантам полководца, а также человеческим качествам он преодолел все преграды и встал в один ряд с великими правителями Древнего мира.

Рис. 6. Кир Великий

Изначально ничто не предвещало Киру будущей славы и величия. По линии своего отца Камбиза он был вождём персидского племени пасаргадов, которое входило в состав Мидийской державы. Вавилонские правители называли Камбиза царём Аншана, древнего эламского города, который Ахемениды захватили в VII в. до н. э. Но сути дела это не меняло, потому что в тот момент персы являлись вассалами мидийских правителей со всеми вытекающими отсюда последствиями. И прозябать бы Киру в безвестности, если бы не его родословная с материнской стороны. Ибо по линии матери, мидийской принцессы Манданы, его дедом был не кто иной, как мидийский царь Астиаг. Кир приходился правнуком легендарному царю мидян Киаксару, а потому, хотя и косвенно, имел права на трон Мидии. Однако его отца Камиза всерьёз при мидийском дворе не воспринимали. Геродот прямо указал, что «царь выдал дочь замуж за перса по имени Камбис, выбрав его из-за знатного происхождения и спокойного нрава, хотя и считал его по знатности гораздо ниже среднего мидянина». Но этого родства Киру хватило вполне, чтобы в дальнейшем претендовать на мидийский престол и выиграть борьбу за власть.

На тот момент, когда молодой персидский правитель Кир поднял вооружённый мятеж против своего грозного деда Астиага (Иштувегу) в 553 г. до н. э., Мидия была, пожалуй, самым могучим государством в регионе. Ядром мидийской армии была тяжелая конница. Её всадники, закованные в чешуйчатые панцири, вооружённые копьями, палицами, боевыми топорами и луками, славились по всей Азии как непобедимые бойцы. Воины лёгкой кавалерии, вооружённые дротиками и луками, выполняли функции застрельщиков и разведчиков. Соответственным было и их защитное вооружение, оно состояло преимущественно из кожаных или холщовых доспехов. Пехота по большей части была легковооружённой и мобильной, её арсенал был представлен копьями, короткими мечами, луками и дротиками. Из защитного снаряжения воины имели полотняные панцири и деревянные щиты, обтянутые кожей. За мидийской армией тянулся след из славных побед над некогда непобедимыми ассирийцами, и рассчитывать на лёгкий успех Киру не приходилось.

Но вполне возможно, что он никогда бы и не рискнул поднимать вооружённое восстание против мидийского господства, если бы не был твёрдо уверен в поддержке тех кругов мидийской аристократии, которые были недовольны тираническим правлением Астиага. Это в конечном итоге и решило исход борьбы, но до этого боевые действия продолжались три года, причём не раз персы находились на грани поражения. Эта борьба Кира против своего деда очень подробно освещена у Геродота, также сведения о ней приводят Ктесий Книдский и вавилонские хроники. В них чётко зафиксировано, что решающую победу Кир одержал благодаря измене, а не своим военным талантам: «Он (Астиаг) собрал своё войско и пошёл против Кира, царя Аншана, чтобы победить его. Но против Иштувегу (Астиага) взбунтовалось его войско и, взяв его в плен, выдало Киру. Кир пошёл в Экбатану, его столицу. Серебро, золота, сокровища всякого рода страны Экбатаны они разграбили, и он унёс это в Аншан». Победитель провозгласил себя царём мидян и персов, и с этого момента Малая Азия и Ближний Восток не знали покоя, сотрясаясь от поступи победоносных войск Кира.

В наибольшей степени полководческие дарования персидского царя проявились во время войны с Лидией, могучим государством, расположенным на западе Малой Азии. Лидийские цари тоже боролось за гегемонию на Востоке. В какой-то степени именно они спровоцировали вооружённый конфликт с Киром, имея, впрочем, все основания рассчитывать на победу. Эти расчёты опирались в первую очередь на первоклассную лидийскую армию, самую грозную военную силу в Анатолии. Как и у мидян, главной ударной силой лидийцев была тяжёлая кавалерия, в которой служили местные аристократы. Правители Лидии по праву гордились своей конницей. Однако царь Лидии Крез, начиная войну с Киром, располагал и прекрасно подготовленной пехотой, в состав которой кроме лидийцев входили и воинские контингенты из городов Ионической Греции, находившейся в зависимости от Лидии. Также Крез опирался на военный союз, который заключил с Египтом, Вавилоном и Спартой. Но, понадеявшись на собственные силы, решил действовать в одиночку – это его и погубило.

Вторгнувшись в Каппадокию, которая принадлежала персам, Крез столкнулся с превосходящими силами Кира, но, рассчитывая на качественное превосходство своей армии, вступил с врагом в бой. Сражение не дало перевеса ни одной из сторон, а потому Крез решил отступить в Лидию, пополнить войска, дождаться помощи союзников и лишь на будущий год возобновить наступление. И здесь лидийский царь допустил вторую ошибку, поскольку, не ожидая подвоха, он распустил часть своих отрядов по домам, в частности пехоту малоазийских греков. Кир же, который словно охотник за зверем, отслеживал каждое движение лидийского царя, сразу понял, какой уникальный шанс даёт ему судьба, и блестяще им воспользовался. Его армия ринулась в погоню за Крезом. И когда лидийский царь прибыл в свою столицу Сардаы, то получил известие о вражеском вторжении. Крез запаниковал, иначе ничем другим не объяснишь, что он решился на полевое сражение у городских стен, располагая столь незначительными силами и при минимальном наличии пехоты.

В своих действиях царь Лидии был довольно предсказуем, делая ставку на атаку своей великолепной тяжёлой кавалерии. Поэтому Кир, исходя из того, что его лидийский коллега будет действовать по шаблону, поступил довольно необычно, выставив против вражеских всадников отряды наездников и лучников на верблюдах. Перс резонно полагал, что незнакомый запах и необычный вид этих животных испугают вражеских лошадей. Понимая, сколь велики ставки в предстоящей битве, Кир отдал своим воинам категорический приказ не пленных брать, а сражаться до полной победы над врагом.

Рис. 7. Воины персидской армии

Описание побоища, которое произошло под стенами Сард, сохранилось у Геродота, именно от него мы узнали все подробности лидийской трагедии. «Битва началась, и лишь только кони почуяли верблюдов и увидели их, то повернули назад и надежды Креза рухнули». Однако недаром лидийские кавалеристы имели славу лучших воинов Анатолии. Эти испытанные бойцы не растерялись, а спрыгнули с коней и продолжили бой пешими, умело отражая персидский натиск. Но в данной ситуации всё уже решало не ратное мастерство, а численный перевес. А он был на стороне армии Кира. Отчаянно отбиваясь, лидийцы были вынуждены покинуть поле сражения и отступить в акрополь. Примечательно, но Геродот совсем не упоминает об участии в битве лидийской пехоты, что свидетельствует о её незначительном количестве.

Акрополь в Сардах, в котором укрылся Крез, возвышался посреди равнины на огромной горе и считался неприступным. Но для лидийского царя всё закончилось очень быстро. Несмотря на то что первый приступ осаждённые успешно отразили с большими потерями для персов, из-за разгильдяйства стражи город был взят на 14-й день осады внезапной атакой. С пленным Крезом Кир обошёлся довольно милостиво и даже сделал своим советником. Зато лидийская аристократия, из которой формировалась знаменитая кавалерия, перестала существовать, и упоминаний об этой коннице мы больше не услышим.

Падение Лидийского царства автоматически привело к занятию персами всего Эгейского побережья Малой Азии. Расположенные там греческие города частично были взяты с бою, частично добровольно подчинились захватчикам, и лишь Милет сумел заключить союз с Киром.

Рис. 8. Кир Великий на колеснице

Покорение Вавилона стало звёздным часом персидского царя, это наивысший пик его военной и политической карьеры. Сама кампания была молниеносной, поскольку, начавшись весной 539 года до н. э., она закончилась в октябре этого же года взятием Великого города. Кир вновь явил себя миру прекрасным мастером маневренной войны, он сумел разделить вражеские силы и вступил в бой лишь тогда, когда ему это было выгодно. Сокрушив армию вавилонского царя, войска завоевателя осадили хорошо укреплённую столицу, но, как и в Сардах, всё закончилось неожиданно быстро. Кир овладел городом с помощью хитрости. По его приказу были отведены воды Евфрата, и ночью, по осушённому руслу, отряды персов проникли в Вавилон. Персидские воины распахнули городские ворота, и главные силы армии прорвались за крепостные стены. Столица пала, и Вавилонское царство перестало существовать. И теперь перед Киром замаячила новая цель, достойная того, чтобы он повёл туда свои непобедимые войска, – Египет.

* * *

Поход персидского царя Кира Великого против скифов (массагетов) выделяется на фоне остальных его военных предприятий не только своим неожиданным финалом, но и какой-то нелогичностью, не вписываясь в четкие планы завоевательных кампаний. Даже Геродот не смог дать ему логического объяснения, решив ограничиться лишь невнятной фразой: «Много было у Кира весьма важных побудительных причин для этого похода. Прежде всего – способ его рождения, так как он мнил себя сверхчеловеком, а затем – счастье, которое сопутствовало ему во всех войнах. Ведь ни один народ, на который ополчался Кир, не мог избежать своей участи». У Геродота нет разумного ответа на вопрос – зачем эти самые массагеты понадобились Киру.

О массагетах у Геродота достаточно информации, но она есть и у других античных авторов, они приводят данные, не противоречащие тем сведениям, которые сообщает историк из Галикарнасса. Курций Руф, автор «Истории Александра Великого Македонского», считает массагетов теми же самыми скифами, которые живут за Истром: «Они занимают еще и другую область, прямо лежащую за Истром, и в то же время граничат с Бактрией, с крайними пределами Азии». Геродот довольно чётко определяет место, где эти племена проживали: «Так вот, с запада Кавказ граничит с так называемым Каспийским морем, а на востоке по направлению к восходу солнца к нему примыкает безграничная необозримая равнина. Значительную часть этой огромной равнины занимают упомянутые массагеты, на которых Кир задумал идти войной». Точнее не укажешь, поскольку это территория современного Узбекистана и Казахстана.

Учёный-грек всячески подчеркивает общность массагетов с племенами скифов из Северного Причерноморья, указывает на идентичность обычаев и жизненного уклада: «Массагеты носят одежду, подобную скифской, и ведут похожий образ жизни… Из золота и меди у них все вещи. Но все металлические части копий, стрел и боевых секир они изготовляют из меди, а головные уборы, пояса и перевязи украшают золотом. Так же и коням они надевают медные панцири, как нагрудники. Уздечки же, удила и нащечники инкрустируют золотом. Железа и серебра у них совсем нет в обиходе, так как этих металлов вовсе не встретишь в этой стране. Зато золота и меди там в изобилии». Я не случайно выделил последнюю фразу, на мой взгляд, она является ключевой для понимания дальнейших событий, связанных с походом Кира Великого. Но к ней мы вернёмся позже, а сейчас ещё несколько слов о массагетах.

В отличие от «европейских» скифов, которые имели очень тесные контакты с греческими колониями в Северном Причерноморье, их «азиатские» собратья таких связей не имели. Именно это имел в виду один из вождей саков, когда говорил Александру Великому: «Я слышал, что скифские пустыни даже вошли у греков в поговорки. А мы охотнее бродим по местам пустынным и не тронутым культурой, чем по городам и плодоносным полям». Недаром те же эллины считали, что «азиатские» скифы были куда более дикими, чем их живущие на западе собратья.

Я уже отмечал, что античные авторы четко разделяли скифов на «европейских» и «азиатских», проживающих на территории Центральной Азии, которых называли дахами (даями). «Большинство скифов, начиная от Каспийского моря, называются даями. Племена, живущие восточнее последних, носят названия массагетов и саков, прочих же называют общим именем скифов, но у каждого племени есть свое особое имя. Все они в общей массе кочевники» (Страбон). Как видим, географ особо выделил саков и массагетов, но Арриан, автор «Анабасиса Александра», прямо указывает, что «саки – это скифское племя из тех скифов, которые живут в Азии». Древние историки использовали довольно условное деление саков на племена, одним из которых были саки-тиграхауда, или, как их ещё называли, скифы «в остроконечных шапках». Они проживали в предгорьях Тянь-Шаня, и именно против них и выступит Кир. Были также саки-парасугудам, «за Согдианой», которые кочевали в бассейне Аральского моря и низовьях Сырдарьи и Амударьи. Это им выпадет честь сражаться против войск Александра Македонского. И наконец, саки-парадарайя, «которые за морем». Но вот название ещё одного племени – саки-хаомаварга, т. е. «варящие хаому», может быть применительно ко всем названным выше племенам, поскольку хаому (дурманящий напиток) варили все.

У Страбона сохранилось описание воинского снаряжения массагетов: «Они прекрасные наездники и пешие воины; вооружены луками, мечами, панцирями и бронзовыми боевыми топорами; в сражениях они носят золотые пояса и головные повязки. Уздечки и перевязи у лошадей у них из золота». Также географ отмечает, что «это люди самобытные, дикие и воинственные, однако при деловом общении честные и не обманщики».

В наши дни принято считать, что дахи (даи) – это общее название союза трех кочевых племён саков (массагетов), живших в Средней Азии в античную эпоху. Территорию, где они проживали, Страбон называет «Скифская Дахае», и располагает там, где обитали племена саков. Воины этих племен сражались в рядах армии Дария III против македонского нашествия, в частности, саки участвовали в битве при Гавгамелах. Затем они воевали против Александра Великого и его полководцев в землях Согдианы и на берегах реки Яксарт. В дальнейшем, в III в. до н. э., одно из племен дахов – парны, под главенством вождя Аршака, возвысилось над остальными племенами и вторглось в область Парфии, которая незадолго до того провозгласила свою независимость от Селевкидов. Именно парны основали могучее Парфянское царство, которое встанет стеной на пути вторжений захватчиков с запада и о чью мощь разобьётся римский натиск на Восток.

* * *

Теперь рассмотрим причины, которые могли побудить Кира совершить поход на массагетов. Действительно, особой логики здесь на первый взгляд нет, ведь куда предпочтительнее выглядит война с Египтом. Но если скифский поход рассматривать в контексте Египетской кампании, то всё встанет на свои места. Персидский царь собирался идти в долину Нила и, соответственно, уводил с собой наиболее боеспособные войска, тем самым ослабляя границы своей громадной державы. В том числе и северо-восточные рубежи. Однозначно, что Кира не могла не тревожить ситуация, когда кочевые племена смогут воспользоваться этим ослаблением и начать делать набеги из-за Окса на его земли. Поэтому царь решил пригрозить им вооружённой рукой, а если получится, нанести кочевникам такой урон, чтобы они надолго забыли о разбойничьих набегах. Ведь было неизвестно, насколько долго затянутся боевые действия против Египта.

Но на проблему можно взглянуть и с другой стороны, достаточно вспомнить фразу Геродота о землях массагетов: «Зато золота и меди там в изобилии». Этот момент был наиважнейшим, потому что подготовка к походу на Египет требовала значительных средств. Персидский царь Кир не был последним, кто решился поправить свои финансовые дела за счёт скифов. Другой деятель подобного рода, Филипп II Македонский, тоже охочий до чужого добра и любитель решать свои проблемы за счёт соседей, пойдёт по той же дорожке, что и его персидский коллега. Правда, итоги его предприятия будут прямо противоположными.

Тем временем персидский царь развил бурную деятельность. Прежде чем объявить войну, Кир решил попробовать средства дипломатические, и к скифам отправилось царское посольство.

Царицей массагетов тогда была Томирис, и поскольку её муж умер, персидский владыка счёл возможным вести с ней переговоры на предмет сватовства, надеясь получить без боя то, что хотел взять военной силой. Геродот прямо указывает, что отказ от предложения Кира послужил поводом к войне: «Однако Томирис поняла, что Кир сватается не к ней, а домогается царства массагетов, и отказала ему. Тогда Кир, так как ему не удалось хитростью добиться цели, открыто пошел войной на массагетов». Над кочевниками нависла смертельная угроза. Персидский царь был страшным и беспощадным врагом, и не было в тот момент во всей Ойкумене[5] никого опаснее Кира Великого.

Царь объявил поход на массагетов, и огромная армия персов выступила на север. Войска подошли к реке Окс, за которой лежали вражеские земли, и здесь Киру предстояло перевести свои войска на другой берег. Но противодействие кочевников могло очень сильно осложнить переправу и привести к большим потерям. Примечательно, что здесь некоторую путаницу вносит Геродот, поскольку реку, через которую предстояло переправиться персам, он называет Араксом. Хотя из географического положения и сообщения Юстина однозначно следует, что это именно Окс – Амударья.

Между тем по приказу персидского царя через реку стали строить понтонные мосты, а подступы к ним защитили деревянными башнями. В любую минуту можно было ожидать атаки массагетов, и Кир хотел исключить угрозу внезапного нападения.

Но переправе никто не мешал, и персидская армия благополучно перешла на северный берег Окса. Геродот рассказывает о том, как во время строительства мостов к Киру явилось посольство от Томирис с советом прекратить боевые действия. Если же персидский царь желает продолжать войну, то она предлагала вступить «спокойно в нашу страну, так как мы отойдем от реки на расстояние трехдневного пути. А если ты предпочитаешь допустить нас в свою землю, то поступи так же». На мой взгляд, это сообщение, как и последующее совещание в шатре Кира, где присутствовавшие произносили очень длинные речи, носит легендарный характер и было вставлено греческим историком для того, чтобы выразить свою точку зрения на события.

Юстин не говорит ни о каком посольстве, а чётко указывает на то, что царица массагетов с самого начала была полна решимости дать бой захватчикам. «Она не испугалась, как этого можно было ожидать от женщины, вражеского нашествия. Хотя Томирис могла бы помешать переправе врагов через Оке (Окс), она дала им возможность переправиться, считая, что ей легче сражаться в пределах своего собственного царства, а врагам будет труднее спастись бегством через реку, преграждающую им путь».

Между тем, не отрицая самого факта совещания, о котором говорит Геродот, можно усомниться в тех монологах, которые произносили участники достопамятного собрания. Вопрос переходить или не переходить Окс не стоял, поскольку не для того Кир мобилизовал лучшие силы страны, чтобы, постояв на берегу реки, уйти восвояси. Из всех пространных рассуждений, которым предавались присутствующие в царском шатре, можно сделать лишь один вывод. О том, что план кампании против массагетов был составлен персидским царём как раз на южном берегу Окса и именно этот план он потом пытался привести в исполнение.

Зато следует обратить внимание на замечание Геродота о том, что в этот момент Кир объявил своим наследником сына Камбиза, а его советником бывшего лидийского царя Креза. Мало того, отдавая себе отчет в том, что предстоящая кампания будет очень трудной, а с другой стороны, желая иметь надёжный тыл, царь велел сыну вместе с Крезом покинуть войско и оставаться в Персии. Благодаря царской предусмотрительности оба они останутся живы.

Царь Кир против царицы Томирис

Лучше мужественно умереть, чем жить в позоре.

Сократ

Персидская армия переходила через Окс. По наведённым мостам, отряд за отрядом, войска Кира Великого шли через реку и сразу разворачивались в боевые порядки, опасаясь атаки массагетов. Хотя царица Томирис и обещала дать персам возможность спокойно переправиться, но Кир ей не доверял. И потому дозорные, стоявшие на боевых башнях, прикрывавших мост, до рези в глазах вглядывались в сторону пустыни. Но горизонт был чист, а на огромной равнине не было заметно ни единого движения. Царь столкновения со скифами не боялся, за свою боевую жизнь Кир воевал с самыми разными народами и всегда выходил победителем. Даже лидийская армия, лучшая армия в Малой Азии, не устояла против его бойцов. Ну а чем скифы лучше лидийцев? Персидский царь знал, что главная сила кочевников – в маневренности, и потому придумал, как он считал, довольно хитрый план, чтобы одним ударом покончить со скифами.

А войска шли и шли нескончаемым потоком по мостам через Окс, и казалось, что конца этому движению не будет. Наконец персидская армия закончила сосредоточение на северном берегу, и, убедившись, что его воины готовы к бою, Кир дал приказ выступать на север. По расчётам царя войска массагетов должны были находиться именно там. Ровно сутки он вёл войско вперед, а затем распорядился ставить лагерь – пришла пора приводить в действие царский план по разгрому неуловимых врагов.

По приказу Кира в лагере, словно напоказ были выставлены огромные запасы еды и вина, а также раскидано кое-что из вещей царя и его приближённых. Это должно было создать у скифских военачальников иллюзию того, что лагерь покинут в спешке, словно персы были в большой панике. Персидские разъезды разъехались по равнине в поисках скифских отрядов. Кочевники, узнав о том, что царские войска прекратили движение и остановились, тут же в немалом количестве ринулись к вражескому стану. Персидские наездники вступали в скоротечные бои с массагетами, которых становилось всё больше и больше, а сами тем временем незаметно отходили всё ближе и ближе к своим позициям. Будучи очень опытным военачальником, Кир понимал, что где-то рядом находятся главные силы скифов. Он решил, что пришла пора действовать, и под звуки боевых труб армия персов начала спешно сниматься с лагеря, быстро выдвигаясь в сторону Окса, создавая у врага иллюзию трусливого бегства.

Томирис и остальные скифские вожди клюнули на эту приманку, заглотнув наживку, которую им оставил персидский царь, и отрядили часть войска в погоню. Они не поняли его стратегического замысла, за что и поплатились. Треть войска массагетов под командованием сына царицы Спаргаписа ворвалась в покинутый вражеский лагерь. Но вместо того чтобы продолжить преследование неприятеля, скифы занялись грабежом, а потом, завладев оставленными запасами вина, банально перепились. Причём не просто выпили и поговорили у походных костров, а упились до невменяемости. Одни сразу замертво повалились на землю среди разбросанной добычи и остатков пиршества, а другие пустились в пляс вокруг костров. Ни о каких караулах, выставленных на случай внезапного появления врага, и речи не было, поскольку некому было отправлять бойцов в дозор. Ибо сам молодой предводитель войска спал в хмельном угаре, как и тысячи его воинов.

Пламя костров летело к звёздному небу, дикие выкрики пьяных кочевников оглашали равнину, и лишь когда над горизонтом появилась первая полоска зари, шум в лагере стал постепенно стихать. Тем временем возвратившиеся назад персы стали окружать массагетов. Никто из скифов не почуял опасности, никто не поднял тревогу, и тысячи воинов Великого Кира без боя вошли в оставленный утром лагерь. Туда, где предавалась безудержному разгулу или вповалку лежала на земле треть вражеского войска. Эта атака на рассвете была быстрой и страшной, царские ветераны сотнями резали безоружных и беззащитных врагов. Они пронзали спящих копьями, ударами палиц и топоров разбивали кочевникам головы, кололи не способных к сопротивлению скифов дротиками и мечами. Всё это происходило быстро и стремительно, потому что некому было обратить внимание на врагов, которые молниеносно передвигались по лагерю, собирая кровавую жатву. Иссушённая солнцем земля пустыни превратилась в кровавую жижу, хлюпавшую под ногами царских воинов, продолжавших своё жестокое дело.

Рис. 9. Сакские воины

А когда персов заметили, то было уже поздно, наступило страшное кровавое похмелье, и что-либо исправить было уже нельзя. Напрасно ещё вчера грозные скифские воины пытались схватить своё оружие и вступить в бой с врагом, напрасно они пытались поймать своих коней и покинуть это проклятое место. Персидские лучники сбивали их меткими выстрелами, и поражённые стрелами массагеты снова валились на залитую кровью землю. Остальных, ещё не очнувшихся от хмельного угара, персидские бойцы били древками копий и рукоятками мечей, валили на землю и опутывали верёвками. И лишь когда наступило утро, закончилась яростная бойня. Тысячи тел убитых кочевников лежали в лужах собственной крови, и не меньшее количество пленных сгоняли на окраину лагеря, где в окружении телохранителей сидел на коне победитель скифов – Кир Великий.

С одной стороны, царь мог быть доволен, ведь погибла треть вражеской армии, а он не потерял ни одного бойца! Но с другой стороны, Кир рассчитывал на то, что в ловушку попадёт всё скифское войско, а не какая-то его часть. И теперь ему предстояло решить, что же делать дальше. Однако когда персидский царь узнал, что в плен попал сын царицы Спаргапис, то он быстро сообразил, какая же это невероятная для него удача. Ведь теперь именно Спаргапис становился той приманкой, на которую владыка персов снова попробует поймать вражеских вождей. А если ничего не получится, то такой ценный заложник никогда не будет лишним, поскольку теперь можно будет реально оказывать влияние на непокорных кочевников. Поэтому Кир велел отпустить одного из пленных и отправить его к Томирис, чтобы тот рассказал ей обо всём, что произошло.

Для царицы массагетов всё случившееся явилось страшным ударом, поскольку единственный сын оказался в руках жестокого врага, пришедшего поработить её страну и сделать свободных скифов рабами персов. Но её силе духа мог бы позавидовать любой мужчина, а ответ Томирис Киру был краток: «Не силой оружия в честном бою, а вином и коварством одолел ты моего сына. Выдай его мне, а сам со своим войском убирайся к себе, или, клянусь богом солнца, я напою тебя кровью!» Однако победоносный перс только посмеялся над этими словами. Враг понёс невосполнимые потери, сын Томирис у него в руках, а ему, Киру Великому, ещё и угрожают!

Но дальше всё пошло не так, как хотелось бы завоевателю. Как только Спаргапис протрезвел и пришёл в себя, он сразу же осознал весь масштаб случившейся катастрофы. Мало того что он сам угодил в плен к врагу и стал разменной монетой в отношениях скифов и персов. Как полководец, он нёс личную ответственность за гибель своих воинов, и оправдания подобной безответственности не было. То, что Спаргапис наплевательски отнёсся к своим обязанностям военачальника и вместо того, чтобы заняться делом, напился на радостях, как простой воин, покрывало его несмываемым позором. Он просто не знал, как будет смотреть в глаза матери, вождям и родственникам погибших массагетов. И выход из такой ситуации сын царицы видел только один. Обратившись к Киру, он попросил царя, чтобы его освободили от цепей. Владыка персидской державы после такой сокрушительной победы был настроен благодушно и, будучи уверен, что царевич никуда из его лагеря не денется, велел удовлетворить просьбу пленника. Но едва руки Спаргаписа оказались свободны, как он выхватил меч из ножен царского телохранителя и нанес себе смертельный удар. Мертвый царевич свалился на землю, освободив себя от позора, а мать от зависимости по отношению к Киру, тем самым давая массагетам возможность продолжить борьбу с завоевателями.

В какой же ярости находился персидский царь! Он клял себя за мягкотелость, поскольку всё его преимущество развеялось как дым и теперь ему надо было что-то делать, чтобы заставить неуловимых массагетов принять с ним бой. Зато Томирис, узнав о смерти сына, все свои силы направила на то, чтобы отомстить виновнику гибели Спаргаписа и нескольких тысяч скифских воинов. Месть Киру Великому становилась для неё делом чести. С этого момента начиналась война не на жизнь, а на смерть, где пощады никто не просит, а если и просит, то не получает.

Между тем у Кира была надежда, что царица массагетов в ярости от личной потери сразу бросит в бой свою конницу и ему удастся разгромить скифов в правильном сражении. Однако ему доложили, что войско Томирис не стало вступить в битву с персами и начало отступление. Вполне возможно, царь мог посчитать, что скифские вожди после бездарной гибели стольких воинов не надеялись на победу. Но здесь перед Киром Великим во всей остроте встал вопрос: а что делать дальше? Начать преследовать массагетов или же вернуться за Окс?

С одной стороны, он нанёс врагу страшное поражение и преподал кровавый урок, от которого скифы не скоро оправятся. Было захвачено огромное количество пленных, а значит, можно явиться домой победителем и спокойно готовиться к походу на Египет. Но с другой стороны, скифы сейчас ослаблены, как никогда, поэтому у Кира есть все шансы добить их окончательно и навсегда замирить северную границу своих владений. Тщательно взвесив все за и против, царь решил продолжить поход, резонно полагая, что второго такого шанса у него может и не быть. К тому же он понимал, что Томирис всё равно будет мстить персам за сына и война со скифами в этом случае может затянуться до бесконечности. Поэтому огромная армия персов двинулась за уходившими на восток массагетами, а пленных, сковав цепями, отправили за Окс, во владения Кира Великого.

* * *

Скифы отступали, а персы их догоняли, поскольку Кир пребывал в твёрдой уверенности относительно того, что враг сильно ослаблен и боится вступать с ним в бой. Царь знал, что массагеты – прекрасные наездники, отлично владеют луком и вся их тактика строится на массированном использовании конных лучников. Что излюбленным местом боя для скифов являются широкие равнины, где они могут развернуть свою кавалерию. Где возможна свобода широкого маневра большими конными массами и всегда есть пути отступления. А поскольку в данный момент местность вокруг была соответствующая, то по приказу Кира были усилены дозорные отряды, которые рыскали вокруг наступавшей армии. Потому что угроза внезапной атаки со стороны массагетов была вполне реальна, невзирая на то что они отступали. Быстрым кочевникам ничего не стоило неожиданно напасть на персов, обстрелять их из луков, а затем снова скрыться в бескрайних степных просторах.

Рис. 10. Царь Кир Великий

Но скифы и не думали нападать, они по-прежнему уходили на восток, спасаясь от грозного царя и надеясь на быстроту своих лошадей. Конные разъезды массагетов лишь иногда сталкивались с персидскими разведчиками, однако после коротких стычек сразу обращались в бегство, отстреливаясь на скаку от преследовавших их ликующих победителей. Но вскоре на горизонте замаячили вершины гор, и Киру доложили, что вражеские войска уходят через ущелье. Судя по всему, страх скифов перед царём был так велик, что они побросали свою поклажу, лишь бы скорее миновать этот горный проход.

И снова перед Киром дилемма: идти или не идти через горы, проводить армию через ущелье или нет? С одной стороны, этот переход может быть очень опасен, поскольку в случае нападения армия персов будет уязвимой для вражеских атак. Но с другой стороны, как массагеты развернут в ущелье свою знаменитую кавалерию, где их конные лучники будут маневрировать на своих быстрых лошадях? Если враг и постарается дать бой армии Кира Великого, то только на выходе из горного ущелья – там и конных стрелков можно развернуть, да и отступить есть куда в случае неудачи. То, что его армии придётся сложно, поскольку при выходе из теснин на равнину её придется по ходу марша разворачивать в боевые порядки, подвергаясь при этом скифским атакам, Киру было понятно.

Но дело в том, что и сами персы являлись прекрасными лучниками, а ещё в состав царских войск входили отряды метателей дротиков, пращников и копьеметателей. Поэтому у Кира было кого противопоставить конным стрелкам массагетов. Понимая, что другого шанса вступить в битву с убегающим врагом может и не представиться, царь распорядился продолжить преследование скифов. Персидское войско двинулось в горы.

* * *

Гигантской лентой, словно огромная змея, втягивалась в ущелье армия Кира. Посланные вперёд разведчики докладывали, что путь пока свободен и врага не видно. Эти донесения ещё больше укрепляли царя в мысли, что бой будет на выходе из горных теснин. Персидское войско шло через горы, двигаясь по следам отступающих скифов, но вскоре темп движения резко замедлился, поскольку ущелье было довольно узким. Армия Кира перемещалась через горный проход уже добрую половину дня, когда прискакавшие разведчики доложили, что путь дальше перегорожен завалами. В принципе, царь удивлён не был, он даже ожидал чего-то подобного, поскольку предполагал, что массагеты постараются всячески замедлять продвижение его войск. Поэтому Кир остановил армию и отправил передовой отряд разбирать неожиданную преграду, рассудив, что, пока одни трудятся, другие пусть отдохнут от трудного перехода. Но передохнуть не удалось.

Над ущельем раздался громкий рёв боевых рогов массагетов, и тысячи вражеских воинов появились на гребнях гор, окружающих теснину. Это было настолько неожиданно, что растерялись не только простые воины и командиры персидской армии – растерялся сам Кир. В это время скифы натянули свои тугие луки и ливень стрел со всех сторон обрушился на завоевателей. Не успевшие изготовиться к битве персы тысячами повалились на камни, и первая кровь оросила землю. От второго залпа персы попытались прикрыться щитами и укрыться за камнями, но смертельный дождь, падающий с неба, вновь нанёс им страшные потери, поскольку воины Кира стояли слишком плотной массой. Но царь уже оправился от растерянности, ибо за свою боевую жизнь навидался всякого. Он начал действовать быстро и решительно.

Кир сразу сообразил, что если армию разворачивать назад и начинать выводить из долины, то вряд ли кто из его воинов выйдет отсюда живым: их всех просто перестреляют при отступлении. Потому и принял единственное возможное решение – вступить в навязанный ему бой, чтобы разгромить скифов. В конце концов, он сам к этой битве стремился. Правда, произошло это не так, как царь планировал, но выбора у него не было, сейчас всё решала быстрота действий. Раздались громкие команды, и сразу же из рядов персидского войска выдвинулись тысячи лучников, взбежав вверх по склону, они вступили в перестрелку со скифами, прикрыв беззащитную колонну. Подоспевшие пехотинцы закрыли своих стрелков большими плетёными щитами, а отряды пращников и метателей дротиков пошли в атаку на массагетов. Лучники Кира были прекрасными стрелками, скифы один за другим стали падать, сражённые стрелами, и скатываться вниз по каменистым склонам. В это же время легковооружённые персы взобрались на горы и забросали врагов дротиками и камнями. Царю на какое-то мгновение показалось, что кочевников удастся сбросить с гребня. Но персидская атака захлебнулась, скифы прицельно перестреляли большинство не защищённых доспехами пращников и метателей дротиков, и те из них, кто уцелел, в панике покатились назад, под защиту плетёных щитов.

Но самое худшее произошло чуть позже, когда массагеты зажгли свои стрелы и открыли прицельную стрельбу по большим щитам персидской пехоты. Сплетённые из прутьев и иссушённые знойным солнцем Азии, щиты ярко полыхнули в руках своих хозяев. В панике воины Кира бросали их на землю, но тут же становились беззащитными от падавшего с неба смертельного дождя. Один за другим валились персы на тела своих павших товарищей. А ливень стрел не прекращался ни на минуту, чёрный дым от горевших щитов поднимался к небу, и царские воины стали разбегаться по узкой долине, надеясь спастись от неминуемой смерти. С гор на них скатывали огромные валуны, которые, устремляясь вниз, десятками давили людей и калечили лошадей. Войскам Кира было негде развернуться, и потому редкий камень или стрела не находили своей цели. А несколько атак вражеской тяжелой пехоты вверх по склону скифы легко отразили, расстреливая, не сходя с места, набегавших на них царских воинов.

Но хуже всего было то, что у персидских лучников стали заканчиваться стрелы, а массагеты, подготовившись заранее, в них недостатка не испытывали. Кир понял, что если сейчас он не найдёт решения, которое кардинально изменит ход битвы, то вся его армия будет обречена на смерть, а вместе с ней и он сам. Царь стоял в окружении телохранителей, закрывавших владыку щитами от стрел, и наблюдал, как сотнями гибнут его ветераны. Персы были бессильны нанести врагу какой-либо существенный урон, зато всё ущелье было завалено их мёртвыми телами. Шансы на спасение таяли с каждой минутой. И тогда Кир Великий вытащил из ножен меч и, прикрываясь щитом, лично повёл войска в атаку, надеясь, что теперь никто назад не побежит. Вся персидская армия, словно гигантская приливная волна, в едином порыве хлынула на горный склон. Но массагеты не дрогнули, они остались на позициях и, стоя во весь рост, продолжали меткими выстрелами выбивать царских воинов. Мало того, теперь с противоположного склона гор скифы поражали в спину поднимающихся по откосу персов. Но те, ведомые своим легендарным царем и полководцем, продолжали идти вперёд. Последний залп массагеты дали почти в упор, скосив передние шеренги атакующих, а затем, отбросив в сторону луки, схватили копья, секиры, короткие мечи и лавиной ринулись вниз, навстречу персам.

Два потока столкнулись на горном склоне, и началась страшная рукопашная схватка. Скифов сжигали чувство мести и праведный гнев, персы бились за свою жизнь. Рубились долго и упорно, никто не уступал, но, когда исколотый копьями Кир повалился на землю, его воины дрогнули. Сначала тоненькие ручейки беглецов потекли вниз по склону, постепенно их становилось всё больше и больше, а затем словно рухнула плотина, и остатки некогда грозной армии обратились в бегство. Вся эта толпа бросилась бежать в сторону выхода из ущелья в надежде выбраться из проклятых теснин, где погибла слава персов. За ними с боевым кличем гнались массагеты, сумевшие обратить доселе непобедимого врага в бегство.

Пленных не брали, безжалостно вырезая всех подряд – и персидскую знать, и простых воинов. Пришельцам мстили за всё: за наглое вторжение на свою землю, за погибших и уведённых в плен родичей, за свою царицу. Надежда на спасение покинула беглецов, когда теснины содрогнулись от грохота копыт тяжёлой конницы массагетов, которая вошла в ущелье с другой стороны и теперь мчалась им навстречу. Для персов всё было кончено.

* * *

Царица Томирис стояла на склоне горы и смотрела вниз, на заваленное человеческими телами и конскими трупами ущелье. Десятки тысяч персов, истыканных стрелами, исколотых копьями, изрубленных мечами и секирами, станут добычей хищников, которые терпеливо ждали своего часа, чтобы наброситься на мертвечину.

Рис. 11. Царица массагетов Томирис опускает голову Кира в наполненный кровью кожаный мех. Рис. А. Цик, грав. Р. Бонг

Двое скифских воинов, сгибаясь под тяжестью ноши, тащили вверх по склону грузное тело персидского царя. Бросив его к ногам повелительницы, они отошли в сторону, и Томирис наконец увидела того, кто убивал её народ, того, кто лишил её самого дорогого на свете – сына. Она долго смотрела на поверженного врага, а затем кивнула своему телохранителю. Рослый массагет наступил ногой на тело владыки Азии и, несколько раз взмахнув акинаком, отделил его голову от туловища. Царица взяла её за спутанные окровавленные волосы и, высоко подняв, показала стоявшим рядом скифам. «Ты хотел крови, – крикнула она, глядя в мёртвые глаза повелителя персидской державы, – так напейся её досыта!» И с этими словами, под восторженный рёв тысяч своих воинов, она опустила в наполненный кровью бурдюк голову Кира Великого.

Печальные итоги

Свершивший да несет последствия дел своих.

Эсхил

«Массагеты доказали в войне против Кира свое мужество, которое многие часто восхваляют», – подводит итог противостояния Страбон. Война, которая началась для Кира очень успешно, закончилась сокрушительным разгромом персидской армии. В начале кампании царь действовал очень уверенно и грамотно, поэтому и достиг впечатляющих результатов. Это касается военной хитрости Кира с брошенным лагерем. Очень многие полководцы после него прибегали к подобным уловкам. Дарий I, Ганнибал, Спартак, Митридат, римляне – кто только не использовал уловку с покинутым лагерем и этим оборачивал вражескую жадность и непредусмотрительность себе на пользу! Так что в том, что скифы накинулись на оставленный неприятельский стан, нет ничего удивительного: не они первые, не они последние попали в подобную ловушку.

Юстин так рассказывает о военной хитрости персидского царя: «На следующий день он притворился испуганным и покинул лагерь, как бы обратившись в бегство». Судя по всему, Кир неплохо изучил своих будущих противников и действовал наверняка: «Войдя в лагерь Кира, не испытанный в военном деле юноша, словно пришедший на пир, а не на бой, забыл о врагах, позволил непривычным к вину варварам перепиться, и опьянение победило скифов раньше, чем оружие». О том же сообщает и Страбон в своей «Географии», но у него есть существенное дополнение – персидский царь решается пуститься на хитрость после того, как потерпел поражение в открытом бою. «Кир пошел походом на саков, но, побежденный в сражении, бежал. Потом, расположившись на стоянку в том месте, где он оставил багаж со множеством всевозможных припасов и особенно вина, Кир дал войску немного отдохнуть и затем, оставив палатки, полные припасов, под вечер выступил, делая вид, что бежит. Пройдя вперед, сколько ему казалось нужным, Кир остановился. Саки между тем подошли и, захватив лагерь, покинутый людьми, полный съестного, наелись до отвала. Тогда Кир возвратился и застал саков обезумевшими от пьянства; одни из них были перебиты спящими мертвецким сном, другие же пали от мечей неприятеля в то время, когда плясали без оружия в вакхическом исступлении, и почти все погибли». Царь был настолько рад этому успеху, что даже учредил в этот день праздник и назвал его Сакеями. Хотя гордиться было нечем, поскольку победа была добыта не в открытом бою, а коварством. Достойный потомок своего прадеда Киаксара!

Казалось, что всё просчитал старый полководец. Однако он не учёл того, что не всё войско степняков может попасть в его ловушку. Но у Кира был ещё шанс уйти из вражеских земель с победой, если бы не страстное желание как можно скорее догнать и разгромить массагетов. Итоги такой поспешности оказались печальны как для него лично, так и для Персидской державы в целом. Исход войны решился одной битвой.

* * *

Когда мне в детстве читали книжку о походе Кира на скифов, то перед глазами невольно вставала большая равнина, построенные в боевой порядок войска, стремительные атаки конницы массагетов и не менее яростные атаки персидской конницы. Реальность же оказалась совершенно иной.

Но, что примечательно, поход Кира против массагетов оброс невероятными байками ещё в античные времена. Ярким примером подобного подхода к делу стало описание гибели персидского царя древнегреческим историком второй половины V – начала IV в. до н. э. Ктесием Книдским. Процитирую этот достопамятный рассказ: «Затем Кир выступил против дербиков, когда Аморий царствовал у них. Поставив в засаде слонов, дербики внезапно атаковали ими всадников Кира, которые были разгромлены. Кир упал с лошади, и индус, преследовавший его, ударил его дротиком с внутренней стороны бедра, в результате чего тот вскоре умер. Индусы, будучи союзниками дербиков, участвовали в сражении, они же и предоставили слонов». Как говорится, полный набор – и слоны, и загадочные индусы, словом, всё, чтобы привлечь внимание обывателя того времени. Но дальше – больше! «Аморг, узнав, что случилось с Киром, собрал двадцать тысяч конных саков и поспешил на помощь персам, и саки, совместно с персами, одержали над дербиками замечательную победу. В этом сражении погиб царь дербиков Аморий со своими двумя сыновьями. Дербики потеряли тридцать тысяч, а персы лишь девять тысяч, и Кир стал хозяином этой земли».

Чтобы прояснить ситуацию, дебрики – это племя, обитавшее у современного залива Кара-Бугаз, на западе Туркмении, и зачем туда пошёл Кир, а тем более индусы со слонами, непонятно вовсе. Создаётся такое впечатление, что греческий историк намешал в кучу все свои познания о регионе Центральной Азии того времени, а потом выдал их в этом кратком изложении. Ну а кончина Кира в интерпретации Ктесия Книдского может послужить образцовой концовкой латиноамериканского сериала: «Кир, видя приближавшуюся кончину, назвал своим преемником на царском престоле своего старшего сына Камбиза. Что касается Таниоксарха, младшего сына, то его он сделал деспотом Бактрии, Хорезма, Парфии и Кармании, освободив их от уплаты дани. Спитаку, сыну Спитамы, он дал в сатрапии Дербикею, другому сыну, Мегаберну, – Барканию, наказав повиноваться своей матери. Кроме того, он повелел хранить дружбу с Аморгом, заставив пожать в знак этого руки. Он пожелал всем процветания, если они будут хранить добрую волю по отношению друг к другу, и напугал проклятием того, кто это нарушит. Завершив эти слова, он умер на третий день после ранения, процарствовав тридцать лет».

К этому добавить практически нечего, за исключением того, что Плутарх в своей биографии Артаксеркса, упомянув о трудах Ктесия, отметил, «что сочинения его полны невероятнейших и глупейших басен». Поэтому будем сопоставлять источники, которые заслуживают гораздо большего доверия.

Начнём с того, что непосредственно о самом сражении сохранилось очень мало сведений, это буквально несколько строк у Геродота и Юстина. Греческий историк, указывая, что «эта битва, как я считаю, была самой жестокой из всех битв между варварами», ни словом не упоминает о том, в каком именно месте она произошла – в пустыне, горах или ещё где. Ничего не проясняется и из дальнейшего текста, где Геродот просто сообщает некоторые подробности битвы: «О ходе ее я узнал, между прочим, вот что. Сначала, как передают, противники, стоя друг против друга, издали стреляли из луков. Затем исчерпав запас стрел, они бросились врукопашную с кинжалами и копьями. Долго бились противники, и никто не желал отступать. Наконец массагеты одолели. Почти все персидское войско пало на поле битвы, погиб и сам Кир». И это всё! Здесь действительно можно строить какие угодно догадки по поводу того, где же произошло роковое для персидского царя сражение, но зато в этом описании, по крайней мере, отсутствуют индусы и слоны.

Совсем другая картина вырисовывается из сообщения Юстина. Там есть более точное упоминание о том, где произошла знаменательная битва и как действовала царица Томирис: «Она прикинулась, будто не доверяет своим силам после постигшего ее удара, и, обратившись в бегство, заманила Кира в ущелье, предварительно устроив в горах засаду; там она уничтожила 200 000 персов вместе с самим царем». Примечательно, что данное свидетельство не противоречит сообщению Геродота. Конечно, цифра в 200 000 погибших персов явно преувеличена, но здесь обращает на себя внимание привязка автором события к конкретному местоположению. И что самое главное, если сопоставить сведения источников с географическими данными, то можно указать вполне реальное место, где такие события могли произойти.

Рис. 12. Прети М. Королева Томирис получает голову Кира, царя Персии

Дело в том, что если предположить, что армия персов переправилась через Амударью севернее современной Хивы, то к востоку от предполагаемой переправы будут расположены горы Кызылкумов – Букантау, Кульджуктау, Тамдытау – других в данном регионе поблизости просто нет. Местность перед горами равнинная. Сами горы пустынны, большей частью с выровненными вершинами и скалистыми, сильно расчленёнными склонами. Они идеально подходят под описание битвы между персами и скифами. Косвенным подтверждением того, что сражение произошло в горах, а не на равнине, служит рассказ вавилонского историка Бероса о Кире Великом: «И властвовал над Вавилоном Кир в течение девяти лет. А потом он, вступив в сражение на долине Дааса, погиб». На мой взгляд, отыскать долину на равнине довольно мудрено, речь явно идёт о боях в горной местности.

Опять же очень интересную информацию сообщает Юстин: «Эта победа была еще тем замечательна, что не осталось даже вестника, который сообщил бы персам о таком страшном поражении». Но ведь если бы битва произошла на равнине, то спасшихся после разгрома персов было бы немало, вряд ли их кони уступали в скорости коням скифов! Однозначно, что всех беглецов кочевники бы не переловили. Зато выбраться из заблокированного ущелья было гораздо сложнее, практически невозможно, что, судя по всему, и произошло. Недаром же это сражение произвело такое сильное впечатление на современников.

Е. А. Разин тоже придерживался мнения о том, что «персы преследовали скифов и были завлечены в ущелье, заранее выбранное в качестве ловушки. В этом ущелье было истреблено все персидское войско и убит сам Кир». Правда, в некоторых довольно серьёзных работах, где описывается гибель персидского царя, до сих пор присутствует стереотипная огромная равнина, тысячи скифских стрелков поражают стрелами персидских всадников, а тяжёлая конница массагетов проламывает ряды царской пехоты. Такое впечатление, что, прочитав Геродота, авторы просто не удосужились ознакомиться с другими источниками, нарисовав хрестоматийную картину событий.

Теперь по поводу того, почему скифы отказались от привычной тактики проведения массированных кавалерийских атак на равнине и решили напасть в горах из засады. Вероятнее всего, что после гибели трети войска вожди массагетов не чувствовали себя способными на равных противостоять завоевателям в открытом бою. Они отказались от привычной тактики. Знали, что Кир, опытный вояка, ожидает от врагов внезапных нападений и маневренной войны. Потому и явилась засада в горах для него полной неожиданностью. Хотя тот факт, что скифы умели воевать и без коней, был хорошо известен античным авторам: «Сражаются они на конях и в пешем строю (и так и этак). Есть у них обычно также луки, копья и боевые секиры» (Геродот). Так что в том, что скифские вожди отказались от обычной тактики ведения боя, нет ничего удивительного, но в итоге именно это и принесло победу кочевникам.

Что же касается последствий битвы, то на какое-то время скифы остановили персидскую экспансию в свои земли. Сын Кира Камбиз не рискнул мстить за гибель отца и затеял войну с Египтом, а после смерти Камбиза в Персии начались смуты и борьба за трон. Лишь Дарий I вновь обратил внимание на северные рубежи своих владений. Что же касается массагетов, то после разгрома армии Кира они не пошли в царские земли, слишком велики оказались их потери в этой войне. На северной границе персидской державы установилась тревожная тишина.

* * *

Гробница Кира Великого находится в первой столице державы Ахеменидов, древнем городе Пасаргады, она сохранилась и до наших дней. Судя по всему, тело персидского царя было выкуплено у массагетов и захоронено на его родине со всеми положенными почестями. Шесть широких ступенек ведут к каменной гробнице, а рядом с ней высечена скромная надпись, прекрасно характеризующая этого покорителя народов: «Я – Кир, царь Ахеменид».

Рис. 13. Фланден Э. Косте П. Гробница Кира Великого

Когда в 330 г. до н. э. другой завоеватель – Александр Македонский, возвращаясь из Индийского похода, решил посетить место захоронения легендарного царя и полководца, то застал гробницу разграбленной. Ярости нового повелителя Азии, который с уважением относился к культуре и традициям побеждённых им народов, не было предела. Базилевс впал в бешенство при виде такого надругательства над памятью великого человека. Македонец лично следил за ходом расследования, назначенного по поводу ограбления гробницы Кира, а когда следствие было закончено, то полетели головы.

И не только персов, в обязанность которых входило следить за царской могилой, но также и местной аристократии, представители которой оказались замешаны в этом постыдном деянии. Мало того, было казнено несколько знатных македонских вельмож, на которых были получены обвинительные показания. Когда дело касалось царской власти, не важно, в прошлом или настоящем, Александр был беспощаден. Завоеватель велел восстановить гробницу и назначил новых людей, которые должны были о ней заботиться. Явив тем самым миру наглядный пример того, как один Великий человек должен относиться к памяти другого Великого человека.

III. Скифский поход Дария I

Схватка с массагетами

Будь готов умереть за отечество.

Периандр

После того как массагеты уничтожили армию персов, а голову их царя бросили в наполненный кровью бурдюк, практически полтора десятилетия о кочевниках никто не вспоминал. На исторической сцене они появляются лишь в связи с войной против персидского царя Дария I. Дарий, сын Гистаспа, правивший в 522–486 гг. до н. э., был одним из величайших персидских монархов. Всеми своими успехами как на военном, так и на политическом поприще Дарий был обязан только себе лично, и никому другому. Представитель младшей ветви Ахеменидов, он имел не больше прав на престол, чем другие претенденты и родственники Кира Великого, но в жесточайшей борьбе за власть, вышел победителем.

После внезапной смерти Камбиза (в апреле 522 г. до н. э.) держава Ахеменидов погрузилась в пучину смут и гражданских войн. Дошло до того, что летом этого же года власть в стране захватил мидийский жрец Гаумата, выдававший себя за младшего сына Кира, Бардию. В июне самозванец был признан законным царём персидской державы. Однако всё было не так просто, как казалось на первый взгляд. Дело в том, что захват власти Гауматой был не чем иным, как реакцией мидян на установление персидского господства при Кире Великом. Ведь до этого именно мидяне являлись господствующим народом, а персы были их данниками. Поэтому нет ничего удивительного в том, что мидийская знать решила вернуть себе господствующее положение в стране. Косвенным подтверждением этого служит тот факт, что Гаумата перенёс свою резиденцию из Персиды в Мидию и опирался именно на мидийцев. Поэтому вся политика лже-Бардии была направлена на уничтожение привилегированного положения персидской аристократии. А чтобы завоевать популярность у широких слоев населения, самозванец на три года отменил на территории государства воинскую повинность и налоги.

Однако подобная деятельность явилась палкой о двух концах, поскольку, с одной стороны, Гаумата приобрёл громадную популярность на подвластных персам территориях, с другой – возбудил к себе страшную ненависть персидской правящей элиты. За что и поплатился.

Рис. 14. Победа Дария I над Гауматой. Бехистунский рельеф. VI в. до н. э.

Представители знатнейших персидских родов составили заговор против самозванца, а во главе заговорщиков встал молодой аристократ Дарий, которому в ту пору исполнилось 28 лет. Предприятие увенчалось полным успехом, самозванец с братом были убиты в результате дворцового переворота, а царём державы был провозглашён Дарий, сын Гистаспа. Мидийский реванш не состоялся, со стороны персов последовали жестокие репрессии, и всё вернулось на круги своя, поскольку завоеватели из Персиды вновь вернули себе лидирующие положение. Рассказ же Геродота о том, что Дарий стал правителем благодаря хитрости своего конюха (семеро заговорщиков договорились о том, что царём станет тот, чей конь первым заржёт на рассвете), является не более чем сказкой, которые сочинялись в огромном количестве по поводу подобных событий. Достаточно вспомнить, сколько баек было придумано задним числом по поводу рождения Александра Македонского, чтобы убедиться в несостоятельности таких заявлений. Но, желая окончательно и бесповоротно закрепить трон за собой и своими потомками, Дарий сделал очень мудрый шаг и женился на Атоссе, дочери Кира Великого. Таким образом, дети от этого брака являлись законными преемниками и наследниками своего легендарного деда.

Занятно, но одно время о великом правителе Дарии судили по исходу Марафонского сражения, считая, что он был таким же неудачником, как и его сын Ксеркс. Ведь Ксеркс, обладая колоссальными ресурсами, потерпел в Греции сокрушительное поражение! Но дело в том, что если для эллинов, и афинян в особенности, победа при Марафоне стала событием национального масштаба, то для Дария лично она не имела ровно никакого значения. Так, неудача незначительной карательной операции, с которой не справились его полководцы. Поход Ксеркса – совсем другое дело, а здесь…

То, что Дарий I стал планировать грандиозное вторжение на Запад, просто вытекало из всей его внешней политики, в контексте которой следует рассматривать и его скифское предприятие. Причем произошло оно значительно раньше Марафонской битвы. Сам Скифский поход не прибавил персидскому царю лавров военачальника. Однако перед войной против «европейских» скифов Дарий был вынужден скрестить оружие с их «азиатскими» собратьями. К этому его подталкивал весь ход событий с того самого момента, как сын Гистаспа захватил власть.

К началу правления нового царя вся страна была охвачена огнём восстаний. Против персов поднялись сначала Элам и Вавилон, а затем Мидия, Маргиана, Парфия, Армения, Саттагидия, Сагартия и Египет. И что самое страшное, полыхнуло в самой Персиде, где объявился очередной лже-Бардия, правда, на этот раз чистокровный перс. Дарий действует решительно и беспощадно, одни походы он возглавляет лично, другие поручает своим полководцам. Результат не заставляет себя долго ждать, и большая часть страны была усмирена, а мятежи подавлены. Вскоре было разгромлено второе выступление эламитов против персов, и к весне 521 г. до н. э. Дарий уже чувствует себя на троне достаточно уверенно. Но затем снова восстаёт Вавилон, и в третий раз поднимается на борьбу с персами Элам.

У любого другого могли бы опуститься руки, но только не у Дария, ибо чем больше была опасность, тем энергичнее он действовал. Эламиты были разгромлены в третий раз, Вавилон сдался, и к концу 520 г. до н. э. новый царь одержал окончательную победу над врагами. Всего два года – и такой сокрушительный успех! Далеко не каждый правитель может похвастаться подобным достижением. Ведь Дарий практически заново собрал державу Ахеменидов из тех осколков, на которые она разлетелась после смерти Камбиза.

Но молодой царь явил себя не только талантливым военачальником, политиком и администратором. Большое внимание он уделил своему имиджу и сознательно создал образ жестокого правителя, который карает малейшее покушение на свою власть. Дело в том, что Дарий некоторых врагов, представлявших, на его взгляд, наибольшую опасность, казнил лично – случай довольно необычный среди царей. Вот как он расправился с предводителем восставших мидян, информация об этом сохранилась в Бехистунской надписи: «Фравартиш был схвачен и приведён ко мне. Я отрезал ему нос, уши и язык и выколол ему один глаз. Его связанным держали у моих ворот, и весь народ видел его». В дальнейшем мидянина посадили на кол, а с его сподвижников содрали кожу. Дарий решил раз и навсегда похоронить идею о восстановлении былого величия Мидии, и поэтому казнь мятежников демонстративно была проведена в её столице Экбатанах. Железной рукой раздавив мятежи и потушив огонь восстаний по всей державе, Дарий обратил свой взор на северные границы восстановленной империи. И вот тут перед ним впервые обозначилась проблема скифов, которых персидские источники называют саками.

* * *

О походе Дария I против «азиатских» скифов известно очень немного, поскольку Геродот и другие античные авторы о нём не упоминают. Вся дошедшая до нас информация основывается исключительно на данных Бехистунской надписи, важнейшего эпиграфического памятника Древнего мира, и записях македонского историка II в. н. э. Полиена. Сама надпись выбита на скале Бехистун в Мидии, прямо над дорогой, которая в древности шла из Вавилона в Экбатаны. На высоте 105 м находится текст, высеченный на трёх языках – персидском, эламском и вавилонском, а также барельеф, изображающий Дария и побеждённых им врагов. Вот что сообщает эта надпись о походе персидского царя против «азиатских» скифов: «Говорит Дарий-царь: затем я с войском отправился в Саку. Затем саки, которые носят остроконечную шапку, выступили, чтобы дать сражение. Когда я прибыл к водному рубежу, тогда на ту сторону его вместе со всем войском перешёл. Потом я наголову разбил одну часть саков, а другую захватил в плен. Вождя их по имени Скунха взяли в плен и привели ко мне. Тогда я другого сделал их вождём, как на то было моё желание. Затем страна стала моей». Дальше царь подводит итог походу: «Говорит Дарий-царь: эти саки были вероломны и не почитали Аурамазду. Я почитал Аурамазду. Милостью Аурамазды я поступил с ними согласно своему желанию».

Теперь сведения, которые сообщает об этом походе Полиен: «Дарий воевал с саками, разделёнными на три отряда. Одну часть он победил. Когда 10 000 саков были взяты живыми, то платья, убор и оружие он надел на персов и повёл их на вторую часть саков, по закону дружбы спокойно идя. Саки же, обманутые внешним видом платья и оружия, совершенно дружелюбно выйдя навстречу, как своих, их приветствовали. Персы же, ибо у них был приказ, всех убили и, отправившись к третьей части саков, без боя их победили, ибо они даже не стали сопротивляться, так как две части ранее уже были побеждены». Вот, собственно, казалось бы, и всё, что известно об этом военном предприятии Дария. Но у Полиена есть ещё один рассказ, который можно смело отнести к этому же походу. И этот рассказ существенно меняет картину безоговорочного триумфа персидского оружия над скифами, рисовавшуюся до этого.

Большинство учёных считает датой этого похода 519 г. до н. э. Раньше он не мог произойти потому, что Дарий был занят борьбой с восставшими и занимался устроением дел в Египте. А в 517 г. до н. э. царь вообще выступил в поход на Индию. Из текста Бехистунской надписи видно, что против Дария выступили «саки, которые носят остроконечную шапку», саки-тиграхауда, воевавшие с Киром Великим и засунувшие голову царя в наполненный кровью бурдюк. Переход водного рубежа, о котором говорится в надписи, это, скорее всего, переправа через реку Окс (Амударья). Возвращаясь обратно, персы переходили уже через реку Бактр (Балхаб), о чем нам сообщает Полиен: «Персы были спасены, выйдя к реке Бактр». Эта река впадает в Окс (Амударью). Об этом же свидетельствует и Страбон, когда описывает данный регион: «Их города были: Бактры, называемые также Зариаспой, через которую протекает одноименная река, впадающая в Окс».

Дарий явно шёл путём своего великого предшественника Кира, вот только повторения его судьбы не желал и имел свой план, как разгромить неуловимых врагов. Правда, причины для похода у него могли быть несколько иные, чем у предшественника. Скорее всего, в те годы, когда Дарий сражался с повстанцами и наводил порядок в стране, северные границы были оставлены без надлежащего присмотра со всеми вытекающими отсюда последствиями. Набеги массагетов на земли державы Ахеменидов могли участиться и принять регулярный характер, но, пока внутри страны полыхала война, до этого никому не было дела.

Однако стоило Дарию призвать своих подданных к порядку, как он тут же уделил внимание возникшей проблеме. Судя по всему, эти набеги действительно приняли катастрофический характер и стали представлять серьёзную опасность, иначе молодой царь никогда не возглавил бы поход лично. Как мы помним, в Бехистунской надписи сообщается о сражении между персами и массагетами, которое закончилось победой царя: «Потом я наголову разбил одну часть саков, а другую захватил в плен». Этот факт полностью согласуется с известием Полиена, в котором говорится сначала о победоносном сражении, а затем о победе персов, добытой с помощью хитрости. Кир Великий тоже сначала добился успеха с помощью коварства.

Что же касается третьей части войска саков, которая сдалась без боя, то, на мой взгляд, здесь речь идёт о женщинах, детях и людях преклонного возраста, которых кочевники оставили в тылу. Ведь в истории ни разу не было примера, чтобы скифы сдавались добровольно врагу! Недаром их считали неуловимыми, а если бы такое вдруг произошло, то однозначно нашло бы упоминание в античной традиции и вызвало бы небывалый резонанс. Да и сам поход производит впечатление какой-то незавершённости, словно что-то помешало Дарию довести его до логического конца – полного военного разгрома массагетов и безоговорочного подчинения их своей воле.

Поэтому можно предположить, что развернулась обыкновенная пограничная война и одно из племён было разбито и попало в некоторую зависимость от персов. Дарий просто поменял в нём одного вождя на другого, более лояльного к персам. А потом царь просто прихвастнул, когда велел указать в Бехистунской надписи, что страна массагетов стала принадлежать ему: «Тогда я другого сделал их вождём, как на то было моё желание. Затем страна стала моей».

Так что же всё-таки произошло в действительности и почему персы не сумели развить свой первоначальный успех?

* * *

Это было героическое время, и, совершая подвиг, люди не думали, останутся их имена в истории или нет. Не думал об этом афинский стратег Мильтиад, когда выводил свою фалангу на Марафонскую равнину, не думал об этом спартанский царь Леонид, когда со своим легендарным отрядом прикрывал отход греческих войск. Не думал об этом и массагет Ширак, когда предстал перед грозным взором царя Дария. Буквально накануне он разговаривал с вождями саков и сказал, что может уничтожить персидское войско. Но сделает это только в том случае, если вожди поклянутся, что семья Ширака не будет ни в чём знать нужды. «Они поклялись, он же, вынув кинжал, отрезал себе нос и уши и другие части тела ужасно изувечил и, перебежав к Дарию, сказал, что претерпел это от царей саков. Дарий поверил величине несчастья…» (Полиен).

Затем со стороны Ширака последовало предложение провести завоевателей короткой дорогой и уничтожить саков с помощью очередной военной хитрости. Как уже отмечалось, персы просто обожали воевать с кочевниками с помощью коварства и разных ухищрений, а потому клюнули на эту приманку и пошли за проводником. «Он же указывал дорогу, ведя воинов в течение семи дней и заведя их в глубь безводной пустыни, и, когда кончились вода и хлеб, хилиарх Раносбат сказал: “Что тебя заставило обмануть такого великого царя и такое множество персов и завести их в безводную страну, в которой мы не видим ни птицы, ни зверя, и нет возможности ни идти вперёд, ни вернуться?” Он же, рукоплеская и громко смеясь, сказал: «Я победил, ведь, решив спасти саков, моих сограждан, я жаждой и голодом погубил персов» (Полиен).

Понятно, что после такого откровенного издевательства над ними персы моментально расправились с героем. Только вряд ли это могло изменить ситуацию к лучшему, поскольку армия царя оказалась в смертельной ловушке, и все это прекрасно понимали. Дальнейший рассказ о том, как Дарий, надев царские регалии, поднялся на холм, помолился богам о помощи, а те послали персам дождь, скорее всего, является позднейшим вымыслом. В реальности же было страшное и изматывающие отступление по безводным землям, под палящими лучами солнца. Ширак знал, что делал, когда в течение семи дней водил врагов по пустыне, и теперь им приходилось сполна расплачиваться за свою доверчивость. Как отмечалось выше, обессиленное войско Дария вышло к реке Бактр, притоку Окса, и в спешке переправилось через него. О продолжении похода думать не приходилось, поскольку потери, понесённые во время блужданий по пустыне, были слишком велики, а боевой дух войск был надломлен. На коварство персов массагеты ответили своей хитростью, и Дарий, так и не доведя своих планов до конца, был вынужден отступить.

В своей работе «Политическая история Ахеменидской державы» М. А. Дандамаев так подвёл итог этого противостояния персов и саков: «Поход против них не был карательной экспедицией за мятеж. Это видно из следующего. В Бехистунской надписи подчёркивается, что все руководители мятежей против Дария были казнены, притом их казнь зачастую описывается подробно. А о казни Скунхи в надписи нет ни слова. Малые надписи, содержащие пояснительный текст к изображениям самозванцев, указывают их преступления, обвиняя всех их во лжи, в мятежах против Дария. Малая же надпись, являющаяся ярлыком к изображению Скунхи, лаконична: “Это – Скунха, сак”. Следует иметь в виду, что в ахеменидских надписях слово “ложь” употребляется с определенным религиозно-политическим оттенком для обозначения мятежа против “законной” власти. Все мятежные цари на Бехистунском рельефе изображены с обнажёнными головами, зато всячески подчёркнуты остальные их этнографические особенности. А Скунха, напротив, запечатлён одетым в остроконечную шапку высотой около 80 см, т. е. в половину его собственного роста. Кроме того, саки-тиграхауда в Бехистунской надписи ни разу не названы мятежниками, в отличие от эламитов, вавилонян и других народов, восставших против Дария. Этим объясняется и тот факт, что Скунха был пощажён, хотя и лишён своего главенствующего положения. Вместо него Дарий назначил вождём саков-тиграхауда другого человека из их же среды, поскольку управлять кочевыми племенами на окраинах державы через перса, а не представителя местного населения было бы невозможно… Триумф Дария над саками-тиграхауда нашёл отражение также на одной печати, которая, судя по стилю, относится ко времени Дария I. На этой печати изображён царь в битве со скифом, который выделяется своей шапкой. Царь хватает его левой рукой, а правой достаёт короткий меч для удара. Второй скиф уже побеждён и лежит на земле».

Что касается вождя саков Скунхи, то он действительно мог попасть в плен во время боя, ничего необычного в этом нет. Не он первый, не он последний. Правда, дальнейшая судьба его неизвестна. Однако вывод из всего вышеизложенного напрашивается один: персидскому царю удалось на некоторое время обезопасить северные границы державы и прекратить набеги кочевников.

Вторжение

Только мудрые начинают войну ради мира.

Саллюстий

Помимо войны с массагетами, деятельность Дария I была связана с наведением порядка в Египетской сатрапии и походом в Индию, а также экспансией против греческих островов в Эгейском море. Одновременно царь занялся внутренней политикой, проводя административные и налоговые реформы, укрепляя изнутри свою огромную державу. Судя по всему, именно в это время у него и созрел замысел похода против «европейских» скифов, который должен был вознести империю Ахеменидов на новую ступень могущества.

Так в чём же был смысл этого предприятия?

Геродот, так же как и в случае с Киром, объясняет причины войны довольно туманно: «Так как Азия была тогда богата воинами и огромные средства стекались в страну, то царь пожелал теперь наказать скифов за вторжение в Мидию и за то, что скифы, победив своих противников – мидян, первыми нарушили мир». Такое надуманное объяснение даже комментировать не хочется. Ведь вторжение скифов в Мидию произошло уйму лет назад, и не Дарию заниматься такой ерундой, как сводить счёты за обиды дальних предков. Да и какой мир нарушили кочевники после того, как победили мидян, совершенно непонятно. Однозначно, что данное событие относится к легендарным временам и вряд ли могло подвигнуть такого рационального человека, как Дарий, заняться восстановлением исторической справедливости.

Совершенно иную причину войны называет Юстин: «В стране скифов царил мир до времен царя Иантира. Против этого царя персидский царь Дарий, как уже было выше сказано, за то, что не получил в жены его дочь, начал войну». Как говорится, старая, старая сказка! Здесь и сватовство, и отказ, и кровная обида, одним словом, всё свалено в кучу. Правда, очень напоминают действия Кира Великого перед походом против массагетов, где тоже неудачное сватовство официально стало поводом для большой войны. У Юстина причина похода, как и у Геродота, скорее легендарная, чем реальная, но для античного читателя вполне понятная и многое объясняющая.

Но всё-таки зачем Дарий пошёл на скифов? На мой взгляд, скифы не интересовали царя сами по себе, а просто поход в их земли являлся одной из составляющих грандиозного плана персидского владыки. Армия персов должна была пройти через земли фракийцев, затем скифов, промаршировать через владения причерноморских эллинов, а затем через Кавказ вернуться в Азию. Утверждения, что Дарий замахнулся на большее и провёл бы свои войска вдоль северного побережья Гирканского (Каспийского) моря и вернулся через Среднюю Азию, явно несостоятельны ввиду громадных трудностей подобного предприятия. Зато в случае первого варианта развития событий всё становится понятным – и подчинение Фракии, и война со скифами, и планы в отношении эллинских колоний в Северном Причерноморье.

Греческие города в Малой Азии со времён Кира Великого были подчинены персам. Так почему бы Дарию не подчинить себе эллинские города на Понте Эвксинском и в Таврике (Крыму)? Это был вполне реальный план, который сумеет реализовать далёкий потомок Ахеменидов Митридат VI Евпатор, когда создаст свою Черноморскую державу. Закрепиться в регионе Понта Эвксинского было очень заманчиво для персов, выгоды от этого были очевидны, и Дарий I вполне мог решиться на такое предприятие. При этом царь мог навсегда обезопасить северные границы своего государства и не допустить вторжений кочевых племён с севера на его территорию. Намерения были грандиозные и вполне соответствовали амбициям Дария.

Рис. 15. Дарий I. Рисунок на древнегреческой вазе

Правда, были и другие мнения. Брат персидского царя Артабан категорически выступил против этого, с его точки зрения, бессмысленного мероприятия. В беседе со своим племянником Ксерксом, который после смерти Дария станет царем, он рассказал об этом так: «Я не советовал твоему родителю, моему брату, Дарию идти походом на скифов, людей, у которых вовсе нет городов. А он меня не послушал в надежде покорить скифов, которые все-таки были кочевниками, и выступил в поход» (Геродот). По большому счёту, Артабан рассказал Дарию про реальное положение дел. И в этом он был прав. Но царя было уже не остановить.

С присущей ему энергией владыка Азии взялся за осуществление своего плана. Но царь ничего не делал без тщательной подготовки, и прежде всего он решил добыть как можно больше сведений о противнике. Потому и организовал разведывательную экспедицию, о которой нам сообщает Ктесий Книдский: «Дарий приказал каппадокийскому сатрапу Ариарамну перейти в Европу против скифов и взять в плен мужчин и женщин. Ариарамн, переправившись на 30 пятидесятивесельных судах, взял скифов в плен, причем захватил и брата скифского царя Марсагета, найдя его заключенным в оковы по приказанию брата за какой-то проступок».

В своём труде Ктесий часто допускает множество неточностей, а иногда пересказывает откровенные байки и анекдоты, но, на мой взгляд, именно этому его сообщению можно верить. Не тот человек был Дарий, чтобы бездумно пуститься в неведомую авантюру. Из Каппадокии вполне реально пройти с войском к Черноморскому побережью, а оттуда пресечь на кораблях Понт Эвксинский и высадиться в Таврике. Это был самый ближайший пункт, где располагались скифские становища. Судя по всему, сама экспедиция много шума не наделала, зато добытые сведения могли представлять серьёзную ценность.

Ктесий рассказывает очередную сказку, выдавая её за исторический факт. Процитирую, оно того стоит: «Скифский царь Скифарб в гневе (после набега Ариарамна) написал Дарию дерзкое письмо; ему был дан такой же ответ. Собрав 800 000 войска и построив мосты на Боспоре и Истре, Дарий переправился в Скифию, пройдя на 15 дней пути. Они послали друг другу луки; скифский лук оказался крепче. Поэтому Дарий обратился в бегство, перешел через мосты и поспешно разрушил их прежде, чем переправилось все войско. Оставленные в Европе 80 000 были перебиты Скифарбом».

Такое сообщение даже разбирать не хочется, пусть оно так и остаётся на совести античного историка. К счастью, до нас дошли гораздо более серьёзные известия о походе персидского царя против скифов. Из них и будем исходить.

* * *

«Дарий готовился к походу на скифов и рассылал вестников к подвластным народам. Одним царь приказывал выставить войско, другим корабли, наконец, третьим построить мост через Фракийский Боспор. Артабан, сын Гистаспа, царский брат, настойчиво отговаривал царя от похода, указывая на недоступность скифской страны. Артабану, однако, не удалось убедить царя благоразумными советами, и он отступился. Дарий же, завершив все приготовления к походу, выступил из Сус». Так начинает Геродот рассказ о грандиозном предприятии Дария I, которое в случае успеха могло бы изменить весь ход мировой истории. О том, что подготовка велась самым тщательным образом, свидетельствует тот факт, что поход начался именно из Суз. Этот город, бывшая столица Элама, находился недалеко от Персиды и Мидии, а именно в этих областях, как известно, формировались отборные части персидской армии.

Но чтобы лучше понять дальнейший ход событий, есть смысл более подробно рассмотреть организационную структуру армии первых персидских царей. Познакомиться с тактическими приемами её полководцев. Узнать, как снаряжались и вооружались воины из входивших в состав армии национальных контингентов.

На мой взгляд, наиболее интересное исследование персидской армии времён Дария I сделал Ганс Дельбрюк в своей «Истории военного искусства в рамках политической истории». Автор довольно подробно рассматривает разные аспекты персидской военной организации, попутно разоблачая многочисленные мифы, которые были созданы античными авторами по данному вопросу. Дельбрюк напрочь отметает сведения о персидских полчищах численностью в сотни тысяч воинов, которых гнала на войну злая воля персидских царей. «Персидское государство состояло из национального персидского ядра и многочисленных подчиненных народностей. Из этих последних персидские цари не набирали бойцов. Месопотамцы, сирийцы, египтяне, малоазиатские народности составляли невоинственную, платившую дань массу; исключением являлись финикийские и греческие моряки, из которых, разумеется, комплектовались матросы для военного флота».

Данное утверждение косвенно подтверждается следующим примером. После того как Кир Великий разгромил лидийского царя Креза и стал готовиться к войне против Вавилона, лидийцы восстали. Восстание было подавлено, и Кир решил продать всех восставших в рабство. Но тут в дело вмешался Крез и посоветовал персидскому царю применить к покоренному народу меры иного свойства. «Для того же, чтобы они вновь не подняли мятежа и тебе не нужно было их опасаться, сделай так: пошли вестника и запрети им иметь боевое оружие и прикажи носить под плащами хитоны и высокие сапоги на ногах. Затем повели им обучать своих детей игре на кифаре и лире и заниматься мелочной торговлей. И ты увидишь, царь, как скоро они из мужей обратятся в женщин, так что тебе никогда уже не надо будет страшиться восстания» (Геродот). Как мы помним, лидийцы были народом воинственным и славились великолепной конницей. Однако теперь для них всё закончилось, и они могли жить лишь воспоминаниями о прошлых ратных подвигах. Да и кавалерию стало просто не из кого формировать.

Но если персы так поступили в Лидии, что им мешало столь же настороженно относиться и к некоторым другим народам, которые не по своей воле оказались под их властью? Разве в других концах огромной державы восстаний не было? Поэтому и могли первые Ахемениды частично отказаться от услуг покоренных народов на ратном поприще. Разумеется, за исключением мидян и бактрийцев. Первые считались родственниками персов, а вторые проживали на северных рубежах державы и были вынуждены вести постоянную пограничную войну с массагетами.

Элитой элит персидской армии считались царские телохранители, в рядах которых служили представители высшей знати (1000 пеших и 1000 конных), а также 10 000 отборной пехоты, которых называли «бессмертные». Прозвали их так потому, что вместо погибшего воина в корпус сразу зачислялся новый боец и их численность оставалась неизменной. Отличительной чертой этих привилегированных воинов были золотые и серебряные шары на тупых остриях копий, поэтому античные авторы иногда их называли «держатели яблока». Защищены они были, в отличие от остальной массы пехоты, тяжёлыми доспехами, а вооружены копьями, мечами и секирами.

Ядром армии Кира, Камбиза и Дария, помимо царских телохранителей и гвардии «бессмертных», являлись личные дружины персидской аристократии. «Надо представлять себе, что все сатрапы от Черного моря до Красного, вступая в должность, приводили с собою большую национально-персидскую дружину, из которой они набирали своих телохранителей и придворных, а также гарнизоны для наиболее важных укрепленных пунктов. Налоги и взимаемая сатрапом дань натурой давали ему возможность не только содержать эти дружины, но также пополнять их в случае нужды наемниками из воинственных племен, многие из которых оставались в этом огромном государстве в полунезависимом, а иногда и вовсе независимом положении» (Г. Дельбрюк). В своей «Истории военного искусства» Е. А. Разин также отмечает, что «наиболее боеспособными воинами в персидской пехоте были персы, мидяне и бактрийцы. В составе персидского войска были отряды наемников, в том числе греки».

Тяжёлая кавалерия, состоявшая из представителей персидской и мидийской знати и их телохранителей, была защищена доспехами, которые закрывали всё тело воина. Доспехами же были защищены и многие лошади, а вооружены были эти отборные всадники ударным оружием, мечами, луками и копьями. О том, каким надёжным средством защиты были персидские доспехи, нам поведал Геродот в описании битвы при Платеях. Вот как «отец истории» рассказал о гибели командира персидской кавалерии Масистия: «При атаке отрядов конницы конь Масистия, скакавшего впереди, был поражен стрелой в бок. От боли он взвился на дыбы и сбросил Масистия. Афиняне тотчас же накинулись на поверженного врага. Коня его они поймали, а самого Масистия прикончили, несмотря на отчаянное сопротивление. Сначала афиняне, правда, не могли справиться с ним, так как он был вооружен вот как: на теле у Масистия был чешуйчатый золотой панцирь, а поверх надет пурпуровый хитон. Удары по панцирю не причиняли Масистию вреда, пока какой-то воин, заметив причину безуспешных попыток, не поразил его в глаз. Так-то упал и погиб Масистий». Таким образом, если посмотреть на вооружение и тактику ведения конного боя, то здесь чётко прослеживается мидийская традиция, которую персы взяли на вооружение.

В свете этого очень интересным выглядит сообщение Геродота о подготовке великолепных бойцов тяжёлой кавалерии, которое (отдалённо, конечно) напоминает воспитание средневековых рыцарей. «Доблесть персов – мужество. После военной доблести большой заслугой считается иметь как можно больше сыновей. Тому, у кого больше всех сыновей, царь каждый год посылает подарки. Ведь главное значение они придают численности. Детей с пяти – до двадцатилетнего возраста они обучают только трем вещам: верховой езде, стрельбе из лука и правдивости». Однако в дальнейшем мы снова встречаем у Геродота расхожий миф о том, что главное значение персы придают численности своей армии, и это утверждение, ставшее чем-то вроде незыблемой истины, красной нитью проходит через всю историю Древнего мира.

Между тем абсолютно прав Г. Дельбрюк, который делает, на мой взгляд, совершенно обоснованный вывод: «Персы создавали свое войско на основе не количественного, но качественного принципа… Персы были профессиональными воинами».

Рис. 16. Знатный персидский всадник

И если в армии первых Ахеменидов конница играла роль главной ударной силы, то функции пехоты были иными. Соответствующим было и её вооружение. «Ввиду того что основным оружием был лук, предохранительное вооружение было легким: у пехоты только плетеный щит, который стрелок выставлял перед собой при стрельбе. “Они идут в бой в шапках и штанах”, – описывает Аристагор персидских воинов спартанцам. В другом месте упоминаются чешуйчатые панцири, но ими, по всей вероятности, пользовалась только часть всадников» (Г. Дельбрюк). Помимо лучников, в рядах персидских войск находились довольно значительные подразделения метателей дротиков и пращников, которых набирали среди горных племён. «Метательный бой был основным видом боя. Мечи и короткие копья являлись второстепенным оружием» (Е. А. Разин). Исключение до поры до времени составляли отряды тяжелой пехоты из Ионической Греции, которые местные правители и тираны приводили под персидские знамена. Впрочем, ничего удивительного в том, что эти люди сначала поддерживали Дария, нет, поскольку их власть над согражданами опиралась на персидские войска.

Также в состав царской армии входили подразделения боевых колесниц, которые персы усилили, приделав к колесам мечи и серпы. Но действовать эти машины для убийств могли только на ровной местности, что значительно снижало их боевую ценность. Помимо этого, они были бессильны против мобильных и легковооружённых войск, но зато если колесницам удавалось врезаться в плотный строй пехоты, то опустошения, которые они производили, были страшные. И тем не менее их век уже близился к концу, и в скором времени они станут анахронизмом на поле боя.

Что же касается войсковой организации персов, то она была достаточно проста. По словам Е. А. Разина, «персидское войско делилось на тысячи, сотни, десятки. Боевой порядок состоял из крыльев, которыми командовали члены царской семьи». Кир, Камбиз и Дарий проявляли постоянную заботу о своей армии, которая служила надёжной опорой их власти. Греческий историк Ксенофонт сообщает, что персидский царь ежегодно в столице проводил армейский смотр.

Относительно флота можно сказать, что он появился у персов тогда, когда они заняли Эгейское побережье Анатолии и Финикию. Именно корабли малоазийских греков и финикийцев составляли их лучшую, ударную часть, поскольку сами персы моряками никогда не были. К моменту вступления на престол Дария I флот являлся в основном средством поддержки сухопутной армии. Но со временем ситуация изменилась в корне и персидский флот стал мощнейшей силой в Эгейском регионе. Вот с такой грозной военной машиной Ахеменидов и предстояло помериться силой скифским воинам.

* * *

Численность персидской армии Дария, выступившей из Суз, Юстин определяет в 700 000 человек: «Он вторгся в Скифию с 700 000 воинов». Ему вторит Геродот: «Численность пеших и конных воинов составляла (кроме экипажа) 700 000 человек. Кораблей же было 600». Ктесий идёт ещё дальше и указывает 800 000 воинов. Но если состав флота может сомнений не вызывать, то численность армии явно завышена, налицо свойственная грекам тенденция к преувеличению. Скорее всего, численность персидского войска, выступившего в поход против скифов, вряд ли превышала 70 000 человек, без учёта корабельных команд. Тащить неизвестно куда громадную орду с не менее громадным обозом, а потом гоняться с ней за мобильным войском скифов было бы чистым безумием. Чтобы набрать такое войско, какое указали античные авторы, Дарию надо было проводить тотальную мобилизацию всех мужчин во всех сатрапиях, а это было просто нереально. Как уже отмечалось, в то время персы предпочитали воевать качеством, а не количеством.

С началом этого похода связана довольно интересная история, в которую можно было бы поверить, если бы не одно «но». Геродот рассказывает, что перс по имени Эобаз обратился к царю с просьбой – у него три сына, и все идут в поход, нельзя ли оставить одного из них дома? Восточный владыка благодушно выслушал скромного просителя и милостиво соизволил ответить, что поскольку Эобаз друг царю, то Дарий оставит ему всех сыновей. После чего приказал сыновей прикончить и оставить их тела рядом с Эобазом. Казалось бы, обычная история, которая подчеркивает деспотизм и тиранию Востока, и сомневаться в её правдивости нет оснований. Вот только через несколько десятков лет подобная ситуация повторяется, как под копирку. Сын Дария, царь Ксеркс, идёт в поход на Элладу, и на этот раз уже не перс, а лидиец обращается к владыке с аналогичной просьбой. Только количество сыновей в рассказе уже не три, а пять, и убивают не всех, а одного.

Но дело не в этом, а в той тенденции, которая прослеживается у всех греческих авторов по отношению к персам. Постоянно приводя примеры тирании персидских царей по отношению к своим подданным, они подчеркивают, что греки, обогащённые демократическими ценностями, стоят в своем развитии на порядок выше. То же самое и в отношении численности войск. Стараясь объяснить, почему гражданское ополчение эллинов победило регулярные части персов, греческие историки придумывают огромные, нестройные толпы варваров, которые сражаются только из-под палки.

Дарий был грамотным военачальником и прекрасно понимал, что вести в такой далёкий поход армию из нескольких сотен тысяч воинов нет абсолютно никакого смысла. Её просто нечем будет прокормить. За плечами персидского царя уже был опыт войны с «азиатскими» скифами, и он знал, какой это опасный противник. Дарий изучил их тактику и понимал, что, гоняясь за степняками с громадной армией и таким же обозом, успеха никогда не достичь. Войско должно было быть отборным и мобильным.

Маршрут армии вторжения указывает Геродот: «Дарий между тем выступил из Сус и прибыл в Боспор в Калхедонской области, где был построен мост. Затем царь ступил на корабль и отплыл к так называемым Кианейским скалам (эти скалы, по сказанию эллинов, прежде были “блуждающими”). Там, сидя на мысе, Дарий обозревал Понт». Таким образом, большую часть пути армия шла по Царской дороге, которая протянулась от Суз до бывшей лидийской столицы Сарды. Где-то в районе Фригии Дарий должен был повернуть войска на север и вести в сторону Калхедона. Там, согласно сообщению Геродота, уже был сооружён мост через Боспор.

Само место, где должно было находиться это чудо инженерной мысли, «отец истории» указывает довольно точно: «Место на Боспоре, где Дарий повелел построить мост, находится, как я полагаю, между Византием и храмом у входа в Боспор». Соответственно, это где-то в районе турецкой крепости Румелихисар, которая находится в самой узкой части пролива. История донесла до нас имя строителя моста, это греческий инженер Мандрокл с острова Самос. Причём Дарий был настолько доволен постройкой, что буквально засыпал эллина дарами. Мандрокл же в память о своём триумфе велел заказать картину, на которой был изображён сидящий на троне Дарий и персидское войско, переходящее по мосту Мандрокла через Боспор. Эту картину инженер повесил в храме Геры на родном острове Самос.

Сама традиция сооружения мостов через проливы, отделяющие Европу от Азии, будет продолжена уже при сыне Дария – Ксерксе. Во время грандиозного похода на Элладу по его приказу через Геллеспонт будет сооружён такой же замечательный мост, правда, в этот раз эпопея со строительством затянется из-за погодных условий. А знаменитое наказание моря Ксерксом станет притчей во языцех у свободолюбивых эллинов, которые будут его вспоминать при каждом удобном случае. Но в данный момент всё обошлось без происшествий, и персидская армия благополучно вступила в Европу.

После этого царь сразу же занялся дальнейшей организацией похода. Флот Дария, состоявший из кораблей малоазийских греков, приняв на борт персидские отряды, должен был войти в Понт Эвксинский и плыть до устья Истра (Дунай). Затем войти в реку и в подходящем месте высадить десант, который начнет строительство моста через Истр. Корабли отплыли и благополучно прибыли к устью реки. По сообщению Геродота, «поднявшись по реке на два дня плавания от моря, мореходы приступили к сооружению моста на “шее” реки, где Истр разделяется на гирла».

Сам же царь, как только войско переправилось через Боспор, перешёл мост и вступил во Фракию, положив, таким образом, начало покорению этой страны. Прибыв к реке Теар, Дарий расположился там лагерем на три дня, поскольку в её окрестностях находятся целебные горячие и холодные источники. Судя по всему, правитель державы Ахеменидов решил уделить внимание своему драгоценному здоровью. Персидский владыка остался так доволен водными процедурами, что повелел установить каменную стелу, на которой высекли памятную надпись: «Источники Теара дают наилучшую и прекраснейшую воду из всех рек. К ним прибыл походом на скифов наилучший и самый доблестный из всех людей – Дарий, сын Гистаспа, царь персов и всего азиатского материка» (Геродот). После этого армия персов снялась с лагеря и продолжила движение, вторгнувшись в земли одрисов, самого могущественного народа во Фракии.

И здесь, если верить Геродоту, произошёл ещё один любопытный эпизод. Персидский царь решил продемонстрировать окружающим племенам мощь своей армии и велел каждому воину положить в определённое место камень. «Когда воины выполнили царское повеление, Дарий двинулся дальше, оставив на месте огромные груды камней». Данная байка очень напоминает рассказ о том, как царь Ксеркс перед походом на Элладу загонял своих воинов в специально огороженные места, чтобы их там пересчитать. И только таким образом смог установить численность своей армии. Но все это не более чем сказки, которые должны лишний раз подчеркнуть громадное численное превосходство персов и в очередной раз подтвердить россказни о бесчисленных восточных ордах.

Затем разразилась война с фракийским народом гетов, решившим оказать сопротивление непрошеным гостям: «Однако геты, самые храбрые и честные среди фракийцев, оказали царю вооруженное сопротивление, но тотчас же были покорены» (Геродот). Неорганизованные племена не могли противостоять на равных персидской военной организации, и, судя по всему, их сопротивление было быстро сломлено. Остальные фракийцы, глядя на печальную судьбу сородичей, решили сдаться без боя и тем самым уберечь себя от бессмысленных жертв.

Но Дарий был достаточно умён и быстро сообразил, что стоит его войскам углубиться в скифские степи, как геты могут вновь подняться на борьбу с захватчиками. Потому он присоединил их воинские контингенты к своей армии, где они должны были не столько участвовать в боях, сколько исполнять роль заложников. Царь персов очень основательно подходил к предстоящему столкновению со скифами, желая исключить всякие неожиданности. В данный момент его наиглавнейшей задачей было организовать спокойный тыл. И лишь после этого персидская армия выступила по направлению к Истру (Дунаю), где начала переправу по наведённым мостам на северный берег великой реки.

* * *

Переправа через Истр прошла успешно, никто не попытался остановить армию персидского царя во время форсирования водной преграды. Как только войско перешло реку, Дарий собрал военный совет, чтобы обсудить дальнейший план кампании. Царь изложил свой план действий: мост сжечь, а войскам идти в степь против скифов. Подумав, он добавил, что морская пехота ионических греков должна выступить вместе с основным войском. Судя по всему, Дарий хотел собрать в кулак все наличные силы и покончить со скифами одним ударом.

Но тут попросил слова Кой, стратег Милета, и заявил следующее: «Царь! Ты ведь собираешься в поход на страну, где нет ни вспаханного поля, ни населенного города. Так прикажи оставить этот мост на месте и охрану его поручи самим строителям. Если все будет хорошо и мы найдем скифов, то у нас есть возможность отступления. Если же мы их не найдем, то, по крайней мере, хоть обратный путь нам обеспечен. Меня вовсе не страшит, что скифы одолеют нас в бою, но я боюсь только, что мы их не найдем и погибнем во время блужданий. Скажут, пожалуй, что я говорю это ради себя, именно оттого, что желаю остаться здесь. Напротив, я сам, конечно, пойду с тобой и не желал бы оставаться» (Геродот).

Говоря такие речи, Кой здорово рисковал, ведь если бы Дарий хоть на минуту предположил, что грек уклоняется от участия в боевых действиях или, не дай боги, вынашивает какие-либо нехорошие замыслы относительно его персоны, стратег бы никогда не вышел живым из царского шатра. Благо наглядные примеры того, как владыка расправляется с уклонистами, были у всех присутствующих перед глазами. Так почему же греческий стратег решил рискнуть и высказал царю своё мнение?

Вполне возможно, всё дело в том, что греки Малой Азии действительно не хотели идти воевать в скифские степи, им эта война была абсолютно не нужна. Одно дело – служить во флоте, заниматься перевозкой войск, и совсем другое дело – изнывать от голода и жажды в неведомых степях, рискуя каждую минуту стать жертвой метких скифских лучников. Эллины были прирождёнными моряками, и море было их стихией, в которой они чувствовали себя очень уверенно. Но далёкие бескрайние степи, населённые свирепыми и кровожадными варварами, их явно пугали. Сам этот поход для ионических греков не сулил никаких выгод, ни экономических, ни политических, а потому проливать свою кровь им очень не хотелось.

Рис. 17. Гоплиты из Малой Азии на персидской службе

Но был и другой момент, не менее важный, чем первый, и заключался он в том, что если Дарий снимал с кораблей войска и экипажи для усиления сухопутной армии, то что в этом случае ожидало сам флот? Создаётся такое впечатление, что дальнейшая судьба ионического флота царя не интересовала вовсе! А для эллинов это был вопрос жизни и смерти, ведь их города Анатолийского побережья без военного и торгового флотов сразу же начнут приходить в упадок, и трудно сказать, к каким последствиям это может привести. И скорее всего, стратег Милета здраво предлагал царю сохранить мосты и оставить для их охраны корабли, высказывая общее мнение эллинов, которое они заранее обсудили и решили донести до своего повелителя. Царское неудовольствие при этом мог вызвать один только Кой, а остальные стратеги были вроде как ни при чём.

Если Дарий согласится с его мнением и оставит флот и греков охранять мост, то цель их будет достигнута. Если же нет, то надо будет рисковать своими кораблями, которые останутся без охраны и экипажа, а эллинам придется идти в неведомые степи и там сражаться за свою жизнь. Но даже тень подозрения грозного царя не упадёт на его греческих подданных, ведь стратег высказал своё личное мнение, и не более того. Трудно сказать, почему эта сомнительная честь выпала именно представителю Милета, а не другого города. Скорее всего, могли просто тянуть жребий, а может, были и какие другие причины.

Но как бы то ни было, а хитрый план эллинов увенчался блестящим успехом. Дарий не только не разгневался, но и пообещал по окончании похода наградить военачальника, сразу поверив, что тот печётся о его, царя, безопасности. Дальше дадим слово «отцу истории»: «После этих слов Дарий завязал на ремне 60 узлов. Затем он вызвал ионийских тиранов на совещание и сказал им следующее: “Ионяне, прежнее мое приказание о мосте я отменяю. Возьмите этот ремень и поступайте так: как только увидите, что я выступил против скифов, начиная с этого времени развязывайте каждый день по одному узлу. Если я за это время не возвращусь, а дни, указанные узлами, истекут, то плывите на родину. Пока же, так как я переменил свое решение, стерегите мост и всячески старайтесь его сохранить и уберечь. Этим вы окажете мне великую услугу”. Так сказал Дарий и поспешил с войском дальше».

Можно сказать, что этим монологом персидский царь довольно чётко обозначил свои намерения, о которых до этого не упоминал Геродот. Как я уже отмечал, великий греческий историк конечной целью кампании обозначил именно скифов. Но не таким человеком был Дарий I, крайне прагматичный и рациональный правитель. Затевать грандиозное военное предприятие, чтобы мстить за мифические обиды столетней давности, было не в его духе. Поход же против скифов был одним из составляющих грандиозного предприятия по установлению персидской гегемонии в Черноморском регионе. Но для того чтобы его осуществить, требовался военный разгром скифов, а царь прекрасно понимал, что это дело не одного дня и даже не нескольких недель. Именно из этого он и исходил, когда обозначил срок в два месяца, поскольку считал, что этого времени будет вполне достаточно, чтобы решилась судьба войны с кочевниками.

За два месяца армия персов могла продвинуться очень далеко, и если у Дария всё пойдёт по плану, то возвращение через Кавказ в Азию становилось реальностью. Соответственно, и флот ему уже был не нужен для дальнейших боевых действий. Греки же, спокойно простояв два положенных месяца на берегах Истра и сохранив злополучный мост, просто мирно отплывали на родину, живы и здоровы, на целых кораблях. И все при этом были довольны и счастливы. Но чтобы достичь подобной гармонии, требовалась сущая малость – сокрушительный разгром скифов на поле боя!

* * *

Ну а что же сами грозные владыки степей, неужели они ни о чём не подозревали и не ведали о надвигавшейся на них беде? Ещё как знали и не просто сидели сложа руки, а вели активную подготовку к отражению вражеского вторжения. Геродот сохранил для нас имена трёх скифских царей, которые решили выступить против страшного нашествия, – Иданфирс, Таксакис и Скопасис. Причём первого он называет правителем «великого царства», очевидно подразумевая, что властвовал он над царскими скифами. Судя по всему, эта троица имела довольно точные сведения о противнике, а потому, реально смотря на вещи, понимая, что своими силами с персами им не справиться, цари решают обратиться за помощью к соседям – агафирсам, неврам, андрофагам, меланхленам, таврам, гелонам, будинам и савроматам.

Геродот подчеркивает общность между некоторыми из этих племен и скифами, указывая, что у невров и меланхленов обычаи скифские, а будины говорят частично на скифском, а частично на эллинском языках. «Среди всех племен самые дикие нравы у андрофагов. Они не знают ни судов, ни законов и являются кочевниками. Одежду носят подобную скифской, но язык у них особый». Отдельно «отец истории» выделяет агафирсов, указывая на их схожесть с фракийцами, тавров, живущих разбоем, земледельцев-гелонов и свирепых бойцов-савроматов, которые были такие же кочевники, как и скифы. По призыву трех скифских вождей правители и князья этих племён и народов собрались вместе, чтобы решить, что делать в преддверии надвигающейся беды.

Совещание было бурным, но к единому мнению так и не пришли. Скифы резонно указывали на то, что сообща они могут отразить вражеское нашествие. Но если будут биться поодиночке, то у персов есть все шансы одержать победу не только над скифами, но и над прочими племенами: «Ведь персидский царь выступил в поход против нас, так же как и против вас». В качестве примера Иданфирс, Таксакис и Скопасис приводили фракийцев, чьи земли завоеватели уже начали прибирать к своим рукам.

В итоге спорившие разделились на две группы: цари гелонов, будинов и савроматов пришли к согласию и решили поддержать скифов, а вот вожди агафирсов, невров, андрофагов, меланхленов и тавров отказали в помощи. Но вот на что хотелось бы обратить внимание. Дело в том, что скифам решили оказать поддержку именно те народы, по землям которых (если исходить из того, что Дарий хотел вернуться в Азию через Кавказ) пролегал маршрут персидского войска. Остальные же племена находились несколько в стороне от нашествия, отсюда и их политика невмешательства – авось пронесёт! Это отметил Геродот, передав слова их вождей скифским царям: «Если же персы вступят и в нашу страну и нападут на нас, то мы не допустим этого. Но пока мы этого не видим, то останемся в нашей стране».

Но тогда получается, что скифы и другие родственные им племена прекрасно знали, зачем Дарий ведёт армию в Северное Причерноморье и какова конечная цель этого грандиозного похода. У Иданфирса и его собратьев по оружию просто не было шансов избежать столкновения с персами, поскольку именно разгром скифов являлся краеугольным камнем всех замыслов персидского царя. А гелоны, будины и савроматы тоже осознавали, какая участь их ждёт в случае поражения соседей, потому они их и поддержали в борьбе против персов.

После совещания часть вождей разъехалась, а союзники остались и стали думать: как вести войну против грозного врага? Решения были приняты исходя из сложившейся ситуации. Пока у Дария есть преимущество, то в бой с ним не вступать, отходить в глубь своих земель и изматывать персов внезапными атаками и длительными переходами. Но как только общая картина изменится в пользу скифов и союзников, дать врагу решающую битву. А до этого сжигать траву, засыпать источники и колодцы, угонять скот, словом, делать всё, чтобы захватчики терпели нужду и силы их слабели. Женщин, детей и всех, кто не мог держать в руках оружие, спешно отправили на север, туда же перегнали большую часть скота, оставив себе лишь столько, сколько было необходимо для пропитания. Отходить на восток решили двумя отрядами. Один из них, под командованием Скопасиса, состоял из скифов и савроматов, в другой входили воины Иданфирса и Таксакиса, а также отряды будинов и гелонов.

Первый отряд должен был медленно отступать прямо к реке Танаис (Дон) вдоль озера Меотида (Азовское море) и заманивать за собой персов. Если же враг вдруг начнет отступление, то организовать его преследование. Второй отряд скифов, под командованием Иданфирса, тоже должен отходить на восток, держась от персов на расстоянии дневного перехода. Однако, если ситуация осложнится, Иданфирс должен обойти армию персидского царя и двинуться на запад, стараясь привести завоевателей в земли тех племён, которые отказались скрестить с ними оружие. В этом случае волей или неволей скифы получали себе новых союзников, а Дарий – новых противников.

Конечно, возникали и определённые сложности, ведь скифским вождям было совершенно неизвестно, сколько долго будет гоняться за ними по безлюдным землям персидский царь. И что он будет делать, столкнувшись с тем способом войны, который ему навяжут? Насколько далеко на восток сможет уйти армия персов и как они себя поведут, если скифы развернутся и двинутся на запад? Всё это были вопросы, на которые не было ответов. Никто не был уверен в победе, и лишь время могло прояснить ситуацию.

Что же касается Дария, то он вряд ли имел представление о планах противника. Конечно, он знал, что война со скифами будет трудной и кровопролитной, предполагал, что враги будут избегать больших сражений. Но чтобы эта тактика приняла те масштабы, с которыми он столкнётся в дальнейшем, царь вряд ли догадывался. Понятно, что определённой информацией Дарий располагал. Потому он сначала и повёл свою армию таким путём, чтобы не вступать на земли тех племён, которые отказались помогать скифам и решили соблюдать нейтралитет. На данном этапе кампании главной целью персидского царя было настигнуть скифов и постараться разгромить их в прямом столкновении. После этого у него были бы развязаны руки, и он получал определённую свободу маневра. Мог идти в Таврику, где находились эллинские города, а мог отложить это на потом и продолжить движение на восток, закрепляя за собой занятые территории.

Как и было задумано, ионические греки и флот остались сторожить мост через Истр. Вполне возможно, что перед мостом были возведены укрепления, поскольку греческие стратеги резонно опасались внезапной атаки и уничтожения переправы неприятелем. Поручение было ответственное, но несложное, поскольку в тылу была замирённая Фракия, скифы ушли на восток, а другие племена вступать в войну не собирались. Ну а в случае какой-либо внезапной беды греческие корабли стояли наготове, и, погрузившись на них, ионийцы в любой момент могли покинуть негостеприимные берега. И всё же, стоя на сторожевых башнях, прикрывавших мост, греческие гоплиты с тревогой вглядывались в даль, туда, где скрылось войско Дария. Никто не исключал появления небольших вражеских отрядов. Время разговоров и приготовлений закончилось – война началась!

Война с тенью

Зачем считать своих врагов? Сколько бы их ни было, убить тебя может только один.

Сенека

Как только разведчики донесли Иданфирсу, Таксакису и Скопасису о том, что армия персов переправилась через Истр (Дунай) и пошла им навстречу, вожди начали действовать. На расстоянии трёх дней пути от реки передовой скифский отряд, состоявший из конных лучников, расположился лагерем и поджидал грозного врага. Персидского царя ждал первый, но далеко не последний сюрприз. Когда его войска находились в одном переходе от лагеря, скифы покинули свой стан и двинулись навстречу врагу, широким веером разлетевшись по равнине. Дождавшись, когда ветер будет дуть в сторону персов, Иданфирс подал знак, и его воины подожгли степь, выпуская на свободу демона огня. Вал степного пожара покатился на завоевателей, а кочевники начали уходить на восток, оставляя за собой бушующую огненную стихию. Продвигаясь всё дальше и дальше, скифы продолжали выжигать всю растительность, и вскоре везде можно было видеть лишь голую, чёрную равнину.

Но персы продолжали идти вперёд, невзирая ни на что, и их главной целью сейчас было обнаружить скифское войско и дать ему генеральное сражение. Хотя кочевники и не думали скрываться, их разведчики постоянно шли в авангарде. Следы указывали Дарию, что впереди движется большой кавалерийский отряд, а потому он прилагали все усилия, чтобы его догнать. И счастье владыке Азии улыбнулось: неожиданно его воины увидели конных скифов, построенных в боевые порядки. И сразу всё пришло в движение, вперёд спешно выдвигалась царская кавалерия, а пехота, наоборот, торопливо уступала ей место. Закованная в доспехи панцирная персидская и мидийская конница неторопливо пошла вперёд, её обогнали конные лучники и воины лёгкой кавалерии, вооружённые короткими копьями и дротиками. Выравнивая ряды, персы не спеша приближались, а когда над их строем пропела труба, вся эта лавина рванула вперёд и пошла в атаку.

В ответ взревели боевые рога скифов, и они бросились навстречу врагу. Земля застонала от удара тысяч копыт. Когда войска сблизились на расстояние полёта стрелы, степняки вскинули луки, и туча стрел рухнула на приближавшихся персов. Множество царских воинов свалилось на землю под копыта бешено мчавшихся лошадей, раненые кони забились на чёрной от гари земле. Вновь ревели скифские боевые рога, и кочевники, повинуясь их сигналу, резко поворачивали коней и начинали уходить на восток, стараясь оторваться от преследователей. А персы и не думали отставать, они продолжали погоню за впавшим, по их мнению, в панику противником. Когда же рога протрубили в третий раз, скифы быстро обернулись в своих сёдлах и с разворота выпустили во врагов по стреле. Сотни всадников полетели через головы раненых лошадей на землю, падали в пыль и гарь лихие мидийские и персидские наездники. Будучи сами прекрасными лучниками, персы с ходу били стрелами по убегавшему врагу, и ни один десяток подстреленных скифов был растоптан копытами кавалерии Дария. Уходившие степняки продолжали стрелять за спину и всё более увеличивали бег коней, а персы постепенно начали отставать, такая бешеная и долгая скачка была для них непривычна. Тяжёлая кавалерия давно уже плелась где-то позади, и персидские полководцы остановили преследование, опасаясь вражеской хитрости. Первый боевой день закончился, но он ровным счётом ничего не решил, и потому движение армии царя за убегавшими скифами продолжилось.

* * *

Много дней Дарий вёл свою армию по следам убегавшего врага, но так и не смог его настичь. Противник по-прежнему не пропадал из поля зрения, но и вступать в битву категорически отказывался. Царские войска шли под палящим солнцем, по чёрной от выжженной травы земле. Постоянно попадались засыпанные и испорченные водоёмы и колодцы, но, что самое главное, никто не мог точно сказать, долго ли этот утомительный марш будет продолжаться. И когда разведчики донесли, что впереди видна большая река, через которую переправилось скифское войско, Дарий с облегчением перевёл дух. Это был Танаис (Дон), здесь можно было остановиться и немного передохнуть.

Царь снова поднял свою армию и начал переправлять её на другой берег. Он резонно опасался какой-либо ловушки со стороны скифов и был уверен, что они попытаются помешать переправе. Но ничего подобного не произошло, и это Дария очень удивило. Ещё больше он удивился, когда ему донесли, что скифы по-прежнему уходят на восток и в бой вступать не собираются. Здесь царь уже насторожился не на шутку, поскольку сам себе не мог объяснить тактику врага, а также и то, почему скифы не использовали для битвы такой выгодный водный рубеж, как Танаис. Но преследование продолжалось, и от проводников Дарий уже знал, что его войска покинули земли скифов и идут по землям савроматов. Впрочем, савроматы тоже выступили против него с оружием в руках, и причин, чтобы расслабиться, у персов не было. Войска продолжали маршировать, а вокруг была прежняя картина – та же выжженная и пустынная земля. Лишь вдали, словно злобные демоны, продолжали маячить разведчики скифов.

Но когда царю доложили, что его войска вступили во владения будинов, а скифы по-прежнему избегают серьёзных столкновений и явно собираются уходить ещё дальше, Дарий окончательно потерял покой. Местность, по которой шли персы, не была опустошённой, но по одной только причине – она была абсолютно бесплодной, и предавать огню там было нечего. И потому царь был немало удивлён, когда ему сообщили, что впереди находится город. Поселение было окружено деревянной стеной, но, судя по всему, никто его защищать не собирался, поскольку жители просто убежали, спасаясь от вражеского нашествия. Но они не просто покинули город, а вывезли из него всё, что могло представлять хоть какую-то ценность для утомлённого долгим походом войска. Разгневанный неудачей, Дарий велел город сжечь и продолжать поход, втайне надеясь, что эта безумная гонка скоро закончится. Но скифские вожди продолжали отступление, и у царя не оставалось иного выхода, как последовать за ними. По мнению Дария, потерять врага из виду было гораздо хуже, чем продолжать за ним погоню. Войска двигались на восток, и вскоре дозорные примчались с новой вестью, которая ещё больше смутила владыку. По сведениям разведчиков, впереди лежит большая водная преграда, за которую ушли скифы, и, судя по всему, это река Оар.

* * *

Теперь возникает очень интересный вопрос, который с давних пор тревожил умы учёных мужей: как далеко завёл Дарий свои войска на восток в погоне за скифами? Вот что рассказывает по этому поводу историк и географ Страбон: «От Истра до Тираса лежит “Пустыня гетов” – сплошная безводная равнина. Здесь Дарий, сын Гистаспа, перейдя во время похода на скифов через Истр, попал в западню, подвергшись опасности погибнуть со всем войском от жажды; однако царь, хотя и поздно, понял опасность и повернул назад». Таким образом, из текста следует, что царь, перейдя Истр (Дунай), продвинулся немного на север, где попал в ловушку и быстро вернулся назад. Но это полностью не согласуется с рассказом Геродота. Юстин в своём изложении похода, вообще ничего не говорит ни о сроках, ни о расстояниях: «Враги, однако, не давали ему возможности завязать сражение, и Дарий, боясь, что в случае, если будет разрушен мост через Истр, ему будет отрезан путь к возвращению в страну, отступил, потеряв 80 000 людей». Данный текст как хочешь, так и понимай, на вопрос он ответа не дает. Зато у Геродота мы видим действительно связное изложение и конкретные привязки к местности. Во-первых, «отец истории» довольно чётко определяет время первого соприкосновения скифов с врагом: «Головной отряд скифов встретил персов на расстоянии около трехдневного пути от Истра». В принципе, это как раз и согласуется с сообщением Страбона. Только у того всё на этом и заканчивается, поскольку Дарий сразу же уходит назад, а у Геродота это только начало войны.

Дальше у историка из Галикарнасса идёт довольное подробное изложение боевых действий и опять все события имеют привязку к конкретной местности и географическим названиям: «Лишь только персы заметили появление скифской конницы, они начали двигаться по следам врагов, которые все время отступали. Затем персы напали на одну из частей скифского войска и преследовали ее в восточном направлении к реке Танаису. Скифы перешли реку Танаис, а непосредственно за ними переправились и персы и начали дальнейшее преследование, пока через землю савроматов не прибыли в область будинов». Здесь можно изощряться как угодно, но факт остаётся фактом: Танаис – это античное название реки Дон, и от этого никуда не денешься. Соответственно, из текста следует, что враждующие армии эту реку перешли.

Геродот продолжает отслеживать путь армии Дария: «Путь персов шел через Скифию и Савроматию… персы продолжали следовать все дальше за отступающим противником, пока, пройдя через эту страну, не достигли пустыни. Пустыня эта совершенно необитаема, расположена она севернее страны будинов и тянется в длину на семь дней пути. Севернее этой пустыни живут фиссагеты». В принципе, и тут всё понятно, поскольку персы всё время идут на восток, хотя, возможно, и отклонились чуть севернее основного маршрута. Город будинов, который они сожгли после перехода через Танаис, мог просто оказаться у них на пути, а не быть целью отдельного похода, как это иногда пытаются представить. Но главной проблемой является то, что никто не может чётко сказать, где находится та самая река Оар, на берегу которой разбил лагерь Дарий. «Из их земли (фиссагетов) текут четыре большие реки через область меотов и впадают в так называемое озеро Меотиду. Названия этих рек: Лик, Оар, Танаис и Сиргис» (Геродот).

«Дойдя до пустыни, Дарий с войском остановился станом на реке Оаре» – так прописано у «отца истории». И вот тут начинается! Куда только не помещали эту реку, с чем только не идентифицировали! Все версии перечислять не буду, потому что это займёт массу времени, а толку никакого не будет. Я лично согласен с теми исследователями, которые отождествляют реку Оар с Волгой. И хотя Геродот сообщает, что Оар впадает в Меотиду (Азовское море), но, на мой взгляд, историк мог и ошибиться, ведь данный регион был для эллинов диким и до конца неизведанным. Правда, кое-кто, считая реку Оар Волгой, исходит из того, что в письменных древнеримских источниках II–IV вв. н. э. Волга называется рекой Ра, и отсюда идут спекуляции на тему одинакового созвучия. Я думаю, что заниматься лингвистическими изысканиями там, где им места нет, – дело абсолютно неблагодарное. Никаких «открытий» я делать не собираюсь, просто постараюсь объяснить, почему мне больше нравится версия с Волгой.

Если исходить из того, что персы перешли Танаис (Дон), то следующая крупная водная преграда при движении на восток – это Волга. Поэтому и стал там царь лагерем, потому и начал делать укреплённый район, так как понимал, что если дальше и поведет армию, то лишь затем, чтобы догнать скифов и сразиться с ними. Сама логика вещей должна была подсказать Дарию движение на юг, чтобы вернуться через Дербентский проход в Азию. Но оставались скифы, и без победы над ними об этом нечего было думать!

Волга же представляла собой прекрасный естественный оборонительный рубеж, а возведение в тех краях укреплённого района делало её форсирование для разных кочевых племён довольно проблематичным. Эта цепь укреплений должна была стать опорным пунктом персов в регионе, и, скорее всего, именно оттуда планировал Дарий продолжить завоевание Северного Причерноморья. Опять же, утверждая, что Оар – это не Волга, ссылаются на указание Дария ионийским грекам ждать его 60 дней, а потом отплывать в Малую Азию. Но из текста того же Геродота мы видим совсем другую картину. Персидский царь пропустил все сроки своего возвращения, о чём скифы и напомнят эллинам, охранявшим мост на Истре: «Ионяне! Назначенное вам для ожидания число дней истекло, и вы, оставаясь здесь, поступаете неправильно». Поэтому привязывать поход Дария к этим 60 дням тоже смысла нет – при удачном исходе он и не собирался возвращаться к своим кораблям. Но само по себе это известие очень ценно, так как наглядно показывает, что война со скифами сильно затянулась и персы реально могли дойти до Волги (Оар).

Лучше всего охарактеризовал сложившуюся по этому вопросу ситуацию Е. В. Черненко: «Мнения исследователей о том, как далеко проникли войска Дария в пределы Скифии, можно свести к двум основным точкам зрения. Отмечая фантастичность некоторых эпизодов в рассказе Геродота, одни ученые определяют “короткий” маршрут персов, ограничивая его, следом за Страбоном, только тремя днями пути и пределами “Гетской пустыни” (М. И. Артамонов, А. М. Хазанов и др.); другие называют “длинный” маршрут, охватывавший не только глубинные районы Скифии, но и земли, лежащие за ее пределами (Б. Н. Граков, Е. А. Разин, А. И. Мелюкова, В. А. Ильинская, А. И. Тереножкин)». Одним словом, полемика может продолжаться бесконечно, и вряд ли когда в ней будет поставлена точка. Свою же точку зрения на проблему я высказал и поэтому при описании дальнейших событий буду исходить из того, что персидская армия дошла до Волги.

* * *

Расположившись большим лагерем на берегу Оара, Дарий решил создать здесь мощный укреплённый район, густо насытить его войсками и, закрепив за собой пройденную территорию, двинуться дальше на восток, преследуя скифов. По большому счету, пока для персидского царя всё складывалась довольно удачно. Невзирая на то что его войска шли по выжженной и разорённой земле, в результате чего стали ощущаться проблемы с продовольствием, ничего катастрофического пока не произошло. Единственное, что по-настоящему тревожило Дария, – так это то, что скифы упорно избегали решающего боя и всё время отступали и отступали. Но ведь именно разгром скифского войска являлся главной целью первоначального этапа его грандиозной военной кампании! Идти дальше, оставляя кочевников в тылу, было очень опасно. Но пока степняки сами шли туда, куда надо было идти Дарию, и весь вопрос теперь заключался в том, как далеко они будут отступать.

Избегая большого боя, скифы охотно вступали в мелкие стычки, стараясь нанести противнику как можно больший урон, и так же стремительно исчезали, едва появлялась возможность навязать им полноценное сражение. Дарий был знаком с подобной тактикой, он наблюдал её у массагетов, а потому прекрасно знал, что рано или поздно скифы с ним в бой вступят. Но проблема заключалась в одном – когда? И какие действия степняки ещё предпримут перед этим? Однако на эти вопросы пока не было ответов, и потому царь распорядился начать строительство восьми крепостей, которые все вместе образовали бы большой укреплённый район. По замыслу Дария, здесь должны был остаться значительные отряды тяжёлой пехоты, а с более мобильной частью войска он хотел продолжить преследование скифов. Тысячи персидских воинов копали рвы, насыпали валы и ставили на них деревянные заграждения, работа кипела днём и ночью, когда примчавшиеся разведчики принесли сообщение, которое разрушило все планы их повелителя.

Дело в том, что, пока Дарий занимался строительством укреплений и предавался мечтаниям о дальнейших походах, войско скифов переправилось через Оар севернее лагеря персов и двинулось на запад. А это представляло для Дария смертельную опасность, поскольку вражеское войско оказалось у него в тылу, и возникала угроза для стоявших на Истре отрядов. Но главное заключалось в том, что движение персов в сторону Дербентского прохода сразу теряло всякий смысл.

Одним этим маневром скифы рушили весь амбициозный проект персидского царя, и создание укреплённого района на берегах Оара сразу теряло свою стратегическую целесообразность. В сложившейся ситуации ему оставалось только одно – идти следом за врагом и любой ценой навязать ему решающую битву. Можно представить, что творилось у Дария в душе, когда он всё это осознал и понял, что иного выхода у него нет и в данный момент противник навязал ему свою волю. Скрепя сердце он был вынужден отдать приказ об оставлении недостроенных укреплений и наблюдать, как колонны его войск начинают движение туда, откуда пришли, – на запад. Главной целью царя по-прежнему было скифское войско, но теперь погоня за ним приобретала несколько иной смысл, поскольку лишь победа в сражении позволяла надеяться на успех всего предприятия. Без этого продвижение на восток и юг становилось бессмысленным.

* * *

Дарий вёл войско за уходящим врагом, надеясь настичь противника и навязать ему битву. От того, получится у него это или нет, зависела дальнейшая судьба похода. Но скифы по-прежнему избегали боя, старались держаться на расстоянии одного дня пути от неприятеля, и персы ничего с этим поделать не могли. Всё это продолжалось с завидным постоянством, правда, теперь войска шли не на восток, а на запад, по той же выжженной и опустошённой земле. Однако Иданфирс хотел не только окончательно измотать персидскую армию длительными переходами и мелкими стычками, он собирался теперь втравить в войну те племена и народы, которые изначально отказались воевать с Дарием.

Самыми первыми жертвами подобной стратеги стали меланхлены, для которых вторжение на их землю сначала скифов, а затем и персов стало сущим бедствием. Тысячи людей, в страхе перед нашествием, снимались с насиженных мест и бежали туда, где можно было укрыться от ужасов войны, вереницы людей и телег потянулись на север. И снова скифские всадники с факелами в руках жгли всё, что могло гореть, а зарево пожаров по ночам освещало дорогу идущим сплошным потоком войскам. Судьба меланхленов постигла и их соседей – андрофагов, которые теперь устрашились не только Дария, но и своих бывших соседей – скифов. Однако страх, который охватил андрофагов, был настолько велик, что ни о каком сопротивлении персам с их стороны и речи быть не могло. Свое спасение они видели лишь в поспешном бегстве, подальше от мест боевых действий. Как следствие, паника, охватившая регион, перекинулась и на земли невров. Увидев толпы беглецов, они в страхе бежали перед волной скифской конницы, за которой неотвратимо двигалась армия персов. План скифских вождей вовлечь в войну эти племена и тем самым получить дополнительные воинские контингенты провалился, и потому они по-прежнему могли рассчитывать только на свои силы.

Но оставался шанс, что удастся втянуть в войну агафирсов, и войско скифов двинулось к их владениям. Но те уже очень хорошо знали от многочисленных беглецов, чем им грозит подобный визит двух враждующих армий. Поэтому в панику не впали, а решили защитить свою землю как от одних пришельцев, так и от других. И пока скифская орда ещё только подходила к их территории, агафирсы выслали вперёд послов, которые твердо заявили Иданфирсу, что как только скифы вступят в их пределы, то будут атакованы войском агафирсов. Запретив скифам появляться на своей земле, агафирсы подкрепили слова делом и подтянули к границам многочисленные отряды воинов.

Ввиду того что борьба с Дарием была в самом разгаре и каждый боец был на счету, скифские вожди не посчитали возможным вступать в сражение с этим племенем. Они решили идти из страны невров в свои земли и привести врага на опустошённые и разорённые территории. Ну а что же беглецы – невры, андрофаги и меланхлены? «Забыв о своих угрозах, они в страхе бежали все дальше на север в пустыню» (Геродот). Таким образом, попытка расширить коалицию против Дария потерпела неудачу, зато громадные территории подверглись разорению и опустошению, и теперь персы при всём своём желании не могли их использовать в своих целях.

* * *

Дарий просто не имел представления о том, с чем же ему придётся столкнуться, когда начинал поход в Северное Причерноморье и развязывал войну со скифами. Его боевые действия против массагетов могли показаться на фоне происходящего детской забавой, и усмирение пары приграничных племён в Азии не шло ни в какое сравнение с грандиозностью событий, которые разворачивались в Европе. Царь имел опыт борьбы против кочевников, знал их способы ведения боевых действий, но чтобы война с ними приняла такие масштабы – этого не ожидал даже он. Поэтому, пребывая в затруднительном положении, он решил спровоцировать противника на бой и с этой целью отправил к Иданфирсу гонца с приказом передать следующие слова: «Чудак! Зачем ты все время убегаешь, хотя тебе предоставлен выбор? Если ты считаешь себя в состоянии противиться моей силе, то остановись, прекрати свое скитание и сразись со мною. Если же признаешь себя слишком слабым, тогда тебе следует также оставить бегство и, неся в дар твоему владыке землю и воду, вступить с ним в переговоры».

Надо сказать, что к проблеме «земли и воды» персидские цари относились очень трепетно, для них это было священной частью приёма независимого государства под своё покровительство со всеми вытекающими отсюда последствиями. Когда афинские послы по недомыслию однажды вручили царю «землю и воду», то это послужило одним из поводов к персидской агрессии против этого города. И на самих афинян персы теперь смотрели не как на равных противников, а как на взбунтовавшихся подданных. Причём иногда посольства с подобными требованиями заканчивались трагически, в Спарте, например, царских людей бросили в колодец, велев самим взять там всё, что им надо.

Но Иданфирс только посмеялся над требованиями Дария: «Мое положение таково, царь! Я и прежде никогда не бежал из страха перед кем-либо и теперь убегаю не от тебя. И сейчас я поступаю так же, как обычно в мирное время. А почему я тотчас же не вступил в сражение с тобой – это я также объясню. У нас ведь нет ни городов, ни обработанной земли. Мы не боимся их разорения и опустошения и поэтому не вступили в бой с вами немедленно» (Геродот). Дальнейшие рассуждения скифского вождя о том, что персам, дабы принудить скифов к сражению, надо разрушить и осквернить могилы их предков, выглядят, по меньшей мере, нелепо и, судя по всему, являются позднейший вставкой. Скорее всего, в уста Иданфирса Геродот вкладывает собственные мысли о том, что надо было делать Дарию, дабы принудить своего неуловимого противника к решительному бою. Ведь если скифский царь так старательно избегал битвы, которую ему усиленно пытались навязать, то какой был смысл ему советовать своему врагу, как этого можно достичь без особых хлопот? Поэтому Иданфирс явно ничего подобного не говорил, зато чётко осознал, чего же больше всего добивается в этот момент повелитель Азии – генерального сражения.

* * *

И всё же Иданфирс страшно разъярился, услышав надменное требование персидского царя. Ему очень хотелось сразу послать своих воинов на врага и сразиться с ними, но он себя сдержал. Пусть всё идёт так, как идёт, возможно, что перс сознательно провоцирует его на атаку и сражение. Ведь ситуация для Дария складывалась просто критическая, и единственным выходом из неё была победа в решающем бою, которого кочевники тщательно избегали.

Силы скифов по-прежнему были разделены, Иданфирс и Таксакис продолжали действовать непосредственно против Дария, только Скопасис со своим отрядом выдвинулся восточнее и теперь находился ближе к Истру. Дальнейшие планы вождей исходили из сложившейся на данный момент обстановки. Отступление решили пока прекратить и все силы бросить на истребление персидских фуражиров, доведя проблему обеспечения царских войск продовольствием до критической точки. А заодно тревожить боевой стан врага ночными набегами.

И началось! Яростные бои развернулись на всех направлениях от лагеря персов, откуда отправлялись фуражиры в поисках провианта. Скифские конные лучники, словно гигантский осиный рой кружили вокруг царского стана, атакуя любой выходивший отряд, а затем стремительно скрывались в степи. Очень часто навстречу скифам выезжала персидская кавалерия и шла в атаку, надеясь отбросить кочевников, но те в ближний бой не вступали, а, отстреливаясь, начинали стремительно уходить. Персы и мидяне, сами великолепные наездники, преследовали врага, но когда противники оказывались на достаточном расстоянии от лагеря, то скифы останавливали коней, разворачивались и начинали сбивать стрелами лихих восточных кавалеристов. Царские воины не оставались в долгу, и стрелковый бой разгорался не на шутку. Валились с лошадей сражённые всадники, бились на земле раненые кони, а противники, озверев, продолжали поливать друг друга ливнем стрел.

И всё чаще успех в таких стычках оставался за скифами, а царские воины, не выдерживая быстрой и меткой стрельбы своих врагов, бросались наутёк, устилая путь отступления телами убитых товарищей. Спасая свою жизнь, они мчались к лагерю, чтобы там укрыться за боевыми порядками пехоты и пеших лучников, а потом прийти в себя от того кошмара, который назывался «скифская война». Пехотинцев, которые укрывались за громадными плетёными щитами и находились под прикрытием лучников, пращников и метателей дротиков, степные наездники до поры до времени не атаковали, а выпустив в их ряды по нескольку стрел, мчались назад.

И так продолжалось изо дня в день. Накал боёв не ослабевал ни на минуту, но военачальники докладывали Дарию, что боевой дух в армии стал резко падать, а постоянные неудачи, большие потери в людях и нехватка продовольствия отрицательно сказываются на состоянии войск. Однако и скифы неожиданно для себя столкнулись с проблемой, которая осложнила их действия во время нападений на лагерь персов. Вот что поведал об этом Геродот: «Теперь я расскажу о весьма удивительном явлении, которое благоприятствовало персам и мешало скифам при их нападениях на стан Дария, именно о реве ослов и о виде мулов. Ведь, как я уже раньше заметил, во всей Скифской земле из-за холодов вообще не водятся ослы и мулы. Поэтому-то ослиный рев приводил в смятение скифскую конницу. Нередко во время нападения на персов скифские кони, заслышав ослиный рев, в испуге поворачивали назад: в изумлении они поднимали уши, так как никогда прежде не слыхивали таких звуков и не видывали подобной породы животных. Впрочем, это обстоятельство лишь короткое время помогало персам на войне».

Рис. 18. Пехота Ахеменидов

Ситуация очень напоминала ту, которая сложилась во время битвы под Сардами между Киром и Крезом, только там коней лидийской кавалерии привели в замешательство верблюды. Но как верно заметил «отец истории», так долго продолжаться не могло потому, что кони степняков постепенно привыкали к голосам неведомых зверей. Поэтому их ночные нападения на стан персов становились всё более наглыми. В итоге Дарий стал подумывать о том, что пришла пора сниматься с лагеря и двигаться в другой район, не опустошённый врагами.

Но Иданфирс явно не желал выпускать противника из той западни, в которую заманил, ему было просто жизненно необходимо удерживать персов в этой разорённой и опустошённой стране. В том месте, где великолепная персидская армия с каждым днём теряла свою боеспособность. Поэтому он пошёл на очередную хитрость. Оставляя или без присмотра, или с малой охраной небольшое количество скота, скифский вождь позволял персидским воинам практически беспрепятственно им завладеть, создавая у противника иллюзию лёгкого успеха. Радости персов не было предела, когда их кавалеристы стали возвращаться в лагерь, гоня перед собой захваченный у противника скот. Но за этим показным успехом скрывалось то, что еды на всех по-прежнему не хватало, войска каждый день несли страшные потери, а количество раненных от скифских стрел стало превышать все мыслимые пределы. Только тут до персидских полководцев наконец-то дошло, как ловко обманывают их скифские вожди, удерживая на месте небольшими подачками. А царская армия тем временем превращается в неорганизованную и небоеспособную толпу.

Ситуация становилась катастрофической, и требовалось срочно принимать какое-либо спасительное решение. А решение напрашивалось только одно – дать врагу генеральное сражение. Ведь армия ещё достаточно сильна и готова исполнять приказы своего царя и полководцев. Только вот никто не знал, как к этому сражению вынудить врага, и, пока персидская верхушка размышляла над этим в царском шатре, в лагере всё продолжало идти своим чередом – ежедневные бои, потери, десятки раненых, острая нехватка продовольствия и начавшееся брожение умов. Наступил критический момент кампании, всё повисло на волоске, который каждую секунду грозил оборваться. Начинался последний этап одного из величайших противостояний в истории Древнего мира.

* * *

Теперь скифские вожди могли убедиться, что их стратегия приносит ощутимые плоды. Поэтому они решили сломать персов морально и отправили к ним посольство с дарами. Посольство посольству рознь, да и дары бывают разные, но персидский владыка так заждался скифских посланцев с изъявлением покорности, что, не чуя никакого подвоха, быстро заглотил наживку. А вот сама встреча его разочаровала, ибо скифский глашатай вручил Дарию дары и со словами, что если персы достаточно умны, то они сами поймут их значение, удалился.

Сказать, что дары были странные, значит, ничего не сказать. Мышь, лягушка, птица и стрелы – негусто для владыки Азии, претендующего на власть над всей Ойкуменой. Но очень многие люди видят только то, что хотят видеть, и слышат только то, что хотят слышать. А потому Дарий не мудрствуя лукаво истолковал их смысл так, как ему хотелось: «Дарий полагал, что скифы отдают себя в его власть и приносят ему в знак покорности землю и воду, так как-де мышь живет в земле, питаясь, как и человек, ее плодами; лягушка обитает в воде, птица же больше всего похожа по быстроте на коня, а стрелы означают, что скифы отказываются от сопротивления. Такое мнение высказал Дарий. Против этого выступил Гобрий (один из семи мужей, которые низвергли мага). Он объяснял смысл даров так: “Если вы, персы, как птицы не улетите в небо, или как мыши не зароетесь в землю, или как лягушки не поскачете в болото, то не вернетесь назад, пораженные этими стрелами”».

Судя по всему, Дарий действительно искал в подарках тот смысл, что скифы признают его власть над собой, надеясь на этой мажорной ноте закончить кампанию и убраться за Истр подобру-поздорову. Однако всё сложилось иначе. Это было очень обидно для персидского владыки, он догадывался, к чему идёт дело. Дарий отдавал себе отчёт в том, что ситуация вышла из-под контроля и шансы выбраться из ловушки уменьшаются для персов с каждым днём. Царские войска вымотаны беспрерывными маршами, летучие отряды скифов наносят персидским воинам колоссальные потери, а число больных и раненых растёт с катастрофической быстротой. Возникли серьёзные проблемы с продовольствием для людей и фуражом для лошадей, а перспектив для улучшения ситуации не было видно. Но самое главное, противник упорно избегает боя, прячется от него и наносит лишь мелкие, но многочисленные и болезненные уколы.

Последнее время Дария не покидало очень нехорошее предчувствие, что с тех пор, как он бросил недостроенные укрепления вдоль реки Оар и пошёл обратно на запад, его поход обречён на неудачу. Глобальная цель, ради которой всё и затевалось, отошла куда-то на второй план, а всё затмила совершенно другая – настичь скифов и дать им правильное сражение. Однако пока это было невозможно. Но повелитель Азии и не подозревал, насколько близко он в этот момент оказался от того, чтобы осуществить свою мечту.

* * *

Пока персы изощрялись в разгадывании скифских загадок, Иданфирс и Таксакис обсудили создавшееся положение дел. Ситуация складывалась для них очень благоприятная, скифское войско было свежим и готовым к сражению, боевой дух воинов был необычайно высок, потому что долгое отступление всем надоело. Скифы так и рвались в бой. Враг же, напротив, понёс серьёзные потери, был изнурён, моральное состояние персов оставляло желать лучшего. Погоня по выжженным степям за неуловимым противником, отняла у царских воинов все силы, как душевные, так и физические. Поэтому вожди не стали дожидаться подхода отряда Скопасиса, а решили пойти навстречу захватчикам и дать бой. Причём бой на уничтожение, чтобы никто не ушёл, чтобы навеки остались пришельцы в негостеприимных скифских степях.

Но сражение всегда полно разных неожиданностей, а потому существовал шанс, что кому-то из персов удастся прорваться с поля боя или, отбившись от погони, уйти за Истр. А Иданфирсу и Таксакису очень хотелось устроить показательную расправу над врагом, чтобы навеки отбить у всех завоевателей охоту вторгаться в скифские земли. И потому накануне решающего сражения небольшой отряд помчался на запад, к берегам Истра. Скифы спешили к эллинам, охранявшим мост, они хотели передать им слова своих царей. Вот что вожди велели сказать грекам: «Ионяне! Мы принесли вам свободу, если вы только пожелаете нас выслушать. Мы узнали, что Дарий повелел стеречь мост только 60 дней и если он за это время не придет, то вы должны вернуться на родину. И вот если вы теперь так и поступите, то не провинитесь ни перед царем, ни перед нами. Обождите указанное вам число дней и после этого отплывайте на родину».

Это было как раз то, чего боялся Гобрий. Реакцию ионийцев на подобное предложение предугадать было нетрудно, и ответ, который понесли посланцы Иданфирсу и Таксакису, гласил, что эллины поддержат скифов в их борьбе с общим врагом. Ионические греки приложат все усилия, чтобы не допустить переправы персидской армии.

* * *

Войско скифов стояло готовое к сражению. Блестели на солнце кованые боевые пояса, ярко сверкали начищенные до блеска пластинчатые панцири, сияли бронзовые бляхи на кожаных доспехах. От многоцветья красок, пестроты скифской одежды и вооружения рябило в глазах. Тысячи степных воинов сдерживали коней, которые так и рвались вперёд.

А напротив них развернулись стройные шеренги персидской армии. Тяжёлая и лёгкая кавалерия на флангах, пехота в центре, а впереди, укрывшись за огромными плетёными щитами, стояли лучники, пращники и метатели дротиков. Именно они должны были градом метательных снарядов погасить первый, самый страшный натиск врага. Над строем персов реяли многочисленные знамёна, налетевший порыв ветра с резким хлопком развернул огромный красный штандарт Ахеменидов с изображением золотого орла. Рев боевых царских труб и грохот барабанов сотрясал воздух. В самом центре войска по давней традиции персидских царей находился сам Дарий. Владыка Азии, облачённый в тяжёлые чешуйчатые доспехи, восседал на огромном боевом коне в окружении полководцев и телохранителей.

Царь очень долго ждал этого момента, он с самого начала похода стремился к этой битве, днем и ночью гоняясь за неуловимым противником по всей степи. Даже теперь, настигнув скифов, он не мог поверить в это до конца. Но враг стоял перед ним и, судя по всему, был настроен решительно. Ставки в предстоящей битве были необычайно высоки, поскольку сейчас решалось, кто будет хозяином причерноморских степей, Таврики и всех земель к востоку от Истра.

Пауза перед боем затягивалась, и Дарий потянул из ножен клинок, чтобы послать в бой застрельщиков и тем самым спровоцировать скифов на атаку. Но неожиданно вражеский строй дрогнул. Словно рябь пробежала по рядам степного воинства, его шеренги заколебались, и вдруг грозный боевой порядок стал разваливаться прямо на глазах у удивлённых и ничего не понимающих персов. Знаменитые скифские лучники и закованные в доспехи панцирные всадники разворачивали своих боевых коней и с громкими криками и воплями покидали место несостоявшейся битвы. Вся эта блещущая и громыхающая лавина покатилась в сторону, прямо противоположную персам, причём наездники так нахлёстывали коней, как будто за ними гналась вся персидская армия.

Из царских военачальников никто ничего не понимал, все находились в полной растерянности и замешательстве, не находя внятного объяснения случившемуся. Персы лишь беспомощно наблюдали за тем, как далеко вдали исчезает в клубах пыли войско скифов. Дарий послал своего оруженосца в передние шеренги войск, чтобы тот достоверно разузнал, что же всё-таки произошло и почему готовый к бою враг опять от него убежал. Когда посыльный вернулся, то его ответ поверг повелителя Востока в ступор – оказывается, вся скифская орда бросилась в погоню за зайцем!

* * *

В это можно верить или не верить, но факт остаётся фактом – скифское войско покинуло поле боя и наплевало на предстоящую битву из-за того, что бросилось преследовать зайца. Данный эпизод чётко зафиксировали античные историки, и сделали это они именно потому, что он поражал их своей дикостью и нелогичностью. Вот как описал это событие Геродот: «Когда скифы уже стояли в боевом строю, то сквозь их ряды проскочил заяц. Заметив зайца, скифы тотчас же бросились за ним. Когда ряды скифов пришли в беспорядок и в их стане поднялся крик, Дарий спросил, что значит этот шум у неприятеля. Узнав, что скифы гонятся за зайцем, Дарий сказал своим приближенным, с которыми обычно беседовал: “Эти люди глубоко презирают нас, и мне теперь ясно, что Гобрий правильно рассудил о скифских дарах. Я сам вижу, в каком положении наши дела”».

«Отцу истории» вторит Полиен: «Дарий строился против скифов. Заяц пробежал перед скифской фалангой. Скифы стали преследовать зайца. Дарий же сказал: “Знаменательно, что скифы бегут: насколько они нас презирают, что, бросив персов, преследуют зайца”. И дав сигнал именно к отступлению, он решил отходить». Оставим на совести Полиена «скифскую фалангу», обратим внимание на другой момент. Действительно, Дарию I было от чего впасть в изумление и растеряться, поскольку он даже припомнить не мог, чтобы подобное когда-либо происходило. Как можно вот так, презрев все законы ведения войны, вместо генерального сражения заняться самой настоящей ерундой! Подобный подход к делу был выше разумения сына Гистаспа. Ему было не суждено понять душу народа, который предпочёл заняться ловлей ушастого, а победу над властелином половины Ойкумены отложил на неопределенное время. Да и куда он денется, этот царь персидский, не разгромили сейчас, так разгромим потом! И как с такими воевать?

Этот случай произвел на Дария колоссальное впечатление. Все его прежние представления о войне рушились, и он внезапно осознал собственную беспомощность перед грозившей персам бедой. Срочно был созван военный совет, и царь прямо обратился к своим полководцам: «Нужен хороший совет, как нам безопасно возвратиться домой» (Геродот). Выручил повелителя один из его ближайших соратников – Гобрий, человек, который вместе с Дарием убивал мидийских самозванцев и помог достичь высшей власти. Тот, кто разгадал смысл скифских даров, отец будущего героя Греко-Персидских войн Мардония. Сама идея, им предложенная, была стара как мир, но был шанс, что она сработает: «Царь! Я давно уже узнал по слухам о недоступности этого племени. А здесь я еще больше убедился в этом, видя, как они издеваются над нами. Поэтому мой совет тебе: с наступлением ночи нужно, как мы это обычно и делаем, зажечь огни, оставить на произвол судьбы слабосильных воинов и всех ослов на привязи и отступить, пока скифы еще не подошли к Истру, чтобы разрушить мост, или ионяне не приняли какого-нибудь гибельного для нас решения».

Как в воду глядел старый вояка, чувствовал, что не всё ладно может быть на берегах Истра. Предвидел, что могут скифы организовать какой-либо подвох и захлопнуть западню. Вот тогда и постигнет Дария судьба Кира Великого. Ну а с ним, разумеется, и всё персидское войско.

Персы действовали очень осторожно. Чтобы среди тех, кто остался в лагере, не возникло паники, им сообщили, что с отборным войском царь на рассвете атакует скифов. А отбросив врага, вернётся в свой стан. И ведь поверили! Также в лагере бросили всех ослов, чтобы своим рёвом они внушали скифам мысль о том, что персы отсиживаются в лагере. Согласно Полиену, были оставлены все собаки и мулы, а по всему стану горели тысячи зажжённых костров. Дарий понимал, что не имеет права на ошибку и любая оплошность может стать роковой. Неслышно снявшись с лагеря, он быстро повёл войско по направлению к Истру, имея перед собой только одну цель – как можно скорее достигнуть реки и переправиться через неё.

Это было самое настоящее бегство. Бросили всё, что могло хоть как-то затруднить маршрут движения, оставили только самое необходимое. Двигались ускоренным маршем, опасаясь встречи с противником. А скифы, слыша рёв ослов, лай собак и видя отблески тысяч костров, отражённых в ночном небе, ни о чём не подозревали, пребывая в уверенности, что враг находится в лагере.

Прозрение наступило наутро. Прискакавшие разведчики доложили вождям, что персидский стан пуст и в нём только самая разнообразная живность да брошенные на произвол судьбы больные и раненые. Персы, упав в пыль перед въезжавшими в лагерь наездниками, молили о пощаде, наперебой рассказывая о том, что произошло. Скифы сначала не понимали, в чём дело, но потом всё же уяснили. Военный совет был коротким, на нем решили объединить два отряда, которые до того действовали раздельно, и вместе с савроматами, будинами и гелонами идти за персидской армией. Когда враг будет настигнут, то немедленно его атаковать. Иданфирс предполагал, что его люди имеют все шансы на успех, потому что в войске Дария было много пехоты, которая замедляла движение, а скифы с союзниками выступали в погоню конными. К тому же, как хозяева этой земли, скифы знали все кратчайшие пути, и сомнений в том, что они быстро настигнут врага, не было. Подняв тучи пыли, конная лавина понеслась на запад, чтобы перекрыть Дарию пути отступления и прибыть к мосту через Истр раньше персов.

* * *

Теперь мы подходим к наиболее драматическому моменту скифского похода Дария I. Это произошло, когда объединенное войско скифов подошло к мосту через Истр, а там Иданфирс, Таксакис и Скопасис предложили ионическим грекам разрушить переправу и оставить персидское войско на враждебном берегу. А в том, что после этого оно будет уничтожено, не сомневался никто – ни скифы, ни ионийцы.

Таким образом, судьба давала малоазийским эллинам уникальный шанс – воспользоваться сложившейся ситуацией и разом избавиться от иноземного господства без каких-либо потерь и усилий со своей стороны. Потому что в случае гибели отборной персидской армии во главе с Дарием в государстве Ахеменидов однозначно началась бы яростная борьба за власть. Полыхнуло бы по всей огромной державе, поскольку многие подчинённые племена и народы постарались бы вернуть себе утраченную независимость. Не только ионические греки мечтали сбросить персидское ярмо! И вот тогда встал бы вопрос о самом существовании государства.

Всё это прекрасно понимали скифские вожди, когда вступали в переговоры с ионийцами: «Ионяне! Назначенное вам для ожидания число дней истекло, и вы, оставаясь здесь, поступаете неправильно. Ведь вы только страха ради оставались здесь. Теперь же как можно скорее разрушьте переправу и уходите свободными подобру-поздорову, благодаря богов и скифов. А вашего прежнего владыку мы довели до того, что ему больше не придется выступать походом против какого-нибудь народа» (Геродот).

Казалось, что всё предельно ясно и выгода от предложения скифов налицо. Об этом говорил в своей речи перед собравшимися на совет эллинами тиран и стратег города Херсонеса Фракийского Мильтиад. Это был тот самый Мильтиад, чей племянник (которого, судя по всему, назовут в его честь) обессмертит своё имя победой в битве при Марафоне, разгромив войска всё того же Дария. Но это будет ещё не скоро, а сейчас решался вопрос о том, как же поступить грекам в сложившейся ситуации. Однако Мильтиад был очень красноречив, и после выступления стратега Херсонеса практически все присутствующие поддержали его точку зрения. И быть бы армии персов уничтоженной кочевниками на северном берегу Истра, но тут слово взял тиран города Милета – Гистией.

У Гистиея были очень хорошие личные отношения с Дарием. Хитрый правитель Милета сразу же указал коллегам на то, что на данный момент они находятся у власти в своих городах исключительно благодаря персидской поддержке. Случись что с царём, как их всех в лучшем случае изгонят из городов, где вместо тирании введут столь любезное сердцу народа демократическое правление. Старый лис заливался соловьём, расписывая перед остальными тиранами все ужасы народовластия и тех последствий, к которым эта перемена приведёт. А это случится, если власть лучших людей не будет защищена остриями персидских копий.

Самое удивительное заключалось в том, что Гистией переубедил всех, кроме Мильтиада! Никто из тиранов не задумался о том, что никаких демократических переворотов может и не быть. Хотя бы по причине того, что в борьбе с внешним врагом всегда наблюдается единение народа. Что в случае принятия предложения скифов предстоит борьба за независимость, а принцип единоначалия для этого подходит, как никакой другой. Было время у эллинских правителей всё взвесить и обдумать, а потом поступить так, как велят долг и совесть. Но они этого не сделали.

Момент действительно был судьбоносный, поскольку речь шла не только о Дарии и его армии, но и о судьбе державы Ахеменидов в целом. И это понимали все – как эллины, так и персы. На это конкретно указывает Геродот, когда вкладывает в уста Артабана, брата Дария, довольно примечательную фразу: «И если бы тогда Гистией, тиран Милета, согласился с мнением прочих тиранов и не воспротивился, то войско персов погибло бы. Впрочем, даже и подумать страшно, что тогда вся держава царя была в руках одного человека». Это умудренный опытом дядя говорит своему царственному племяннику Ксерксу.

Очень часто бывает, что, когда решается судьба страны, вверх берёт не долг перед своим народом, а шкурные и своекорыстные интересы. Так случилось и в этот раз. «Отец истории» оставил для потомков имена тех людей, которые могли изменить не только судьбу Ионической Греции, но и Эллады в целом. Однако смалодушничали в решительный момент, и их трусость привела к трагическим последствиям. «Вот имена тех, кто принимал участие в этом голосовании ионян, бывших в милости у царя: тираны геллеспонтийцев Дафнис из Абидоса, Гиппокл из Лампсака, Герофант из Пария, Метродор из Проконнеса, Аристагор из Кизика, Аристон из Византия. Это были тираны городов на Геллеспонте. Из Ионии же были: Стратис из Хиоса, Эак из Самоса, Лаодам из Фокеи, Гистией из Милета, который подал мнение против Мильтиада. Из эолийских тиранов присутствовал только один значительный человек – Аристагор из Кимы».

Но одно дело – принять решение, а другое дело – претворить свои намерения в жизнь. Ведь было неизвестно, как поведут себя скифы, когда узнают про нежелание ионийцев доводить дело до уничтожения персидского войска. И здесь решающая роль вновь принадлежит Гистиею, который придумал хитрый план, как ввести столь опасных союзников в заблуждение. По приказу правителя Милета со стороны скифского берега ионийцы стали неторопливо разбирать мост, всем своим видом показывая, что следуют советам своих новоявленных друзей. Этим действием греки достигали двоякой цели: с одной стороны, успокаивали кочевников, демонстрируя им своё усердие, а с другой стороны, если вдруг скифы захотят переправиться через Истр, то так их будет легче отразить. Сам же Гистией отправился к скифским вождям и стал их убеждать двинуться навстречу персам. Чего им переживать, ведь эллины сделают всё от них зависящее, чтобы Дарий с войском не перешёл на южный берег! «Вы, скифы, пришли с добрым советом и своевременно. Вы указали нам правильный путь, и за это мы готовы ревностно служить вам. Ведь, как вы видите, мы уже разрушаем переправу и будем всячески стараться добыть свободу. Между тем, пока мы разбираем мост, вам как раз время искать персов и, когда вы их найдете, отомстите за нас и за себя, как они того заслуживают» (Геродот).

Гистией был настолько убедителен, что Иданфирс, Таксакис и Скопасис поверили ему, и отряды кочевников двинулись на север, чтобы перехватить в пути и уничтожить персидскую армию. Но здесь судьба сыграла с ними злую шутку. Дело в том, что перед персидским наступлением скифы выжгли и опустошили все земли к северу от Истра, превратив их фактически в пустыню. Потому они взяли несколько в сторону, туда, где находились корм для лошадей и вода для людей, логично полагая, что так же поступит и противник. Но Дарий поступил вопреки всякой логике, и это в конечном итоге персов и спасло, потому что он повёл своих людей по разорённой земле и разминулся с войском врага.

Усталые, израненные и измождённые войска Дария из последних сил двигались форсированным маршем к Истру, а персидские военачальники с тревогой ждали нападения скифских наездников. Враг мог появиться в любую минуту. Воины шли по выжженной и опалённой огнём земле, тучи пыли и пепла клубились в воздухе, затрудняя людям дыхание. Но темп марша никто не сбавлял, ибо страх перед скифами был настолько велик, что никто и не заикался об остановке. И когда впереди блеснула речная гладь, радости валившихся от усталости людей не было предела. Но ликование скоро сменилось отчаянием, когда конные разведчики донесли, что мост разрушен ионийцами. Здесь даже твёрдое сердце Дария дрогнуло, а остальные воины просто-напросто впали в панику.

Но царь не может вести себя как простой солдат, а потому, сохраняя присутствие духа, сын Гистаспа послал к берегу глашатая, чтобы тот вызвал Гистиея на разговор с повелителем. Тиран Милета явился сразу и быстро разъяснил ситуацию, обнадёжив не только Дария, но и тысячи людей на противоположном берегу реки. Ионийцы начали восстанавливать мост, а корабли переплыли Истр, и передовые отряды начали погрузку на суда. Шум и гомон огласили спокойные до этого берега великой реки. Всё делалось в страшной суете, и как следствие, при погрузке на суда образовалась давка. Командиры и военачальники срывали голоса, призывая своих подчинённых к дисциплине, но всем хотелось побыстрее покинуть негостеприимный берег. Когда же греки закончили восстанавливать мост, то персидская армия ринулась на противоположную сторону, день и ночь пехота и конница сплошным потоком шли через Истр.

Разведчики умчались на север и с тревогой вглядывались в даль – не появится ли на горизонте грозная скифская конница? Но всё было спокойно, никто не собирался атаковать персов, и, когда последний воин перешёл на спасительный берег, царь махнул рукой, давая знак поджигать мосты. Клубы чёрного дыма, поднявшиеся к ярко-синему небу, возвестили всему миру, что Скифский поход Дария I закончился.

* * *

Иданфирс и его соратники были удивлены, когда узнали, что враг, практически уничтоженный и не имевший никаких шансов ускользнуть из устроенной ему западни, ушёл. Но то, что они разминулись с войском царя, ещё можно было исправить, не велика беда. Скифы без труда настигли бы истомлённую армию персов, прижали к берегу Истра и уничтожили. Однако это было возможно только в том случае, если ионийцы разрушили мосты через реку. Пребывая в полной уверенности, что греки выполнят условия договора, скифские цари развернули своё воинство и погнали коней к Истру.

Но какового было их негодование, когда они увидели пустой берег, на котором не было ни одного вражеского воина. Мост был сожжён, а корабли ионийцев уплыли. Скифы сразу же поняли, что их подло обманули и украли победу, но сделать уже ничего не могли. Чтобы организовать переправу, нужно было время, а персы, судя по всему, бежали на юг стремительно. Да и скифские воины тоже были измучены бесконечными переходами и рейдами и еле держались в сёдлах. Поэтому было принято решение погоню не продолжать, а разойтись по своим землям и отдохнуть от тягот войны. «Так персы были спасены. Скифы же в поисках персов потерпели неудачу. С тех пор скифы считают ионян, поскольку те были свободными людьми, самыми жалкими трусами из всех людей, а как рабов весьма преданными своему господину и наименее склонными к побегу. Так скифы издевались над ионянами» (Геродот).

* * *

История порой являет удивительные парадоксы. Пройдёт совсем немного времени, и тот самый Гистией из Милета, который столь яростно агитировал в пользу Дария и фактически спас персидского царя от гибели, резко изменит свою точку зрения. Вместе со своим племянником Аристагором он поднимет ионических греков на борьбу против персидского господства и бросит вызов Дарию. Несколько лет будет полыхать в Малой Азии пламя восстания, прольются реки крови, и тысячи людей отправятся в добровольное изгнание, чтобы спастись от ужасов бушующей войны. Дым от сожжённых городов закроет небо, а толпы пленных греков пойдут на восток, подгоняемые бичами персидских воинов. Милет – красу и гордость Ионии, родину учёных и философов, величайший из городов Малой Азии и Эллады – озверелые победители сотрут с лица земли, разрушив до основания.

И вспомнит тогда Гистией тот далёкий день на берегу Истра, когда он своей волей удержал соотечественников от разрушения моста и позволил спастись Дарию с армией. И раскается бывший тиран Милета, и будет горько сожалеть о своём поступке, о том, как в погоне за личной выгодой он пожертвовал свободой своей страны. Всё вспомнит Гистией в тот момент, когда персидские палачи будут прибивать его гвоздями к деревянному кресту.

Неудобный противник

Если виноват сам, не жалуйся на судьбу.

Публилий

Воистину скифы были для персов очень неудобным противником. Все военные предприятия против них, как бы тщательно и серьёзно они ни подготавливались, заканчивались для Ахеменидов либо неудачей, либо полной катастрофой. Поэтому, отразив нашествие Дария, скифы какое-то время могли жить спокойно (если в те времена спокойная жизнь была вообще возможна). Организованные походы против них прекратились на 150 лет, а слава непобедимых и грозных воителей закрепилась за ними навсегда. Скифия – могила завоевателей, это чётко усвоили правители античного мира. Поэтому, после изнурительной войны с персами, скифы оказались предоставлены сами себе. И лишь Филипп II Македонский, отец Александра Великого, рискнул вступить с ними в вооружённый конфликт. Но действовал он исключительно хитростью, в лучших традициях своих персидских учителей, избегая по возможности открытого столкновения. Однако самым главным итогом войны скифов против Дария стало то, что, отразив вторжение персов, этот народ изменил ход истории.

Не подлежит сомнению, что планы персидского царя в отношении Северного Причерноморья закончились провалом, а неудача в войне со скифами явилась серьёзным ударом по его престижу. Но в отличие от похода Кира Великого военное предприятие Дария I не привело к катастрофе, потому что ему удалось вывести свою армию из той ловушки, которую приготовили кочевники. Пусть с огромными потерями, пусть усталые и измученные, но персидские войска были спасены от неминуемого разгрома и уничтожения. И главная роль в этом принадлежит Дарию. Не надо думать, что во время похода по скифским степям персидский владыка ездил в середине своего войска в золочёной коляске под балдахином. Нет! Персидский царь на боевом коне всегда был во главе своих войск, переносил вместе с ними тяготы и лишения, так же, как и простые воины, изнывал под палящими лучами солнца от зноя и, как любой из его солдат, мог стать мишенью для скифского лучника. Это последующие поколения персидских царей будут отправляться на войну, как на базар, таща за собой гарем, тысячи слуг и громадные обозы. Первые Ахемениды были воинами, не дающими послаблений ни себе, ни другим, потому и достигли они таких потрясающих успехов. Дарий сохранил армию, и это явилось основой для его дальнейших успехов. Пусть амбициозные планы сына Гистаспа и потерпели неудачу, но определённых результатов в этом походе он всё же достиг.

Дело в том, что в этот раз персам удалось закрепиться в Европе, и это имело далекоидущие последствия для всей мировой истории. Были покорены племена гетов, началось завоевание Фракии, и персидские войска подошли к границам Македонии. Началось постепенное подчинение этой страны власти царя, а полководцы Дария стали осаждать греческие города на европейском берегу Геллеспонта.

Геродот рассказал о том, как разворачивались события после похода против скифов: «Следуя через Фракию, Дарий прибыл в Сест на Херсонесе. Отсюда сам царь на кораблях переправился в Азию, а в Европе оставил полководцем перса Мегабаза… и он покорил все города, еще не подвластные персам». Это был уже совершенно новый виток в политике персидского царя, и захват этого региона вплотную подводил его к следующему военному конфликту – с Элладой. Причем главными виновниками грядущего кровопролития оказались именно скифы, которые своей победой перекрыли путь агрессии Ахеменидов на север и подтолкнули персидскую экспансию к движению на запад, в сторону Греции, став, таким образом, пусть и косвенно, ответственными за многолетний вооружённый конфликт между Западом и Востоком.

И пока античный мир сотрясали отзвуки гремевших на территории Европы и Малой Азии битв греко-персидских войн, скифы продолжали пасти свои табуны, растить детей, кочевать по просторам необъятных земель и изредка вступать в бой с другими степными племенами. Но такая идиллия не могла продолжаться долго. Новый народ, молодой, дерзкий, полный нерастраченных сил, – македонцы – выходил на мировую арену, чтобы там в полный голос заявить о себе и потрясти устои Древнего мира.

Следующим, кто решился бросить вызов грозным степным воителям и встретиться с ними лицом к лицу в открытом бою, был бог войны Древнего мира, непобедимый македонский базилевс Александр.

IV. Нашествие Искандера Двурогого

Скифы и македонцы

Правитель должен заранее считаться с возможностью как успеха, так и провала.

Публилий

Македонцы несколько раз воевали со скифами. Первое столкновение произошло в 339 г. до н. э., когда царь Филипп II нанёс степнякам сокрушительное поражение и отбросил далеко за Истр. Кочевники взяли реванш в 331 г. до н. э., когда помогли своим союзникам, жителям Ольвии, отразить вторжение армии македонского полководца Зопириона. В 329 г. до н. э. пришёл черёд вступить в эту борьбу Александру Великому. Это противостояние завершилось безрезультатно, поскольку никто из соперников не достиг поставленных целей. Обращает на себя внимание тот факт, что до определённого момента границы земель враждующих сторон не соприкасались и все эти конфликты были обусловлены абсолютно разными причинами. И потому есть смысл разобрать ситуацию более подробно.

К моменту первого столкновения со скифами Македонское царство находилось на вершине могущества, до битвы при Херонее, которая положит к ногам Филиппа II всю Элладу, оставалось менее трёх лет. До поры до времени устремления скифов и македонского базилевса практически не пересекались и их интересы лежали в абсолютно разных плоскостях. Орозий прямо указывает на то, что между сторонами был заключен какой-то договор. Рассказывая о начале войны между скифами и македонцами, историк отмечает, что царь скифов «расторг заключенный с Филиппом договор о союзе». Ничего не предвещало конфликта, и в какой-то степени всё происшедшее можно назвать стечением обстоятельств, которые вытекали из предшествующих событий.

Дело в том, что македонский царь решил окончательно утвердиться в проливах Геллеспонта и предпринял хорошо подготовленный поход в регион для захвата греческих городов Потидеи и Византия. Но отчаянное сопротивление эллинов сорвало все планы завоевателя, при осаде городов македонская армия потерпела неудачу и была вынуждена отступить. Базилевс оказался в довольно сложном положении. Огромные затраты на войну оказались напрасными и не окупились, а войскам было нечем платить, поскольку надежды на богатую добычу тоже не оправдались. Изощрённый ум Филиппа стал искать выход из опасной ситуации, и, как ему показалось, решение было найдено. Дело в том, что неудачу в одной войне царь захотел компенсировать успехом в другой, благо македонская армия была полностью готова к дальнейшим боям. Юстин так и пишет, что главным побудительным мотивом для похода были финансовые затруднения царя: «Филипп отправился в Скифию, тоже надеясь на добычу и намереваясь – по примеру купцов – затраты на одну войну покрыть доходами с другой». Орозий тоже отмечает, что базилевс, «движимый рвением к разбою, ходил на Скифию». Как видим, никаких глобальных задач вроде территориальных приобретений или подчинения скифов своей воле македонский владыка не ставил, и вполне вероятно, что он бы мог удовлетвориться простым откупом. Но тут и случилась заминка.

Как я уже отметил, Орозий указывал на союз между Филиппом II и скифским царём Атеем. Поводом к заключению союза стала война скифов с истрийскими племенами. Юстин о союзе ничего не сообщает, зато чётко пишет о том, что Атей попросил военной помощи у Македонии и в итоге её получил. Сообщение о том, что царь обещал сделать Филиппа своим наследником, вряд ли соответствует действительности, так как его собственный сын был жив и здоров. Скорее всего, подобное утверждение было вписано задним числом. На мой взгляд, более вероятно, что стороны договорились о каком-либо вознаграждении за оказанные услуги, но в этом случае виновником конфликта становится именно Атей. По крайней мере, так следует из текста Орозия: «Он, избавившийся от страха перед войной и от необходимости в помощи, расторг заключенный с Филиппом договор о союзе».

Все дело было в том, что в это время умер царь истрийцев и боевые действия заглохли сами собой. Соответственно, Атей отправил своих македонских союзников по домам, не удосужившись даже оплатить издержек на их содержание. Вполне возможно, что в любое другое время подобное нарушение договоренности и сошло бы Атею с рук, но только не в данный момент, поскольку Филипп испытывал серьезные денежные затруднения.

Македонский царь продолжил оказывать давление на прижимистого Атея. Ответ от скифов был можно сказать издевательским: «Атей стал ссылаться на то, что климат в Скифии неблагоприятный, а почва бесплодна; она не только не обогащает скифов, но едва-едва доставляет им пропитание; нет у него богатств, которыми он мог бы удовлетворить столь великого царя, а отделаться небольшой подачкой он считает более непристойным, чем вовсе отказать. Вообще же скифов ценят за доблестный дух и закалённое тело, а не за богатства» (Юстин). Но Филипп II был не тот человек, чтобы молча проглотить наглое оскорбление. К тому же в таком ответе он узрел и довольно существенную выгоду для себя. Если раньше Атей мог бы откупиться малым, то теперь у базилевса появлялся повод забрать у врага всё по праву войны. Правда, для этого нужно было совсем немного – победить в бою скифов, но Филиппа подобная перспектива, судя по всему, не пугала.

Чтобы отвлечь внимание скифского царя от своих истинных намерений, правитель Македонии затеял бестолковый обмен посольствами, во время которого его уполномоченные городили откровенную ерунду, лишь бы дать Филиппу возможность выиграть время. И своей цели они достигли. Македонская армия без помех подошла к устью Истра (Дуная), где находилась ставка скифского царя. Орозий пишет, что вместе с базилевсом находился и его сын Александр, но это, скорее всего, не соответствовало действительности, потому что главные биографы Великого Македонца об этом не упоминают.

К сожалению, о том, что произошло дальше, сохранились лишь краткие упоминания у Юстина и Орозия. Причем последний явно пользовался работой того же Юстина: «Хотя скифы превосходили македонян и числом и храбростью, но они были побеждены хитростью Филиппа» (Юстин). Практически то же самое изложение событий у Орозия: «В завязавшейся же битве скифы, хотя они превосходили и числом, и доблестью, были побеждены коварством Филиппа».

Ну как же ещё воевать с этим народом, как не хитростью и обманом, иначе на победу не будет никаких шансов! Македонский царь был достойным учеником своих персидских коллег, и потому действовал против кочевников старым и проверенным способом – коварством. Но что это была за хитрость и в чём заключалось это самое коварство, можно только гадать. Зато последствия превзошли все ожидания, поскольку скифская армия была уничтожена полностью, а сам девяностолетний Атей погиб. «Двадцать тысяч женщин и детей было взято в плен, было захвачено множество скота; золота и серебра не нашлось совсем. Тогда пришлось поверить тому, что скифы действительно очень бедны» (Юстин). Трудно сказать, насколько они были бедны, скорее всего, у скифов было время успеть вывезти царское золото в безопасное место, по крайней мере на другой берег Истра. Что же касается финансовых затруднений Филиппа, то 20 000 женщин и детей можно было продать и получить за них довольно серьёзную сумму. Однако главным захваченным богатством стали скифские табуны: «Двадцать тысяч превосходных кобылиц были отправлены в Македонию для улучшения македонской породы» (Орозий).

Таким образом, мы видим, что первое столкновение между Македонией и скифами обернулось для последних настоящей катастрофой. Царь погиб, женщины и дети в плену, 20 000 лошадей, которые составляли смысл жизни кочевника, угнали в чужую страну. Скифы были отброшены за Истр и отступили на север, где постепенно оправились от страшного разгрома и в недалёком будущем снова сошлись с македонцами на поле боя.

* * *

В 331 г. до н. э. армия полководца Александра Великого Зопириона была полностью уничтожена скифами – именно такой вывод можно сделать, ознакомившись с некоторыми работами по данной теме. И если о войне Филиппа II с Атеем можно всё же составить более-менее понятную картину, то с походом Зопириона всё гораздо сложнее. Состояние источников оставляет желать лучшего, поскольку об этих событиях рассказывают всего три автора – Курций Руф, Юстин и Макробий. Мало того, действиям македонского военачальника они посвятили лишь несколько абзацев в тексте! Но зато эти сведения существенно дополняют друг друга, и мы можем хотя бы приблизительно проследить ход событий.

Сначала цитата из труда Юстина: «Зопирион, поставленный Александром Великим в наместники Понта, считая, что если он не совершит никаких подвигов своими силами, то он выкажет себя бездеятельным, собрал тридцатитысячное войско и пошел войной против скифов. Он погиб со всем своим войском и тем самим понес кару за войну, которую он опрометчиво начал против народа, ни в чем не повинного».

Таким образом, из данного текста следует, что царский наместник, не поставив в известность базилевса, занялся самодеятельностью и по личной инициативе развязал войну со скифами. Но вот в это как раз верится с трудом. Ибо Александр однозначно не оставил бы подобное самовольство без серьёзных последствий, а Зопирион, как человек умный, должен был это прекрасно понимать. В том, что Зопирион был личностью незаурядной, свидетельствует его назначение на столь ответственный пост, потому что кадры подбирать Великий Македонец умел, как никто другой. Многие его полководцы впоследствии основали царские династии, а это само по себе уже говорит о многом. Что же касается звания наместника Понта, о котором сообщает Юстин, то оно, скорее всего, означало наместника Фракии, просто римский историк адаптировал его под своё время. И вот тут возникает вопрос: зачем понадобилось Зопириону воевать со скифами? Если же исходить из того, что он действовал по приказу Александра, то зачем это надо было македонскому базилевсу?

Версия о том, что македонский полководец должен был пройти вдоль северного побережья Понта Эвксинского, переправиться через Танаис (Дон), пройти вдоль северного берега Гирканского (Каспийского) моря, а затем где-то в Средней Азии соединиться с Александром, на мой взгляд, выглядит довольно забавной. Дело в том, что историю македонский царь знал очень хорошо и наверняка помнил о том, что в этих местах случилось с войском Дария. Базилевс четко представлял все трудности и опасности подобной авантюры. Ведь по своим масштабам подобный поход был сопоставим с его Азиатским походом, а экономика Македонии второе такое мероприятие явно не потянула бы. Да и добыча, которую можно было взять у скифов, не соответствовала бы затраченным усилиям. Война Филиппа II с Атеем тому подтверждение.

Значит, цель этого предприятия была иная, и ответ на это мы находим у Макробия: «Борисфениты, осаждаемые Зопирионом, отпустили на волю рабов, дали права гражданства иностранцам, изменили долговые обязательства и таким образом могли выдержать осаду врага». Современные учёные считают борисфенитами жителей античной Ольвии, и если исходить из этого предположения, то тогда всё выглядит довольно логично. Целью похода Зопириона был крупнейший в Северном Причерноморье греческий полис Ольвия, туда он и направлялся, исполняя волю своего повелителя. Скорее всего, у борисфенитов был союз со скифами, которые и пришли к ним на помощь, когда македонская армия осадила город. Против этих объединённых сил македонцы не устояли и начали отступление на юг, в земли гетов.

Теперь дадим слово Курцию Руфу: «Правитель Фракии Зопирион погиб со всем своим войском во время похода против гетов от внезапно налетевшей грозы и бури». От подобного стихийного бедствия армия явно не могла погибнуть на суше, а вот на море – более чем вероятно. Значит, наместник использовал флот, не желая возвращаться в Македонию по землям враждебных варварских племён, а также опасаясь преследовавших его скифов. Но в итоге беда подкралась к Зопириону с другой стороны.

Поэтому, подводя итог изложенному, можно сделать вывод о том, что в отражении македонского нашествия на Ольвию скифы приняли самое активное участие. Вместе с отрядами городского ополчения они сумели нанести врагу тяжёлое поражение и заставили бежать морем, опасаясь преследования на суше. Правда, полное уничтожение армии Зопириона произошло в результате стихийного бедствия.

Реакция Александра на случившееся была странной, что и отметил Юстин. Дело в том, что донесение о катастрофе, постигшей Зопириона, он получил одновременно с вестями о гибели спартанского царя Агиса и эпирского царя Александра, своего родственника: «Эти известия вызвали у Александра противоречивые чувства; однако его все же больше обрадовала смерть двух соперничавших с ним царей, чем огорчила потеря войска под командой Зопириона».

* * *

Величайший полководец Древнего мира Александр Македонский где только не воевал – в горах и долинах, лесах и полях, в пустыне и джунглях. И практически везде ему сопутствовал успех, а отдельные тактические неудачи не оказывали ровно никакого влияния на ход военной кампании. Неистовый Македонец никогда не дожидался, когда его атакует враг, а сам гонялся за ним, искал встречи, а найдя, громил наголову и преследовал до тех пор, пока от неприятельских войск не оставалось одно воспоминание. Очень часто царь с небольшим, но отборным отрядом действовал в отрыве от своих основных сил, лично проводя карательные операции и сложные обходные маневры. Таким же образом он преследовал неприятеля, но результат оказывался один – из всех своих военных авантюр Александр выходил победителем. Нет никаких сомнений, что Великий Македонец был военным гением, однако будь ты хоть семи пядей во лбу, но если у тебя нет надёжного тыла и ты не располагаешь определёнными ресурсами, то вряд ли достигнешь успеха.

Рис. 19. Александр Македонский. Археологический музей Пеллы. Фото А. Великанова

Что-что, а крепкий тыл у царя был. Экономически развитая и стабильная Македония, которую крепко держал в руках царский наместник Антипатр, служила надёжной базой для дальнейшего продвижения базилевса на Восток. Но самым главным инструментом в руках Александра, вне всякого сомнения, была армия, которую создал его гениальный отец Филипп II. Правда, сын довёл эту военную машину до полного совершенства. Ни до, ни после на полях сражений Античности не появлялось более грозной боевой силы, и все попытки превзойти достижения легендарного завоевателя успеха не имели. Он так и остался на своём пьедестале недосягаемым для многочисленных последователей и подражателей.

Армия Александра действительно была явлением уникальным. И не потому, что македонская фаланга была новаторским достижением для своего времени. Фаланга как таковая была лишь составной частью македонской военной организации и сама по себе действовать эффективно не могла, это было общеизвестно. Главная сила македонской армии была в её прекрасной сбалансированности, в том, что в ней гармонично были представлены все рода войск Древнего мира – от тяжёлой кавалерии до инженерного корпуса.

В общих чертах ознакомимся с армией Александра. Самой подготовленной её частью были царские телохранители – пешая и конная агема, которая состояла из отборных воинов, набранных из элитных македонских отрядов. И если конная агема, или, как его называли античные историки, «царский эскадрон», набиралась из представителей знати, то пешая агема, или «агема гипаспистов», набиралась из лучших воинов подразделений щитоносцев (гипаспистов). У гипаспистов были большие круглые щиты и, в отличие от воинов фаланги, более короткие копья. По своему снаряжению они больше напоминали греческих гоплитов, чем македонских солдат. Их целью было прикрывать уязвимые места фаланги, фланги и тыл, а также служить связующим звеном между фалангой и кавалерией. Александр очень любил это подразделение, и щитоносцы участвовали практически во всех рейдах полководца, стяжав себе славу непобедимых бойцов.

Фаланга было становым хребтом македонской военной организации, её воины – сариссофоры (или фалангиты) формировали основу боевого порядка армии. Их вооружение значительно отличалось от снаряжения гипаспистов. У сариссофоров были маленькие щиты и гораздо более длинные копья, от 3 м в передних рядах до 5 м в последних шеренгах. Для ближнего боя они использовали либо прямой короткий греческий меч ксифос, либо кривую фракийскую махайру, предназначенную для рубящих ударов. Из доспехов фалангиты носили преимущественно шлем либо халкидского, либо фригийского типа и льняной панцирь. Ноги воинов передних рядов были защищены поножами.

Не меньшую роль, чем тяжёлая пехота в армии Александра, играли мобильные войска. Их набирали как из неимущих слоёв македонцев, так и из зависимых горных племён. Это были действительно профессионалы своего дела, и великий полководец их очень ценил. Элитным подразделением считались воины из фракийского племени агриан, жившего к северу от Македонии. Вооружены они были дротиками и мечами, а из защитного снаряжения носили щит и шлем. Царь активно использовал их во время боевых операций в горах, а также во время атак на вражеские позиции. Из мобильных войск хотелось бы выделить и отряд критских лучников. Вот для кого война была работой, которую стрелки делали очень хорошо, можно сказать, отлично. Они по праву заслужили славу лучших лучников Эллады.

Рис. 20. Бой македонского гипасписта с персом. Фрагмент Сидонского саркофага. Археологический музей Стамбула, Турция

Особый разговор о коннице. Во всех сражениях Александра использовался принцип молота и наковальни, комбинированный удар кавалерии и пехоты. Самым элитным подразделением среди всадников считались отряды гетайров – друзей, которые составляли костяк царской кавалерии. Эти тяжеловооруженные воины могли проломить любой пехотный строй (за исключением македонской фаланги) и опрокинуть любую конницу эпохи. Вооружённые длинным копьём и махайрой, гетайры не использовали щиты в качестве защиты, а из доспехов носили льняные панцири или кирасы. Шлемы у них были преимущественно фессалийские или аттические. Численность гетайров была 1800 бойцов, и делились они на илы по 200 всадников в каждой. Лишь «царская ила», которую вёл в бой непосредственно сам базилевс, насчитывала 400 наездников. В атаку они шли, построившись клиньями или одним большим клином, в зависимости от обстановки на поле боя.

Не меньшее значение в армии завоевателя имела фессалийская конница, которая наряду с гетайрами составляла главную ударную силу войск Александра. Эта кавалерия состояла из фессалийских аристократов, а её вооружение и тактика были такими же, как у гетайров. Только боевое построение было не клин, а ромб, и в отличие от македонцев, которые шли в атаку, взяв копья наперевес, фессалийцы поднимали копья над правым плечом. Но к тому моменту, когда войска базилевса вступили в боевое соприкосновение со скифами, этих замечательных всадников в армии базилевса уже практически не было. После того как погиб последний персидский царь Дарий III и закончилась провозглашенная Александром «Война Возмездия» эллинов против персов, многочисленные союзные греческие контингенты были расформированы. Получив крупное денежное вознаграждение, эллины отправились по домам. В их числе находились и фессалийцы, которых базилевс отпустил с большим сожалением и неохотой. Но теперь начиналась уже личная война Александра, и он не мог заставить их воевать в качестве союзников. Однако тогда царь пошёл по другому пути и предложил фессалийцам служить ему за плату в качестве наёмников. Некоторые согласились, и небольшое количество этих наездников осталось под знамёнами Великого Македонца.

Помимо гетайров и фессалийцев, Александр располагал ещё отрядом конных сариссофоров, воины которого были вооружены длинными пиками и были незаменимы при прорыве боевых порядков врага. Союзная греческая кавалерия также относилась к разряду тяжёлой. Её всадники носили аттические шлемы и анатомические панцири, а вооружены были копьями и мечами. Некоторые из кавалеристов использовали круглые щиты.

Рис. 21. Македонская фаланга. Худ. Д. Роулендсон

Но помимо тяжёлой конницы, базилевс располагал многочисленными отрядами лёгкой кавалерии, воины которой по своим профессиональным качествам не уступали своим тяжеловооруженным коллегам. Пожалуй, наиболее знаменитой была лёгкая пеонийская кавалерия, набиравшаяся среди племени пеонов, северного соседа Македонии. Её воины были вооружены короткими копьями, дротиками и мечами, а из защитного снаряжения носили шлемы фракийского или аттического типа. Одним из главных достоинств этих великолепных наездников было то, что они могли успешно вступать в бой даже с тяжёлой конницей противника. Особенно прославился командир пеонийцев князь Аристон, который во время переправы македонской армии через реку Тигр разбил конный отряд персов и убил в поединке их командира Сатропата.

Были также и другие подразделения лёгкой конницы, набранной преимущественно из фракийских племён, например одриссов, которые по своим боевым качествам не уступали пеонийцам.

Самых высоких похвал заслуживают инженерные подразделения армии Александра. Созданные его отцом Филиппом II, при сыне они достигли кульминации своего развития. Многочисленные осады городов, форсирование рек, организация переходов через горы и перевалы ложились на плечи македонских военных инженеров, которые со всеми трудностями блестяще справлялись. При штурмах городских укреплений они использовали весь обширный арсенал имевшихся в их распоряжении средств, подводя под стены подкопы и возводя многочисленные осадные сооружения.

Отдельного упоминания заслуживает применение македонцами обширного парка метательных машин. Дело в том, что их базилевс использовал не только во время осад, но и в полевых условиях, например при переправах через реки. Александр ввёл в своей армии облегчённые варианты баллист и катапульт, создав, таким образом, прообраз полевой артиллерии. Более громоздкие машины перевозились в разобранном виде, а некоторые их детали изготавливали прямо на местах, непосредственно перед началом боевых действий. Подобного тогда не было ни в одной армии мира, и потому войска Александра получали серьёзное преимущество над своим противником.

Столь универсальный состав армии позволял базилевсу успешно действовать не только на направлении главного удара, но и на различных второстепенных направлениях. Царь очень любил сражаться в отрыве от главных сил, создавая ударное соединение из гетайров, гипаспистов и агриан, варьируя состав отряда из различных родов войск, в зависимости от ситуации. Таким образом, мы видим, что и армия и полководец были достойны друг друга, а такое редкое сочетание представляло очень серьёзную опасность для любого их противника, в том числе и скифов.

Что же касается боевых действий Александра против «азиатских» скифов, то они прекрасно освещены в античной традиции. Курций Руф и Арриан очень подробно описали это противостояние. Именно на основе их работ мы можем составить полное представление о скифской тактике боя, а также о том, как вели себя скифы во время открытого столкновения с врагом на поле сражения. Поэтому есть смысл подробно рассмотреть их войну с Александром Македонским и понять, а что же произошло на берегах рек Яксарт и Политимет.

Бой на реке Яксарт

В военных предприятиях Александру ничто помешать не могло.

Арриан

Александр, базилевс Македонии, стал после смерти Дария III владыкой Азии. Объявленный в Египте сыном бога Аммона, и прозванный на Востоке Искандером Двурогим, царь находился на вершине славы и могущества. Продолжая наступление, он во главе своей армии перешел реку Окс и вторгся в земли Согдианы. Разгромив местные племена, попытавшиеся оказать ему сопротивление, Завоеватель ускоренным маршем повёл на север свои победоносные войска, стремясь как можно скорее захватить столицу страны, город Мараканду.

Македонская кавалерия рыскала по окрестным селениям, выгребая запасы продовольствия и прочесывая местность в поисках вражеских лазутчиков. Толпы пленных, звеня цепями, брели следом за главной армией, а зарева пожарищ отмечали путь Искандера Двурогого. Мараканда сдалась без боя, и царь повёл свои войска дальше на север, двигаясь к реке Яксарт (Сырдарья). Согдийские города открывали перед ним ворота, и горожане, не желая испытывать ужасы осады, выражали покорность. Но Александр, продвигаясь к Яксарту, имел своей целью не только подчинить местное население, занять крепости и городки, у него была и другая задумка.

Дело в том, что после первых успешных для македонцев боёв сложилось впечатление, что согдийцы склонились перед силой Искандера и признали его власть. Казалось, что регион удалось замирить. Но базилевс, будучи прекрасным стратегом, понимал, что в этой стране ему необходима военная база, которая станет надёжным македонским оплотом в глубинах Азии. Поэтому двигаясь вдоль берега Яксарта, царь искал подходящее место для постройки города. Однако был ещё один момент, который заставлял Александра строить город именно на берегу этой реки, а не в самом сердце покорённой страны. Ему было хорошо известно, что по ту сторону Яксарта обитали скифские племена массагетов, которые часто делали набеги на соседние земли, подвергая грабежам и разорениям мирное население. Поэтому, собираясь основать город, базилевс хотел положить предел набегам из-за реки и перекрыть кочевникам все пути в глубь страны.

Когда подходящее место было выбрано, Александр велел ставить там лагерь и заготавливать всё для постройки города: «Место это показалось ему подходящим для города, который станет расти, будет превосходно защищен от возможного нападения скифов и станет для страны оплотом против набегов живущих за рекой варваров» (Арриан). По приказу царя к месту работ стали свозить все материалы, необходимые для строительства. И в это время в македонском лагере появились скифские послы.

* * *

Античные авторы чётко указывают, что прибыли посольства как от «европейских», так и от «азиатских» скифов и что царь довольно милостиво с ними разговаривал. Однако здесь мы наблюдаем довольно интересный факт. Дело в том, что главным требованием Александра к кочевникам было «чтобы они не переходили без его разрешения границу своей области – реку Танаис» (Курций Руф). Танаис – это античное название современной реки Дон, и базилевс, исходя из географических знаний того времени, считал, что Яксарт – это Танаис и есть. Просто он протекает аж до Средней Азии! Поэтому и поминал базилевс Танаис, но суть ультиматума от этого не менялась: Александр категорически запрещал кочевникам переходить реку. Тем не менее переговоры прошли на удивление спокойно, и даже более того, царь отправил к «европейским» скифам ответное посольство. Его официальной целью являлось заключение союза, в действительности же все было гораздо банальнее: «Настоящая же цель этого посольства была в том, чтобы познакомиться с природой скифской земли и узнать, велико ли народонаселение, каковы его обычаи и с каким вооружением выходит оно на войну» (Арриан). Базилевс следовал своему обычному правилу – знать буквально всё о вероятном противнике, изучить его сильные и слабые стороны, чтобы, когда дело дойдёт до вооружённого столкновения, исключить всякие неприятные неожиданности. Курций Руф указывает даже имя македонского посла – Пенда и добавляет, что его целью было посетить скифов, живущих на берегах Боспора. Одним словом, всё закончилось тихо и мирно, и ничего не предвещало грозы, когда ситуация внезапно коренным образом изменилась. Против иноземных захватчиков восстала Согдиана, и пожар народной войны охватил громадную территорию.

Александру срочно пришлось менять свои планы и вместо строительства нового города заниматься наведением порядка в стране. Но самое плохое было в том, что, судя по всему, у повстанцев была предварительная договорённость со скифами. Восставшие явно рассчитывали на поддержку кочевников, что и было засвидетельствовано Аррианом: «В это время на берега Танаиса прибыло войско азиатских скифов; многие прослышали о восстании варваров, живущих за рекой, и собирались и сами напасть на македонцев, если восстание окажется действительно серьезным».

Но скифы не по доброте душевной собирались помогать повстанцам, они преследовали свои конкретные цели и интересы: «Царь скифов, держава которого простиралась тогда по ту сторону Танаиса (Яксарта), считал, что город, основанный македонцами на берегу реки, для него ярмо на шее. Поэтому он послал брата по имени Картасис с большим отрядом всадников разрушить этот город и далеко отогнать македонское войско от реки» (Курций Руф). Таким образом, мы видим, что намерения скифов прослеживаются довольно чётко. Поэтому можно смело говорить о том, что в данной ситуации именно они становились инициаторами вооруженного конфликта, вторгаясь на территорию, принадлежавшую Александру. Не безумная страсть Великого Македонца к завоеваниям, как утверждают многие исследователи, привела к битве на реке Яксарт, а именно стремление скифов продолжать безнаказанно свои грабительские рейды стала поводом к войне.

Между тем, пока базилевс громил повстанцев и штурмовал восставшие города, всё больше и больше скифских отрядов скапливалось на северном берегу Яксарта. Однозначно, что в этот судьбоносный момент от их вторжения Александра спасла та быстрота, с которой он действовал против согдийцев. За два дня его войска заняли пять восставших городов из семи, а когда был взят и разрушен последний оплот повстанцев, то скифы по-прежнему оставались на своём берегу. Очевидно, подошли ещё не все их отряды, которые должны были вторгнуться в Согдиану. Но молниеносная кампания царя разрушила все планы кочевников.

Вернувшись в свой главный лагерь, базилевс приказал продолжить строительство города, которое шло усиленными темпами: армейский лагерь попросту обнесли стеной, а затем застроили домами. Работы были окончены в рекордный срок, всего за 20 дней, а город назвали Александрия Эсхата (что означает Дальняя). Заселили её греческими наёмниками, македонскими ветеранами, а также теми из согдийцев, которые изъявили желание здесь поселиться. Отпраздновав окончание строительства, царь наконец обратил свой грозный взор за Яксарт, в сторону скифских степей. Ситуация накалилась до предела, и надо было как-то её разрешать.

* * *

Александр понимал одну простую истину: стоит его войску в данный момент уйти от Яксарта, как огромная орда сразу же хлынет на южный берег, разрушит новый город, а затем растечётся по Согдиане, подвергая грабежу и разгрому царские земли. А этого нельзя было допускать, поскольку в стране продолжались волнения и ситуация могла снова выйти из-под контроля. Поэтому необходим удар на опережение противника, заречным скифам надо было преподать жестокий и кровавый урок, который бы навсегда отбил у них охоту переходить Яксарт.

Однако была одна проблема, которая могла помешать всему предприятию. Дело в том, что резко ухудшилось здоровье базилевса. В самом начале вторжения в Согдиану он был ранен в горах, а во время штурма города повстанцев получил тяжёлое ранение камнем в шею. Надо было срочно атаковать скифов, а царь не мог сесть на коня. Курций Руф так описал состояние Александра в этот момент: «Он еще не оправился от раны; особенно у него ослаб голос от воздержания в пище и от боли в затылке… сам он не мог ни стоять на ногах, ни сидеть на коне, ни командовать, ни воодушевлять воинов… ропща даже на богов, он жаловался, что лежит прикованным к постели, когда прежде никто не мог уйти от его стремительности; воины его с трудом верят, что он не притворяется». Но Александр не был бы Александром, если бы продолжил просто валяться в постели и жаловаться на жизнь. Пересилив себя, царь спешно собрал военный совет, чтобы решить наконец, как поступить в дальнейшем. Собрание получилось очень бурным, поскольку македонские полководцы единым фронтом выступили против своего повелителя, стараясь отговорить его от атаки на скифов: «Все присутствовавшие пытались удержать царя от принятия этого поспешного решения» (Курций Руф). Аргументы приводились самые разные – от бессмысленности погони за кочевниками по пустыням до указаний на болезнь базилевса.

То, что его состояние здоровья оставляло желать лучшего, Александр не скрывал, открыто заявив соратникам, что «со времени ранения я еще не сидел на коне и не стоял на ногах» (Курций Руф). Но тем не менее царь продолжал настаивать на немедленной битве с массагетами, приводя свои доводы. Во-первых, гоняться за ними никуда не надо, вот они, перейди Яксарт и атакуй. Во-вторых, как только македонская армия уйдёт, вся эта орда немедленно вторгнется в Согдиану и подвергнет страну беспощадному грабежу. А если же македонцы останутся там, где стоят, то что тогда помешает скифам уйти и перейти реку в другом месте? Вот тогда царские стратеги и полководцы точно будут гоняться за врагом по всей Согдиане. Также не исключено, что к противнику могут подойти новые отряды, а македонцам подкреплений ждать неоткуда. Что касается царского самочувствия, то Александру не впервой вести своих солдат в бой, будучи не совсем здоровым.

Но военачальники крепко упёрлись и продолжали настаивать на том, что необходимо оставаться на южном берегу Яксарта. Среди них явно находились те люди, которые воевали против скифов под командованием отца Александра, царя Филиппа, и знали, насколько это трудное и опасное дело. Дошло до абсурда, потому что один из друзей царя, полководец Эригий, стал настаивать на недопустимости битвы с кочевниками на основании того, что были плохие знамения и неблагоприятные предзнаменования. Причем говорил он это не просто так, а исходя из душевного состояния своего повелителя. О том, что угнетало завоевателя, нам поведал Курций Руф: «Перестав после победы над Дарием советоваться с кудесниками и прорицателями, он снова предался суевериям, пустым выдумкам человеческого ума».

Дело в том, что во время кампании в Согдиане всё изначально шло не так, как планировал базилевс, и лично для него она складывалась очень неудачно. Ведь за короткий срок царь умудрился получить два тяжёлых ранения! Сначала он был ранен в горах во время штурма лагеря повстанцев, тогда стрела насквозь пробила ему бедро и отколола часть кости. А затем получил удар камнем в шею во время осады города Кирополя, после чего чуть было не отправился на встречу со своим небесным отцом богом Аммоном. Базилевсу было от чего задуматься над смыслом бытия, и потому уныние, в котором пребывал новоявленный владыка Азии, легко объяснимо.

Не зря хитрый Эригий завел речь на эту тему, он знал, о чем говорил, надеясь, что Александр с ним согласится. Но базилевс не уступил и, обругав военачальника, объявил о подготовке переправы на северный берег. Сражению со скифами быть! «Александр ответил, что лучше ему пойти на смерть, чем, покорив почти всю Азию, стать посмешищем для скифов, как стал им когда-то Дарий, отец Ксеркса» (Арриан). О том, что это совещание отняло у царя много душевных и физических сил, сообщает Курций Руф: «Утомившись сохранять выражение лица, не соответствующее его душевному состоянию, царь удалился в палатку, нарочно поставленную над рекой». В этот раз ему удалось настоять на своём, но неприятный осадок остался, и Александру было впору задуматься о том, как поведут себя те же самые полководцы, если ситуация значительно ухудшится.

* * *

Базилевс стоял у своего шатра, который возвышался над тёмными водами Яксарта, и смотрел на противоположный берег реки, где раскинулся огромный скифский стан. Тысячи вражеских костров озаряли ночное небо, грозный гул был слышен на многие стадии, и Александр понимал, какая страшная сила будет ему противостоять в грядущей битве. В том, что бой будет кровопролитным и жестоким, он не сомневался. Вглядываясь в бушующее за рекой зарево, царь обдумывал план на грядущее сражение, пытался определить численность вражеского войска. Базилевс понимал, что все предусмотреть невозможно, что исход битвы складывается из многих различных факторов. Но Александр имел за своими плечами громадный боевой опыт и ни одного поражения в бою.

Главная трудность была в том, чтобы быстро форсировать реку и при этом обойтись минимальными потерями. Хоть Яксарт и не широк, но тем не менее при грамотном подходе к делу противник может доставить македонцам серьёзные затруднения во время переправы. Царю неоднократно докладывали, что скифские наездники разъезжают вдоль реки, пускают стрелы в македонский лагерь и всячески поносят сына бога Аммона, провоцируя на бой. Вне всякого сомнения, враг подготовился к решающему сражению и теперь старается заставить Александра атаковать первым, чтобы иметь преимущество водной преграды.

Базилевс всю ночь не смыкал глаз, обдумывая предстоящую атаку. Лишь когда узкая полоса рассвета появилась над линией горизонта, а македонский лагерь стал просыпаться, он прошёл в свой шатёр, облачился в боевые доспехи, сел на коня и спустился с холма к войскам. Весть о том, что царь впервые после ранения появился среди своих солдат, моментально облетела лагерь, и тысячи людей высыпали из палаток, приветствовуя своего полководца. Воины встречали Александра боевым кличем, били оружием о щиты, и этот страшный рёв тысяч глоток был слышен на другом берегу Яксарта. Скифские вожди сразу поняли, что во вражеском стане случилось что-то очень важное и, скорее всего, у них осталось совсем немного времени. Решительное столкновение вот-вот произойдёт.

В македонском лагере кипела работа, тысячи людей вязали плоты и изготавливали мехи для переправы, военные инженеры собирали и готовили к бою метательные машины. Базилевс лично следил за рабочим процессом, поскольку слишком высоки были ставки в предстоящем сражении, а судьба Кира Великого была поучительным примером для сына бога Аммона. Невзирая на то что он был ещё очень слаб и практически не мог говорить, царь несколько дней не слезал с коня. Зато к исходу третьего дня всё было готово для форсирования реки и можно было начинать переправу. Македонская военная машина пришла в движение, и не было теперь такой силы, которая могла бы её остановить, Однако на следующее утро в лагерь Александра неожиданно явилось скифское посольство.

* * *

Судя по всему, отправляя послов в лагерь базилевса, скифские вожди преследовали двойную цель. Во-первых, это была попытка договориться по-хорошему: вдруг македонцы откажутся от своего намерения перейти Яксарт и атаковать скифов? А во-вторых, послы должны были выполнить функции разведчиков. Новый враг был кочевникам совершенно неведом, и их военачальникам очень хотелось узнать о нём как можно больше. Подробное описание этого посольства дает Курций Руф.

Очень интересно его наблюдение о том, какое впечатление на скифов произвёл грозный македонский базилевс. «Впустив в палатку, их пригласили сесть, и они впились глазами в лицо царя; вероятно, им, привыкшим судить о силе духа по росту человека, невзрачный вид царя казался совсем не отвечавшим его славе». Однако первое впечатление не всегда бывает верным, и если послы ошиблись, то очень скоро они в этом могли лично убедиться. Начало же их речей было довольно примечательным: «Если бы боги захотели величину твоего тела сделать равной твоей жадности, ты не уместился бы на всей земле; одной рукой ты касался бы востока, другой запада, и, достигнув таких пределов, ты захотел бы узнать, где очаг божественного света. Ты желаешь даже того, чего не можешь захватить».

Что и говорить, сказано сильно, только вот насколько всё это соответствовало действительности? Ведь Александру не были нужны скифские степи, ему было необходимо спокойствие на северной границе. Дальше послы стали рассказывать притчи о том, что на сильного всегда найдётся более сильный, довольно прозрачно намекая на сложившееся положение дел. Затем поведали Македонцу о неприхотливости и непобедимости их племени. Завершились же все эти словоизвержения кратким историческим экскурсом на тему скифских побед над великими царями персов. Причем вся эта речь была перемешана постоянными упрёками в адрес Александра: «Ты хвалишься, что пришел сюда преследовать грабителей, а сам грабишь все племена, до которых дошел. Лидию ты занял, Сирию захватил, Персию удерживаешь, бактрийцы под твоей властью, индов ты домогался; теперь протягиваешь жадные и ненасытные руки и к нашим стадам. Зачем тебе богатство? Оно вызывает только больший голод. Ты первый испытываешь его от пресыщения; чем больше ты имеешь, тем с большей жадностью стремишься к тому, чего у тебя нет».

Конечно, можно было бы и согласиться со скифскими послами, и посочувствовать им по поводу неумеренной страсти к завоеваниям базилевса Македонии, поскольку тот от великой жадности решил прибрать к рукам их бесплодные степи и пустыни. Если бы не одно «но»! Скифам надо было просто задать один-единственный вопрос себе, а не царю: а зачем, собственно, они собрались на противоположном берегу Яксарта?

То, что готовилось вторжение в земли Согдианы, сомнений не вызывало ни у кого, те же античные авторы отмечали связь восставших с кочевниками. Просто своими молниеносными действиями Александр сорвал это объединение сил, а строительством города положил предел грабительским рейдам скифов. Базилевс взялся за дело всерьёз, и его желание обезопасить свои границы столкнулось с явным противодействием степняков. Только что основанная Александрия была у них как бельмо на глазу, и желание стереть её с лица земли было для скифов вполне естественным.

Что же касается царя, то скифские степи и пустыни были ему явно ни к чему, и единственное, чего он хотел, так это спокойствия на северных рубежах своей державы. Да, в своих завоеваниях Александр не знал меры, но и безумцем он не был, огромные бесплодные земли были ему не нужны. В источниках написано чётко, что в Согдиане он не собирался задерживаться надолго, поскольку его манила своими сказочными богатствами Индия. Другое дело, что обстоятельства вынудили Александра остаться в этой стране на более длительный срок. К тому же большой поход против скифов требовал очень тщательной и кропотливой подготовки и явно занял бы достаточно много времени, которого у базилевса не было.

Ещё раз отмечу, что он готовился идти дальше на восток, а не на север против скифов. Исходя из этого хотелось бы заметить, что впоследствии Александру задним числом тоже приписали планы, которые он и не собирался осуществлять. Например, грандиозный поход на Запад, на Карфаген, Сицилию и Рим. И всё лишь на основании разнообразных слухов и домыслов, которые ходили после смерти Великого Завоевателя. То же самое и с походом против скифов. Намекают, что хотел их царь покорить, но конкретных данных не приводят, а зачем и почему ему это было надо, не говорят.

Вывод напрашивается следующий – целью базилевса было преподать кочевникам из-за реки такой урок, чтобы у тех надолго пропала охота к набегам на его земли. Поэтому не стоит умиляться на то, как скифы мужественно защищали свою землю от агрессора. У них были свои далекоидущие планы, и они были полностью противоположны планам Александра. Переговоры окончились ничем, спор могло решить только оружие.

* * *

Едва удалились послы, как Александр дал команду, и переправа началась. Македонцы выкатили на берег реки метательные машины, и град камней и тяжёлых стрел обрушился на скифских наездников, которые продолжали разъезжать вдоль Яксарта. Десятки воинов, находившихся на мелководье, были убиты сразу. Когда же стрела из баллисты пробила одному из вождей щит, панцирь и вышибла из седла на прибрежный песок, вся орда отхлынула от реки. И тогда македонская армия начала переправу. Тяжёлая пехота быстро погрузилась на плоты и лодки, вместе с ней переправлялась и кавалерия – всадники тянули за поводья плывущих за кормой лошадей. На набитых соломой мехах плыли легковооружённые воины, их прикрывали с лодок лучники, и легкие метательные машины, которые по приказу Александра затащили на плоты.

Рис. 22. Переправа македонской армии через Яксарт

Тяжёлые пехотинцы сдвинули щиты, прикрыв черепахой гребцов от стрел, и вся армада отчалила от берега. Впереди шёл плот, на котором находился сам базилевс с воинами агемы, рядом двигались другие плоты с гипаспистами. Этим воинам предстояло первым сойти на вражеский берег. Но мощное течение реки вносило в переправу свои коррективы. Сильная качка мешала находившимся в лодках лучникам метко стрелять по врагу. Замолчали и находившихся на плотах баллисты, поскольку солдаты были заняты тем, чтобы удержать равновесие на качающихся бревнах.

Скифы поливали вражеские войска ливнем стрел, македонские щиты напоминали утыканных колючками ежей, но переправа не замедлилась ни на минуту. Решающую роль здесь сыграли метательные машины, которые с южного берега буквально засыпали вражеских лучников дротиками, стрелами и камнями.

Суда стали приставать к берегу, и тогда гипасписты разом метнули с плотов тяжёлые копья в столпившихся на берегу кочевников – поражённые люди и кони повалились на отмель, окрашивая кровью воды Яксарта. Затем македонские пехотинцы с боевым кличем прыгали с плотов в реку и, стоя по колено в окровавленной воде, начали формировать боевой строй – щит к щиту, плечо к плечу. Скифская конница отступила от берега, а следом за гипаспистами уже прыгали в воду сариссофоры, и македонский строй начал щетиниться длинными пиками. Вся эта масса людей плотными рядами двинулась на берег и оттеснила скифов ещё дальше. Лучники, пращники, метатели дротиков, закончив переправу, выдвинулись вперёд и вступили в перестрелку со степными наездниками. Конные скифские лучники носились перед строем македонской тяжёлой пехоты и посылали стрелы в густые шеренги наступающих врагов. Но царские кавалеристы уже садились на коней за строем пехотинцев и готовились к решительной атаке на врага. Сам базилевс находился среди своих солдат, но из-за раны на шее по-прежнему не мог говорить. Однако его вид придавал уверенности македонцам, которые твердо знали, что раз их царь с ними, то никакой беды не будет.

Всё было решено и обговорено накануне, каждый полководец и военачальник знал, что ему делать, поэтому армия Александра действовала слаженно, как единый механизм. По приказу царя отряды персидской кавалерии и конных сариссофоров выдвинулись из-за строя пехоты и атаковали скифов. Но те боя не приняли, а, расступившись, засыпали стрелами атакующего противника. Македонские кавалеристы посыпались с коней на истоптанную копытами землю, а лихие степные наездники продолжали методично поражать их из луков, сами оставаясь недосягаемыми для вражеского оружия. По приказу базилевса командующий легковооружёнными войсками Балакр ввёл в ряды несущей потери конницы лучников, пращников и метателей дротиков. Теперь град метательных снарядов обрушился уже на скифов. Воспользовавшись возникшим смятением в рядах неприятеля, три отряда тяжёлой конницы гетайров развернулись в боевой строй и пошли в атаку при поддержке лёгкой пеонийской кавалерии. Остальную кавалерию Александр повёл в бой лично. Конные скифские лучники не выдержали одновременного удара македонской конницы и мобильных войск, развернув своих коней, они бросились наутёк.

И началась погоня! Лавина македонской кавалерии, сверкая доспехами, мчалась по бесплодной и пустынной местности, а впереди, держась на расстоянии выстрела из лука, неслись скифские наездниками. На полном скаку скифы разворачивались в седле и сбивали стрелами вырывавшихся вперёд македонцев. Завоеватели впервые увидели и ощутили на себе, что такое знаменитый скифский выстрел, поскольку не один десяток царских всадников вылетел из седла под копыта бешено мчавшихся коней, когда кочевник, обернувшись назад, выпускал стрелу.

Между тем бешеная гонка продолжалась, солнце палило нещадно, раскаляя македонское снаряжение, и царские воины стали испытывать усталость и жажду. А скифы, как ни в чём не бывало, по-прежнему мчались неизвестно куда. Базилевс, слабый от раны, продолжал возглавлять погоню, но с каждой минутой чувствовал себя всё хуже и хуже, поскольку безостановочная скачка и нестерпимый зной значительно ухудшили его состояние. Жажда становилась нестерпимой. Однако вся вода была выпита, и македонцы пили из попадавшихся на пути грязных и застоявшихся водоёмов. Александр держался наравне со своими бойцами. Отпив из шлема принесённой ему воды, он продолжил преследовать врагов. Но внезапно царский конь остановился, а базилевс обессиленно ткнулся лицом в гриву. Вокруг него сразу собирались македонские всадники. Царь постарался выпрямиться, но не получилось, и, потеряв последние силы, сын бога Аммона свалился на руки своих солдат. От плохой воды у Александра случилось сильнейшее расстройство желудка, силы его покинули окончательно, и ни о какой дальнейшей погоне не могло быть и речи.

Мчавшаяся вперёд македонская лавина замерла, кавалеристы осаживали коней, пытаясь выяснить, что же произошло. Царь уже не мог сидеть на коне, а потому из копий были сделаны носилки, которые закрепили между двумя лошадьми. Телохранители положили на них находившегося в крайне тяжёлом состоянии Александра и поехали назад к реке. А скифы уходили всё дальше и дальше и вскоре скрылись за линией горизонта – лишь облако пыли указывало на то место, где они только что были. Македонская армия медленно развернулась и потянулась на юг, к берегу Яксарта…

* * *

Так закончилось сражение Великого Македонца со скифами, и теперь есть смысл подвести некоторые итоги. Совершенно непонятно, на основании чего Курций Руф в этом бою приписал победу Александру: «Этот поход благодаря молве о столь удачной победе привел к усмирению значительной части Азии. Ее население верило в непобедимость скифов; их поражение заставило признать, что никакое племя не сможет сопротивляться оружию македонцев». На мой взгляд, ключевой здесь является фраза «благодаря молве о столь удачной победе». Именно слухи о сражении, которые стали распространяться из македонского лагеря, и объявили этот бой победой базилевса. Хотя особенно гордиться было нечем.

Дело в том, что при описании битвы на реке Яксарт все античные историки упоминают только лёгкую скифскую кавалерию. Но мы знаем, что скифы располагали и прекрасной тяжёлой конницей. Арриан, описывая состав персидской армии в битве при Гавгамелах, чётко указывает, что «и сами скифы и лошади их были тщательно защищены броней». Скифские тяжеловооруженные всадники, закованные в доспехи, обладали страшной ударной мощью. Но в маневренной войне от них толку не было никакого, потому что, отягощённые защитными панцирями, и люди и кони очень быстро бы выдохлись. Тот факт, что при описании сражения на реке Яксарт ни Арриан, ни Курций Руф о них не упоминают, вовсе не означает, что этих воинов там не было. Ведь если исходить из скифской тактики ведения боя, то их лёгкая конница не просто так мчалось в пустыню, убегая подальше от македонских сарисс. Скифы целенаправленно изматывали кавалерию базилевса, подводя её под удар своих главных сил. Курций Руф утверждает, что Александр преследовал врага 80 стадиев, это примерно 15 км. Данное расстояние вполне могло соответствовать действительности, потому что ударные отряды скифов должны были стоять как можно дальше от Яксарта, чтобы их лёгкая кавалерия как можно сильнее вымотала противника.

И если на минуту представить, что этот план увенчался успехом, то последствия его было бы нетрудно предсказать. Царская конница, где и люди и лошади утомились от долгой погони, страдали от ужасной жажды и зноя, попав под удар отборных скифских тяжеловооруженных отрядов, была бы просто раздавлена. И никакой военный гений не сумел бы изменить положение вещей.

О том, что македонцы оказались во время погони в очень сложной ситуации, свидетельствует Арриан: «Воины замучились от сильной жары; все войско терпело жажду». Типичная скифская тактика – измотать врага и ударить свежими силами! Но в данной ситуации этот манёвр у скифов не сработал. Судьба снова улыбнулась Александру и была к нему благосклонна, правда в довольно своеобразной форме. Возможно, что именно расстройство царского желудка и оказалось спасением для всей македонской кавалерии, потому что мы не знаем, как бы долго гнал базилевс свои измученные войска вперед. Прекратил бы он эту бессмысленную погоню или нет.

Случилось то, что случилось.

Поэтому утверждение Арриана о том, что «если бы Александр не заболел, то их (скифов) всех бы перебили во время их бегства», явно лишено оснований, а основано на той самой молве, которая расходилась из македонской царской канцелярии. До победы в этом бою легендарному полководцу было так же далеко, как до луны. Да и по состоянию своего здоровья сын бога Аммона никак не походил на победителя: «Он же в чрезвычайно тяжелом состоянии был отнесен обратно в лагерь» (Арриан).

Потери сторон, о которых сообщается в источниках, тоже вызывают вопросы. Арриан пишет, что скифов «пало около тысячи, в том числе один из их предводителей, Сатрак; в плен взято было человек полтораста». Согласно Курцию Руфу, македонцы «вернулись около полуночи, перебив большое число врагов, еще больше захватив в плен и угнав 1800 лошадей. Потери македонцев составили 60 всадников и около 100 пехотинцев убитыми, ранеными же одну тысячу». Обычно античные историки стараются значительно преувеличить число погибших «варваров», называя тысячи, а то и десятки тысяч убитых. Но здесь ничего подобного не видим. Да и захваченных лошадей оказалось гораздо больше, чем пленных, которых было всего 150 человек, а это совсем немного. Одним словом, македонцам гордиться итогами сражения было нечего.

Однозначно, что переправу своих войск через Яксарт Александр провёл просто блестяще, в очередной раз подтвердив, что как полководцу ему в то время не было равных. Можно не сомневаться, что эта самая переправа через реку, слаженные и грамотные маневры македонской армии, а также действия метательных машин произвели на скифов громадное впечатление. С подобным они столкнулись впервые и, увидев македонскую военную организацию во всей её мощи, призадумались. Стоит ли вообще связываться с воинственным царём? Может быть, попробовать ещё раз решить дело миром, не прибегая к оружию? Как следствие, в македонском лагере снова появились скифские послы.

* * *

В изложении Курция Руфа дело обстоит так, что «саки направили послов с обещанием, что их племя будет соблюдать покорность Александру». А с чего бы им вдруг покорность соблюдать, разве сын Аммона их победил? Нет, не победил, даже пленников отпустил без выкупа, чтобы не осложнять отношений с заречными скифами. Арриан же освещает эти события несколько по-другому, указывая, что «явились послы от скифского царя с извинениями в том, что произошло: действовал ведь не скифский народ в целом, а шайки разбойников и грабителей; царь же готов исполнить все, что прикажет Александр».

Только что им мог приказать базилевс? Да только одно – чтобы не переходили Яксарт и не вторгались в его земли, на большее он не мог рассчитывать. В итоге на том и порешили. Таким образом, мы видим, что если в прямом столкновении между скифами и македонцами победителей не оказалось, то поставленных стратегических задач сумел достичь только царь, а не его противники. Город Александрия Эсхата (Дальняя) скифам так разрушить и не удалось, он стоит и по сей день. В дальнейшем Александрия будет называться Ходжент, а большевики переименуют его в честь вождя в Ленинабад. Теперь город в очередной раз сменил название и стал Худжантом. Как видим, Великий Македонец не зря сражался за него с заречными скифами!

Сражение на реке Политимет

Не пренебрегай врагами: они первые замечают твои ошибки.

Антисфен из Афин

Рассмотрим ещё одно сражение между скифами и македонскими войсками, которое, как и битва на реке Яксарт, произошло во время вторжения армии Искандера Двурогого в Согдиану. Хронологически этот бой произошёл после столкновения Александра с заречными скифами. Но если битва при Яксарте так и не выявила победителя, то на реке Политимет вопрос о том, кто же праздновал победу, не стоял.

Боевые действия на берегах речки Политимет (Зеравшан) интересны в первую очередь тем, что на их примере можно увидеть тактику скифов не только во время маневренной войны, но и в момент ближнего боя. Когда противники вступают друг с другом в непосредственный контакт. В этой битве было всё – ложное отступление и заманивание врага, нападение из засады и жаркая рукопашная схватка. Сам Александр в этом сражении не участвовал, македонцами командовали его полководцы. Противостоял же им согдийский военачальник Спитамен, блестящий кавалерийский командир и талантливый полководец, один из немногих, кто изрядно потрепал нервы сыну бога Аммона. Спитамен был очень хорошо знаком со скифской манерой ведения войны и именно её противопоставил македонской военной доктрине. Внезапные налёты, ночные нападения, атаки на небольшие отряды и обозы – весь этот богатый тактический ассортимент был им использован в боевых действиях.

Согласно сведениям античных авторов, главной ударной силой согдийского полководца были наёмные скифские лучники, которых он мастерски использовал. Опираясь на союз с вождями племени саков, Спитамен всегда мог пополнить ряды своих войск этими прирождёнными бойцами, которые шли за ним тем охотнее, чем большую добычу он им обещал. Началось же всё тогда, когда Александр был занят строительством нового города на берегах Яксарта. В этот момент ему и пришла тревожная весть о том, что Спитамен осадил македонский гарнизон в столице Согдианы, городе Мараканде.

* * *

Два основных источника, которые рассказывают о дальнейших событиях, – это труды Курция Руфа и Арриана. Однако они несколько противоречат друг другу. Оба автора единодушны в том, что Александр не медлил и сразу же отправил войско на помощь осаждённым македонцам. Зато относительно командного состава выступившего в Мараканду отряда, мнения учёных мужей древности расходятся кардинально. Если Курций Руф называет только одного македонского полководца, некоего Менедема, то у Арриана их число увеличивается аж до трёх! Это указанный выше Менедем, военачальники Андромах и Каран, а также переводчик Фарнух, которому было суждено сыграть одну из ведущих ролей в грядущих событиях.

Численность войск оба источника тоже указывают разную. Согласно Курцию Руфу, это 3000 пехоты и 800 всадников. У Арриана данные совершенно другие, он называет 60 гетайров, 800 наёмных всадников и 1500 пехотинцев, причём Каран назван командиром кавалерии. Про переводчика Фарнуха сказано, что он «хорошо знал язык местных варваров и вообще умел, по-видимому, с ними обращаться». А это в условиях той войны, которую вёл против Александра Спитамен, значило очень много. Если же исходить из дальнейшего развития событий, то, на мой взгляд, изложение Арриана более достоверно. Он дает развернутую картину македонского похода к Мараканде и приводит ряд довольно существенных подробностей. Поэтому я буду придерживаться тех сведений, которые сообщает Арриан, а в дальнейшем сопоставлю их с текстом Курция Руфа.

* * *

Македонское войско стремительно двигалось на юг, на помощь осажденной Мараканде. Полководцы уже знали о том, что Спитамен занял город, а гарнизон отступил в цитадель и удерживает её, дожидаясь подхода подкреплений. В этом случае у македонцев появлялся реальный шанс взять неуловимого врага в клещи, потому что одновременный удар из крепости и от городских ворот мог навсегда покончить с этим волком пустыни. Но надежды Менедема, Андромаха и Карана не оправдались. Узнав о подходе сильного вражеского войска, Спитамен снял осаду цитадели и, покинув Мараканду, увёл свои отряды на север.

В принципе, македонские командиры поручение базилевса выполнили и освободили город от врага. Но тут у кого-то из них возникло страстное желание продолжить операцию и окончательно изгнать неприятеля из страны. Поэтому, вместо того чтобы дать войскам отдых после быстрого перехода, царские стратеги погнали своих утомлённых воинов на север, ловить Спитамена. А последний и не думал прятаться! Получив подкрепление от саков в виде 600 конных лучников, он решил дать бой полководцам Искандера Двурогого. Осторожно заманивая врага налётами мелких отрядов, Спитамен утомил противника окончательно, а затем послал в бой своих конных стрелков.

Местность, по которой двигались македонцы, представляла собой плоскую, открытую равнину, идеально подходившую для действий лёгкой кавалерии, а потому всадники Спитамена сразу же стали охватывать вражеское войско. Саки со всех сторон обтекали марширующую колонну, посылая стрелы во вражеские шеренги. Всадники Карана попытались им помешать, но скифские и согдийские наездники на своих свежих лошадях обстреляли их из луков и легко ушли от столкновения. Утомлённые кони македонцев не могли соперничать с ними в скорости и вскоре безнадежно отстали. Махнув рукой, Каран велел своим кавалеристам возвращаться назад.

Рис. 23. Сражение македонских гипаспистов с персами. Фрагмент Сидонского саркофага. Археологический музей Стамбула, Турция

Увидев, что противник отступил, воины Спитамена подъехали на расстояние полёта стрелы и начали методично расстреливать из луков вражескую колонну, постепенно сокращая расстояние между собой и неприятельскими рядами. На македонцев обрушился смертоносный железный ливень. Стрелы падали на них сверху, поражали с боков, сзади, и солдатам стало казаться, что от этого смертельного дождя не будет спасения. Один за другим валились сражённые стрелами воины базилевса на раскалённую солнцем землю, бились в агонии подстреленные лошади, а скифы не прекращали стрельбы ни на минуту. Они подъезжали вплотную к македонским шеренгам и в упор вгоняли стрелы в незащищённые щитами и доспехами части тела сариссофоров. Количество раненых росло катастрофически, и напрасно фалангиты сдвигали щиты, пытаясь хоть как-то прикрыться от падающей с неба смерти.

Вражеские наездники продолжали описывать смертоносные круги вокруг обречённого войска. И Каран, и Андромах, и Менедем прекрасно понимали, что отступление к Мараканде будет безумием, потому что их всех просто перестреляют по дороге назад. Необходима была позиция, где можно было бы закрепиться, перевести дух, перестроить войска, а главное, укрыться от этих летящих отовсюду стрел. И такое место, по их мнению, находилось недалеко. На берегу протекавший рядом реки Политимет рос небольшой лес, который хоть на какое-то время мог защитить отчаявшихся людей от скифских лучников.

Но до него надо было ещё дойти. Командиры, срывая голоса, стали строить свои войска в квадрат, надеясь организовать правильный отход, и всё это по-прежнему происходило под проливным дождём вражеских стрел. Македонские щиты были сплошь утыканы стрелами, раненых просто бросали там, где их подстрелили, и весь путь до Политимета был отмечен десятками мёртвых тел, устилавших раскалённую солнцем равнину. У всех македонцев была одна мысль – добраться до спасительного леса и там занять оборону, укрывшись от вездесущих наездников. Но натиск скифов не ослабевал, и они по-прежнему в упор расстреливали македонские шеренги, в которых зияли уже громадные бреши. Многие саки соскакивали с коней и вытаскивали стрелы из тел сражённых врагов, из брошенных щитов, а то просто выдергивали их из земли. И потому смертоносный дождь, падавший на македонские ряды, не прекращался ни на минуту!

Однако когда отчаявшиеся и обессиленные македонцы достигли края леса, легче не стало, поскольку командир конницы Каран решил вывести своих всадников под прикрытие реки и, никому ничего не сказав, начал переправу. Продираясь сквозь заросли, кавалеристы по обрывистому берегу спускались к воде и, борясь с течением, начали переходить через реку. Но на другом берегу их уже ждали! Мало того, из лесных зарослей поднялись пешие лучники, и град стрел выкосил передние ряды пришедшей в совершенное расстройство конницы. Но самое страшное было не в этом – увидев, что кавалерия уходит за реку, пехотинцев охватила паника, и, ломая строй, они тоже бросились к Политимету. Приказов никто не слушал, а солдаты, побросав щиты и сариссы, буквально ввалились в реку, где образовалась каша из людских и лошадиных тел.

Тщетно переводчик Фарнух убеждал Андромаха и Менедема принять на себя командование и спасать войско, ответственности на себя брать не захотел никто. Македонский отряд в один миг превратился в неорганизованную, охваченную паникой толпу. Спитамен знал, что делал, когда оставлял своих бойцов в засаде на противоположном берегу Политимета. Сидя на конях, согдийцы и скифы поражали из луков тех, кто пытался выбраться из реки, а если кому-то из македонцев это и удавалось, то с ними расправлялись прямо на берегу. Конные лучники выезжали на мелководье и, стоя вдоль переправы, в упор расстреливали фалангитов, которые оказались полностью беззащитны перед ними. Затем, расстреляв последние стрелы, скифы погнали коней в беснующуюся толпу и принялись рубить мечами обезумевших от страха солдат базилевса.

Воды реки окрасились кровью, множество мёртвых тел несло вниз по течению, а бойне не было видно конца. Немногие из македонцев, те, кто ещё сохранил способность что-то соображать и не бросил оружия, ринулись на небольшой островок посередине реки. Но по приказу Спитамена, скифские и согдийские наездники окружили островок и перестреляли всех, кто там укрылся. Некоторых македонцев удалось захватить в плен, но их тут же прикончили – так велика была ненависть к завоевателям.

Победа была безоговорочной, а торжество Спитамена полным. На берегах Политимета был развеян миф о непобедимости солдат Искандера Двурогого.

* * *

Одной из причин, которая привела к такому небывалому разгрому македонского войска, было то, что Александр, как это ни парадоксально прозвучит, не назначил главного военачальника. Из текста Арриана следует, что у всех стратегов были равные полномочия, а Фарнух – переводчик – должен был отвечать за контакты с местным населением. Но из того же текста можно сделать вывод о том, что именно Фарнух был ответственным за исход операции. Вполне возможно, что идея поймать Спитамена исходила от него и именно переводчик убедил Андромаха, Менедема и Карана ввязаться в эту авантюру. Зато, когда начался настоящий бой, горе-полководец решил передать командование профессионалам. Но не тут-то было! «Фарнух хотел передать командование македонцам, которые были с ним вместе отправлены, под тем предлогом, что он в военном деле человек несведущий и послан Александром больше для воздействия на варваров, чем для ведения войны» (Арриан).

Реакция македонских военачальников на это предложение была просто потрясающей, поскольку все трое дружно отказались принять единоличное командование над находившимся в критическом положении отрядом. И дело даже не в том, что они считали себя некомпетентными или неискушенными в ратном деле. На мой взгляд, они просто боялись. Причем не скифов и Спитамена, нет, они, как это ни странно, боялись своего царя! «Андромах, Каран и Менедем не приняли, однако, командования, боясь, как бы не показалось, что они нарушают приказы Александра и своевольничают, а кроме того, в эту страшную минуту они хотели, в случае поражения, отвечать каждый только за себя, а не нести в качестве плохих военачальников ответственность за все» (Арриан).

Дело в том, что накануне вторжения в Среднюю Азию Александр обрушил на командный состав армии репрессии, казнив нескольких высших командиров и людей из их окружения. «Дело Филоты» не на шутку перепугало македонских военачальников, которые стали бояться вызвать недовольство своего повелителя. Исходя из того что при отправке войск в Мараканду Александр не сделал четких распоряжений о том, кто является главнокомандующим, а ответственным за исход операции, судя по всему, назначил Фарнуха, то и результат был соответствующий. Переводчик так накомандовал, что македонские стратеги не рискнули исправлять его ошибки. Ведь обвинений в своевольстве и самодеятельности со стороны базилевса они, как оказалось, боялись больше, чем поражения от Спитамена.

Но это одна сторона медали.

Дело в том, что Спитамен оказался прекрасным полководцем и так повёл дело, что похоронил македонскую славу на берегах Политимета. Судя по всему, согдийский военачальник очень неплохо знал своих соседей, заречных скифов, да и последним он, надо думать, был хорошо известен. Иначе бы они никогда не пошли на союз с человеком, о котором не имели ни малейшего представления. Более чем вероятно, что согдиец встречался с саками и в бою, и в мирные дни. Яксарт являлся пограничной рекой, вооружённые стычки происходили там регулярно, и времени, чтобы изучить и оценить тактику своих воинственных соседей, у Спитамена было предостаточно. И когда на его страну упала мрачная тень Искандера Двурогого, согдийский полководец все свои полученные знания применил на практике. Он стал одним из самых страшных противников сына Аммона, и Александру потребовалось несколько лет для окончательной победы над Спитаменом.

Что же касается сражения на реке Политимет, то это был пример классической скифской манеры ведения боя, где были задействованы все её основные элементы: изматывание врага, ложное отступление, бой на дальней дистанции, засада и, наконец, вывод практически небоеспособного противника под удар главных сил, а затем его уничтожение! Арриан пишет, что «спаслось не больше 40 всадников и человек 300 пехотинцев». Это были очень серьёзные потери для македонской армии, ибо в решающих битвах с Дарием историк указывал значительно меньшие цифры.

Первым, кто по-настоящему оценил размер катастрофы, был сам базилевс: «Это поражение Александр ловко скрыл, пригрозив прибывшим с места сражения казнью за распространение вести о случившемся» (Курций Руф). Здесь добавить нечего.

* * *

Теперь самое время посмотреть, как эта же битва выглядит в изложении Курция Руфа. Сравнивая его текст с рассказом Арриана, создаётся впечатление, что речь идёт о совершенно другом сражении, которое, кроме имени военачальника Менедема, ничто с битвой на реке Политимет не связывает. У Курция река даже не упоминается. Причем битва происходит до прибытия македонского войска в Мараканду, когда Спитамен просто перехватил вражеский отряд на дороге, проходящей через лес. Македонцы были окружены на поляне и уничтожены. Никакой скифской тактики нет и в помине, перед нами просто классическая засада.

Едва ли не половина рассказа посвящена описанию героической гибели Менедема и его друга. Далее историк рассказывает, что оставшиеся в живых македонцы «заняли холм, возвышавшийся над полем сражения. Спитамен их осадил, чтобы голодом принудить к сдаче». Но данный факт просто не вписывается в общий ход событий, поскольку преимущество Спитамена всегда было в быстроте и мобильности. И вряд ли он бы стал затевать какую-либо осаду, зная, что в любой момент может появиться сам Александр с главными силами. Ведь базилевс тоже был прекрасным мастером маневренной войны и мог моментально среагировать на случившееся. Скорее всего, Курций Руф, в отличие от Арриана, не знал подробностей битвы и мог просто взять описание другого похожего боя между Спитаменом и македонцами, поменяв для достоверности имя стратега. Но это только мое предположение и не более того.

Кампания в Согдиане затянулась на целых три года и стала, пожалуй, самой трудной в карьере Александра. Лишь после ряда карательных операций, когда почти вся страна была выжжена завоевателями, а в некоторых областях полностью вырезано мужское население, Согдиана склонилась перед врагом. Лично для Спитамена союз со скифами оказался роковым. После того как он потерпел поражение в битве с македонским полководцем Кеном, недавние союзники организовали его убийство и отправили голову Искандеру Двурогому. И только тогда Великий Завоеватель начал подготовку к походу на Индию.

V. Битва за Таврику

Сражение на реке Фат

Мужество делает ничтожными удары судьбы.

Демокрит

В III в. до н. э. мир Северного Причерноморья начал меняться, и для скифов наступили тревожные времена. Хоть их слава непобедимых воителей и не потускнела со временем, но с востока на их земли наползала новая страшная опасность, против которой им не суждено было устоять.

Началось наступление на запад сарматов. До этого скифы были заняты постоянной борьбой с вторгавшимися на их территории племенами фракийцев, а также отражали набеги кельтов, которые подобно волне прокатились по Балканскому полуострову и придунайским землям. Это изнурительное противостояние истощало и подтачивало и силы скифов. К тому же шло оно с переменным успехом, а потому, когда резко усилился натиск сарматов, скифы оказались не в состоянии его отразить.

Информацию о том, что творилось тогда в скифских степях, мы находим у Лукиана Самосатского в его рассказе «Токсарид, или Дружба», где один из скифов говорит об этом своему товарищу: «У нас же непрерывные войны: мы или сами нападаем на других, или обороняемся от набега, участвуем в схватках из-за пастбищ и сражаемся из-за добычи». Все были против всех, а легендарная Скифия времён Иданфирса, отразившая нашествие Дария, канула в Лету. Полчища сарматов, перешедших Танаис (Дон), растекались по землям, где некогда проживали скифские племена. Лучшие воины Великой Скифии уходили на восток, пытаясь остановить нашествие, но враг был слишком силён, и под его напором скифы продолжали отступать к Борисфену (Днепру). Медленно, но верно, с упорными боями, сарматы постепенно закреплялись на бывших скифских территориях в Северном Причерноморье, их отряды появились в районе Северного Кавказа, и казалось, что нет силы, которая сможет их остановить. «Когда они появляются конными отрядами, едва ли какой народ может им противостоять» (Тацит). Этот неудержимый натиск произвел сильное впечатление на современников, и тот же Лукиан описал его очень красочно: «Пришли на нашу землю савроматы в числе десяти тысяч всадников, пеших же, говорили, пришло в три раза больше. Так как они напали на людей, не ожидавших их прихода, то и обратили всех в бегство, что обыкновенно бывает в таких случаях; многих из способных носить оружие они убили, других увели живьем, кроме тех, которые успели переплыть на другой берег реки, где у нас находилась половина кочевья и часть повозок. В тот раз наши начальники решили, не знаю, по какой причине, расположиться на обоих берегах Танаиса. Тотчас же савроматы начали сгонять добычу, собирать толпой пленных, грабить шатры, овладели большим числом повозок со всеми, кто в них находился, и на наших глазах насиловали наших наложниц и жен. Мы были удручены этим событием».

О противостоянии скифов и сарматов немного информации есть и у Диодора Сицилийского: «Эти последние (сарматы) много лет спустя, сделавшись сильнее, опустошили значительную часть Скифии, и, поголовно истребляя побежденных, превратили большую часть страны в пустыню». В авангарде вторжения шли племена языгов и роксоланов, а за ними аорсы, сираки, аланы…

В итоге эти племена и выбили скифов из их владений, а сами обосновались на отвоёванных землях. Но именно роксоланы окажутся в дальнейшем самым тесным образом связаны со скифами и будут оказывать им поддержку в противостоянии греческим колониям Северного Причерноморья. А пока, нанеся поражение скифским отрядам, роксоланы в II–I вв. до н. э. расселились на значительной территории между Борисфеном (Днепром) и Танаисом (Доном). С юга им границей служило Меотидское озеро (Азовское море). Все эти сведения до нас донёс Страбон, он же сохранил и описание быта роксолан: «Их войлочные палатки прикрепляются к кибиткам, в которых они живут. Вокруг палаток пасется скот, молоком, сыром и мясом которого они питаются. Они следуют за пастбищами, всегда по очереди выбирая богатые травой места, зимой на болотах около Меотиды, а летом на равнинах».

Боевая тактика сарматов разительно отличалась от скифской тактики. В отличие от своих врагов сарматы предпочитали ближний бой: «Они все подстрекают друг друга не допускать в битве метания стрел, а предупредить врага смелым натиском и вступить в рукопашную» (Тацит). Отсюда и соответствующее вооружение. Сарматские пики были гораздо длиннее скифских копий, достигая от 4 до 4,5 м в длину. Для рукопашного боя, в отличие от скифов, которые пользовались короткими мечами – акинаками, сарматы использовали длинный и тяжёлый меч, который мог достигать от 70 до 110 см в длину. Панцирная кавалерия сарматов была защищена тяжелыми доспехами и в принципе ничем не отличалась от знаменитых парфянских катафрактариев.

Греческий историк Павсаний видел в Афинах сарматский панцирь, сделанный из конских копыт, оставив его подробное описание и способ изготовления: «Собрав их копыта, они их очищают и, разрезав на части, делают из них пластинки, похожие на чешую драконов. Если кто никогда не видел дракона, то, конечно, видел зеленую шишку сосны; и он не ошибся бы, сравнив это произведение из копыт с видимыми нами чешуйками на плоде сосны. Пробуравив их и связав жилами лошадей или быков, они пользуются этими панцирями, ничуть не менее красивыми, чем эллинские, и ничуть не менее прочными: они хорошо выдерживают удары мечами и копьями в рукопашном бою».

Рис. 24. Панцирная кавалерия сарматов. Рельеф колонны Траяна

Корнелий Тацит оставил замечательное описание снаряжения и приёмов ведения боя сарматами. В своей книге «История» он красочно рассказал о схватке легионеров с кочевниками. «В тот день, однако, шел дождь, лед таял, и они не могли пользоваться ни пиками, ни своими длиннейшими мечами, которые сарматы держат обеими руками; лошади их скользили по грязи, а тяжелые панцири не давали им сражаться. Эти панцири, которые у них носят все вожди и знать, делаются из пригнанных друг к другу железных пластин или из самой твердой кожи; они действительно непроницаемы для стрел и камней, но если врагам удается повалить человека в таком панцире на землю, то подняться он сам уже не может». Продолжая описывать сражение, историк отмечает, что легионеры «пронзали своими короткими мечами ничем не защищенных сарматов, у которых даже не принято пользоваться щитами».

Но помимо тяжёлой конницы, которая формировалась из племенной знати, сарматы располагали и прекрасной лёгкой кавалерией, где были представлены их небогатые сородичи. Страбон указывает, что «у них в ходу шлемы и панцири из сыромятной бычьей кожи, они носят плетеные щиты в качестве защитного средства; есть у них также копья, лук и меч. Таково вооружение и большинства прочих варваров».

Главная сила этого народа была в его великолепной кавалерии, как раз в том тактическом элементе, в котором скифы обычно сами превосходили своих соперников. «Как это ни странно, сила и доблесть сарматов заключены не в них самих: нет никого хуже и слабее их в пешем бою, но вряд ли существует войско, способное устоять перед натиском их конных орд» (Тацит). В итоге получилось так, что их тактике скифы не сумели противопоставить ничего нового, и их поражение стало неизбежным. Прямым следствием военных неудач стало отступление в поисках тех мест, где можно было бы укрыться от грозного врага, перегруппировать свои силы и по возможности отразить внешнюю угрозу. И такое место было найдено – Таврический полуостров (Крым), куда и откочевала большая часть скифов. Именно здесь и произошёл последний взлёт легендарного народа, а звезда Великой Скифии сверкнула в последний раз перед тем, как погаснуть навсегда.

* * *

Отражая нашествие сарматов, скифские цари внимательно следили за обстановкой в Северном Причерноморье. Особое внимание они удаляли Боспорскому царству, которое занимало исключительно важную стратегическую позицию в регионе. Но что примечательно, позиция скифов во взаимоотношениях с Боспором были совершенно иной, нежели с Херсонесом Таврическим. Здесь можно даже говорить о союзных отношениях. Но к такому положению дел стороны пришли далеко не сразу. Да и в дальнейшем между двумя государствами возникали вооруженные конфликты, об одном из которых поведал миру знаменитый афинский оратор Демосфен. Благо, что его дед по матери Гилон был стратегом у боспорского царя Сатира I. Поэтому оратор знал, о чем говорил.

В своей «Речи против Формиона о займс» Демосфен обмолвился о том, что этот самый Формион, прибыв в Северное Причерноморье, застал «дела в Боспоре в плохом состоянии из-за происходившей у Перисада войны со скифами и полного отсутствия сбыта привезенных товаров». Данную речь исследователи относят приблизительно к 328 г. до н. э. Примечательно, что до этого момента и после скифы действовали как союзники правителей Боспора, оказывая им военную поддержку в борьбе с внешними врагами. О том, что же стало причиной данного конфликта, мы не знаем, но о том, что он был масштабным, свидетельствует информация Демосфена. Ведь не на пустом месте возникли у эллинских купцов торговые затруднения в регионе!

Сделаем краткий обзор истории Боспорского царства. Ещё в VI в. до н. э. на побережье Боспора Киммерийского (современный Керченский пролив) появились первые греческие колонии. На западном берегу пролива были основаны Пантикапей, Нимфей, Феодосия и Мирмекий и ряд более мелких поселений, а на восточном берегу – Фанагория и Гермонасса. Первоначально все эти полисы существовали сами по себе, но ввиду возникшей угрозы со стороны скифов были вынуждены объединиться в союзное государство, где ведущая роль принадлежала Пантикапею. Скифская проблема действительно была очень серьезной, поскольку кочевники рыскали по всему Керченскому полуострову в поисках легкой добычи. Покоя от них не было ни летом, ни зимой. Дело в том, когда наступали холода и Керченский пролив покрывался льдом, скифы большими массами начинали переселение на Таманский полуостров. «Море здесь и весь Боспор Киммерийский замерзают, так что скифы, живущие по эту сторону рва, выступают в поход по льду и на своих повозках переезжают на ту сторону до земли синдов» (Геродот). Проникая на восточный берег Керченского пролива, скифы совершали набеги на расположенные в этом регионе боспорские города. Причем в гораздо большей степени, чем эллины, от действий скифов страдало племя синдов, проживающее на побережье Понта Эвксинского.

В 480 г. до н. э. власть на Боспоре взяли в свои руки представители знатного рода Археанактидов из Милета, что самым благотворным образом сказалось на общем положении дел. Сосредоточив в своих руках ресурсы Боспорского государства, Археанактиды сумели остановить скифский натиск на свои земли. Обносятся каменными стенами города. Была возведена система укреплений, известная под названием Тиритакского вала, протянувшаяся через Керченский полуостров от южного берега Азовского моря до городка Тиритака. Общая протяженность оборонительной линии достигала 25 км. Заключаются союзы с местными племенами, воины из которых теперь несут службу в армии Боспора. Все эти меры возымели действие, а это в свою очередь способствовало быстрому экономическому развитию страны.

Возникает множество сельских поселений, активно развивается хлебопашество и виноградарство, налаживается местное ремесленное производство. Активизируется торговля, и Боспор становится главной житницей Северного Причерноморья, поскольку основным товаром является боспорский хлеб. Крупнейшим торговым партнером Боспорского царства становятся Афины, но помимо них местные купцы ведут торговые операции с городами Ионической и Балканской Греции, а также Гераклеей Понтийской и Синопой.

В 438 г. до н. э. к власти на Боспоре приходит династия Спартокидов, и начинается новый подъем страны. Благодаря активной внешней политике местных правителей под власть Пантикапея окончательно подпадает Феодосия, захватывается Таманский полуостров и земли вдоль восточного побережья Меотиды. Особенно упорной была борьба за подчинение Феодосии, которой оказывала военную помощь Гераклея Понтийская. Боспорский царь Сатир I потерпел поражение при попытке захватить город, зато его преемник Левкон I повел дело таким образом, что Феодосия была вынуждена капитулировать. И немалую помощь в достижении победы Левкону оказали скифы.

Рис. 25. Клад боспорских медных монет III в. до н. э. Анапский археологический музей

Война за Феодосию происходила между 389 и 364 гг. до н. э. У Полиена есть интереснейший рассказ о том, как царь Боспора одержал победу над десантом из Гераклеи, который прибыл на помощь Феодосии, что и предрешило падение города. «Левкон, когда против него выступили гераклеоты со многими кораблями и высаживались по всей стране, где хотели, видя, что его собственные воины действуют как изменники и не отражают их, первыми построил гоплитов для отражения врагов, за ними же позади – скифов и открыто объявил скифам, что, если гоплиты будут медлить и допустят высаживающихся врагов, тотчас же метать стрелы и убивать их. Узнав об этом, гоплиты мужественно помешали врагам высадиться». Как видим, заградительные отряды были придуманы давным-давно, и их изобретателем по праву можно заслуженно считать царя Боспора Киммерийского Левкона I. Не доверяя своей тяжёлой пехоте, он сделал ставку на союзных (или наемных) скифов и в итоге победил. Феодосия сдалась на милость победителя.

Именно IV в. до н. э. является временем наивысшего расцвета Боспорского царства, однако к концу столетия ситуация начинает меняться не в лучшую сторону. Причин тому было несколько.

Именно в это время начинается натиск сарматов на запад, и соответственно становится неспокойно на границе со Скифией. После того как Археанактиды решили скифскую проблему, отношения Боспора со своими кочевыми соседями на западе были более-менее сносные. Но в результате напора сарматов скифы в свою очередь начинают давление на границы Боспорского царства, что резко обостряет ситуацию на границах.

С другой стороны, главный торговый партнер Боспора, Афины, постепенно приходят в упадок, а роль главнейшей хлебной житницы в Эгейском регионе начинает играть Египет Птолемеев. И наконец, в 310 г. до н. э. в стране вспыхивают внутренние неурядицы, поскольку начинается борьба за власть между сыновьями умершего царя Перисада I – Сатиром, Пританом и Эвмелом. Неожиданно банальный династический конфликт резко изменил устоявшийся баланс сил в регионе. И произошло это потому, что пришедший к власти после смерти отца старший брат Сатир II получил мощнейшую поддержку со стороны скифов, а претендующий на трон его младший брат Эвмел призвал на помощь сарматов. Гром грянул.

* * *

Скифские вожди прекрасно понимали, что для них гораздо лучше будет, если на Боспоре станет править дружески настроенный к ним Сатир, нежели друг сарматов Эвмел. Но так же рассуждали и сарматы. Поэтому на помощь Эвмелу прибыл царь сираков Арифарн, приведя с собой 20 000 всадников и 22 000 пехотинцев. Могущественное сарматское племя сираков кочевало в приазовских степях, и, по сообщению Страбона, их владения простирались до предгорий Кавказа. И вот теперь они решили поддержать претендента на трон Боспора Киммерийского. Расположившись в нижнем течении реки Кубани, недалеко от столицы Арифарна, союзники стали поджидать Сатира с армией. Правда, бытует версия о том, что Эвемела поддержали не сираки, а меотское племя фатеев, проживающее по берегам реки Фат, одного из притоков Кубани. Но данное предположение не верно. В подлиннике запись о том, кто же был союзником Эвмела, выглядит так: τῷ δ᾽ Εὐμήλῳ συνεμάχει μὲν Ἀριφάρνης ὁ τῶν Σιρακῶν βασιλεύς. Здесь четко прописано, что Арифарн – базилевс сираков, а о фатеях даже речи нет.

Старшему брату было что противопоставить младшему. Под его знамена скифские вожди привели 20 000 пехоты и 10 000 степных наездников. Также в распоряжении Сатира было 2000 греческих наемников и столько же наемных фракийцев. Это была внушительная сила, но, как видим, в войсках законного царя Боспора совершенно нет гражданского ополчения греческих городов. Этот факт может говорить только о том, что к этому времени военная организация Боспора Киммерийского претерпела существенные изменения.

Если раньше главной военной силой Боспора было гражданское ополчение, состоявшее из тяжеловооруженных гоплитов, то теперь акценты резко сместились. Неповоротливая фаланга оказалась неэффективна в борьбе против мобильных степняков, и поэтому на первые роли теперь выходят наемные отряды воинов-профессионалов. Это прежде всего эллины и фракийцы, в дальнейшем им компанию составят кельты, или, как их называли в Малой Азии, галаты.

Со стороны правителей Боспора было разумным шагом противопоставить скифам именно военных профессионалов, а не ополчение граждан, которые брали оружие в руки от случая к случаю. Ведь среди греческих наемников могли быть не только гоплиты, но и знаменитые критские лучники, которые могли создать скифам серьезные проблемы. Что же касается фракийцев, то они были хороши как в ближнем бою, так и в бою на дальней дистанции. Фракийская легкая пехота отличалась выносливостью и мобильностью, а тяжеловооруженные бойцы были неудержимы в лобовой атаке. Вооружены были воины фракийской тяжёлой пехоты либо махайрой – кривым серповидным мечом с лезвием на внутренней стороне клинка, либо фальксом – кривым фракийским мечом, чей длинный клинок по форме напоминал косу. Из защитного снаряжения эти войны носили шлемы фракийского или халкидского типа, поножи и щиты.

Рис. 26. Фракийский наемник с фальксом. Рис. Александры Кочевой

Рис. 27. Фракийский наемник с махайрой. Рис. Александры Кочевой

Что же касается конницы, то, чтобы ликвидировать недостаток кавалерии, цари Боспора могли нанимать к себе на службу отряды конных варваров, которых в регионе было с избытком. Скифам могли противопоставить меотов, а в случае конфликта с племенами на восточных границах призывали на помощь скифов. Армия Боспора уменьшилась количественно, но за счёт воинов-профессионалов резко повысилось её боеспособность.

Узнав, что враг стянул все силы в один кулак у реки Фат, Сатир быстро переправил войска через Керченский пролив, а Эвемл ничем не мог помешать брату, поскольку не имел флота. Сатир подготовился к предстоящей кампании основательно и исходя из того, что боевые действия придется вести на недружественной территории, взял с собой большие запасы продовольствия. Это сразу же лишило его войско манёвренности, поскольку увеличило обоз до безобразия. Но зато, когда его войска приблизились к противнику, Сатир велел окружить свой лагерь повозками, тем самым создав дополнительный рубеж обороны. После этого царь стал строить войска в боевой порядок. Увидев, что враг хочет сражаться, Арифарн и Эвмел не стали сидеть в укрепленной царской ставке, а вышли на открытое пространство и изготовились к бою.

Невзирая на то что у противника был численный перевес, Сатир не собирался отсиживаться в обороне. Он решил атаковать врага. Причем целью этой атаки должен был стать царь сираков Арифарн, поскольку Сатир вполне резонно полагал, что в случае его гибели сираки просто-напросто разбегутся. Поэтому в центре строя царь Боспора поставил свои лучшие силы – конницу скифов, на правом фланге наемников, а на левом фланге скифскую пехоту, которая должна была связать боем сарматских пехотинцев. Арифарн тоже не стал мудрить, поставив своих пеших воинов на правый фланг, а Эвмела отправив на левое крыло. Сам же приготовился к схватке с Сатиром.

Протрубили боевые рога скифов, и лавина степной конницы покатилась на вражеский строй. Приблизившись на расстояние выстрела из лука, скифы засыпали сираков градом стрел. Думая, что сейчас начнется затяжной бой конных стрелков, Арифарн выдвинул вперед лёгкую конницу, но допустил ошибку. Уже дрожала земля от ударов тысяч копыт, и волна тяжелой скифской кавалерии, которую Сатир лично повел в атаку, неслась на сираков. Скифские конные лучники рассеялись в разные стороны, и облаченные в прочные доспехи скифские аристократы, катком пройдясь по легкой коннице Арифарна, с разгону врезались в ряды панцирной кавалерии сираков.

Сираки не успели разогнать своих коней и набрать скорость для атаки, а потому сразу же оказались в невыгодном положении. Скифы Сатира били врагов боевыми топорами, кололи копьями, рубили акинаками и постепенно теснили с поля боя. Сираки, бросив бесполезные пики, с трудом отбивались длинными мечами от наседавших скифов, тщетно пытаясь остановить их яростный натиск. Правитель Боспора упорно пробивался к царю сираков. Под ударами бойцов Сатира один за другим валились с коней телохранители Арифарна, и царь сираков не выдержал – развернув коня, он бросился наутек. Вслед за своим повелителем, бросая оружие и знамена, побежали и остальные воины. Решив окончательно добить разбитого врага, Сатир бросился в погоню.

В отличие от Арифарна Эвмел проявил себя с самой лучшей стороны, продемонстрировав личную храбрость и ратное мастерство. Видя, что скифы теснят его союзника, он не стал размениваться на атаку конных стрелков, а сразу повел в бой панцирную конницу сираков. Навстречу воинам Эвмела двинулись наемники Сатира. Выбежавшие вперед критские лучники стали методично расстреливать приближающихся всадников, а когда те опасно приблизились, скрылись за шеренгами тяжелой пехоты. Наемные гоплиты сомкнули ряды за критянами, прикрылись большими щитами и ощетинились копьями. Они были профессионалами своего дела, и отражать конную атаку варваров им было не впервые.

Сираки ударили, как молот, и с ходу проломили греческий строй. Напрасно командиры наемников срывали голоса, собирая вокруг себя рассеянных солдат, тщетно гоплиты пытались сомкнуть разорванные ряды. Сираки кололи эллинов длинными пиками, рубили тяжелыми мечами, топтали копытами лошадей. Казалось, ещё немного, и фаланга будет уничтожена, но тут в сражение вступили фракийцы. Кривыми двуручными мечами фальксами они подсекали ноги лошадям сираков и валили их на землю вместе с наездниками. Скованные тяжелыми доспехами варвары не могли сами подняться, и фракийцы добивали их могучими ударами мечей, раскалывая шлемы и разрубая панцири. Атака сираков едва не захлебнулась, но Эвмел бросился вперед, увлекая за собой бойцов.

Фракийцы дрогнули и начали разбегаться, а Эвмелу улыбнулась богиня победы Ника[6]. Но неожиданно все изменилось. Сатир, преследующий Арифарна, вовремя одумался и, махнув на беглеца рукой, поспешил обратно на поле боя. И как чувствовал! Видя своих отступающих наемников и торжествующего брата Эвмела, царь Боспора повел скифов в новую атаку. Удар с тыла оказался для сираков совершенно неожиданным, их просто разметали в разные стороны. Видя разгром своих войск, побежал Эвмел, а за ним обратились в бегство остальные сираки. Вражескую пехоту, которая сражалась против скифских пехотинцев, люди Сатира зажали с двух сторон и вырезали.

Победа боспорского царя была полной и безоговорочной. Как отметил Диодор Сицилийский, «для всех стало ясно, что и по старшинству происхождения и по храбрости он был достоин наследовать отцовскую власть».

* * *

Однако враги Сатира были ещё живы, и их следовало добить. Арифарн и Эвмел укрылись в столице царя сираков, где надеялись отсидеться до лучших времен. И основания для этого у них были, поскольку крепость была практически неприступной. Она стояла на берегу глубокой реки Фат, которая обтекала её и тем самым делала невозможной атаку с разных направлений. Также крепость окружали высокие утесы и густой лес, что лишало осаждающих возможности подвести к стенам осадную технику. Проникнуть внутрь укреплений можно было лишь двумя путями, один из которых был защищен дополнительными укреплениями с башнями, а другой вел через болота. Но Арифарн не стал полагаться на авось и дополнительно усилил эти самой природой укрепленные позиции частоколом и палисадами.

Сатир отдавал себе отчет в том, какой крепкий орешек ему предстоит разгрызть, а потому действовал не спеша и основательно. Заблокировав крепость частью войск, он полностью опустошил и разграбил земли Арифарна. Набив обоз трофеями и захватив множество пленных, царь Боспора всерьез занялся вражеской столицей. Первую попытку подойти к стенам крепости он предпринял по главной дороге, но не сумел прорваться через передовые укрепления. Понеся серьезные потери, Сатир отозвал свои войска назад, но бросать начатое дело не собирался, а решил повторить попытку с другой стороны.

В этот раз главный удар наносился через болота. Увязая в грязи, прыгая с кочки на кочку под непрерывным дождем из стрел, наёмные гоплиты и фракийцы преодолели трясину и штурмом овладели частоколом. Изрубив защитников, наемники закрепились на отвоеванных позициях и стали поджидать главные силы. Сатир решил сразу же развить успех, а потому распорядился вырубить лес перед крепостными стенами, чтобы можно было без помех подтащить к укреплениям осадную технику. Здесь уже и Арифарн понял, что дело плохо, а потому отправил навстречу врагу лучников, чтобы те хоть как-то помешали противнику и остановили его продвижение к стенам.

Стрелки выполнили приказ своего царя и, укрываясь в зарослях, в течение трех дней безнаказанно расстреливали воинов Сатира, вырубавших лес. А те, занятые тяжелой работой, были практически беззащитны и несли большие потери. Впрочем, можно предположить, что это и были скифские пехотинцы, от которых в прямом бою толку было мало, а при ведении осадных работ они могли принести немалую пользу. Поэтому, несмотря на все старания сираков, скифы прорвались к крепости.

Командир наемников Мениск, хороший стратег и храбрый солдат, увидев, что проход к стенам расчищен, повел своих людей на приступ. Но неподготовленная атака захлебнулась, поскольку Арифарн с Эвмелом стянули на наиболее опасный участок обороны все силы и, создав таким образом численное преимущество, отразили попытку штурма. Мало того, при отступлении наемников атаковали сираки, и те были вынуждены принять в неравный бой.

Видя опасность, которая угрожала Мениску, Сатир повел скифов на выручку. В жаркой рукопашной схватке они опрокинули сираков и загнали обратно в крепость. Все закончилось относительно благополучно, за исключением сущего пустяка – боспорский царь был ранен копьем в мышцу руки. Казалось бы, ничего страшного, но Сатир внезапно почувствовал себя плохо и велел возвращаться в лагерь. А ночью он умер. Так неожиданно закончилась битва при Фате.

* * *

Вряд ли может вызывать сомнения тот факт, что копье, которым был ранен Сатир, было отравлено. До победы правителю Боспора было рукой подать, но не сложилось. Судя по всему, Сатир был неплохим царем, умным политиком и умелым военачальником, именно тем человеком, который был нужен в это смутное время своей стране. Но процарствовал он всего девять месяцев. Его смерть спасла Арифарна и Эвмела, поскольку, оставшись без полководца, войска впали в уныние и Мениск распорядился снимать осаду. Армия снова переправилась через Керченский пролив, а там командир наемников прибыл в Пантикапей и передал тело Сатира брату Притану.

Но со смертью Сатира борьба за трон Боспора не закончилась, теперь на поле битвы сошлись Притан и Эвмел. Однако Притан не обладал талантами старшего брата, был разбит и впоследствии убит. Новый правитель, захватив власть, первым делом распорядился перебить всех друзей и родственников своих братьев, и лишь сын Сатира сумел спастись и укрыться у царя скифов Агара, союзника отца.

К чести Эвмела надо сказать, что он не боролся за власть ради самой власти. Он действительно хотел сделать что-то полезное для своей страны, и вся его деятельность как правителя государства это доказывает. Эвмелу удалось решить проблему набегов степняков, но самым главным его достижением стала успешная борьба с пиратами. Гениохи, тавры, меоты, ахейцы (не путать с ахейцами Балканской Греции), занимавшиеся разбоем на море, были разгромлены Эвмелом. За это он «получил самый лучший плод благодеяния – похвалу не только в своем царстве, но почти по всей вселенной, так как торговые люди повсюду разнесли молву об его великодушии». Однако жизнь Эвмела трагически оборвалась, и он погиб в результате несчастного случая под колесами колесницы, процарствовав пять лет и пять месяцев.

Но для нас важен другой принципиальный момент. На примере битвы при Фате очень четко просматривается, как разворачивалась борьба между скифами и сарматами. Стороны боролись за сферы влияния в соседних землях и, даже не вступая в открытый вооружённый конфликт друг с другом, поддерживали те силы, на которые в дальнейшем могли опереться. Битва при Фате, о которой рассказал Диодор Сицилийский, – это лишь один из эпизодов грандиозного противостояния двух народов, которое разворачивалось от предгорий Кавказа до берегов Борисфена (Днепра).

Противостояние с Херсонесом

Город этот прежде был самостоятельным, но, подвергаясь разорению варварами, был вынужден выбрать себе покровителя в лице Митридата Евпатора.

Страбон

Не имея возможности успешно отразить натиск сарматов, скифы были отброшены в Крым, где и сумели закрепиться: «почти вся область за перешейком до Борисфена называлась Малой Скифией» (Страбон). Изначально ничего не предвещало того, что скифским правителям удастся вернуть своему народу веру в себя и найти новые силы для продолжения борьбы. Дело в том, что, активизировав свою политику в Крыму, скифы вплотную столкнулись с противодействием греческих колоний. Главным врагом степняков стал Херсонес Таврический (не путать с Херсонесом Фракийским).

В 560 г. до н. э. на южном берегу Понта Эвксинского выходцами из города Мегары была основана колония Гераклея Понтийская. Со временем она превратилась в крупный торговый центр, откуда в Северное Причерноморье пошли товары из Балканской Греции и Малой Азии. Повышенный интерес гераклеотов к северным регионам черноморского побережья привел к тому, что в 422 г. до н. э. они выводят в Тавриду колонию Херсонес. Колония была основана на Гераклейском полуострове. Изначально это был небольшой городок, который в конце V – начале IV в. до н. э. боролся за выживание среди недружественных местных племен и по мере возможности пытался расширить свою территорию. Однако к концу IV в. до н. э. Херсонес, опираясь на развитую экономику, начинает проводить активную внешнюю политику в регионе, постепенно прибирая к рукам северо-западное побережье Тавриды.

Рис. 28. Боссоли К. Остатки античного Херсонеса близ Севастополя

Расцвет города наступил в III–I вв. до н. э., когда Херсонес становится крупнейшим эллинским центром в Северном Причерноморье. К этому времени значительно расширяется городская территория, которая перестраивается по Гипподамовой системе, с пересекающимися под прямым углом улицами, где выделяются портовый район, ремесленные кварталы и агора. В Херсонесе возводят городской театр, вмещавший до 1500 зрителей, монетный двор, строятся мастерские по производству керамики. Одновременно происходит сооружение мощнейших стен и башен, которые отсекают полуостров, где расположены городские застройки, от остального мира. Таким образом, единственное место, откуда противник мог атаковать город с суши, оказалось под надежной защитой, поскольку с трех сторон Херсонес был окружен морем.

К этому времени Херсонес значительно увеличивает свою территорию и помимо собственно Гераклейского полуострова распространяет власть на крепости Керкентиду (современная Евпатория) и Калос-Лимен, который иногда называли Прекрасной гаванью (современный Черноморск). Происходит освоение этих земель, где начинает развиваться хлебопашество, разводятся виноградники и появляются первые винодельни. Всё это дало сильнейший толчок развитию экономики Херсонеса и привело к установлению прочных торговых связей с Балканской Грецией, Ольвией, Синопой и Гераклеей. Херсонес занимает важнейшее место в северопонтийской торговле, на экспорт идут керамические изделия, а также херсонесское вино. Однако главным приоритетом была торговля хлебом и соленой рыбой, о чем нам поведал Страбон: «Кроме гористой приморской области, простирающейся до Феодосии, весь остальной Херсонес представляет равнину и плодороден, особенно богат он хлебом. Во всяком случае, поле, вспаханное первым попавшимся лемехом, приносит урожай в 30 мер… И в прежние времена отсюда доставлялся хлеб греками, так же как вывозилась соленая рыба из рыбных промыслов озера». О торговле в регионе Понта Эвксинского рассказал и Полибий: «Так, прилегающие к Понту страны доставляют нам из предметов необходимости скот и огромное множество рабов, бесспорно превосходнейших; из предметов роскоши они же доставляют нам в изобилии мед, воск и соленую рыбу. От избытка наших стран те народы получают оливковое масло и всякого рода вино; хлебом они обмениваются с нами, то доставляя его нам, когда нужно, то получая от нас».

Окруженные крепкими стенами, большие сельские поместья обеспечивали зерном не только граждан Херсонеса, но и давали значительные излишки на продажу. Довольно долгое время важнейшим торговым партнером Херсонеса были Афины, но с упадком этого города херсонесская торговля была переориентирована на Родос и Малую Азию. Развиваются торговые отношения и со скифами, заинтересованными в приобретении греческих товаров.

Однако процветающий Херсонес своим богатством вызывал зависть у соседей. Как скифы, так и проживающие в горах племена тавров были не прочь поживиться за счёт эллинов. В защите нуждался не только сам город, но и его обширные владения на северо-западе Тавриды, служившие источником экономического благосостояния. Для этого требовалась крепкая военная организация.

Рис. 29. Греческий гоплит

Основой вооружённых сил, которыми располагал Херсонес, было гражданское ополчение города, состоявшее из тяжеловооруженных гоплитов, как и в остальных греческих полисах. Снаряжение гоплита было традиционным: панцирь, шлем, поножи, большой круглый щит, меч и копье. Изначально большой популярностью пользовались закрытые коринфские шлемы, но к IV в. до н. э. им на смену пришли шлемы аттического и халкидского типов, которые оставляли лицо воина открытым. Панцири были преимущественно двух видов, бронзовые и льняные. Бронзовый панцирь, торакс, передающий формы человеческого тела (отсюда и название – анатомический), состоял из двух пластин, передней и задней, которые скреплялись между собой ремнями и застежками. Льняные панцири были гораздо легче и удобнее в обращении. Они изготавливались из нескольких слоёв ткани, склеенных между собой и иногда усиленных металлическими пластинами. Ноги гоплитов от ступни до колен защищали бронзовые поножи – кнемиды.

Важнейшим элементом защитного снаряжения гоплита был большой круглый щит гоплон, не менее одного метра в диаметре. Щит изготавливался из дерева и для прочности обтягивался кожей, оббиваясь металлической полосой по краю. Гоплон был надежной защитой, но весил не менее 10 кг, в определенной степени сковывая движения воина.

Вооружение у гоплитов тоже было стандартным: копье ксистон от 2 до 3 м длиной с листовидным наконечником, и прямой меч ксифос длиной до 60 см, предназначенный как для колющих, так и рубящих ударов. Очень часто, вместо ксифоса, бойцы предпочитали изогнутый меч копис, который был очень хорош для нанесения рубящих ударов в рукопашной схватке. Тяжёлые клинки таких мечей доходили до 65 см и в умелых руках были страшным оружием.

Сражались гоплиты, построившись в фалангу. Классическая греческая фаланга насчитывала 8 рядов в глубину и 1000 человек по фронту, причем непосредственно в контакте с противником находились только первые шеренги боевого порядка. При этом задние ряды давили на передние, а в случае гибели и ранения впередистоящего воина на его места выходил боец из следующего ряда. Фланги этого линейного построения прикрывали лёгкие пехотинцы и всадники. Такое построение было хорошо для сражения с варварскими племенами и народами, не обладавшим искусством построения фалангой. Наиболее наглядно это проявилось во время греко-персидских войн, когда персы не сумели ничего противопоставить греческой военной организации на поле боя. Во время же войн греческих полисов друг с другом боевые действия сводились к банальному лобовому столкновению двух фаланг, где все решала выучка и экипировка бойцов.

Но в Северном Причерноморье были совсем иные условия. Идеально подходившая для отражения нестройных толп варварской пехоты, фаланга была совершенно бесполезна в борьбе против знаменитой скифской легкой кавалерии. Выход был только один – противопоставить мобильному и подвижному противнику большие массы легковооружённых войск. Лучников, пращников, метателей дротиков. Проблема была в том, что в эпоху классической Греции сами эллины, мягко говоря, были не важными стрелками из лука. Что и засвидетельствовал Павсаний: «У эллинов, за исключением критян, не было обычая стрелять из лука». Вполне вероятно, что в данной ситуации положение могли спасти наемники, которых можно было навербовать в каком угодно количестве среди народов и племен Северного Причерноморья. В противном случае у Херсонеса не было никаких шансов устоять против скифской силы.

Примечательно, что революционные изменения в военном деле, связанные с именем Филиппа II Македонского и его сына Александра, в какой-то степени обошли стороной греческие колонии Северного Причерноморья. Сведений о том, что городские ополчения использовали строй македонской фаланги, нет, ни письменные источники, ни данные археологии на это не указывают. Судя по всему, этот боевой порядок просто не прижился в регионе. Причерноморские эллины как сражались в строю классической дорийской фаланги, так и продолжали в нем сражаться. Это относится и к Херсонесу.

* * *

В III в. до н. э. натиск скифов на Херсонес и принадлежащие ему земли резко усиливается. Планомерное наступление кочевников вызвало настоящую панику в городе, поскольку граждане увидели в этом угрозу не только своим доходам, но и самому существованию. Херсонеситы сразу же бросились искать себе могучих союзников для борьбы с этой напастью и нашли таковых в лице сарматов. Как следствие, скифы оказались зажаты между двух огней: с одной стороны Херсонес, с другой – сарматы, и последствия такого союза они очень скоро ощутили на себе.

У Полиена сохранился рассказ о том, как эллины уговорили сарматов выполнить условия договора. Хотя вполне возможно, что он носит легендарный характер. Но тем не менее зерно истины в нём может быть, а потому есть смысл его разобрать подробно. Из сообщения историка следует, что Амага, жена царя сарматов Медосакка, который погряз в пьянстве и других нехороших излишествах, взяла управление народом в свои руки. Поставила на все посты преданных лично ей людей и вплотную занялась вопросами управления. Сама вершила суд, сама подавляла выступления недовольных существующими порядками аристократов, а когда этого требовала необходимость, сама водила войска на врага. И в этом не было ничего удивительного, ибо женщины сарматов всегда вместе с мужчинами бились на полях сражений, не уступая им в доблести. «И слава её была блистательной среди всех скифов, так что и херсонеситы, жившие на Таврике, терпя бедствия от царя находившихся поблизости скифов, попросили у неё права стать союзниками».

И дело здесь даже не в том, что послов направили именно к Амаге. Проблема была в том, что угроза, нависшая над Херсонесом, была настолько велика, что греки ринулись за помощью именно к сарматам. Ведь если разобраться, то в перспективе эти самые сарматы представляли для херсонеситов куда более страшную угрозу, чем те же скифы, и, связываясь с ними, причерноморские эллины очень рисковали. Но, наверное, уж очень сильно допекли их скифские соседи, если они решили из двух зол выбрать, на их взгляд, зло меньшее.

Царя, который в то время правил скифами, Полиен называет Скиф, и непонятно, то ли это настоящее имя, а то ли историк так его величает просто потому, что он является правителем этого народа. Сначала Амага написала этому самому Скифу письмо, «приказав удерживаться от нападений на Херсонес». Но тот подобное пожелание «презрел» и, судя по всему, продолжал свою бурную деятельность в отношении эллинских земель в Тавриде. Тогда царица перешла к решительным действиям, и трудно сказать, что её раздосадовало больше – тот факт, что Скиф проигнорировал её приказ, или то, что продолжили обижать сарматских союзников. Она лично возглавила отряд отборных бойцов из 120 человек, «сильных душой и телом», и повела его в рейд на резиденцию Скифа. Весь расчёт этого предприятия строился на внезапности, потому что если бы скифы о нём узнали, то оно вряд ли произвело такой эффект и имело положительный результат. Вполне возможно, что трагически оно бы закончилось именно для Амаги. Но, судя по всему, скифы понадеялись на авось – а кто нам угрожает, а кто на нас нападёт, да мы у себя дома…

И так далее и тому подобное, всё это очень даже знакомо. Только вот не повезло скифам на этот раз, поскольку, как зафиксировал Полиен, царица со своими бойцами, «внезапно появившись перед царским дворцом, перебила всех, бывших перед воротами». Как можно понять из текста, ворота во дворец были нараспашку, а чем занималась в этот момент стража, тоже можно представить. У страха глаза велики, и одуревшим от безделья воинам дворцовой охраны вполне могло показаться, что нападавших значительно больше, чем было на самом деле. Вломившись во дворец, сарматы учинили там настоящую бойню, убив царя и целую толпу его родственников и друзей, которые, судя по всему, даже не смогли оказать достойного сопротивления. Но вот что интересно. Убив несговорчивого правителя вместе со всей правящей верхушкой, царица пощадила наследника престола и даже оставила ему власть, словно говоря: «Ничего личного! Твой отец меня ослушался и получил по заслугам! А ты смотри и делай выводы». Всё это чётко прописано у Полиена. Историк отмечает, что Амага «вернула землю херсонеситам, сыну же убитого вручила царство, повелев править справедливо и удерживаться от нападений на живущих по соседству эллинов и варваров, видя кончину своего отца». Провела, так сказать, воспитательную работу.

Судя по всему, наследником Скифа оказался не кто иной, как Аргот, отец знаменитого скифского царя Скилура. Того самого, которому было суждено возродить славу и мощь Скифии. Но именно в правление Аргота была заложена основа успехов Скилура.

* * *

Ю. П. Зайцев в своей монографии «Неаполь Скифский» отмечал, что «вероятным выглядит и переход власти в Скифии от Аргота к Скилуру». О самом царе Арготе известно очень немного. И то благодаря его гробнице, найденной в Крыму на территории Неаполя Скифского, который был столицей царства скифов в III–I вв. до нашей эры: «местоположение мавзолея… однозначно свидетельствует о том, что Скилур придавал этому монументу исключительное значение…» (Ю. П. Зайцев). Все верно, поскольку мавзолей был построен не абы где, а прямо за главными городскими воротами, недалеко от центрального входа в царский дворец. К этому времени Неаполь Скифский значительно расширяется, в нем строятся оборонительные сооружения: городская стена, центральные ворота, восточная башня. К III–II вв. до н. э. относятся постройки основных архитектурных ансамблей скифской столицы, а сами стены значительно укрепляются, их толщина достигает 6,5 м, а высота 8 м. Всё это свидетельствует о том, что скифы собирались обосноваться здесь надолго.

То, что царство скифов находилось в постоянном контакте с Херсонесом и Боспорским царством, наложило свой отпечаток на его дальнейшее развитие, как на культурную, так и политическую жизнь. В своей книге «Эллинистический мир» Пьер Левек посвятил главу тому, как происходила эллинизация этого народа: «У скифов наметилась тенденция к переходу от кочевничества к оседлому образу жизни в поселениях. Во II до н. э. они построили новую столицу – Неаполь, греческую по названию и по структуре. Внутри укреплений, сооружённых согласно скифской традиции, найдены дорический портик эллинистического типа… дома, украшенные фресками, скульптуры, греческие надписи».

Судя по всему, для городского строительства в Неаполь привлекались греческие мастера, а многие постройки возводились по эллинским образцам. Греческая культура начинает всё глубже проникать в скифскую среду, а при дворе царя стараются подражать духу эллинистических монархий. «Усилившаяся аристократия окружала себя роскошными изделиями греческих мастеров и даже уносила их с собой в могилу. Она вела такой образ жизни и отличалась такой культурной утончённостью, которая была совершенно незнакома широким массам, что влекло за собой ещё большее социальное расслоение… Эллинистическое влияние в Скифии было глубоким» (П. Левек).

Большое значение имел для скифских царей их союз с Боспорским царством. Многие знатные скифы отправлялись туда на службу к местным правителям и в дальнейшем занимали большие посты как в армии, так и в системе государственного управления. За ними тянулись их земляки более мелкого ранга и с помощью своих удачливых сородичей оседали на боспорских землях, тем самым увеличивая скифский элемент населения в стране.

И всё бы оно было ничего, но жители Херсонеса никак не хотели успокаиваться и продолжали бурную дипломатическую деятельность в поисках могущественных покровителей в борьбе против скифов. В 179 г. до н. э. херсонеситам удалось заключить договор о помощи с правителем царства Понт Фарнаком. Для скифов это был первый тревожный звонок, а для Херсонеса неплохие перспективы на будущее. Царь Фарнак давал гражданам следующие гарантии: «Клянусь Зевсом, Землей и Солнцем, всеми богами олимпийскими и богинями: я всегда буду другом херсонесцам и, если соседние варвары выступят походом на Херсонес или на подвластную херсонесцам страну, или будут обижать херсонесцев, и они призовут меня, буду помогать им, поскольку будет у меня время, и не замыслю зла против херсонесцев никоим образом, и не пойду походом на Херсонес, не подниму оружия против херсонесцев, и не совершу против херсонесцев ничего такого, что могло бы повредить народу херсонесскому». Вот оно, главное, ради чего и старались хитрые эллины. Они видели, что начинается постепенное возрождение Скифского царства, и прекрасно понимали, что как только его цари почувствуют себя достаточно сильными, так их спокойной жизни придёт конец. Что собственно и произошло, только уже при преемнике Аргота – Скилуре.

* * *

Новый царь поставил себе целью значительно увеличить и укрепить своё государство. И, разумеется, сделать это за счёт Херсонеса и принадлежащих эллинам земель. Но самое страшное для греков заключалось в том, что Скилур занялся градостроительством и стал создавать на землях Таврики опорные пункты, имея конечной целью крепко взять эллинов за горло. Об этом нам сообщает Страбон: «Кроме перечисленных местностей, в Херсонесе есть также укрепления, которые построил Скилур и его сыновья. Эти укрепления – Палакий, Хаб и Неаполь». И если с Неаполем всё предельно ясно, то насчет Палакия и Хаба можно говорить только предположительно. Вполне возможно, что Палакий был назван Скилуром в честь сына, но, с другой стороны, его мог основать и сам Палак. Тем не менее, опираясь на эти города, царь развернул активное наступление в Тавриде и в итоге занял западную часть полуострова, выбив эллинов из Керкентиды (Евпатории) и крепости Калос-Лимен (Прекрасная гавань). Эти крепости контролировали херсонеситы, и для них такое поражение было сильным ударом по престижу. Для Скилура же взятие Керкентиды стало крупным стратегическим успехом, и многим тогда стало казаться, что окончательное возрождение Великой Скифии не за горами. Но это только так казалось. В действительности Скифия времен Скилура отличалась от прежней, как небо от земли, и он не мог ответить врагу словами Иданфирса «У нас ведь нет ни городов, ни обработанной земли. Мы не боимся их разорения и опустошения и поэтому не вступили в бой с вами немедленно» (Геродот). Времена настали другие, поскольку на ограниченном пространстве Тавриды развернуть маневренную войну было проблематично.

Существует версия, что скифский царь даже обзавелся своим флотом. В Неаполе Скифском было найдено посвящение Ахиллесу, которое сделал наварх из Ольвии Понтийской Посидей. Из текста следует, что, находясь на службе у царя Скилура, наварх одержал победу над пиратами сатархами. Как видим, правитель Малой Скифии действовал с размахом.

Здесь хотелось бы отметить вот какой момент. Дело в том, что царь Скилур, проводя активную внешнюю политику и возрождая страну, должен был обратить своё внимание и на военную организацию скифов. Она явно проигрывала сарматской, а новые географические условия, в которых оказались скифы, однозначно требовали переосмысления всех стратегических и тактических основ их военной доктрины. Зажатые в границы Таврического полуострова, имея собственную столицу, города и крепости, скифы оказались лишены своего главного оружия – маневра, и то, что проделал Иданфирс с армией Дария, в новых условиях осуществить было невозможно. А раз рушилась стратегия, то, соответственно, надо было менять и тактические приёмы, но вот это как раз и не было сделано.

Скорее всего, дело ограничилось тем, что Скилур был вынужден значительно увеличить количество пехоты и повысить её роль в войсках, поскольку это требовалось как для борьбы с укреплениями херсонеситов, так и для охраны собственных городов, окружённых стенами. Но боеспособной пехотой скифы никогда не отличались, у них таких традиций просто не было, а потому, вполне возможно, к её организации привлекались греческие специалисты. Однако тем не менее именно пехота оставалась самым слабым звеном в военной организации скифских царей. С учётом того что в тактических действиях конницы, которая являлась главной ударной силой скифов, никаких изменений не произошло, недостаточная выучка пехоты должна была рано или поздно сыграть свою негативную роль.

Что в конечном итоге и произошло, когда на Тавриду упала тень грозного понтийского царя Митридата VI Евпатора.

Походы Диофанта

Благодаря невероятно счастливой судьбе он покорил скифов, до него никем не побежденных.

Юстин

Последний из ВЕЛИКИХ эллинистических царей, человек, который всю свою жизнь боролся против страшного римского натиска на Восток, Митридат VI Евпатор (132 – 63 до н. э.) был личностью выдающейся во всех отношениях. Его главной заслугой было то, что в страшную эпоху римских завоеваний, когда независимые государства исчезали с лица земли, а алчные руки сенаторов тянулись с берегов Тибра во все концы Ойкумены, царь Понта сумел создать могучую Черноморскую державу и противопоставить её Средиземноморской державе римлян. К сожалению, история отпустила Митридату совсем немного времени, и он просто не успел наладить и укрепить внутренние связи между различными частями своего разнородного государства. Что в определённой степени и явилось причиной поражения Евпатора в той титанической борьбе, которую он вёл с сыновьями волчицы.

Рис. 30. Митридат VI Евпатор. Государственный Эрмитаж

Но перед войнами с Римом были походы против скифов. Противостояние с ними началось как раз в тот момент, когда Митридат только приступил к созданию своего громадного государства, и победа в этой войне стала для него вопросом жизни или смерти. Что же касается скифов, то они столкнулись с самым страшным противником из всех возможных, и теперь в очередной раз от их действий зависел дальнейший ход мировой истории.

* * *

Страбон делает довольно интересное наблюдение о том, как завоевательная политика царей и правителей государств влияла на развитие географии и расширяла познания человека об окружающем его мире. «Правда, распространение римской и парфянской империй дало современным географам возможность значительно дополнить наши практические сведения в области географии подобно тому, как, по словам Эратосфена, поход Александра помог в этом отношении географам прежнего времени. Ведь Александр открыл для нас, как географов, большую часть Азии и всю северную часть Европы вплоть до реки Истра, а римляне – все западные части Европы до реки Альбис (разделяющей Германию на две части) и области за Истром до реки Тираса; Митридат, прозванный Евпатором, и его полководцы познакомили нас со странами, лежащими за рекой Тирасом до Меотийского озера и морского побережья, которое оканчивается у Колхиды». Как видим, учёный довольно чётко указал регион, где развернулись основные события, связанные с созданием Черноморской державы Митридата: от Днестра до Азовского моря и Кавказского побережья.

Между тем о событиях, происходящих в эти годы в Тавриде, исходя из состояния дошедших до нас письменных источников, известно очень немного. Это лишь разделы «Географии» Страбона, где он описывает земли Северного Причерноморья и вскользь упоминает о происходивших там событиях. Однако в 1878 г. на территории Херсонеса был найден расколотый на две части мраморный постамент статуи II в. до н. э., а на нём был высечен «Почётный декрет» в честь понтийского полководца Диофанта. Находка оказалась ключевой. Потому что это был тот самый Диофант, сын Асклепиодора, полководец понтийского царя Митридата VI и его доверенное лицо во время войн со скифами. В 111–109 гг. до н. э. Диофант дважды отправлялся с армией в Таврику и вёл успешные боевые действия против скифского царя и его союзников. Мы знаем, что полководец Митридата был вынужден провести две военные кампании в Крыму, чтобы добиться решительного перелома в свою пользу. Это свидетельствует прежде всего о том, что сопротивление скифов было крайне ожесточённым.

Что же касается самого Диофанта, прекрасного стратега и отличного дипломата, то здесь присутствует один тонкий момент. Дело в том, что в «Почётном декрете» в его честь есть одна довольно спорная фраза. Вот как это звучит: «Когда же скифы с Савмаком во главе подняли восстание и убили воспитавшего его боспорского царя Перисада, а против Диофанта составили заговор». Некоторые современные исследователи считают, что именно понтийский стратег и был тем самым царским воспитанником. Ведь в этом случае назначение Диофанта командующим в войне против скифов выглядит вполне обоснованным! Учитывая его личные связи с правящей верхушкой Боспора, прекрасное знание театра военных действий и понимание вражеской стратегии и тактики, лучшего кандидата на этот пост трудно было найти.

Но с данной версией согласны далеко не все, и к проблеме толкования этой надписи мы вернемся, когда будем разбирать события на Боспоре в 108 г. до н. э.

* * *

Теперь рассмотрим вопрос о том, что представляли собой на момент войны со скифами вооружённые силы Понтийского царства. Армия Митридата была классической армией эллинистического типа, где мирно уживались македонские элементы военной школы Александра Великого и местные восточные традиции. Главной ударной силой армии Митридата была фаланга, обученная и вооружённая по македонскому образцу.

В вооружении воина сариссофора (фалангита) со времен войн диадохов и эпигонов особых изменений не произошло, его основным оружием так и осталась длинная пика – сарисса, от 3 до 5 м в длину. Для ближнего боя фалангиты использовали короткий греческий меч ксифос, служивший исключительно как колющее оружие, или фракийскую махайру, предназначенную для рубящих ударов. Из защитного вооружения воин носил шлем халкидского или фригийского типа, льняной панцирь и небольшой македонский щит. Служили в тяжелой пехоте как наемники, так и представители городского и сельского населения Понтийского царства. Мобильные и легковооружённые войска – лучники, пращники, метатели дротиков – формировались преимущественно из местных элементов, в большинстве случаев это были воины из горных племён.

Также представители восточных народов составляли большую и лучшую часть понтийской кавалерии. Как и во времена древних персидских царей, от которых вел свой род Митридат, конница традиционно делилась на тяжёлую и лёгкую. Вооружённые луками, дротиками и короткими копьями всадники выполняли функции разведчиков, совершали рейды по вражеским тылам, а также занимались охраной коммуникаций. Тяжёлая панцирная кавалерия, где воины и кони были защищены пластинчатыми доспехами, служила для того, чтобы проломить вражеский строй на направлении главного удара и развить успех. В кавалерии Митридата служило очень много выходцев из Пафлагонии и Каппадокии, которые считались лучшими наездниками в Малой Азии. Недаром Каппадокия переводится как «Страна прекрасных лошадей».

Примечательно, что в состав царской армии входили подразделения боевых колесниц с косами, которые к этому времени уже считались анахронизмом на поле боя. Но что удивительно, Митридат и его полководцы так грамотно использовали этот устаревший род войск, что умудрялись нанести противнику страшные потери. Ярким примером здесь может служить битва на реке Амний в 89 г. до н. э., когда понтийские стратеги настолько умело распорядились колесницами, что буквально смешали с землей армию вифинского царя Никомеда IV.

Осадной техникой, а также наведением переправ и строительством мостов ведали царские инженеры, используя все достижения эллинистической военной школы. Молодой владыка Понта прекрасно понимал, что для того, чтобы армия была боеспособной, нужны хорошие военные специалисты, и нанимал их по всему эллинскому миру. А когда представилась возможность, то пополнил её ряды и римскими перебежчиками. Не случайно, что со временем армия царя Понта стала самой грозной силой в Анатолии и в течение очень длительного времени выдерживала противостояние с римской военной машиной – лучшей военной организацией того времени.

* * *

Причиной войны Митридата против скифов стала просьба граждан Херсонеса о помощи, поскольку степняки своими набегами сделали жизнь в городе совершенно невыносимой. Как мы помним, ещё царь Понта Фарнак заключил договор с Херсонесом о союзе, где было чётко прописано, что в случае опасности, угрожающей городу от «соседних варваров», понтийская армия придет на помощь. Поэтому даже с юридической точки зрения у Митридата был повод вмешаться в конфликт эллинов со скифами. Об этом свидетельствует и Страбон: «Город этот (Херсонес) прежде был самостоятельным, но, подвергаясь разорению варварами, был вынужден выбрать себе покровителя в лице Митридата Евпатора; последний хотел стать во главе варваров, обитавших за перешейком вплоть до Борисфена и Адрия».

Но из этого же отрывка мы узнаем и информацию несколько иного свойства. Складывается впечатление, что Митридат и без просьбы херсонеситов о помощи начал бы войну со скифами. Недаром Страбон заостряет внимание на том, что Евпатор хотел не только подмять под себя Крым, но и закрепиться в нижнем течении Борисфена (Днепра). Получалось, что царь хотел ни много ни мало как подчинения всей Таврики, а соответственно и Скифии, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Поэтому случилось так, что интересы граждан Херсонеса совпали с желаниями царя Понта.

Юстин свидетельствует, что Евпатор отдавал себе отчет в том, с какими трудностями ему придется столкнуться в противоборстве со скифами. По большому счету, это было первое крупное военное предприятие молодого базилевса, причем с противником, за которым установилась слава непобедимого. «…к Понтийской войне он, Митридат, приступал с гораздо большей робостью и неуверенностью, так как сам был в то время неопытен и неискушен в военном деле; защитой же скифам служат – помимо оружия и храбрости – незаселенные степи и холода, что сулило войску большие трудности и опасности. К этим затруднениям присоединялось также и то, что не было надежды на добычу от врагов-кочевников, у которых нет даже селений, а не то что денег» (Юстин). Однако, как выяснилось, трудности Митридата не пугали, царь твердо решил наложить свою тяжелую руку на Херсонес и подчинить своей воле правителей Малой Скифии.

Но скифские цари по данному вопросу придерживались прямо противоположного мнения. Они не собирались ни отказываться от притязаний на Херсонес, ни признавать себя подданными Митридата. Скифы решили принять вызов царя Понта и вступили с ним в ожесточённую войну.

Первый удар они нанесли по Херсонесу, рассчитывая захватить его до того, как прибудет помощь от Митридата. Скорее всего, царь Скилур умер к моменту началу боевых действий, а потому наступление на город возглавил его старший сын Палак, взошедший на трон отца.

* * *

О начале войны Евпатора против скифов нам сообщает Страбон: «Итак, Митридат… с радостью послал войско против Херсонеса и одновременно начал войну со скифами, не только со Скилуром, но также и с сыновьями последнего – Палаком и прочими (их, по словам Посидония, было 50, а по Аполлониду – 80)». Обратим внимание на два момента. Во-первых, мы узнаем, что старый скифский царь был человеком любвеобильным и, наплодив такое количество сыновей, создал очень благодатную почву для дворцовых переворотов и государственных измен. Во-вторых, Страбон сделал очень интересную оговорку, написав, что Митридат послал войско не на помощь Херсонесу, а против него. На мой взгляд, это подтверждает предположение о том, что, начиная войну против скифов, царь планировал заодно подчинить себе и Херсонес, не желая два раза в один и тот же регион посылать армию. Сделать свободолюбивых эллинов своими поданными. Вполне вероятно, что херсонеситы предвидели такой исход дела, но у них просто не было выбора, и они решили из двух зол выбрать меньшее. Пусть лучше будет Митридат, чья мать была чистокровной принцессой из дома Селевкидов, величайших правителей эпохи эллинизма, чем скифский царь! В столицу Синопу прибыло посольство из Херсонеса просить базилевса Понта о военной помощи, и поэтому вполне понятна та радость Митридата, о которой говорит Страбон. Завоевать Таврику при помощи Херсонеса, а заодно привести под свою власть и сам город – что могло быть лучше!

И ещё один немаловажный аспект. Именно здесь на первый план выходит личность Диофанта, который, видя интерес своего повелителя к Северному Причерноморью, начинает всячески этот интерес подогревать. Что и было засвидетельствовано «Почётным декретом»: «Диофант, сын Асклепиодора, синопеец, будучи нашим другом и благодетелем, а со стороны царя Митридата Евпатора пользуясь доверием и почетом не менее всякого другого, постоянно является виновником блага для каждого из нас, склоняя царя к прекраснейшим и славнейшим деяниям». А деяния эти были действительно великие и достопамятные.

* * *

Войска Диофанта быстро грузились на корабли в Синопе. Полководец Митридата брал с собой только элитные подразделения – фалангу, отряды каппадокийских и пафлагонских всадников, а также большое число стрелков и мобильных войск, чтобы на равных противостоять знаменитой лёгкой кавалерии скифов. Времени было в обрез, поскольку скифы свирепствовали в окрестностях Херсонеса, вытаптывая поля, вырубая виноградники и превращая в пепел загородные усадьбы граждан. С каждым днём они приближались всё ближе и ближе к городу. Разбив лагерь на землях полиса, степняки разъезжали по всему Гераклейскому полуострову, разрушая столетиями налаженное хозяйство и производство. Всё могло закончиться очень быстро, но Диофант надеялся, что до его прибытия город устоит, а в дальнейшем он сам разберется со скифами. Понтийский военачальник прекрасно знал, с чем и кем ему придётся столкнуться на просторах Таврики. Имел чёткое представление о будущем театре военных действий, а также о тех силах, на которые он сможет там рассчитывать. Когда понтийские корабли вышли в море и Синопа осталась далеко позади, Диофант, стоя на покачивающейся палубе, продолжал просчитывать и прокручивать в уме все возможные варианты развития событий. Времени впереди было достаточно, и он надеялся продумать до мельчайших подробностей все детали предстоящей операции. И когда впереди замаячили берега Таврики, полководец уже знал, как он будет претворять свой план в жизнь.

Понтийский флот, пройдя вдоль южного берега Крыма, подошёл к Херсонесу. Стратег прыгнул в лодку и отправился в город на встречу с правящей верхушкой полиса. Там он и предложил свой план действий. В том, что его заметили скифы, Диофант не сомневался и, исходя из этого, сразу же объявил собравшимся, что его войска не будут высаживаться в городе. Потому что в этом случае они окажутся заблокированными за крепостными стенами вместе с городским гарнизоном, армией скифского царя Палака. И тогда, чтобы вытеснить скифов с Гераклейского полуострова, стратегу придётся атаковать противника в лоб, а ему этого очень не хотелось. Исходя из этого, он высадит своих солдат не в Херсонесе, а на противоположной стороне бухты[7]. В этом случае его войска сразу же выходили на оперативный простор, а скифы оказывались между молотом и наковальней – гражданским ополчением Херсонеса и армией Понта. Скифская конница лишалась своего главного козыря – свободы маневра. Поэтому Палаку однозначно пришлось бы покинуть окрестности города и выступить навстречу новому врагу.

Правда, была большая вероятность того, что царь Палак оставит под Херсонесом значительный отряд, а сам с основными силами будет стеречь стратега, чтобы помешать высадке вражеской армии на берег. И вот тогда решающее сражение, к которому стремился Диофант, произойдёт гораздо раньше, чем если бы он высадился в Херсонесе. Там бы ему диктовал условия Палак, а так он навязывал свою волю скифскому царю. Стратег был уверен в своих силах и жаждал встречи с врагом на поле боя. Ему была нужна решительная победа в битве, после которой армия Понта должна была ударить на Неаполь Скифский.

Но в том же направлении, что и Диофант, мыслил скифский царь Палак. Зная от лазутчиков, что вражеская армия не стала высаживаться Херсонесе, он задумался над тем, какой сюрприз ему готовит полководец Митридата. И когда же царю донесли, что понтийский флот готовится к отплытию, он сразу понял, в чем дело. Палак оценил, какие это может иметь последствия для скифов, оставил всю пехоту в лагере, а сам с тяжёлой и лёгкой конницей ринулся к морю. Поэтому, когда корабли Диофанта уже подходили к берегу, там их поджидало войско скифов во главе с царём.

Флот приблизился к побережью, и когда понтийские суда оказались на расстоянии полёта стрелы, скифы натянули луки. Туча стрел посыпалась на вражеские корабли, многие из них летели, оставляя за собой шлейф из дыма. Понтийские пехотинцы подняли щиты, прикрываясь от смертоносного дождя, а моряки стали спешно убирать паруса, опасаясь пожара. Стрелы вонзались в борта и палубу, поражали суетящихся моряков, но корабли по-прежнему неумолимо приближались. Лучники Диофанта открыли ответную стрельбу, сбивая с коней тех из вражеских стрелков, что выезжали прямо на мелководье. Когда же передние корабли зарылись носами в прибрежный песок, то в бой вступила легкая пехота понтийцев, и на скифов обрушился град дротиков, камней и копий. Всадники, теряя людей и лошадей, отхлынули от воды. Сразу же с бортов попрыгали в море тяжёлые пехотинцы и, стоя по пояс в воде, начали формировать фалангу. Затем, ощетинившись копьями сариссофоры, стали медленно продвигаться к берегу.

И тогда царь Палак принял решение – атаковать! Атаковать пехоту врага, пока строй фаланги ещё не сформирован, пока не все неприятельские войска высадились с кораблей, пока есть шанс сбросить солдат Диофанта обратно в море. С боевым кличем, поднимая тучи брызг, лавина скифских всадников, ринулась в атаку на мелководье, где строились в боевой порядок понтийцы. Фалангиты теснее сомкнули ряды, и вражеская кавалерия с разгону в них вломилась – сотни наездников сразу повисли на понтийских копьях, а пронзённые кони повалились в покрасневшую от крови воду. Облаченные в тяжелые доспехи скифские аристократы поражали пришельцев из-за моря ударами копий, а когда те ломались в гуще рукопашной, хватали боевые топоры и палицы и начинали яростно гвоздить по бронзовым понтийским шлемам. В некоторых местах скифам удалось потеснить врагов, и бой переместился к кораблям, но с высоких палуб на всадников опять полетели копья и дротики, и яростный натиск бойцов Палака остановился. Лучники Диофанта взобрались на мачты, оседлали борта кораблей и, возвышаясь над сражением, стрелами поражали вражеских наездников, внося в их ряды смятение и сумятицу.

Тем временем новые корабли подходили к берегу, бойцы с них прыгали в воду, вставали плечом к плечу и, двигаясь вперёд, присоединялись к сражающимся товарищам. Сариссофоры отчаянно кололи пиками вражеских коней и всадников, изо всех сил стараясь удержать строй. Понимали, что если он рухнет, то все они так навсегда и останутся на этом залитом кровью берегу.

И тяжелая пехота Диофанта устояла!

Натиск скифов начал слабеть, то там, то здесь конь выносил из схватки одинокого всадника, а потом беглецов стало значительно больше. Тысячи мертвых людей и лошадей завалили прибрежную полосу, а бой всё продолжался. Сыпавшиеся с кораблей стрелы и дротики окончательно привели в расстройство ряды кавалерии Палака. Воины Диофанта ощутили привкус победы и, почуяв, что дух врага надломлен, усилили натиск. Боевой клич понтийцев разносился по окрестностям, передние ряды фаланги вышли на берег и наконец, полностью сомкнув строй, ударили по врагу. Скифы не выдержали, стали разворачивать коней и обратились в бегство. Причем это бегство не было притворным, потому что армия царя Палака потерпела самое настоящее поражение.

Никто не преследовал побеждённых врагов, понтийская кавалерия так и не успела выгрузиться с кораблей и принять участие в битве. Стратегия Диофанта восторжествовала над скифской доблестью, и военный разгром скифов стал свершившимся фактом. Стратег стоял на берегу, окровавленное море плескалось у его ног, тысячи убитых и раненых лежали вдоль берега, а полководец уже прикидывал, куда может бежать разбитый противник и где теперь ему нанести следующий удар. И по всему выходило, что для того, чтобы лишить Палака любой поддержки на землях Таврики, надо сначала нанести удар по племени тавров, а затем наведаться в Боспорское царство.

* * *

О боевых действиях армии Понта во время первого похода против скифов известно очень немного, причем всё из того же «Почётного декрета». Из текста следует, что Диофант, «будучи же приглашен им (Митридатом) и приняв на себя ведение войны со скифами, он, прибыв в наш город, отважно совершил со всем войском переправу на ту сторону; когда же скифский царь Палак внезапно напал на него с большим полчищем, он, поневоле приняв битву, обратил в бегство скифов, считавшихся непобедимыми, и таким образом сделал то, что царь Митридат Евпатор первый поставил над ними трофей; подчинив себе окрестных тавров и основав город на том месте, он отправился в Боспорские местности и, совершив в короткое время много важных подвигов, снова воротился в наши места и, взяв с собою граждан цветущего возраста, проник в середину Скифии. Когда же скифы сдали ему царские крепости Хабеи и Неаполь, вышло то, что почти все сделались подвластными царю Митридату Евпатору; за что благодарный народ почтил его приличными почестями, как освобожденный уже от владычества варваров». Вот, собственно, и всё. Но даже из этого небольшого сообщения можно составить представление о дальнейшем ходе кампании, о том, каким образом полководец Митридата завершил боевые действия.

Поход против тавров был удачен, а основывая в тех краях город и оставляя в нем гарнизон, Диофант брал горцев за горло, удерживая от помощи соседям-скифам. Сообщение о том, что понтийский стратег основывал на занятых землях города, косвенно подтверждает и сообщение Страбона: «Была еще какая-то крепость – Евпаторий, основанная Диофантом, когда он был полководцем Митридата. Это – мыс приблизительно в 15 стадиях от стены херсонесцев, образующий значительной величины залив, обращенный к городу. Над этим заливом расположен лиман, где есть соляная варница». Если исходить из того, что греческий стадий равен 178 м, то получается, что эта крепость находилась совсем рядом с городом. Однозначно, что не в землях тавров. Правда, есть версия о том, что в районе современного городища Кара-Тобе, которое находится на западном побережье Крыма, между городами Евпатория и Саки, тоже была крепость, построенная воинами Диофанта. Как видим, информация Страбона расходится с сообщением «Декрета» о том, что город был основан в землях тавров, поскольку тогда это было бы значительно южнее.

Что же касается похода на Боспорское царство, то это была скорее дипломатическая миссия с демонстрацией вооружённой силы, чем обыкновенное военное предприятие. Диофант просто хотел удержать правящие круги Боспора от необдуманных решений и поступков. Шансы на это были неплохие, поскольку в его пользу говорил сокрушительный разгром скифов. К тому же понтиец оказался не только великолепным стратегом, но и отличным дипломатом, обладающим даром убеждения. Миссия Диофанта удалась блестяще, и правители Боспора не стали вмешиваться в вооружённый конфликт между Скифией и Митридатом.

Но, судя по всему, визит на Боспор был продиктован и соображениями иного свойства. Вполне вероятно, что именно тогда Диофант повел переговоры с бездетным царем Перисадом V о том, что после его смерти Боспорское царство отойдёт под руку Митридата Евпатора. Хотя вопрос мог стоять и так, что Перисад при жизни признает гегемонию Понта. «Декрет» повествует о том, что Диофант совершил на Боспоре «много важных подвигов», но что это были за героические деяния, неизвестно. Хотя если под «подвигами» подразумевать дипломатические успехи стратега, то всё становится понятным.

Затем было триумфальное возвращение полководца в Херсонес, пополнение армии за счёт местного гражданского ополчения и поход во внутренние области Скифского царства. Здесь Диофанту тоже сопутствовал успех. Царь Палак ушёл на север, в район Борисфена (Днепра), а оставшись без защиты, города Хабеи и Неаполь открыли ворота перед победоносной армией Понта. Диофанту блестяще удалось то, что впоследствии назовут блицкригом. В течение короткого времени превосходящие силы Палака были разгромлены, сам он изгнан из Тавриды, а скифские города сдались без боя. В итоге Херсонес оказался освобожден от блокады с суши. Эти молниеносные действия должны были произвести ошеломляющее впечатление на причерноморских эллинов и наглядно показать им, чья теперь сила. Подчинение Таврики царю Митридату становилось реальностью. Посчитав, что его миссия выполнена, Диофант оставил гарнизон в Херсонесе, а сам с армией отправился за море, к своему повелителю. Но тогда никто и предположить не мог, что все блестящие успехи стратега окажутся временными, а сам он очень скоро вернётся.

* * *

Царь Палак был не из тех людей, которые опускают руки при первой же неудаче, наоборот, он умел делать выводы из своих ошибок, а потом стремился их исправить и больше не повторять. Палак был грамотным военачальником и не менее талантливым правителем, чем его отец, просто та сила, с которой он столкнулся, в то время была неодолима. Сразившись в открытом бою с регулярными частями армии Понта, скифский царь пришёл к выводу, что его собственных сил явно недостаточно для борьбы с войсками Митридата. Он прекрасно видел все недостатки скифской военной организации, но в данный момент ничего с этим поделать не мог и потому пошёл другим путём.

Сын Скилура решил найти себе такого союзника, с помощью которого он мог бы переломить ситуацию в свою пользу. Но такого союзника ещё надо было найти. После дипломатического успеха Диофанта Боспор выпал из числа возможных противников Митридата, а потому Палак направил свои усилия в другом направлении. Как это ни покажется парадоксальным, но ему удалось практически невозможное, и он заключил союз со смертельными врагами скифов – сарматами. Царь роксоланов Тасий посчитал возможным оказать вооружённую поддержку своим недавним врагам. Судя по всему, его больше устраивало соседство со скифами, чем с Черноморской державой Митридата. Это был огромный дипломатический успех Палака, и теперь всю свою энергию царь направил на новую войну с Понтом и Херсонесом.

Как только поздней осенью 110 г. до н. э. Диофант погрузил своё войско на корабли и отплыл в Понт, огромное объединённое войско скифов и роксолан вторглось в Таврику. Ситуация для эллинов сразу же изменилась в худшую сторону. Союзники стали захватывать одну за другой их крепости, и в итоге все скифские города, которые подчинил понтийский стратег, включая и Неаполь, были освобождены. Но Палак понимал, что времени у него очень мало, в лучшем случае до весны, когда откроется навигация на Понте Эвксинском. Плавание же зимой было очень опасно, в это время года в море никто не выходил, и поэтому вряд ли Митридат снова сумеет быстро прислать помощь в Херсонес. И потому Палак не медлил. Как только закончилось освобождение скифских земель, он собрал все силы в кулак и повёл своё огромное войско на Херсонес, чтобы раз и навсегда покончить с ненавистным врагом.

Но и граждане Херсонеса не собирались сдаваться, решив биться насмерть. Спешно послали к Митридату за помощью, хотя шансы получить её до весны были равны нулю. Город начали активно готовить к обороне, а часть солдат понтийского гарнизона, оставленного Диофантом, переправилась на противоположную сторону бухты и заняла гавань Ктенунт, перегородив стеной перешеек, который соединял её с Таврикой. Таким образом, через бухту, прямо напротив Херсонеса, был создан ещё один опорный пункт защитников. Именно оборона Ктенунта имела в дальнейшем решающее значение для исхода всей войны в целом. Об этом нам поведал Страбон: «Здесь была также гавань Ктенунт. Осажденные воины царя, чтобы удержаться, разместили на упомянутом мысе сторожевое охранение; они укрепили это место и засыпали вход в залив до города, так что можно было легко пройти туда сухим путем, и из двух получился некоторым образом один город. С этого времени им стало легче отражать скифов». Споры о том, где же находился этот Ктенунт, ведутся и по сей день, но к единому мнению исследователи так и не пришли. А. Л. Бертье-Делагард считал, что Ктенунтом называлось в Античности «все северное побережье Гераклейского полуострова от Херсонесского маяка до Инкермана». По мнению же В. А. Анохина, Ктенунт находился на мысу напротив современной Графской пристани, которая разделяет Севастопольскую бухту на Северную бухту и Южную.

Рис. 31. План Херсонесского городища. Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона, 1903 г.

Тем временем едва только эллины и понтийцы успели закончить все приготовления к осаде, как под стенами города появилась огромная армия скифов и роксолан, ведомая двумя царями – Палаком и Тасием. Битва за Херсонес началась.

* * *

Солдаты понтийского гарнизона гавани Ктенунт стояли на сложенной из камней стене и смотрели на приближающееся войско скифов и роксолан. Тысячи пеших и конных лучников тёмной волной катились к укреплениям в надежде засыпать противника стрелами, а потом в едином натиске перевалить через оборонительные сооружения и захватить гавань. Приблизившись на расстояние выстрела, степняки натянули луки, и дождь стрел рухнул на головы защитников. Но понтийцы были готовы к такому развитию событий и просто укрылись за большими плетёными навесами, которые специально заготовили на этот случай. Поэтому стрелы врагов практически не причиняли им урона. В ответ со стен в сторону скифов полетели метательные снаряды, и десятки кочевников, защищённых лишь кожаными доспехами, повалились на холодную землю Таврики.

Но ливень стрел атакующих не ослабевал ни на минуту, и под его прикрытием пошла в атаку скифская пехота. Прикрывшись щитами, скифы тащили с собой лестницы и верёвки с крюками, надеясь быстро вскарабкаться на стену и сбросить с неё понтийцев. Но у основания стены путь им преградил глубокий ров. Однако это не остановило атаку, степняки просто попрыгали вниз, приставили лестницы, забросили крюки и, как муравьи, полезли на верх укреплений. Но из-за глубины рва лестницы не доставали до гребня, натиск скифов замедлился, и воины Митридата, воспользовавшись этим, забросали атакующих камнями, а верёвки обрубили мечами. Теряя людей, степняки отхлынули от стен и бросились назад, под защиту лучников. Видя, что враг отступил, многие понтийские солдаты спустились внутрь укрепления и стали собирать скифские стрелы, которыми в огромном количестве была утыкана земля.

Но эта атака была лишь началом длительной и изнуряющей борьбы. Тысячи воинов Палака и Тасия разбрелись по окрестностям, срезая камыш и рубя попадавшиеся деревья, собирая всё, чем можно было бы завалить ров. Работа кипела всю ночь, а наутро скифы и роксоланы снова изготовились к новому штурму. Вперёд опять выдвинулись стрелки, за ними шли воины со связками камыша и брёвнами, а дальше выстроились отряды пехоты, которым предстояло идти на приступ. Снова на защитников пролился дождь из стрел, и сотни скифских воинов ринулись заваливать ров. Понтийские лучники, стоя на стене, посылали в ряды врагов стрелу за стрелой, легковооружённые бойцы метали в степняков дротики и короткие копья, но ничто не могло остановить атакующих. Постепенно ров заполнялся и вскоре был засыпан полностью.

Лавина нападавших с боевым кличем хлынула вперёд, взметнулись и зацепились за камни крюки на верёвках, десятки лестниц были приставлены к стене, и по ним стали стремительно карабкаться кочевники. Бой закипел сразу по всей линии обороны. Тяжеловооруженные понтийские пехотинцы, держа сариссы обеими руками, кололи карабкающихся по лестницам скифов и роксолан. Греческие гоплиты сбрасывали атакующих ударами коротких копий и сваливали им на головы тяжёлые камни, которые заранее снесли на стены. Если же нападавшим варварам удавалось вскарабкаться на гребень, то их рубили кривыми махайрами, резали короткими ксифосами и сбрасывали вниз.

У понтийских ветеранов было перед степняками огромное преимущество: во-первых, они имели опыт подобных рукопашных схваток, а во-вторых, их надёжно защищало тяжёлое вооружение. Это не могло не сказаться на общем итоге боя. Не выдержав бойни на стене, скифская пехота начала отступление, а затем схлынула в ров и обратилась в бегство, оставив на укреплениях и у их подножия сотни погибших товарищей. Видя, что приступ не удался, царь Палак велел трубить отступление, и войска союзников стали покидать поле боя.

Когда же стемнело, чернота ночи озарилась громадным пожаром – бросая со стены в ров пылающие факелы и головни от костров, понтийцы подожгли дерево и камыш, заставив врагов весь следующий день снова заваливать это препятствие. И теперь каждую ночь воины Митридата жгли всё, что успевали за день сделать осаждавшие. Борьба за ров приняла затяжной характер, а накал битвы возрастал с каждым днём. Пока волны завоевателей расшибались о стены Херсонеса и Ктенунта, но как долго херсонеситы и понтийцы смогут продержаться, не мог предсказать никто. Слишком грозную силу привел из приднепровских степей скифский царь Палак.

* * *

Херсонес изнемогал под натиском степных полчищ. Горожане и воины гарнизона сражались отчаянно, хотя и понимали, что до весны вряд ли город сумеет продержаться. Приступ следовал за приступом, атака за атакой, ряды оборонявшихся редели, но измотанные яростной осадой защитники продолжали с городских стен и башен отражать врага. Зимнее море штормило, и свинцовые волны разбивались о прибрежные скалы, снежный покров накрыл обреченный город. Запасы продовольствия и дров подходили к концу, но исправить ситуацию возможности не было. Херсонес был изолирован от всего внешнего мира: с суши огромным вражеским войском, с моря – ветрами и бурями. И потому дозорные на башнях не поверили собственным глазам, когда увидели подходившие к гавани понтийские корабли. Это был Диофант. Полководец, выполняя волю своего повелителя, снова погрузил армию на суда, а затем, невзирая на смертельную опасность, бури и ветры, пересёк Понт Эвксинский и прибыл в осаждённый город.

План стратега был иной, чем во время первого похода. В этот раз Диофант решил высадиться непосредственно в Херсонесе и тем самым продемонстрировать осаждавшим всю бессмысленность их попыток взять город. Он рассчитывал, что в этом случае союзники просто снимут осаду и отступят и у него тогда появится возможность для маневра. Что, собственно, и произошло. Ибо Палак и Тасий, видя прибывшие корабли и войска Митридата, прекрасно поняли, что Херсонес теперь для них недоступен, а потому свернули лагерь и ушли в сторону Неаполя. Диофант этим моментально воспользовался. Он присоединил к своим войскам отряд гоплитов из Херсонеса и выступил в поход на Неаполь Скифский. Но всё пошло не так, как запланировал понтийский военачальник.

Погода резко испортилась, ударили холода, с хмурого серого неба повалил густой снег, а резкие порывы ветра швыряли в лицо бойцам мелкую ледяную крошку. Армия Диофанта с трудом пробиралась по голой степи, воины окоченевшими пальцами сжимали оружие, и конца этому походу не было видно. Но пронизывающий ветер смолк так же неожиданно, как и налетел, и теперь лишь топот тысяч ног да лязг оружия нарушали зловещую тишину в степи. Внезапно послышался далёкий и грозный гул, который становился всё ближе и слышался всё громче и громче. Стратег сразу понял, что это такое, и велел пехоте строиться в квадрат, а немногочисленную кавалерию поместил внутри боевого порядка. Стрелков и мобильные войска Диофант распорядился рассредоточить вдоль шеренг. И едва успел закончить построение, как появились скифы и роксоланы.

Тысячи стрел обрушились на понтийские ряды, тысячи копий и дротиков полетели в густые шеренги воинов Митридата. Вокруг понтийского каре закружился смертельный хоровод наездников, которые на полном скаку посылали в стрелу за стрелой в укрывшихся за щитами воинов Диофанта. Убыстряя бег своих коней, степняки всё сильнее сужали круги. Упали на снег первые убитые и раненые. Но тяжеловооруженные пехотинцы лишь теснее сдвигали щиты, а понтийские лучники открыли ответную стрельбу. Метатели дротиков, набранные из горных племён, точными бросками сбивали с коней проносившихся мимо кочевников, а пращники закидали вражеских всадников градом камней.

Но бой складывался явно не в пользу понтийцев. Убитых в их рядах становилось всё больше и больше, а количество раненых росло с катастрофической быстротой. Щиты сариссофоров и гоплитов были утыканы десятками стрел, они летели в лицо, падали сверху, и казалось, что спасения от них не будет. Но самое главное, что ситуация складывалось абсолютно безвыходная. Диофант понимал, что оставаться на месте смерти подобно, однако ещё хуже будет продолжить наступление или начинать отход. Потому что если он поведёт своё войско в боевых порядках и построенное квадратом, то этот путь займёт так много времени, что всех его солдат просто-напросто перестреляют. Причем вместе со стратегом.

Если же понтийцы перестроятся и будут отступать в походном строю, то атака скифской и сарматской тяжёлой кавалерии последует незамедлительно, и тогда итог боя предсказать будет нетрудно. Чтобы сейчас Диофант ни предпринял, результат был один и тот же – поражение. И потому полководцу только и оставалось, что наблюдать, как его воины один за другим падают на истоптанный и окровавленный снег. Царь Палак прихватил понтийского стратега словно кота за хвост, и сколько бы тот ни крутился, пытаясь вырваться из смертельного кольца, все его попытки были обречены на провал.

Но удача не покинула Диофанта. Стихший было ветер снова начал крепчать и задувать резкими порывами, поэтому скифские стрелы начало сносить в сторону. Хоть искусные лучники и стали делать поправку на ветер, однако стрелы уже летели не с прежней точностью, а поваливший снег и вовсе сделал стрельбу невозможной. Грозно ревели боевые рога скифов и роксолан, трубя отход, и огромная масса всадников, развернув коней, стала уходить с поля боя, быстро исчезая за снежной пеленой. Снег валил всё гуще и гуще, порывы ветра сбивали с ног, и понтийский стратег решил воспользоваться неожиданным подарком судьбы. Диофант велел войскам быстро перестроиться в походную колонну и спешно покинул поле сражения, со всей возможной скоростью двигаясь к Херсонесу. Впрочем, это отступление больше напоминало паническое бегство.

Армия Диофанта, пользуясь непогодой, изо всех сил спешила назад. Военачальник надеялся, что судьба будет к нему благосклонна, а снежная буря продолжит бушевать до тех пор, пока его израненные, измученные и обмороженные войска не укроются за стенами Херсонеса. Он прекрасно понимал, что находился на грани поражения и лишь чудо спасло его в этот раз от позора и смерти. Больше подобной ошибки полководец Митридата не совершит, и когда еле стоящие на ногах понтийцы и эллины проходили в городские ворота Херсонеса, в голове стратега созрел новый план кампании.

* * *

После возвращения в Херсонес Диофант стал действовать по-другому и нанести удар по западному побережью Тавриды. Он решил растянуть вражеские силы. Запутать врага, чтобы Палак не смог определить направление главного удара, а затем неожиданно атаковать там, где его не ждут. Поэтому, дав воинам небольшой отдых, стратег перебросил свою армию на северо-запад, чтобы именно в том регионе нанести врагу неожиданный удар.

И вот здесь возникает закономерный вопрос: а каким, собственно, образом войска Диофанта оказались в районе Керкентиды? Из текста «Декрета» следует, что понтийский полководец просто развернул войска и пошёл на север. Но тогда почему его на марше не атаковали войска скифов и роксолан? Ведь момент для союзников был очень выгодный, однако ничего подобного не произошло. С другой стороны, если исходить из того, что испортилась погода, то марш на Керкентиду был бы более длительный, чем до Неаполя. А ведь до скифской столицы войска Диофанта так и не дошли! Поэтому вряд ли полководец испытывал желание снова блуждать по просторам Тавриды, рискуя подвергнуться новой атаке со стороны скифов и роксолан. Однозначно, что и путь по морю в это время года представлял серьёзную опасность. Но армия Диофанта недавно пересекла Понт Эвксинский, и ничего плохого с ней не случилось. До Керкентиды же было по морю рукой подать. Ведь достаточно просто пересечь Калами́тский залив, чтобы неожиданно оказаться под стенами крепости, где вражескую армию явно не ожидают. На мой взгляд, Диофант именно так и поступил, желая избежать опасностей перехода по суше и возможного столкновения с объединённым скифо-роксоланским войском.

В пользу того, что понтийская армия быстро переправилась через залив, говорит и тот факт, что Керкентида, где стоял скифский гарнизон, была взята быстро и без осады. О чём нам и сообщил «Декрет», где прямо сказано, что Диофант «овладел Керкинитидой и Стенами и приступил к осаде жителей Прекрасного порта» (Калоса-Лимена). О том, что этот городок был захвачен войсками Диофанта позже, свидетельствует надпись на фрагменте мраморной плиты конца II в. до н. э., которую нашли в 1898 г. Текст был очень повреждён, но тем не менее его удалось разобрать. В надписи говорилось о том, как отряд гражданского ополчения из Херсонеса находившийся в армии Диофанта, освободил Калос-Лимен от скифов и вернул крепость под власть Херсонеса.

Успехи, которых достиг стратег на северо-западе Таврики, были впечатляющи, но имели и обратную сторону медали. Дело в том, что, оставляя в захваченных крепостях гарнизоны, Диофант неизбежно ослаблял свою армию накануне генерального сражения. Очевидно, именно это и подразумевал автор «Декрета», когда сообщил, что «Палак, полагая, что время ему благоприятствует, собрал всех своих». Царь скифов вполне резонно рассудил, что надо использовать благоприятный момент. Ударить тогда, когда часть вражеских войск раскидана по гарнизонам и у противника нет возможности стянуть все силы в один кулак. Армия союзников, наоборот, превосходит противника числом в несколько раз, а боевой дух скифских и роксоланских воинов необычайно высок. Поэтому Палак и Тасий решили дать противнику генеральное сражение, поскольку все преимущества были на их стороне.

Что же касается численности армии Диофанта, то Страбон определяет её в 6000 бойцов. На мой взгляд, это вполне реальная цифра, чего не скажешь о тех данных, которые географ приводит относительно воинства союзных царей. Здесь всё гораздо сложнее. Страбон указывает, что только одних роксолан, не считая их скифов, было 50 000 воинов. Но эта цифра явно завышена, иначе, обладая таким громадным численным перевесом, Палак и Тасий не стали бы вступать в ближний бой, а просто перестреляли бы понтийцев из луков на марше. И тем не менее численный перевес у царей-союзников был, и был он достаточно велик. Однако всё случилось не так, как они рассчитывали, и виной тому оказался только один человек – стратег царя Митридата Диофант, сын Асклепиодора.

* * *

О решающей битве между понтийцами и скифами не известно почти ничего. Ни о том, где она происходила, ни о том, как разворачивалось это судьбоносное сражение, на долгие годы определившее судьбу Таврики. Всего несколько строк из «Декрета» и маленький абзац в «Географии» Страбона – и это всё!

Вот что нам сообщает «Декрет»: «Когда Диофант сделал разумную диспозицию, воспоследовала для царя Митридата Евпатора победа славная и достопамятная на все времена: ибо из пехоты почти никто не спасся, а из всадников ускользнули лишь немногие». Страбон тоже немногословен: «Роксоланы воевали даже с полководцами Митридата Евпатора под предводительством Тасия. Они пришли на помощь Палаку, сыну Скилура, и считались воинственными. Однако любая варварская народность и толпа легковооруженных людей бессильны перед правильно построенной и хорошо вооруженной фалангой. Во всяком случае, роксоланы числом около 50 000 человек не могли устоять против 6000 человек, выставленных Диофантом, полководцем Митридата, и были большей частью уничтожены». Какие же выводы можно сделать из имеющихся сведений?

Можно предположить следующее. Судя по всему, понтийский стратег дал бой в таком месте, где союзники не смогли развернуть своих конных лучников, и битва свелась к лобовой атаке кавалерии по фронту. Но именно строй фаланги идеально подходил для отражения такой атаки. Скорее всего, либо местность, где Диофант дал сражение, либо погодные условия вынудили Палака и Тасия послать сначала в бой пехоту. Но, как известно, скифы и сарматы были сильны именно кавалерией, а пехота всегда оставалась слабым звеном их военной организации. Вспомним рассуждение Тацита о сарматах: «Нет никого хуже и слабее их в пешем бою!»

И когда пехотинцы союзников потерпели неудачу с бою с ветеранами Диофанта, у царей не было иного выбора, как послать в битву всю конницу. Потому что только в лобовой атаке на строй сариссофоров можно было уложить грозную панцирную кавалерию скифов и роксолан. Что в итоге и привело к таким страшным потерям. В любом другом случае цари бы имели возможность маневрировать большими массами конных лучников на поле боя, и итог сражения был бы иным.

Недаром Страбон четко выделил роль фаланги в победе, судя по всему, она действительно была ключевой. Да и Палак с Тасием не были людьми некомпетентными в военном деле, и если погнали своих наездников на ощетинившийся копьями строй, то явно неспроста. Скорее всего, это произошло потому, что у них просто не было другого выхода. А это значит, что каким-то образом полководец Митридата навязал царям-союзникам свою волю и заставил действовать по своей указке. Почему, как и где это произошло, мы никогда не узнаем. Можно лишь констатировать итоги этого противостояния, а они таковы: Скифское царство потерпело сокрушительное военное поражение и оказалось в политической зависимости от царя Митридата VI.

Палак вместе с Тасием бежали на север, к Борисфену. Здесь царь скифов и остался, поскольку в Тавриду ему путь был заказан. О том, что братья Палака подхватили знамя борьбы с врагом, сведений нет, очевидно, у них просто не было другого выбора, как сдаться на милость победителя. Что же касается Диофанта, то свои войска он расположил на зимовку в районе Керкентиды, поскольку уже не опасался появления врага, который был окончательно разгромлен. Наступление на Неаполь Скифский полководец отложил до весны. И как только она наступила, понтийский стратег повел своих ветеранов на Хабеи и Неаполь, которые в очередной раз открыли перед ним ворота и сдались без боя. Во главе скифского государства был поставлен один из многочисленных братьев Палака, а само оно оказалось в вассальной зависимости от Митридата.

Примечательно, что в аналогичной зависимости оказался и Херсонес, который был вынужден платить дань Евпатору. Об этом нам сообщил Страбон: «Жители этой страны вместе с азиатскими областями около Синдики выплачивали в качестве дачи Митридату 180000 медимнов[8] и 200 талантов[9] серебра». Как видим, помощь понтийского царя Херсонесу оказалась для жителей города палкой о двух концах. Впрочем, и выбор у херсонеситов был не так уж и велик, поскольку, как отмечалось, выбирая между скифами и Митридатом, они определенно выбрали бы последнего.

Таким образом, благодаря успешным действиям Диофанта планы Евпатора относительно Херсонеса и Малой Скифии были осуществлены за очень короткий срок. Казалось, что ничто теперь не помешает установлению его власти во всей Таврике, поскольку самый могущественный враг в регионе был сломлен. Но скифы пошли другим путём и решили взять реванш там, где его никто не ожидал, – на Боспоре.

Борьба за Боспор

Большинство людей готовы отказаться от свободы из страха.

Саллюстий

Последней трагической страницей сопротивления скифов экспансии Митридата стала борьба за Боспорское царство. Начавшись как государственный переворот, она вскоре приняла масштабы самой настоящей войны. Боевые действия развернулись по всему Боспору Киммерийскому, и Диофант снова повёл в бой свои непобедимые фаланги. Однако лишь ценой больших потерь, а также благодаря подкреплениям из Понта и Херсонеса царский стратег сумел одержать победу. Но обо всём по порядку.

Придя к власти, Митридат стал пристально наблюдать за тем, как складывается не только внешняя, но и внутренняя политика Боспорского царства. Царь Понта видел, что это государство находилось в состоянии глубочайшего кризиса и не могло разрешить стоящих перед ним как внутренних, так и внешних проблем. Натиск сарматов и других племен с востока на границы становился всё сильнее, и чтобы предотвратить открытое вторжение, боспорские цари откупались от них данью. Это чётко зафиксировал Страбон, когда писал о причинах, которые привели к государственному перевороту на Боспоре: «Последний тиран также назывался Парисадом; он был не в силах противиться варварам, которые требовали большей прежнего дани, и поэтому передал свою власть Митридату Евпатору».

Ярким примером того, до какого упадка дошло Боспорское царство, служит неспособность правящих кругов Пантикапея вести борьбу с пиратством, которое процветало вдоль всего Черноморского побережья Кавказа и наносило громадный убыток торговле. Племена ахейцев, зигов и гениохов, населявших побережье к югу от Горгиппии (современная Анапа), на своих небольших лёгких судах, которые назывались «камары», совершали грабительские рейды вдоль всего побережья, грабя не только купеческие суда, но и приморские районы. «Снаряжая флотилии таких “камар” и нападая то на купеческие корабли, то даже на какую-нибудь страну или город, они господствовали на море. Иногда им помогают даже жители Боспора, предоставляя свои корабельные стоянки, рынок для сбыта добычи» (Страбон).

Понятно, что не простые люди предоставляли пиратам все эти услуги, здесь налицо заинтересованность властных и торговых кругов страны в получении выгоды от этого сотрудничества, которое, судя по всему, приносило им очень большие доходы. Недаром эти люди занимались тем, что препятствовали развитию торговли в собственной стране. Довольно красноречивый эпизод, который прекрасно характеризует то, насколько же прогнила вся система управления Боспором. И требовалась внушительная встряска, чтобы серьёзно обновить её.

Неспокойно было и внутри государства, поскольку зависимое сельское население, где значительную часть составляли осевшие на земле скифы, страдало от многочисленных налогов и поборов, которыми его обложили власть имущие. Однако и в высших кругах Пантикапея не наблюдалась единства. Видя неспособность последнего представителя династии Спартокидов царя Перисада V разрешить сложнейшую ситуацию, в которой оказалось Боспорское царство, представители скифской военной аристократии стали выступать за смену власти в стране.

О немедленном перевороте речи не было, потому что проблема заключалась в том, что царь Перисад не имел наследника. В итоге возникал вполне резонный вопрос: кто будет править после него? Вполне вероятно, что наиболее влиятельные представители знатных скифских родов, заручившись поддержкой определённой части общества, решили выдвинуть из своих рядов претендента на трон, который бы стал править в Пантикапее после смерти Перисада. В случае успеха этого плана как для Боспора, так и для Малой Скифии достигались несомненные преимущества, и вполне возможно, что тогда ход исторических событий пошёл бы в другом направлении.

Для Боспорского царства это было уже хорошо тем, что от власти отстранялась вся прогнившая старая элита, а приход здоровых сил мог кардинально изменить ситуацию как внутри страны, так и на её границах. Заключив крепкий союз с Малой Скифией, боспорские скифы могли использовать её военные возможности для поддержания своей власти и отражения сарматской угрозы. А также попытаться изменить как политическую, так и экономическую ситуацию в государстве в лучшую сторону.

Что же касается правителей Неаполя Скифского, то союз с Боспором, где к власти пришли бы соотечественники, представлял для них огромную стратегическую выгоду. Опираясь на ресурсы дружественного Боспорского царства, как экономические, так и военные, имея за спиной такой надёжный тыл, они могли проводить более активную внешнюю политику как на западе, так и на севере Таврики. И вот тогда дни Херсонеса были бы сочтены.

Но была и другая группа людей среди правящей элиты, которая носилась с идеей совершенно иного толка – передать власть в стране могущественному иноземному правителю, который бы своими силами решил все местные боспорские проблемы. И таким владыкой им виделся Митридат VI Евпатор, царь Понта. Надо ли говорить о том, что и сам Митридат очень одобрял подобную инициативу и всячески поощрял её проповедников. Таким образом, на территории Боспорского царства столкнулись два совершенно противоположных взгляда на дальнейшую судьбу страны, и в ближайшее время должно было решиться, каким именно путём развития она пойдёт дальше.

* * *

Война Малой Скифии с Херсонесом разразилась значительно раньше, чем к власти на Боспоре пришли местные скифы. Молниеносный разгром царя Палака в первом же крупном сражении продемонстрировал всему миру мощь армии Митридата. Но Диофант, как никто другой, знал ситуацию в регионе и потому после своих впечатляющих успехов сразу отправился на Боспор, где ему надо было решить две важные задачи.

Во-первых, не допустить того, чтобы местное правительство, которое находилось в дружественных отношениях со скифами Палака, ввязалось в военный конфликт на стороне последнего. А во-вторых, прозондировать почву по поводу передачи власти Перисадом V царю Митридату. Визит понтийского стратега прошёл успешно, он сумел получить гарантии невмешательства боспорской армии в войну, а также достичь предварительной договорённости с Перисадом о том, когда и каким образом Боспор отойдёт под власть понтийского царя. Правда, здесь сложно что-либо утверждать наверняка, поскольку неясно, собирался боспорский царь отказываться от власти при жизни или завещал царство Митридату после своей смерти. Хотя могло быть и так, что Перисад просто становился вассалом Евпатора, исполняя на Боспоре функции его наместника.

Рис. 32. Митридат VI. Тетрадрахма 115–105 гг. до н. э.

Решив все эти вопросы, стратег отбыл в Понт, но тут вновь грянула война со скифами, Палак начал новое наступление на Херсонес, и армия Диофанта вновь оказалась в Таврике. И пока на западе полуострова гремели жестокие сражения и бушевало пламя войны, на Боспоре царила тревожная тишина. Но она была очень обманчива. Когда же разгром Малой Скифии стал свершившимся фактом, а сама она оказалось в полной зависимости от Понта, настала очередь боспорских скифов ощутить на своей шее ярмо Митридата. В Пантикапее объявился Диофант. Правда, прибыл он в столицу без армии, но сути дела это не меняло.

В том, что после своих громких побед над Палаком понтийский стратег прямиком отправился на Боспор устраивать дела своего повелителя, нет ничего удивительного. Вопрос передачи власти надо было решить раз и навсегда, а сложившаяся ситуация к этому располагала. О том, что случилось дальше, нам поведали сухие строки из того же «Декрета»: «Отправившись в Боспорские местности, он устроил тамошние дела прекрасно и полезно для царя Митридата Евпатора».

Смысл этого сообщения может быть только один – Диофант решил положительно вопрос о добровольной передаче власти над Боспором Перисадом V Митридату VI. Недаром впоследствии Страбон отмечал, что Евпатор сумел «стать владыкой Боспора, получив эту область добровольно от владевшего ею Перисада». Оказалось, что Диофант был не только талантливым военачальником, но и прекрасно разбирался во всех хитросплетениях дворцовой политики. Действуя напористо, энергично и уверенно, как и привык на поле боя, полководец достиг поставленных целей. Когда же все вопросы были решены, стратег посчитал, что может расслабиться и отдохнуть в гостеприимном Пантикапее от ратных и дипломатических трудов. Но только он предался удовольствиям и наслаждениям, как на Боспоре полыхнуло так, что зарево этого пожара увидели даже в далёком Понте.

* * *

Вновь обратимся к тексту «Декрета»: «Когда же скифы с Савмаком во главе подняли восстание и убили воспитавшего его боспорского царя Перисада, а против Диофанта составили заговор, он, избежав опасности, сел на отправленный за ним гражданами корабль».

Прежде всего обратимся к личности Савмака, который назван предводителем восстания. Выше уже говорилось, что, согласно одной из версий, воспитанником Перисада был Диофант. Есть мнение, что этим самым воспитанником, или «вскормленником», боспорского царя был не кто иной, как сам Митридат. Суть этой теории сводится к тому, что когда Евпатор молодым скрывался от своих родственников, то он прибыл на Боспор Киммерийский, где и попросил убежища у Перисада. И повелитель Боспора не только принял беглеца, но и усыновил его. Однако в этой версии очень много натяжек, и связано это прежде всего с тем, что ни один письменный источник (!) об этом визите не упоминает. Никто из античных авторов об этом не говорит, хотя такое событие было бы знаковым и судьбоносным. Поэтому придется согласиться с теми исследователями, которые считают, что этим самым воспитанником был именно Савмак, и никто другой.

Вполне возможно, что Савмак был представителем той самой военной аристократии скифов, которая переселилась на Боспор и занимала ведущие посты в армии. Будучи бездетным и желая окончательно обезопасить свою страну от набегов с запада, Перисад мог пойти на такой шаг и взять в семью малолетнего скифа. Поэтому можно предположить, что именно Савмака рассматривали в стране как законного наследника трона. Однако политическая ситуация изменилась, и Перисад передал власть Митридату. Савмак, а вместе с ним и другие скифы, проживающие в Боспорском царстве, почувствовали себя обманутыми, что и привело к социальному взрыву.

Но вернемся к тексту «Декрета». Какие же выводы можно сделать из этого сообщения? Прежде всего, что сельское и городское население, а также часть армейской верхушки и скифские аристократы отказались признавать владычество Митридата и подняли против него восстание. То, что и жители многих городов сочувствовали перевороту, подтверждается тем, что Пантикапей и Феодосия были захвачены повстанцами без особого труда. Да и армия не стала оказывать решительного сопротивления, а предпочла перейти на сторону победителя.

Получалось так, что убийство Перисада делало бессмысленными все прежние договорённости между ним и понтийским царём, поскольку на троне оказался человек, выдвинутый боспорскими скифами. Судя по всему, Савмак был личностью в Таврике известной, поскольку тот, кто составлял декрет в честь Диофанта, не стал даже указывать, кто он такой и откуда родом. Но вот что странно: расправившись с Перисадом, восставшие не тронули Диофанта, и лишь потом, как указано в надписи, «против Диофанта составили заговор».

Это может свидетельствовать только о том, что они не хотели обострять отношений с Митридатом и пытались решить дело миром. Но не получилось, пришлось составлять против понтийского стратега заговор, а проще говоря, планировать его убийство. И оборвался бы жизненный путь победителя скифов в Пантикапее, но выручили херсонеситы, которые прислали корабль, на котором полководец и удрал в Херсонес. Забавно, но сам факт бегства на этом корабле говорит о том, что ни одно судно в Пантикапее не решилось принять на свой борт Диофанта, что свидетельствует об установлении сильной власти в стране.

Савмак, судя по всему, за дело взялся очень серьёзно и начал перетряхивать весь обветшалый государственный аппарат, твёрдой рукой наводя везде порядок. Есть версия, что по приказу нового царя началась чеканка монеты, на которой была изображена голова бога солнца Гелиоса. Либо самого Савмака в образе этого бога, поскольку некоторые исследователи читают надпись на монете как «базилевс Савмак». Здесь примечателен вот какой момент. Дело в том, что в 133 г. до н. э. в Малой Азии, на территории бывшего Пергамского царства, вспыхнуло восстание против римской оккупации страны. Во главе повстанцев встал внебрачный сын царя Эвмена II Аристоник, поскольку интересы претендента на трон и восставшего народа совпали.

Согласно сообщению Страбона, после того, как Аристоник потерпел неудачу в морском бою, «он бежал из Смирны, скрылся на материке, где поспешно собрал толпу бедных людей и призванных к свободе рабов; назвал он их Гелиополитами». Проще говоря, базилевс Пергама объявил своим подданным, что они теперь являются гражданами города Солнца. Мечта о свободном солнечном царстве, где все равны, находила широкое распространение, как среди рабов, так и среди низших слоёв общества, а потому движение Аристоника получило мощнейшею поддержку. Люди верили в то, во что хотели верить.

Хотя вряд ли новый пергамский царь замышлял радикально изменить общественный строй, скорее всего, он просто решил искать поддержку в широких слоях населения, а для этого и прибегнул к демагогии. Не он первый, не он последний освобождал рабов в тот момент, когда государство находилось на грани гибели. Так было в Ольвии во время осады города Зопирионом, так было на Сицилии во время обороны города Моргантины от армии восставших рабов Сальвия. После разгрома при Каннах в Риме из рабов также было сформировано два легиона.

Но в данной ситуации это не помогло. После нескольких лет жестоких сражений восстание было все же подавлено, а сам Аристоник был казнен в Риме. Таким образом, рассуждать на тему, что после его гибели идеи пергамских повстанцев могли получить широкое распространение и спустя много лет дойти до Боспора, возможным не представляется.

Тот факт, что движение, возглавляемое Савмаком, было действительно массовым, отметил В. Ф. Гайдукевич в своей работе «Боспорское царство»: «Во всяком случае, в тексте декрета государственный переворот на Боспоре представлен как результат восстания скифов, объединившихся вокруг Савмака, а не как заговор Савмака, привлекшего скифов для достижения своей личной цели». Убийство Перисада и смена власти в стране были ответной реакцией широких слоёв общества на попытку установления иноземного господства. Нет ничего удивительного в том, что и Савмак, подобно Аристонику, решил опереться на народные массы, поскольку отдавал себе отчет в том, с каким страшным врагом предстоит вступить в борьбу. Однако это не значит, что он попытался донести до скифов идеи своего пергамского коллеги о государстве Солнца, боспорские скифы просто не поняли бы своего базилевса. Поэтому говорить о том, что Савмак проповедовал учение гелиополитов, не приходится, хотя привлечь на свою сторону широкие слои беднейшего населения страны он мог вполне. Перед Митридатом, который не хотел мириться с таким положением дел на Боспоре, замаячил страшный призрак народной войны.

* * *

Ни к одной из своих кампаний в Крыму Диофант не готовился так тщательно, как к войне на Боспоре Киммерийском. Всю зиму он подготавливал своих ветеранов к предстоящему походу, призвал под знамёна гражданское ополчение Херсонеса, а также затребовал подкрепление из Понта. Стратег отдавал себе отчёт в том, что все его прошлые победы не будут стоить ровным счётом ничего, если на востоке Таврики останется мощное государство, во главе которого будут стоять местные скифы. Предстоящая схватка должна стать решающей, и именно в ней должно было решиться, быть Митридату хозяином Северного Причерноморья или нет. Дело осложнялось тем, что на стороне Савмака были регулярные воинские части и контингенты наемников, служившие ещё Перисаду, а не только массы необученных крестьян и рабов. Борьба должна была стать очень упорной.

План стратега, как всегда, был прост, дерзок и подразумевал наступательные действия. Но главной его особенностью было то, что Диофант вновь действовал по шаблону, и при желании его намерения можно было легко разгадать. Как и в войне с Палаком, когда понтийская армия атаковала Керкентиду, вместо того, чтобы освобождать Херсонес, главный удар стратег наносил на второстепенном направлении, по городу Феодосии. С её захватом он сразу же получал отличный плацдарм и базу для дальнейшего похода на главный очаг восстания – Пантикапей. В случае же провала наступления Диофант мог отступить в Феодосию и отсидеться за крепостными стенами до прихода помощи из Понта.

Херсонес был далеко, поэтому вести наступательную кампанию против боспорских скифов можно было лишь в том случае, если у полководца был надёжный тыл. И этим тылом, по мнению Диофанта, должна была стать Феодосия. Таким образом, её захват был ключом к дальнейшему успеху. Но как уже отмечалось, стратег действовал по шаблону, и главной бедой новых правителей Боспора стало то, что они не смогли вовремя раскусить его замысел. А когда всё поняли, то было уже поздно.

* * *

Ранней весной армия Диофанта погрузилась в Херсонесе на корабли, и флот взял курс на восток, в сторону Боспора. Полководец и здесь остался верен себе, предпочитая переброску войск осуществлять по морю, а не по суше. Он надеялся на эффект внезапности, и его расчёты полностью оправдались. Нападение на Феодосию было настолько неожиданным, что организованного сопротивления у повстанцев не получилось. Отряды понтийцев растекались по городу, занимали ключевые пункты и городские стены, всех, кто оказывал сопротивление, убивали на месте, а остальных сгоняли на городскую площадь. Там Диофант объявил, что город отныне принадлежит царю Митридату и все действия против его солдат будут караться как государственная измена. После этого, оставив в Феодосии гарнизон, стратег повёл свою армию на Пантикапей, рассчитывая, что где-то в пути произойдёт решительная битва с главными силами врага.

Но надеждам полководца не суждено было сбыться. Савмак, помня о том, как войска Палака были наголову разгромлены в полевых сражениях, решил пойти по другому пути и дать бой врагу, опираясь на мощные укрепления Пантикапея. В целом же складывается впечатление, что вторжение понтийских войск застало Савмака и его соратников врасплох. Правящие круги Боспора не только проспали атаку на Феодосию, но и не были в этот момент готовы к войне. Не ожидая такой прыти от Диофанта и столь быстрого начала боевых действий, Савмак просто не смог собрать в один кулак все те силы, которыми располагал. Хотя могло быть и так, что значительная часть его войск находилась на западных рубежах страны, занимая там укреплённые позиции и ожидая подхода понтийского стратега со стороны Херсонеса по суше. Но как бы там ни было, а стратегический просчёт повстанцев был налицо, и теперь наступила расплата.

О том, как дальше развивались события, нам практически ничего не известно. Есть лишь несколько строк из «Декрета», где текст начинается с того момента, когда стратег объявился в Херсонесе: «…и, прибыв к нам и упросив граждан, а также имея ревностное содействие со стороны пославшего его царя Митридата Евпатора, в начале весны явился с сухопутным и морским войском, а кроме того, взял и отборных из граждан на трех судах и, отправившись из нашего города, взял Феодосию и Пантикапей, виновников восстания наказал, а Савмака, убийцу царя Перисада, захватив в свои руки, выслал в царство Митридата и таким образом восстановил власть царя Митридата Евпатора».

В том, что битва за Пантикапей была страшной и жестокой, сомневаться не приходится. К этому располагало и сосредоточение в городе крупных воинских контингентов повстанцев, а также само природное расположение столицы. «Пантикапей представляет собой холм, населенный со всех сторон в окружности на 20 стадий. На восточной стороне города находится гавань и верфи приблизительно на 30 кораблей; есть там и акрополь» (Страбон). Таким образом, ветеранам Диофанта пришлось не только карабкаться на возвышенность под градом сыпавшихся на них метательных снарядов, под потоками кипящего масла и кипятка, но и сражаться врукопашную на городских улицах, прорубаясь к акрополю. Борьба шла не на жизнь, а на смерть. Но в итоге прекрасная выучка и боевой опыт солдат, а также блестящие военные способности Диофанта склонили чашу весов в пользу понтийских войск. Боспорская армия была разгромлена, Пантикапей взят, а царь Савмак захвачен в плен. Битва за Таврику закончилась, владыка Понта торжествовал победу.

* * *

Почему же борьба боспорских скифов против Митридата закончилась поражением? Во-первых, искушённый в военной науке понтийский полководец переиграл Савмака и тактически, и стратегически, не оставив базилевсу никаких шансов на победу. Диофант действовал дерзко и напористо, сразу же захватив в свои руки стратегическую инициативу и не выпуская её до конца войны.

Во-вторых, причиной поражения было то, что и Скифское царство Палака и скифы Савмака действовали независимо друг от друга, даже не пытаясь скоординировать свои действия. Ведь если бы они объединили свои усилия, то исход противостояния скифов с Диофантом мог бы быть другим! И власть Митридата над Таврикой не была бы установлена в такой короткий срок, если была бы установлена вообще. Но этого не произошло, и понтийский стратег разгромил своих врагов поодиночке.

Казалось, что пришла пора герою скифских войн пожинать плоды своих славных побед и почивать на лаврах, но опасность подкралась к полководцу совсем с другой стороны. Оттуда, откуда он и не ожидал. Популярность, которой Диофант пользовался в Крыму, била все мыслимые и немыслимые пределы, граждане Херсонеса считали его своим благодетелем и покровителем, водрузив посреди своего города медную статую стратега и выбив на её постаменте тот самый достопамятный декрет. Вот как выглядел панегирик, которым заканчивалось перечисление славных деяний этого воинственного мужа: «Итак, чтобы и народ оказался воздающим достойную благодарность своим благодетелям, да постановит совет и народ увенчать Диофанта, сына Асклепиодора, золотым венком в праздник Парфений во время процессии, причем симмнамоны сделают следующее провозглашение: “Народ увенчивает Диофанта, сына Асклепиодора, синопейца, за его доблесть и благосклонность к себе”; поставить также его медную статую в полном вооружении на акрополе подле алтарей Девы и Херсона. Об этом позаботиться вышеозначенным должностным лицам, чтобы было сделано как можно скорее и лучше; начертать же и постановление на пьедестале статуи, а потребные на это издержки выдать казначеям священных сумм».

Одним словом, в похвалах меры не знали, а полководец всё это воспринимал как должное, не подозревая, что над его головой начали сгущаться тучи.

Но даже не эти самые почести и восхваления стали, на мой взгляд, причиной отставки Диофанта. Вполне возможно, что после своих оглушительных побед он обзавелся нужными связями на Боспоре и стал в определённых кругах пользоваться большой популярностью. В дальнейшем такое поведение назовут головокружением от успехов, а Диофант просто переоценил значение своей персоны, за что в итоге и пострадал. Трудно сказать, какие мысли бродили в голове понтийского стратега, когда он оказался в Пантикапее и занялся разбором местных проблем. Вполне возможно, что он просто превысил свои полномочия и начал проявлять интерес к тем делам, куда ему лезть не следовало. А это было смертельно опасно, если учитывать то, как ревниво относился к подобной самодеятельности Митридат.

Рис. 33. Митридат VI. Тетрадрахма 115–105 гг. до н. э.

Косвенно на это указывает и то, что в дальнейшем подобный инцидент повторится. В этот раз крайним окажется другой виднейший военачальник Евпатора, стратег Архелай. Летом 85 г. до н. э. во время мирных переговоров с Суллой он своей волей выведет из захваченных городов понтийские гарнизоны, чем сыграет на руку римлянам. Таким неразумным действием он свяжет царя по рукам и ногам, и Митридат будет вынужден принять жесткие условия будущего диктатора. В противном случае Евпатор мог бы добиться куда более мягких условий, поскольку Сулле необходимо было срочно вернуться в Италию, где он был объявлен вне закона. Для бывшего консула время было на вес золота, и царь Понта мог на этом сыграть, затягивая переговоры. Опираясь на свои гарнизоны на завоеванных территориях, Митридат мог более уверенно говорить с римским полководцем. Но Архелай своими непродуманными действиями лишил царя этого важнейшего козыря на переговорах. В итоге, чувствуя приближающуюся расправу, стратег перебежал к римлянам.

Что-то подобное могло случиться и с Диофантом, только вот бежать ему было некуда. Разве что к скифам, но те вряд ли бы приняли опального полководца. Что же касается Митридата, то его реакция на действия Диофанта была молниеносной. В Пантикапей прибыл стратег Неоптолем, а Диофант был отстранён от должности, лишён полномочий и отбыл в Понт. Звезда этого человека закатилась навсегда и больше не появилась на историческом небосклоне. Зато звезда понтийского базилевса Митридата VI Евпатора засияла новым блеском. Подчинение Таврики и установление понтийской власти в Северном Причерноморье выводило его державу на ведущие позиции в Малой Азии и регионе Понта Эвксинского. Руки царя теперь были развязаны, и все свои силы он направил на борьбу с той страшной опасностью, которая неотвратимо наползала с Запада и грозила поглотить весь эллинистический Восток. Великий Митридат готовился бросить вызов ненавистному Риму, и в этой битве гигантов должна была решиться судьба античного мира.

Что же касается стратега Неоптолема, посланного на смену Диофанту, то он зарекомендовал себя с самой лучшей стороны. Сначала зимой он разбил на льду Керченского пролива отряды варваров, а затем летом в том же месте победил их в морской битве, о чем нам и сообщил Страбон: «В этом проливе, как передают, Неоптолем, полководец Митридата, летом разбил варваров в морском сражении, а зимой – в конной стычке». В другой вариации это звучит так: «Ледяной покров же там, в устье Меотийского озера, столь крепок, что в какой-то местности зимой полководец Митридата одержал в конном строю победу над варварами, сражаясь на льду, впоследствии там же летом, когда лед растаял, он разбил их в морском сражении». Возникает закономерный вопрос: откуда были варвары и что им было надо на Боспоре?

Говорить об этом можно только предположительно. Скорее всего, это были меоты, проживающие на юго-восточном и восточном берегах Меотиды (Азовского моря). «Вокруг озера Меотиды живут меоты» (Страбон). К меотам ученый относит также синдов, дандариев, тореатов, агров, аррехов, тарпетов, обидакенов, ситтакенов и досков. И все они были не прочь поживиться за счет богатого соседа. Восточнее меотов проживали народы ахейцев, зигов, гениохов и керкетов, у которых пиратство было поставлено на широкую ногу и являлось основным способом существования. Поэтому нет ничего удивительного в том, что они решили воспользоваться смутой на Боспоре и поправить свое материальное положение.

Правда, нельзя упускать из виду ещё один момент. Вполне вероятно, что это были те самые боспорские скифы, которые после падения Пантикапея и пленения Савмака отступили на восток. Скорее всего, посчитав, что после отставки Диофанта у них есть шанс снова попытаться утвердиться на Боспоре, они и организовали это наступление. Подняли окрестные племена. Хотя, по большому счету, меоты и их соседи прославились в основном как мореходы, а не как кавалеристы. Но боспорские скифы могли позвать в поход местных аристократов, которые были отличными наездниками. Другое дело, что было их не так уж и много.

Выбрав подходящее время, когда Керченский пролив покрылся льдом, союзники выступили в поход на Боспор Киммерийский: «Суровость холодов лучше всего обнаруживается в связи с тем, что происходит в устье Меотиды. Морской путь из Пантикапея в Фанагорию становится доступным для повозок, так что это не только морское путешествие, но и сухопутное» (Страбон). Но Неоптолем перехватил врага прямо на льду, разгромил во встречном бою и отбросил назад, не допустив нападения на подконтрольную ему территорию. И есть большая вероятность того, что на стороне понтийского стратега сражались скифы, которые в данный момент признали власть Митридата.

Однако летом попытка вторжения повторилась.

О том, что против стратега сражались те же самые варвары, которые напали на Боспор зимой, недвусмысленно говорит Страбон: «Ледяной покров же там, в устье Меотийского озера, столь крепок, что в какой-то местности зимой полководец Митридата одержал в конном строю победу над варварами, сражаясь на льду, впоследствии там же летом, когда лед растаял, он разбил их в морском сражении». Прирожденные мореходы, меоты при содействии ахейцев, зигов и гениохов действительно могли собрать достаточно мощный флот и попытаться взять реванш за зимнюю неудачу.

Но Неоптолем вновь проявил себя молодцом и, выведя из гаваней боспорские боевые корабли, сошелся с врагом в морском сражении. Вполне возможно, что в битве приняли участие и понтийские суда, на которых стратег прибыл в Пантикапей. Неоптолем снова одержал важную победу, и вопрос о том, кто является полновластным властелином в Таврике, был снят с повестки дня.

Войны Митридата со скифами стали достоянием истории.

Послесловие

Победы Митридата в Северном Причерноморье насторожили римских сенаторов. «Отцам отечества» давно уже казалось, что нет в мире силы, которая могла бы угрожать интересам великого Рима, – и вдруг такое! Буквально под боком, у их границ, появляется мощная держава, где правит воинственный и умный царь. Греческий историк Мемнон в своей работе «О Гераклее» сообщает о реакции квиритов на успехи Евпатора: «Римляне стали особенно подозрительно относиться к его замыслам и постановили, чтобы он возвратил царям скифов отцовские владения».

Сенаторам до всего в мире было дело, невзирая на то что многие региональные проблемы их совершенно не касались. По праву сильного Рим присвоил себе роль арбитра в международных делах, и теперь «отцы отечества» указывали суверенным монархам, как жить и что делать. О том, как Митридат выкрутился из сложившейся ситуации, нам снова рассказывает Мемнон: «Царь скромно внимал приказаниям, а между тем привлек в союз и парфян, и медов, и Тиграна Арменийского, и скифских царей, и иберского». Вот так. Евпатор просто взял да и заключил для вида договор со скифами, хотя суть дела от этого не изменилась. Но формально повод для претензий у сената исчез.

Примечательно, что в войнах Митридата против Рима скифы неизменно будут поддерживать понтийского царя и до самого конца сохранят ему верность. Римский историк Юстин, рассказывая о Скифии и Митридате, заметит, что «у него же именно из этой страны набрана большая часть войска для войны против Рима». Описывая подготовку Евпатора к войне с Римом, Юстин снова обратит внимание на этот факт: «Он приказал также прибыть войску из Скифии». Плутарх, рассказывая о битве при Херонее в 86 г. до н. э., отмечает в рядах армии Митридата «яркие краски мидийских и скифских одеяний». Аппиан, перечисляя народы, входившие в состав армии стратега Архелая в канун битвы при Херонее, называет среди них скифов.

После смерти Евпатора цари Малой Скифии будут находиться в вялотекущем противостоянии с Боспором и Херсонесом, которые теперь сами окажутся в зависимости от Рима. В середине I в. н. э. скифы даже осадят Херсонес, но существенных успехов не добьются, поскольку римляне молниеносно среагируют на возникшую опасность. Об этом сообщает эпитафия в честь Тиберия Плавтия Сильвана, легата провинции Мезия в годы правления императора Нерона: «Он также заставил скифского царя снять осаду с Херсонеса, который находится за Борисфеном». Как видим, правители Малой Скифии потерпели очередное поражение в противостоянии с Херсонесом Таврическим.

Боспорские цари будут совершать походы против скифов, а те в ответ будут тревожить набегами границы своего восточного соседа. О том, что правители Боспора не давали покоя своему западному соседу, косвенно свидетельствует надпись на обломке мраморной плиты, найденной при раскопках Фанагории. Датируется находка концом I – началом II в. н. э. «В честь потомка царей великого царя Тиберия Юлия Савромата, сына царя Рескупорида, друга цезаря и друга римлян, благочестивого, пожизненного первосвященника августов и благодетеля своего отечества… благополучно совершившего поход… по случаю победы…» Как видим, говорить о том, что поход был совершен именно против скифов, можно лишь предположительно. Хотя если исходить из того, что поход был совершен в Таврику, то кроме как со скифами воевать Савромату было просто не с кем. Но тем не менее…

Малая Скифия не устоит перед натиском сарматов, и к концу II в. н. э. Неаполь Скифский будет разорен войсками кочевников. Прежнего величия город уже так и не достигнет. Во второй половине III в. н. э. Скифское царство падет под натиском готов.

Примечания

1

Амасия – современный турецкий город Амасья.

2

Никомедия – современный турецкий город Измит.

3

Гавань борисфенитов – греческая колония Ольвия.

4

Понт Эвксинский – так древние греки называли Черное море.

5

Ойкумена – так древние греки называли обитаемый мир.

6

Ника – богиня победы у древних греков.

7

В наши дни Севастопольская бухта.

8

Медимн – основная единица меры сыпучих тел в Древней Греции, 51,84 л.

9

Талант – высшая весовая единица в Древней Греции, 20 кг 470 г.

Content

Михаил Елисеев
Войны и битвы скифов

От автора

I. Кровавый пролог

Кто рассказал потомкам о скифах?

Тактика и вооружение

Походы в Азию

II. Голова Кира Великого

Почему персы пошли войной на скифов?

Царь Кир против царицы Томирис

Печальные итоги

III. Скифский поход Дария I

Схватка с массагетами

Вторжение

Война с тенью

Неудобный противник

IV. Нашествие Искандера Двурогого

Скифы и македонцы

Бой на реке Яксарт

Сражение на реке Политимет

V. Битва за Таврику

Сражение на реке Фат

Противостояние с Херсонесом

Походы Диофанта

Борьба за Боспор

Послесловие

Примечания