Сергей Егорович Михеенков

Днепр – солдатская река

© Михеенков С.Е., 2016

© ООО «Издательство «Вече», 2016

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2016

Сайт издательства www.veche.ru

Глава первая

Очнулся он среди тишины.

Для того чтобы хотя бы понять без посторонней помощи, где он, Воронцов попытался вспомнить, что же с ним произошло. Что-то же произошло, что кругом такая тишина, от которой, если сосредоточиться на ней одной, мурашки бегают по спине. Какая всё же нужная штука – память. Оказывается, она не просто помогает человеку обрести то, что он имел. Боевых товарищей, родню, кого-то ещё… Необходимые вещи. Хотя бы даже одежду. Сейчас на нём ничего не было, кроме бязевой рубахи и подштанников.

По белому потолку, по серому, выбеленному извёсткой электрическому проводу, ползла муха. Мухи в окопах всегда были бедствием. Особенно, когда недалеко, перед траншеями или возле кольев заграждения лежали неубранные трупы. Мухи прилетали с нейтральной полосы. Во всяком случае, им, обитателям траншеи, так всегда казалось. Иногда они облепляли лица спящих, залезали в рот и в ноздри. По живым они ползали, как по трупам. Однажды Воронцов застал спящим часового. Тот сидел на дне окопа, на еловой подстилке, обхватив обеими руками винтовку с примкнутым штыком, а по его лицу и рукам ползали мухи. Шустрые, лоснящиеся сытой фиолетово-зелёной окалиной. Воронцов, испугавшись, что часовой убит, наклонился к нему и, прежде чем встряхнуть его, согнал с лица мух. И тут же понял, что боец жив, что он просто спит. Спит на посту. Он высвободил из его рук винтовку, перехватил её и нацелил в грудь. И тут почувствовал, что на него смотрят. «Если кто уснёт, будить не стану. Так и знайте», – и, подцепив край шинели, с силой проткнул толстую материю, пригвоздив её к стенке окопа. Штык вошёл в сырой песок легко и глубоко, по самую мушку.

Боец тут же проснулся. Но ни встать, ни вытащить винтовку он не мог. Так и барахтался в своей ячейке, испуганно озираясь, пока кто-то из штрафников не выдернул штык из стенки окопа.

Потолок… Если над ним потолок, то он, по всей видимости, находится в землянке. Но откуда в землянке электрический провод и лампочка? В землянках под потолком в лучшем случае висели тусклые карбидки. А тут настоящая электрическая лампочка и настоящий электрический провод на фарфоровых изоляторах.

Всё-таки он кое-что помнит.

Скрипнула рядом кровать, напряглась панцирная сетка, и чей-то голос удивлённо спросил:

– Сосед! Ну что, братишка, явился? С возвращеньицем!

Воронцов повернул голову и увидел бритого наголо человека в больничной пижаме. Сосед. Примерно его лет. На подбородке свежий, только-только затянувшийся розовой кожей шрам. Нога в гипсе. Гипс замызганный, со стажем, исписанный химическим карандашом. Сосед ловко перекинул свой разрисованный саркофаг с кровати на пол, подхватил костыли и подошёл к Воронцову.

– Здорово ж тебя, лейтенант, дерябнуло! Мы уже решили, не выкарабкаешься. А тебе ещё, видать, повоевать охота. – И лысый, обеими руками держа гипсовую ногу, засмеялся.

Ни в какой он не в траншее, и даже не в землянке. Вот откуда здесь электропроводка и этот запах. Запах не лучше окопного. Но всё же другой, явно тыловой.

Воронцов осматривал своё тело. Ноги вроде целы, торчат под простынёй обе. Рука одна шевелится. Другая в гипсе, подвязана на растяжке.

– У меня всё цело? – разлепил губы Воронцов.

– Да вроде всё. – Сосед наклонился над ним, заглянул в глаза. – Ты себя-то помнишь?

– Да вроде не забыл.

– Зовут как?

– Александром.

– Меня Гришкой. А родом ты откуда?

– Смоленский.

– Не земляк, – разочарованно вздохнул Гришка и погладил свою блестящую макушку. – Я с Волги, из Саратова. Ну что, выспался? Три дня пролежал. Видать, мать за тебя молится. Или жена. Женат?

– Нет пока.

– Значит, мать. Материнская молитва, говорят, крепче. Хочешь чего-нибудь?

– Нет.

– А мы тебя будить пробовали. Нет, не разбудили. После такой операции нельзя спать. Если уснёшь… Организм прекращает сопротивление. Так что мы думали, что ты уже всё, смирился, не проснёшься. А у тебя сердце крепкое. – Гришка улыбался, заглядывал Воронцову в глаза, будто всё ещё не верил, что он действительно проснулся, а не бредит. – Если что надо, скажи. Что-то ты, Саша, вспотел. Лоб весь мокрый. Жар у тебя. Пойду-ка я за сестричкой схожу.

Гришка застучал костылями к двери.

Воронцов осмотрелся. Фронтовая привычка: оказавшись в незнакомой местности, первым делом необходимо изучить местность и прикинуть свои шансы. Палата небольшая, примерно четыре на четыре, четыре кровати по углам и четыре посредине. Но заняты всего три. На одной неподвижно лежит весь в гипсе и бинтах пожилой дядька. Даже лицо почти наглухо затянуто бинтами, только усы торчат. Усы пышные, с сединой. Они выдают возраст. Раненому лет сорок, не меньше. На угловой кровати, что возле двустворчатой двери, одна половина которой приоткрыта, так что из коридора тянет свежестью и прохладой, лежит с книжкой с жилистой красной руке щуплый и тоже немолодой. Другая рука у него в гипсе от самого плеча. Читает. Что же он, интересно, читает? На фронте совсем отвык от книг. В полевой сумке всегда лежала одна книжка – «Боевой устав пехоты Красной армии. Часть I. (Боец, отделение, взвод, рота)». Книжка довольно толстая, как «Мёртвые души» Гоголя. Только форматом поменьше. И выучил он эту книжку в красных матерчатых обложках за эти годы с лета сорок первого года почти наизусть. И не только теорию. Боец, отделение, взвод, рота… Бойцом он был. В сорок первом, под Юхновом и Медынью. Под Вязьмой. Да, под Вязьмой тоже. Хотя тогда его звали Курсантом. Уважительно: Курсант. Нет, кличкой это не было, скорее звание. Хотя и звание в то время имел – сержант. Но звание как-то не приживалось. Тогда же, осенью сорок первого, он командовал отделением. Потом – взводом. Взводом он командовал долго. Ещё и лейтенантского звания не имел, когда в отряде, в Красном лесу за Прудками, окруженцы и местные мужики избрали его командиром отряда. Отряд был небольшой, числом до взвода. И потом, зимой и весной сорок второго, когда прибились к отряду майора Жабо, снова командовал разведгруппой. Взвод конной полковой разведки, пожалуй, не больше, чем его разведгруппа, с которой он ходил через лес к Вязьме. А в последний день и ротой он успел покомандовать. Недолго, конечно. Да и рота была порядком выбита. Но всё же…

Третьего, лежавшего с ним голова к голове, он не видел. Но тот тоже не спал, чем-то шелестел и вздыхал, то удивлённо, то насмешливо. Должно быть, тоже читал какую-нибудь книжку. Курорт.

Итак, местность как местность. Ничего особенного. А шансы… Если сюда положили, то – не умирать. Хотя дядька, забинтованный наглухо, лежит неподвижно и глаз не открывает. Состояние его определить трудно. В госпиталях тоже умирают. Вспомнилась яма возле школы, в которой размещался их партизанский госпиталь, навес, жёсткие нары со слежавшейся соломой, превратившейся в труху. Как он тогда ушёл? Каратели уже ворвались в село, а он ковылял, как мог, к лесу, опираясь на палку. Ему просто повезло. Рана на ноге начала заживать, и он уже мог ходить. Что с ним на этот раз, он ещё не знал. Судя по состоянию, рана серьёзная. Не зря соседи решили, что не жилец.

Воронцов тоже закрыл глаза. Прислушался к своему телу. Сильной боли он не чувствовал. Лишь к ногам уходили горячие волны, и легкое покалывание ощущалось в области живота. Значит, ноги целы. Он попытался пошевелить пальцами ног, и тут же как будто током ударило, и весь скелет, казалось, задрожал, как дрожит со звоном тугая проволока заграждений, стянутая в единый рисунок, в котором всё перекрещивается и переплетается, словно в едином организме; и вот в этот рисунок попал такой же тугой осколок… Целы мои ноги. Нет, не укоротила меня та проклятая мина. Ноги целы. И врачи, видать, пожалели резать. Доставляя в пункт первой медицинской помощи раненых, он не раз видел, как полевые хирурги кромсали перебитые руки-ноги бойцов. А меня, видать, пожалели. Пожалели… Надо ж было так глупо напороться на мину! После боя. Такой бой пережили, а тут… А что, не открывая глаз, подумал он о своей доле, наступит время и я встану на ноги, и пойду. И может, ребят своих догоню. Он собрался с мыслями и сразу ощутил, почти физически, самую яркую из них: он снова выжил. И теперь ему хотелось думать только о хорошем.

Легко, без скрипа, отворилась половинка высокой двери, выкрашенной белой краской. В палате всё было белым, стерильным. Воронцов открыл глаза, почувствовав, что кто-то вошёл, и увидел лицо Гришки.

– Гриш, – сказал он, – война ещё не кончилась?

Гришка засмеялся, и розовая кожа шрама на подбородке заволновалась, запрыгала, так что Воронцову стало страшно, что она лопнет.

– А ты, смоленский, шутник. Люблю весёлых.

– Я не особенно весёлый. Можно сказать, даже наоборот. – Воронцов вдруг почувствовал, что говорить ему тяжеловато. – Вот друг у меня был. Весёлый.

– Где ж он теперь, твой веселый?

– Похоронил я его.

– Похоронил? Если похоронил, закопал в землю и помянул, то это уже не так тяжело. Такого друга легко вспоминать. А вот если бросить пришлось… – Гришка нахмурился, отвернулся. – Слушай, смоленский, давай о чём-нибудь весёлом. Тебя когда ранило?

– Ну да, дело было весёлое…

– Да я не о том! Ты ж наверняка последних известий не знаешь. А наши Белгород взяли, Харьков, Орёл, Болхов, Жиздру.

– А Хотынец? Хотынец взяли?

– Хотынец? Что-то не слышал. И до войны я про него не слышал. Первый раз, вот только от тебя и слышу, что есть такой город.

– Наш полк на Хотынец шёл. Неужели не взяли?

– Да наверняка взяли твой Хотынец. Маленькие города не всегда и упоминают. В Москве даже салют был! Представляешь? В честь освобождения Белгорода, Харькова, Орла и твоего Хотынца! Гонят гансов по всему широкому фронту. А мы тут валяемся. Конечно, с одной стороны, не очень весело. Но с другой…

– Эй, капитан, хватит трепаться. От своего трёпа у меня температура повышается. – Это подал голос лежавший у стены любитель чтения. А может, и не он. Воронцов пока плохо различал их голоса.

Гришка хихикнул и начал перекидывать свой разрисованный гипс на другую сторону кровати, откуда раздался явно командирский голос.

Воронцов тоже повернул голову. Разговаривал усатый дядька.

– Чего ты к нему пристал? – начал выговаривать Гришке усатый. – Видишь, человек только-только в себя пришёл. А ты, видать, уже к Марье сбегал? Потрепался, душу отвёл. – И в глазах усатого мелькнула живая искорка.

– Сбегал. Доложил: мол, так и так, жизнь продолжается… Слышь, бать, а ты видел, какие груди у неё? Во! Только ордена носить!

– Трепач! – Усатый попытался шевельнуться, и хлипкая больничная койка вздрогнула под его могучим телом. – Как же я увижу?

– А, ну да. Ты ж ни хрена не видишь. – Гришка озабоченно посмотрел по сторонам. – А давай, бать, я тебе дырочку проколупаю. Чтобы ты – хоть одним глазком… Когда она к тебе нагнётся, ты и посмотришь. Самый момент… Одним глазом тоже можно всю увидеть.

– Да ну тебя к чёртям, капитан! Что ты, ей-богу!.. Как в детстве! В щёлку… За старшими девками…

Капитан… Что он его, в насмешку, что ли, называет капитаном?

– А чё, бать, было дело, да?

– Какое дело?

– Ну, за девками… Рассказал бы, скрасил досуг. А, бать? Тихо. Кажись, Марья…

– Вот я ей сейчас скажу, что у тебя не в то ухо ветер подул. Чтобы тебе, дураку, какую-нибудь таблетку дали. Чтобы дурь-то прошла.

– Нет таких таблеток, бать.

– Есть.

– У Марьи-то? При её стати у неё другие таблетки должны быть…

– Дурак. Вот гипс снимут, по уху тебе, трепачу, дам.

В коридоре слышались женские голоса. Видимо, один из них и принадлежал той загадочной Марье, о которой шептались усатый с Гришкой.

То, что в палату вошло начальство, Воронцов понял по той тишине, которая в один миг воцарилась под белым потолком среди белых стен.

– Ну что тут у нас? – послышался голос женщины средних лет. В этом голосе всё уже устоялось. И всё же Воронцов почувствовал в нём едва уловимую интонацию любопытства. В любой женщине всегда остаётся частичка той девочки, с которой, как ей кажется, она навсегда уже распрощалась. Давным-давно. Просто, видя тридцатилетнюю женщину, мы либо не знали её двенадцатилетней девочкой, либо забыли её. Человек – не предмет, у которого прошлого может и не быть. А у женщины прошлое порой бывает значительно глубже её прожитых лет.

Рука доктора была прохладной, почти невесомой, как утренняя тень в саду. И рука, и белый, тщательно выглаженный халат пахли лекарствами. И, пожалуй, только этот запах настойчиво напоминал о том, что никакая это не тень, и даже не женщина, а просто доктор. Доктор в больничной палате. В госпитале. Где он, Санька Воронцов, просто больной. Раненый, которого привезли сюда с передовой. В потоке битых, калеченых, искромсанных и обожжённых войной, но ещё живых, нашлось место и ему, лейтенанту ОШР. Лица её Воронцов не мог разглядеть. Медсестра тут же начала запихивать ему под повязку, в щель, градусник.

– Доктор, скажите, я буду ходить? Ноги мои целы? – спросил он о том, что казалось для него главным.

– Не только ходить, но и бегать будете. – Она откинула простыню и начала ощупывать бинты. Что-то непонятное сказала медсестре, что-то по поводу перевязки. Потом ему: – И ходить, и бегать. Но нужна ещё одна операция. Так что готовьтесь, лейтенант.

– Что, так сильно меня покалечило?

– Вам повезло. Кто-то из ваших товарищей правильно сделал первую перевязку. Быстро доставили в полевой госпиталь. Потом – к нам.

– Спасибо, доктор, – сказал он.

– Готовьтесь к операции, – сказала она.

И тут Воронцов увидел её лицо. Мягкий овал, смуглые веки, чёрные гладкие волосы, зачёсанные под ослепительно-белый колпак, и мягкие серые глаза, напоминающие прикосновение её рук. Кого она ему напоминала? Кого-то из прошлого, которое он хотел забыть навсегда. Особенно голос, интонация. Властная и в то же время женственная. Манера немного растягивать гласные в окончаниях слов.

Он закрыл глаза.

А доктор начала осматривать других ранбольных.

– Мария Антоновна, надо бы Кондратенкову тоже температуру измерить, – осторожно подал голос Гришка, жадно следя за каждым движением доктора.

– Эх, Гриша, Гриша… – тут же отреагировала она. – Не иначе вы в ухажёры ко мне набиваетесь! Не трудитесь, голубчик, ни фельдшером, ни истопником я вас при себе не оставлю. Недельки через три на переосвидетельствование и – на фронт.

– Фронта, Мария Антоновна, я не боюсь. А вот о вас скучать буду. Это правда.

– Ох, Гриша, Гриша, – вздохнула доктор. – Ну что там с твоим Кондратенковым? Кондратенков, как себя чувствуете? – И она наклонилась к пожилому, плотно укутанному бинтами и гипсом, которого Гришка называл батей.

– Устал я лежать в этой броне, товарищ доктор, – ответил усатый. – Пролежни, наверно, уже образовались. Бока ноют.

– Гипс начнём снимать на следующей неделе. Потерпите, Кондратенков. Потерпите.

Когда доктор ушла, усатый вздохнул и сказал:

– Капитан, разволновал ты меня, стервец.

– Ты, бать, о чём?

– Да про девок напомнил.

– Про каких девок, бать? – хитрил Гришка, вытянув шею и подмаргивая всем, кто лежал в палате.

– Ну как про каких? За которыми подсматривал. На речке, помню… Купальня у нас одна была. И они потом, ну, девки, платьишки свои и трусы в кусты выжимать ходили. Купались-то в платьях. А мы с Кузьмой, друг у меня был, затаились раз, ждём… Да ну тебя к чёрту, капитан! Ей-богу, как незнамо кто…

– Ну-ну, бать, давай дальше. Ты ж на самом интересном остановился. Вон, разведчик уже в калачик свернулся…

Батя молчал. Молча смотрел в потолок. Бинтов на голове у него после последней перевязки стало меньше. И лицо целиком открылось. Не такой уже и старый он оказался, как показалось Воронцову вначале.

– Я ж на одной из них потом женился. Кто ж про свою жену рассказывает?

Они засмеялись.

– Бать, а дети у тебя есть? – спрашивал читавший книгу. У него была перевязана грудь и ступня левой ноги.

– А как же. О них и думаю теперь день и ночь. Трое их у нас. Все сыны. Старшему через месяц семнадцать. На фронт рвётся. В аэроклуб ходит. Уже летает. А мы ещё до Днепра не дошли.

– Да, бать, попадёт твой старший на фронт как пить дать.

– Догонит нас где-нибудь под Варшавой.

– Неужто так быстро теперь пойдём?

– А что! Вон как гонят!

Заговорили остальные.

– А моему старшему пятнадцать. И я не знаю, жив ли он. Под Минском наша деревня.

– Там, говорят, в партизаны многие подались.

– Да, мужики… В один приём у нас не получилось. Мы-то, считай, уже второго призыва. Первого уже почти нет. Выбили весь. А, видать, и третий понадобится. Вот под него дети как раз и подрастут…

– Смоленский, – вдруг спросил Воронцова Гришка, – а ты какого призыва? На резервиста вроде не похож. С какого года на фронте?

– С сорок первого. С октября месяца.

Гришка присвистнул. Кивнул на подвязанную на растяжке руку:

– И что, эта твоя нашивка первая?

– Третья.

В палате сразу затихли.

– Да, кому как. Вон, батю по первому заходу, а как сразу…

Вскоре Воронцов узнал, что лежат они в тыловом военном госпитале, а вернее, в обыкновенной школе, переоборудованной под госпиталь, что находится эта школа-госпиталь в городе Серпухове Московской области на тихой улице недалеко от такой же тихой, почти неподвижной, реки Нары. В палате вместе с ним лежат офицеры. Четыре капитана, два лейтенанта и два майора. Так что Гришка действительно был капитан. Прибыл он сюда из-подо Ржева. Артиллерист, командир батареи дивизионных 76-мм орудий. Правда, через несколько дней Воронцов слышал, как он рассказывал свою историю совсем по-другому: воевал под Сычёвкой, в разведке. Батя – майор Кондратенков. Воевал в Пятой гвардейской дивизии с января сорок второго. Командовал ротой, когда его полк одним из первых ворвался в Юхнов. Перед самым ранением получил полк, преобразованный в боевую группу. Ранен под Износками. Места для Воронцова знакомые. Другой майор, Грунин, начальник штаба стрелкового полка той же Пятой дивизии, попал под обстрел, когда вместе со своим оператором и ПНШ по разведке обходил передовую. Теперь перечитывал школьную библиотеку. В разговорах он участвовал редко. Послушает, усмехнётся, снисходительно качнёт головой – и снова в книжку. Капитанов вскоре выписали. С ними Воронцов даже не успел как следует познакомиться. В один день они прошли медкомиссию и явились в палату уже в отутюженных гимнастёрках. Сияя медалями и нашивками за ранения, попрощались и отбыли по своим частям. Из всех капитанов остался один Гришка.

– А я в свой полк возвращаться не хочу, – подал голос один из лейтенантов, обычно молчаливо слушавший своих соседей. Он уже ходил по палате, бережно придерживая свой бок. Огромный осколок прошёл по касательной, разрубив несколько рёбер. Ещё бы на сантиметр глубже…

– А чё так, Астахов? – поинтересовался Гришка. Гришка интересовался всем. Поэтому вступал в любой разговор. Скучно ему было в госпитале, невыносимо. Всё чаще он заговаривал о своей батарее, о товарищах.

– Да комбат у нас – сволочь. – Астахов смотрел в окно. Там кивал листвой старый клён. Клён дорос до третьего этажа и наполовину закрывал окно офицерской палаты. – Прицепился ко мне – то не так, это не так… Штрафбатом угрожает. Ротный сквозь пальцы смотрит. Водку вечерами вместе жрут. Не вернусь. В армейский офицерский резерв пойду. А там – куда попаду, туда и попаду. Наша доля известная: больше взвода не дадут, дальше «передка» не пошлют.

А через несколько дней Астахов рассказал свою историю, из-за которой у него с комбатом и разгорелся сыр-бор. В роте у них была санинструктор, землячка Астахова. Они даже в одной школе учились до войны. И началась у них любовь. А потом приглянулась она комбату. Стала ходить к нему в землянку… У того до неё была радистка. Он её, с пузом, месяц как в тыл отправил. Комиссовали радистку. Командир полка после того случая всех радисток разогнал, солдат вместо них набрал, мужиков. А комбат санинструктора присмотрел…

– Да плюнь ты на них, Астахов! – утешал его Гришка. – Плюнь и забудь!

– Так ведь он её бросит. Позабавится, сволочь, и бросит. У него в Москве семья, жена и двое детей. Фотокарточку как-то показывал. А мне пригрозил: будешь под ногами, мол, крутиться, в штрафную, на усмирение, пойдёшь…

– А чё ты штрафной боишься? Вон, Сашка, восемь месяцев в штрафной воевал! Вся грудь в орденах! Смотри, очухался и снова на передовую рвётся.

– Ты, Гришка, людей не баламуть, – оборвал артиллериста майор Кондратенков. – Зачем ты его под руку толкаешь? Видишь, он не в себе ещё. Такое не сразу забывается. Понимать надо. А тебе, Астахов, действительно в другую часть лучше уйти. А, знаешь, давай ко мне! У меня часть особая.

– Бать, да тебя же комиссуют, – возразил Гришка.

– Ни хрена меня не комиссуют! Ты что на меня, как на списанного одра смотришь? Комиссуют… Скорей тебя спишут. В тыл или ещё куда. Вошебойкой командовать.

Когда успокоились, майор Кондратенков, с трудом перевернувшись на бок, сказал:

– Вот у меня в полку насчёт этого, бабского дела, полный порядок. Я это ещё с прошлого года завёл: ни одной бабы на передовой. Чтоб и не пахло нигде юбкой. Бойцов набрал. Через месяц и санитарами стали, и фельдшерами. Так-то.

– Жестокий ты мужик, батя.

– Зато в землянках бл…ва нет! И командиры делом заняты. Голова у них работает правильно. Думают о том, как солдата накормить, да чтобы он не завшивел в окопе и малярией не заболел. А не о том, как удобней землянку перегородить, чтобы там радистке юбку задирать.

А Воронцов думал вот о чём. Если доктор говорит правду, если через месяц-другой он встанет на ноги и снова на фронт, то куда возвращаться ему? Снова в штрафную роту? Капитан Солодовников тоже где-то лежит в госпитале. Жив ли? Санитары уносили ротного в тыл в бессознательном состоянии. Медведев и Бельский убиты. Кондратий Герасимович… Его конечно же терять не хотелось. Старый боевой товарищ. Но если возвращаться, то неизбежно придётся выяснять отношения со старшим лейтенантом Кацем. Вот уж кого Воронцов не хотел видеть ни при каких обстоятельствах. И тут же он успокаивал себя: рано, рано думать о возвращении, слишком рано и самонадеянно…

Глава вторая

Однажды утром после очередного обхода Воронцова переложили на носилки и по прохладному коридору, пахнущему хлоркой и табаком, понесли в операционную.

Операцию делали под местным наркозом. Ему казалось, что он чувствует все боли, что никакого обезболивающего ему не сделали. Он собрал все свои силы и поднял голову, чтобы посмотреть на свои ноги. То, что он увидел, его ужаснуло. Кожа казалась содранной начисто, а из тканей мышц и переплетающихся сухожилий торчали какие-то тампоны и бесформенные предметы разной величины. Когда по дну эмалированного сосуда захлопал металл, Воронцов догадался, что он только что видел, и закрыл глаза.

Он снова пролежал неподвижно не меньше суток. На этот раз спать ему не давали. Гришка и лейтенант Астахов сидели над ним по очереди и будили:

– Не спи, Сашка, не спи, браток, нельзя тебе засыпать.

Даже майор Кондратенков окликал его, приказывал проснуться и думать о родных, если уже невмоготу.

Время, казалось, пронзало его тело, не задевая ни души, ни мыслей, и уходило, отлетало прочь, навсегда. Как ветер в поле. Как трассирующие пули, легко прорезающие пространство, – одна, другая, третья… Настоящего Воронцов почти не чувствовал. Он остро чувствовал прошлое. Но не всё прошлое, а только то, что с ним произошло в последние два года. Лица, глаза, голоса, жесты. Ему снова пришлось вспоминать и себя. Но многое он вспомнить так и не смог. Почему? В прошлом существовала какая-то злая и беспощадная сила, которая и угнетала и манила одновременно. Невозможно отделаться от прошлого. И вот что ещё он заметил: то, что в настоящем казалось пустяком, со временем вырастает до размеров невероятных. Когда-то в бою не оглянулся на крик о помощи. Боец, бежавший в цепи рядом, упал, а он не оказал ему первую помощь. Даже не подал команду другим, чтобы его перевязали и унесли в тыл… О другом подумал плохо и даже приказал сержанту присматривать за ним особо, а через день он лучшим образом проявил себя в бою… Стёпкиной матери до сей поры не написал письмо…

Иногда ему казалось, что он спит в траншее и вот-вот надо вставать, проверять посты, а потом идти на доклад к ротному, что госпиталь ему просто снится. Такая невероятная тишина не может быть реальностью. Скорее всего, ночью был обстрел, и его просто контузило близким взрывом, взрывной волной ударило затылком о стенку окопа…

Несколько раз он видел, как над ним наклонялись то Гришка, то лейтенант Астахов. Они заглядывали в его глаза, как в пустой колодец, который всё никак не мог наполниться водой, а та вода, которая скудно приходила, оказалась слишком мутной и непригодной. Гришка всё время что-то говорил, говорил, иногда даже принимался тормошить его:

– Не спи! Не спи! Борись, Сашка, за жизнь! Другой не будет!

Лейтенант Астахов молча вытирал ему лоб сырой марлей. От прикосновений мягкой, как женская рука, марли становилось легче, спокойнее. Он даже подумал, что если сейчас умереть, то, наверное, самое время. Потому что – не страшно. Он видел, как умирали на передовой. И если умереть, решил он, то надо как-то незаметно и спокойно, как умирали в окопах на руках у товарищей тяжелораненые, которым нечем было помочь.

Наконец он всё же не выдержал и уснул. И этот сон был уже другим сном, не тем, которого надо бояться. Так забывается человек, у которого впереди ещё целая жизнь.

Прошёл месяц. И однажды Воронцов, взяв костыли, оставленные ему капитаном Гришкой, который неделю назад отбыл из госпиталя прямой дорогой на фронт, сделал по палате несколько шагов. Майор Кондратенков сидел на таком же массивном и основательном, как и он сам, табурете, обитом дерматином, и одобрительно кивал головой.

– Ну что, Иван Корнеевич! Вот видишь! Уже иду! – Воронцов обливался потом. Коленки подгибались. Мышцы сводило судорогой. Но главное – произошло. Он встал на ноги. А остальное можно перетерпеть. А потом потихоньку восстанавливать.

Последние осколки, которые обнаружил рентген, Мария Антоновна удалила ему неделю назад. Повязки ещё не сняли. Но, самое главное, снят был гипс. Наконец-то он избавился от надоевшего и измучившего его саркофага, сковывавшего таз и ноги. И вот теперь сделал несколько шагов. Пусть пока на костылях. Но зато самостоятельно. Майора Кондратенкова он предупредил, чтобы не смел помогать ему, даже если он упадёт.

– Поднимусь сам.

Майор сел на табурет и покачал головой:

– Ну и характер у тебя, Александр Батькович! Яд, а не характер. Пойдёшь ко мне в полк? Роту дам! С таким характером через полгода комбатом будешь!

Майор уже ходил. Костыли не признавал. Поднимался и, держась то за стенку, то за дверной косяк, выбирался из палаты, чтобы покурить в коридоре возле окна, где собирались ранбольные. Там, прежде чем по-братски раскурить свежую газету, внимательно читали сводку. Наши армии по-прежнему наступали, нажимали вперёд на всех фронтах. Подкатывались уже к Днепру, где противник основательно укрепился по линии так называемого «Восточного вала»[1]. Там, судя по всему, немец намеревался остановить наступление Красной армии. Значит, там и намечалась главная рубка. Она и решит судьбу осени и, возможно, предстоящей зимы.

Две недели спустя майора Кондратенкова начали готовить на выписку.

– Всё, Сашка, направлен в армейский дом отдыха. Где-то тут, недалеко. Долечиваться там буду. Но, думаю, это ненадолго. Дела вон какие на фронте происходят. Грунин письмо прислал. Он уже на месте. Нашу боевую группу снова в полк развёртывают. Стоят во втором эшелоне. Командира пока нет. И ротных не хватает. Смекаешь, Сашка, на что я тебе намекаю?

– Что ж от своих… – Воронцов неопределённо пожал плечами.

– Кто у тебя там свои остались? В штрафную опять пойдёшь? На тройной оклад? Не дури. Слушай меня внимательно. Я ж тебя от фронта не отговариваю. Ты – боевой офицер, и я тебе предлагаю не интендантскую землянку за три километра от окопов, а стрелковую роту. Пойдёшь на поправку, сделай так, чтобы тебя зачислили в офицерский резерв фронта. Из армейского я тебя не смогу вытащить. В другую армию тебя оттуда не отдадут. А из фронтового я тебя вытащу. Личное дело твоё я уже просмотрел. По всем статьям ты мне подходишь. Полк, Грунин пишет, соседней армии передают. А соседняя у нас – Тридцать третья. Смекаешь, Александр Батькович? Командует армией генерал-лейтенант Гордов. Не хуже твоего Ефремова. Тридцать третья правым флангом стоит перед Вязьмой. Вот-вот наступление начнётся. Мы, брат, и Гришку разыщем. Хоть его и выписали ограниченно годным, но характер его я знаю. В тылу не усидит.

Через несколько дней Иван Корнеевич Кондратенков уехал в дом отдыха. В палату заселили новых постояльцев. На этот раз привезли двоих танкистов и разведчика. В первую же ночь один из танкистов умер. Но уже вечером на его кровать положили новоприбывшего капитана-артиллериста.

Шли дни, однообразные, словно вид из госпитального окна. Так уж устроен человек, что, когда прижимает, когда снимают с кузова грузовика твоё разбитое, истерзанное тело и кладут на мягкую кровать, от которой давно уже отвык, когда начинают над тобой кружить санитарки и врачи и ты понимаешь, что выжил, пребывание в госпитале кажется раем. Оказывается, ты жил, потом воевал, и мог погибнуть, так и не узнав, что существует, посреди этого хаоса смерти и разрушения, такое место, где все добры, внимательны и спокойны, где ни офицеры, ни солдаты не матерятся, где не надо выставлять часовых, прежде чем лечь спать, где неплохо кормят и при этом не надо ждать старшину с его вечно пропадающими неизвестно где кухнями. Место это называется госпиталем. Всего лишь навсего. И размещён, развёрнут этот рай в приспособленном здании, в обыкновенной школе в районном городке.

Но приходит и другое время. Опухоль спадает. Ноги зудят. Хочется поскорее избавиться от осточертевшего скафандра, наполненного смрадом тлеющей кожи и гноя. Наступает день, когда лубок наконец снимают. После помывки, нежной свежести чистой воды, возвращающей те ощущения, с которыми ты, казалось, навсегда уже расстался. Но вдруг начинаешь различать словно где-то, пока будто в отдалении, тихий голос тоски. Тоска застаёт тебя врасплох, как ночная разведка задремавшего часового. Вот ты проснулся, а вокруг уже всё другое, и ты сам другой, и понимаешь, что сам себе уже не принадлежишь. Тебе не хочется возвращаться в палату. Ещё сегодня утром ты лежал поверх одеяла и остервенело шурудил сухим калёным прутиком под своим чугунным жилетом, распространяя вокруг трупный запах своего частично умершего тела. Но теперь мертвячина счищена, смыта. И тебе хочется на волю, под деревья, которые шумят во дворе, под дождь, шлёпающий по камням мощёных тропинок, по жестяным отливам коридорных окон, которые всегда приоткрыты, особенно ночью. С каждым днём и часом к тебе возвращаются силы, прежняя ловкость. И тоска уже разливается по всему телу и захватывает тебя, окликает голосами товарищей, оставшихся где-то на войне…

В один из дней Воронцов выпросил и Марии Антоновны свою полевую сумку.

– Зачем она вам понадобилась? – Она заполняла какие-то бланки, когда он постучал в дверь её кабинета с деревянной табличкой «Учительская». Когда она опускала глаза, делая очередную запись в бланке, смуглые веки её сияли.

Никогда прежде, до войны, Воронцов не смотрел на женщин так, как хотелось смотреть теперь. Словно там, в прошлом, его окружали совсем другие женщины.

– У меня ведь никаких вещей не осталось. Только шинель да полевая сумка. Ребята сунули под голову…

– Ну и зачем вам ваша сумка?

– Починить её хотел. Ремешок перебило. Шинель посмотреть. Пока время есть, может, подошью.

Мария Антоновна подняла глаза и сияние её смуглых век, от которых Воронцов не мог оторвать взгляда, исчезло. Она взглянула на него мельком, даже не задержав взгляда, и усмехнулась:

– Тоже, что ль, к фабричным собрались? Не рано?

Недалеко от школы начинались корпуса текстильной фабрики. Гришка последние дни пропадал именно там. Возвращался довольный и молчаливый, как сытый кот. Приносил иногда им какие-нибудь домашние сладости.

– Никуда я не собрался. Письма там у меня. Из дома. Адрес матери друга. Ордена.

– А друг где воюет?

– Друг погиб.

– Погиб… Сколько ему было лет?

– Мы с ним одногодки.

Мария Андреевна заглянула в карточку и сказала:

– Вы выглядите значительно старше своих лет.

– Да, наверное.

– Что ещё? В сумке что ещё? – вернулась она к разговору, с которым он пришёл в ней. – У майора Фролова завтра день рождения. Мне уже доложили. А у вас в сумке, вероятно, фляжка? С фронтовым запасом?

– Вряд ли она там осталась. А вот бинокль должен быть. – И спохватился: зачем я ей ляпнул про бинокль? Вдруг заинтересуется, что у него там ещё кроме бинокля?

– У нас на складе воров нет, лейтенант Воронцов.

– Да нет, Мария Антоновна, я не то имел в виду. Простите.

Она взяла четвертушку листа и что-то косо черкнула на нём.

– Вот, возьмите. Разыщите завхоза, её зовут Лидией Тимофеевной, и скажите, что я разрешила.

Воронцов взял листок. Попрочнее упёрся в пол костылями и спросил:

– Мария Антоновна, на мне, кроме бинтов, ничего не было? Здесь, на груди.

– Вы имеете в виду полотенце? – вдруг спросила она. – Оно цело. Но пришлось его разрезать. Девочки его постирали. Там же, на складе, вместе с вашими вещами хранится.

– Спасибо, Мария Антоновна.

– Что, талисман? Оберег?

– Да, что-то вроде того…

– От матери? Или от женщины?

– От женщины.

– Два осколка застряли на поверхности. Такое впечатление, что именно полотенце и не позволило осколкам войти глубже в тело. Я попросила девочек его постирать и положить к вашим вещам.

Шинель его лежала на обозной повозке в скатке. Её принесли, когда Воронцова уже увозили на санитарной машине. Теперь он кое-что вспоминал. Память возвращала те минуты перед взрывом по крупицам, будто фрагменты мозаики. Удивительно, но сознание он потерял уже в лесу, когда машина подъезжала к госпиталю и девушка-санитарка, придерживавшая его голову на своих коленях, сказала: «Ну вот, миленький, приехали. Сейчас тебя прямо на стол». Фляжка со спиртом оказалась в кармане шинели. Там же лежала медная створка складня с Архангелом Михаилом. Его талисман. Память о Шестой курсантской роте. Расстался он тогда с ним, оставил в обозе. Всегда ведь брал с собой, а в то утро забыл переложить из шинели в гимнастёрку. Но перед боем, словно чувствовал, обмотался полотенцем.

Воронцов сидел на широкой скамье в углу школьного сквера и раскладывал на коленях своё добро. К вечеру становилось уже прохладно. Сентябрь. И он накинул на плечи шинель. Как хорошо было в ней! Как уютно и беспокойно одновременно!

Он вытащил тряпицу, в которую были завёрнуты его погоны и награды: орден Красной Звезды и две медали «За отвагу». Интересно, кто их сохранил? Ведь кто-то же положил их сюда. Гимнастёрка, судя по всему, была вся изодрана. Её с него просто срезали частями. Он не раз видел, как это делают. Но кто снял погоны и награды и бережно сложил в сумку? Дальше лежал свёрток выстиранного и выглаженного полотенца. Под ним бинокль и запасная обойма. В ней не хватало двух патронов. А внизу, под трофейными медицинскими пакетами, торчал вверх ствол офицерского «вальтера». У Воронцова даже кончики пальцев кольнуло. Хорошо, что никто не проверил его сумку. Там же лежал, рукояткой вниз, его трофейный нож, который он снял вместе с фляжкой с убитого снайпера возле Варшавки.

Письма, перетянутые льняным шнурком, были стиснуты в другом отделении. Пачка тридцатирублёвок. Собирался отослать деньги Зинаиде и не успел. Блокнот, список взвода и список потерь штрафной роты. Теперь это вряд ли кому-то нужно. Но выбрасывать списки Воронцов не стал. Пошарил внизу и вытащил бритву. Кто ж её сунул ему в сумку? Ведь это была бритва лейтенанта Бельского. Она должна была лежать в сумке Бельского, которую носил вестовой Быличкин. Значит, это Быличкин всё переложил и сунул ему под голову. Быличкин жив. Не задело его ни взрывной волной, ни осколками. Ребята ничего не стали оставлять себе. Верили, что он выживет. Где они теперь? Не успел он написать на них реляции. Если только Гридякин напишет. Или Кондратий Герасимович. Нашёл ли он сына? Танков в том поле погорело много. А вещи лейтенанта Бельского ребята поделили, бритва досталась ему.

Фляжку и письма он сунул за пазуху. Остальное аккуратно сложил в сумку, застегнул её и пошёл на склад. У Лидии Тимофеевны, пожилой, деревенского вида женщины с усталым лицом, поинтересовался, во что его оденут и обуют, когда придёт время выписываться?

– Что-нибудь, сынок, подберём. – Лидия Тимофеевна с любопытством посмотрела на него. – Никого раздетым не отпускаем. Всех одеваем-обуваем, паёк на дорогу выдаём.

На стеллажах лежали стопы простиранной и выглаженной одежды.

– Ростика-то ты, сынок, немалого. И правда, на тебя заранее одёжку подбирать надо. Ладно, подберу. Нового не дадим. Не обессудь. Но чистенькое, заштопанное… За некоторыми из частей приезжают, так им новое всё привозят. Начальство… Так что у нас тут обменный фонд большой.

Лидия Тимофеевна снова приладила на полевой сумке и свёрнутой в скатку шинели Воронцова бирку на бумажном шпагате, покачала головой:

– А что это ты, сынок, шинелюшку свою скатал по-дорожному? Нескоро тебе ещё. Такого тебя, Марья Антоновна ещё месяц продержит. А то и дольше. – И вздохнула. – Навоюешься ещё. Не майся. Девку себе фабричную найди. – Она засмеялась каким-то хриплым, задавленным смехом. – Поживи, сынок, спокойно. Война теперь далеко. Вон куда немца прогнали! А девка тебе, такому красавцу, любая рада будет. Женихов-то нынче нет. Побили женихов…

Да нет, маета не проходила.

Отметили день рождения майора Фролова. Из дому ему пришла посылка. Сдвинули у окна тумбочки, постелили газету. Фролов, лысоватый, узколицый, с быстрым взглядом, размахивая загипсованной рукой, отдавал распоряжения, что куда поставить и что как порезать. И питья, и закуски наставили и навалили на подоконник и тумбочки много. И это обилие домашней еды радовало глаз. Воронцов положил в середину свою фляжку.

– О! Благородный жест настоящего фронтовика! – сказал Фролов улыбаясь.

Фролову было под сорок. Служил начальником оперативного отдела штаба одной из стрелковых дивизий 33-й армии. Ранили где-то под Износками.

Когда хорошенько выпили, а потом несколько раз повторили, когда развязались языки и разговоры начались душевные, Фролов пересел на кровать к Воронцову и спросил:

– Иван Корнеич говорил, что вы весной прошлого года под Вязьмой были?

– Был.

Фролов долил Воронцову в кружку, плеснул себе и сказал:

– Давай помянем нашего генерала. Суровый был мужик. Как там, у Лермонтова: слуга царю, отец солдатам… И всех, кто с ним остался, там, за Угрой, тоже помянем.

Воронцов вспомнил командарма Ефремова, промозглое утро в сосняке, последнюю атаку на прорыв… Потом ему не раз казалось, что поступили они неправильно. Получалось так, что бросили они своего командующего. А генерала и мёртвого нельзя было оставлять немцам. Никому он не рассказывал о том последнем бое на прорыв. Только однажды со Степаном, оставшись наедине, вспомнили полушёпотом о своих товарищах. Но и во время того разговора ни он, ни Степан о генерале не проронили ни слова. Хотя оба думали о нём.

– Особняку потом на вопросы отвечал? – спросил Фролов, кинув на Воронцова свой быстрый взгляд.

Воронцов кивнул и напрягся. Что хочет сказать ему майор Фролов?

– Молчишь. И правильно поступаешь. Знаешь что, парень, скажу я тебе… – Фролов наклонился к нему. – Помалкивай лучше об этом впредь. Иначе выше взвода не пойдёшь. Так и будешь всю войну тянуть лямку Ваньки-взводного. Знаю я, как относятся к тем, кто побывал в окружении. А предложением майора Кондратенкова не пренебрегай. Он человек слова. Своих не бросает. И блох в старых рубахах искать не станет, и другим делать этого не позволит. Подумай.

Почти на всех фронтах шло успешное наступление. В сводках говорилось о том, что наши наступающие части в нескольких местах захватили плацдармы на правом берегу Днепра и удерживают их, расширяют и усиливают резервами. Понимали, каково им там, на плацдармах. Ждали новых добрых вестей: что вот-вот на правый берег Днепра перекинутся и основные силы, и тогда пойдут развивать наступление в глубину, как это было после Орла и Белгорода.

В палате повесили репродуктор, и теперь он не выключался. Ранбольные собирались группами, возбуждённо обсуждали сводки.

– Во колошматят их на Днепре!

– Слыхали, как сообщают? Танковые корпуса, танковые армии… Сила!

Но те, кто постарше, покуривали свои цигарки молча. И только иногда кто-нибудь из них ронял задумчиво:

– Да, ребята, Днепр – река широкая…

В один из дней Воронцов отпросился в город. Решил послать в Прудки Зинаиде и детям деньги, которые скопились за последнее время. Мария Антоновна выслушала его и сказала:

– Вообще-то не положено. Раненые не должны появляться в городе. Вот задержит вас патруль, мне нагоняй будет. И в подштанниках ведь вы не пойдёте?

– Прикажите что-нибудь подобрать. Лидия Тимофеевна обещала…

– Подберём, подберём. Только патрулю не попадитесь. – Она взяла лист бумаги и что-то размашисто черкнула. – Вот, возьмите.

– Что это?

– Увольнительная, – усмехнулась она. – Записка моей маме. О том, что я послала вас с поручением. На всякий случай запомните: улица Тарусская, дом двенадцать. Если попадётесь патрулю, скажите, что начальник госпиталя поручила вам узнать, всё ли в порядке дома. Мама больна. Видите, вы принуждаете меня лгать, спекулировать здоровьем матери… Ладно, ладно, идите. В худшем случае, если патруль вам не поверит, вас приведут сюда. Ко мне.

В Серпухове Воронцов не раз бывал до войны. Летом сорок первого. Их Шестая рота какое-то время стояла в летнем лагере недалеко от дороги на Тулу. Рядом с лагерем находилась деревня Лужки, куда они иногда ходили за молоком. Летний военный лагерь тоже именовался «Лужками».

Переодевшись в диагоналевую гимнастёрку и шаровары, Воронцов застегнул шинель, затянул, как положено, ремень, перекинул через плечо полевую сумку, в которой тяжело стукнул бинокль, и вышел со школьного двора в сторону земляного моста. Где-то там, в двух кварталах от госпиталя, находилось почтовое отделение.

Он шёл, прихрамывая на обе ноги. Солнце всё ещё пригревало по-летнему, и, пройдя половину улицы, он почувствовал, что спина его вспотела. Конечно, сразу догадался он, дело вовсе не в солнце. Устал. Ноги дрожали. Захотелось присесть. Он посмотрел по сторонам. Вот так, с непривычки… Даже такой марш, оказывается, пока не под силу.

– Скажите, пожалуйста, я правильно иду к почте? – спросил он прохожих.

– Да, боец, вон она, твоя почта, – указал рукой один из них, и Воронцов встретился с ним взглядом: внимательные глаза неопределённого цвета, настороженные и одновременно какие-то торопливые, спешащие обшарить всё, и человека, и пространство вокруг. На вид лет двадцать, не больше. Другой значительно старше. Оба в добротных офицерских сапогах. Молодой одет в вельветовую куртку, а пожилой в добротное осеннее двубортное пальто, очень хорошо сидевшее на нём.

Они разминулись. Воронцов решил всё же дотянуть до почты не отдыхая. Двухэтажное здание с синей вывеской постового отделения виднелось впереди, за два дома. Но он вдруг подумал, что, дойдя до почты, не сможет идти назад, и получится… Что может получиться из того, когда на почту приходит раненый, находящийся на излечении в госпитале, а назад идти не может? Чего доброго, не Марье позвонят, а в комендатуру… Тогда он подведёт и Марию Антоновну, и себя. И больше она ему такие прогулки не позволит.

Он перешёл через пустынную улицу и свернул в переулок, ведущий куда-то вниз, как видно, к реке. Потому что снизу тянуло влажной прохладой близкой большой воды. Идти вниз оказалось значительно легче. Правда, потом придётся подниматься вверх. Ничего, подумал он, вырежу палку, и с нею я куда угодно доковыляю. Он вспомнил, как год назад бежал, опираясь на палку, от карателей. Тогда он летел на своём костыле, как на коне. Сколько раз он мог быть убит! Но каждый раз что-то происходило, и он выкарабкивался. Судьба, словно испытывая его, словно приберегая для чего-то, в последний миг бросала соломинку, и соломинка помогала догрести до берега. Почему так происходило? Ведь все, с кем в октябре сорок первого он отрывал первый свой окоп на реке Извери под Юхновом, погибли. Кто там, в тех окопах, кто несколькими днями позже, на Угре и на Шане, а кто совсем недавно. И вдруг он вспомнил, как однажды, когда их группу выслали в боковой дозор и он, командир группы, остановил выходящий из окружения полк майора Алексеева, ему приснился сон. Снилась ему вроде бы Любка, деревенская его подружка, но и не совсем Любка. Снилось какое-то сияние, которое ему показала Любка, и, когда он спросил: «Кто там?», Любка ответила: «Богородица». Потом он спросил: «Я теперь умру?» Но никто ему не ответил. И всё исчезло. И Любка, и то сияние, которое он так и не разглядел, потому что оно не имело каких-либо отчётливых очертаний. Никто ему не ответил на его вопрос. Тогда он очнулся и понял, что спит в окопе, на НП майора Алексеева… Вот почему он был так спокоен в бою. «Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днём… Падут подле тебя тысяча и десять тысяч одесную тебя… но к тебе не приблизится… Только смотреть будешь очами твоими…» Эти слова из Псалтири, которую читал монах Нил день и ночь. И иногда, украдкой подходя к его жилищу, Воронцов слышал в открытое окно его тихое бормотание, порой переходящее в шёпот благодарности. Кого благодарил монах Нил? Небо? Озеро? Тишину, накрывающую и Бездон, и хутор, и песчаную косу, поросшую елями и соснами своей благодатью? Бога? Так ведь всё это, вдруг понял Воронцов: и озеро с отражённым в нём небом, и запах хвои, и мерцание солнечных бликов на песчаном холмике, усыпанном пролесками, и есть Бог. А иной, без Бога, тишина разве может быть? Он вспомнил монаха Нила, его взгляд, его молчаливые долгие стояния на краю берега у озера, его редкие слова, его молчание. Хозяин хутора Иван Степанович как-то сказал Воронцову, когда он спросил о монахе Ниле, что Нил здесь живёт потому, что нашёл Бога… А может, Бог – это тишина? Тишина без выстрелов и стонов раненых. Тишина, в которой отчётливо слышен шорох листвы и свист утиных крыльев. Тишина, которая не разрушает молчание. Воронцов вспомнил курсанта Селиванова, убитого полтора года назад возле Варшавского шоссе неподалёку от станции Мятлево. Селиванов, должно быть, тоже молился о том же. Створка складня Селиванова лежала в его полевой сумке.

Он вздохнул. Душа опустела. И подумал: когда смерть заглянет в твои глаза, поверишь во что угодно.

И всё же Бог – это тишина.

Палку лучше всего вырезать у реки. Там наверняка растут ивы. Из ивы получится прочная палка. Нож у него есть.

Воронцов оглянулся и увидел в конце переулка человека в короткой вельветовой куртке и высоких офицерских сапогах. И сразу же понял, что оглянулся не случайно – он почувствовал пристальный взгляд в спину. Почему он идёт за мной? Через минуту Воронцов оглянулся. В переулке никого не было. Ерунда какая-то, нервы совсем расшатались. Он снова оглянулся. По другой стороне узкой улочки, выложенной булыжником, шла девочка лети десяти, худенькая, с длинными ножками, очень похожая на младшую его сестру. Он даже остановился. Из-под платка смешно, на две стороны, торчали две косички. Видимо, сама заплетала. Вылитая Стеша. Она несла белый бидончик, держа его на отлёте и изогнувшись над ним хрупкой тростинкой своей гибкой фигурки. Он закрыл ладонями лицо, чувствуя слишком сильное нервное напряжение, и некоторое время стоял так. Колени всё ещё дрожали. Но теперь дрожало и всё тело. Надо было успокоиться. Он вздохнул и отнял от лица руки. Никого в проулке не было. Да, передовая в первую очередь ранит не тело. Хотя там, в окопах, этого не замечаешь. Усталость накапливается постепенно. И никуда не уходит. Словно годовые кольца, она наслаивается, уплотняется с каждым новым кольцом, отяжеляя душу. Как, чем разомкнуть эти кольца-кандалы? Наверное, душе надо пожить без войны, среди тишины, чтобы почувствовать в ней свободу. Потому что свобода – это и есть Бог.

Воронцов пошёл дальше. Впереди блеснула отражённым небом река. Белые, умытые ночным дождём лобастые булыжники её сияли. Мощёная дорога обрывалась у воды. Там же, внизу, чернел старыми сваями и прочным настилом причал, сплочённый с мокрыми сваями длинными кривыми скобами. Возле причала, поскрипывая стёртыми и разлохмаченными автомобильными покрышками разного калибра, стоял вплотную причаленный старенький буксир с надписью на помятой носовой части: «Политотдел». У берега, уткнувшись в самодельные бакены, выкрашенные в голубой цвет, колыхались на лёгкой волне лодки. Боже, как здесь было хорошо и пустынно!

Он свернул с мостовой и пошёл вдоль берега. Сырая чёрная земля, похожая на огородную, проминалась под подошвами его сапог. Сапоги ему Лидия Тимофеевна выдала старенькие. Других не нашлось. Он долго чистил их щёткой, потом шлифовал куском шерстяной зимней портянки. Но самая беда, размером они оказались маловаты. И теперь он это чувствовал особенно. Правую ногу сдавливало, словно тесным гипсом. Видимо, он уже стёр пятку.

Дома остались позади. Начиналась пустынная пойма, заросли камыша и ив. Воронцов зашёл в ивняк, выбрал подходящий побег и вытащил из полевой сумки нож. Он сел на старую сухую корягу, выбеленную солнцем и объеденную улитками, отсёк ножом ветки и макушку. Палка получалась удобной, правда, немного тяжеловатой. Ничего, подумал Воронцов, высохнет, станет лёгкой. Он счистил кору и слегка заострил конец. И в это время снова почувствовал пристальный взгляд в спину.

Шагах в десяти от него стояли двое. Те самые, у кого он спрашивал дорогу до почты. Молодой, в вельветовой куртке, и пожилой, в ладном пальто. Рожи постные. В глазах тот особый блеск, который Воронцов видел у бойцов перед атакой.

Воронцов встал. Но молодой тут же, в несколько прыжков, перекрыл ему дорогу назад, к пристани, и, нагнувшись, ловко, с каким-то нарочитым артистизмом, характерным для блатных, выхватил из-за голенища короткий нож.

– Ну что, воин, делать будем? – Он усмехнулся, сразу напомнив блатняка Золотарёва. У этого тоже верхний клык украшала золотая фикса.

Воронцов мгновенно оценил ситуацию: ввязываться с ними в разговор – дело не только бесполезное, но и опасное. У другого, того, пожилого, с бегающими глазами, наверняка тоже есть нож. С двумя ему не справиться. Они уже заняли позицию: один спереди, другой немного правее и сзади, потому что свой нож он держит в правой руке.

– Сумку! Сумку давай! Ну? Что смотришь? Или не понял команды? – Говорил молодой. Пожилой угрюмо молчал. Но командовал операцией, видимо, всё же именно пожилой. Он стоял в десяти шагах позади и немного правее с каменным лицом и, держа руки в карманах ладного осеннего пальто, терпеливо молчал. Ждал.

Конечно, они сразу поняли, зачем на почту со стороны госпиталя бредёт, прихрамывая, лейтенант. Воронцов начал мучительно вспоминать, есть ли в канале ствола патрон. В бою он всегда досылал патрон в патронник, ставил пистолет на предохранитель и засовывал за ремень. Пистолет в бою должен быть всегда под рукой. Перед тем как грузить раненых, он сунул «вальтер» в сумку, а кобуру с ТТ сдвинул вперёд. Её вместе с ремнём сорвало взрывом. Но полевая сумка осталась. Она висела сзади. Есть ли там патроны вообще? Запасная обойма лежит в другом отделении. Достать её он не успеет. Но если достать деньги и швырнуть им, то наверняка появится время, чтобы зарядить пистолет.

– Ладно. Я всё понял. Ваша взяла. – Он нагнулся к сумке и, стараясь двигаться так, чтобы не насторожить их, расстегнул её и нащупал свёрток с тридцатками. Вытащил их и бросил его к ногам.

– Подними, – приказал, поблёскивая фиксой, молодой. – И брось ко мне вместе с ножом.

– Нож прошу оставить. Память о товарище. Думаю, понятно.

– Давай-давай, воин. Мы тебя тоже воспоминать будем.

Пожилой стоял неподвижно, как камень. Он, несомненно, опаснее. Этот – шестёрка. Возможно, у пожилого в кармане не нож, а что-нибудь посерьёзнее.

Воронцов нагнулся за свёртком, сунул нож за шпагат, которым была перетянута увесистая пачка «тридцаток» и кинул всё это в сторону фиксатого. Всё пока получалось так, как он задумал. Свёрток с ножом упал в траву в трёх шагах от фиксатого. Воронцов снова наклонился к сумке, взял её и перекинул через плечо, и, продевая голову под ремень, краем глаза заметил, как пожилой едва заметно кивнул своему напарнику. Тот шагнул к свёртку. И в это время Воронцов рванул из сумки «вальтер» и, щёлкнув предохранителем, навёл пистолет на пожилого.

– Всем лечь на землю! – закричал он и прицелился в лицо пожилого. – Руки из карманов! Ещё одно движение – и я стреляю!

– Слушай, что говорят, Сосок, – сказал пожилой, вытащил руки из карманов и послушно лёг на влажный песок.

Глядя на него, быстро улёгся на землю и его напарник.

Воронцов вначале подобрал свой свёрток. Прихватил и нож фиксатого и тут же с силой отшвырнул его в сторону реки. Пожилой лежал не шелохнувшись. Воронцов подошёл к нему и похлопал по карманам.

– Пусто, кум, – услышал наконец Воронцов его хрипатый голос. – Пусто.

– Лечь на спину! – скомандовал Воронцов.

– Я тебе, начальник, не Зойка штатная, – снова засипел тот, ощерив изъеденные чифирём чёрные зубы, и попытался усмехнуться. Но усмешка у него получилась жалкая, хотя и наглая.

Воронцов ворохнул его ногой и тут же отступил на шаг.

– Второй раз говорить не буду.

– Смотри, кум, стрельнешь, патруль прибежит. Как оправдаешься?

– Выстрел в упор не слышен и за десять шагов. И пальто у тебя подходящее. Материя плотная, дорогая, должно быть. Звук погасит надёжно.

– Понял-понял, начальник. Я пошутил.

Пожилой отвалился на спину, и Воронцов увидел присыпанный песком ТТ. Он бросил в воду и его.

– Сосок, или как тебя там, у тебя какой размер сапог?

– Ты что задумал? – завертел спиной фиксатый.

– Ну?

– Сорок третий.

– Вот и хорошо. Значит, меняемся. Снимай поживей.

Конечно, раздевать, а вернее, разувать пленного – дело последнее. Но Воронцов понял, что в сапогах, выданных ему госпитальным завхозом, он не дойдёт ни до почты, ни, тем более, до госпиталя. Когда-то эта пара солдатских кирзачей, возможно, и соответствовала сорок третьему размеру, но с тех пор, хорошенько послужив своему хозяину в дождь и снег, сапоги усохли, мысы курносо задрались вверх, сплюснулись и упорно не желали распрямляться, съёжившись таким образом размера на полтора.

– Ты что, боец? Желаешь разуть советского человека? Какой же ты после этого солдат?

– Снимай-снимай, советский человек… Я таких советских впереди себя в атаку гнал под автоматом.

– Зачем? – испуганно поинтересовался фиксатый.

– Смерть отпугивал. И от них, и от себя.

– А, понятно. Значит ты, начальник, фраерок битый. Штрафными, что ль, командовал?

Они обменялась вначале правыми сапогами, потом левыми.

– Ну что, в самый раз? Или жмут? А то давай заберу, а ты себе другие найдёшь.

– Ничего, сойдут, – смирившись с потерей, с готовностью согласился фиксатый. Перспектива возвращаться в город босиком его явно не радовала.

– Досчитайте до тысячи и вставайте. – Воронцов оттянул затвор «вальтера»: патрон лежал в стволе. – Не вздумайте встать раньше времени.

– Что ж ты, фраерок, на фронте сапогами приличными не разжился? А? Говоришь, командиром был. Вроде не самый последний начальник, а без сапог.

– А ты почему не на фронте? Ты, с такой харей! Почему? – И Воронцов одним прыжком подскочил к фиксатому и ударил ногой в подреберье.

Фиксатый скорчился от боли, выплюнул кровавый сгусток.

– Ты что! Контуженый?!

– Да. У меня четыре ранения и две контузии. Так что полчаса лежать всем смирно.

Воронцов засунул пистолет в карман, взял палку и пошёл к причалу. Вскоре стал виден буксир «Политотдел» с помятыми боками, обмётанными рыжей ржавчиной. Над ним кружили ослепительно-белые чайки. Он шёл по той же стёжке, которая привела его сюда. С палкой ему было легче. Но на сапоги он старался не глядеть. И ударил он фиксатого зря. Можно было просто уйти.

Почтовое отделение оказалось закрытым. На двери висела бумажка: закрыто до стольких-то часов. Воронцов взглянул на часы. До открытия оставалось пятнадцать минут. Вот почему блатняки пошли за ним. Офицер, явно из госпиталя, идёт к почте – зачем? Посылки в руках нет. Значит, идёт отправлять почтовый перевод. А почта закрыта. Да и офицер попёрся к реке, в безлюдное тихое местечко…

О том, что случилось у реки, он не рассказал никому. Когда же Лидия Тимофеевна, принимая у него одежду, удивилась новым сапогам, он сказал:

– Снял с одного блатного. Обменял. Ваши, из обменного фонда, мне оказались всё же малы.

В ответ Лидия Тимофеевна рассмеялась:

– А ты, сынок, шутник! – И, принимая сапоги, спросила: – А где же оставил казённые?

– Я же сказал: обменял. Они мне немного жали.

Лидия Тимофеевна покачала головой, разглядывая добротные сапоги, пахнущие дорогим гуталином. Они ей нравились.

Глава третья

Фузилёр Бальк до середины октября пролежал в лазарете в небольшом городке на севере Германии. Госпиталь, приютивший их, искромсанных на Восточном фронте, был небольшим. Три палаты, каждая на двадцать человек. Все раненые – солдаты, от рядового до фельдфебеля. Все оттуда, где война оказалась особенно жестокой, и по отношению к ним, солдатам вермахта, и по отношению к противнику, и к гражданскому населению. Там, на Востоке, шла не просто война, там день и ночь, почти нескончаемо, вспыхивая то там, то здесь, длилась чудовищная бойня. И всем им, казалось, что оттуда невозможно вернуться живым, не искалеченным. Ещё год назад Бальк с ужасом и сочувствием смотрел на изувеченных войной, вернувшихся из госпиталей домой. Потерять руку или ногу для него казалось немыслимым. А теперь… В их маленьком госпитале никто никогда не разговаривал о России. Что о ней говорить? Многим из них не хотелось даже думать о бесконечной степи, угрюмых лесах и комариных болотах, о бездорожье и яростных атаках иванов, которые в последние месяцы совсем озверели.

Только однажды сосед по койке, шютце Нойман из подразделения горных стрелков, проснувшись среди ночи, вдруг сказал:

– Представляешь, они не берут пленных.

Нойман неподвижно смотрел в потолок. Его слышал не только Бальк. Ноймана привезли из-под Ленинграда. Он получил несколько пуль в обе ноги. Многим в эту ночь не спалось. Где-то на побережье хлопали зенитки и выли сирены противовоздушной тревоги. В любую минуту могли войти в палату дежурные санитары, включить свет и объявить о срочной эвакуации в бомбоубежище.

Бомбоубежище построили недавно военнопленные иваны из лагеря, расположенного неподалёку. Оно состояло из нескольких блоков, с вентиляцией и освещением, с деревянными лежаками, точь-в-точь такими, какими оборудовались на Востоке землянки и блиндажи.

Никто не ответил Нойману. Но все поняли, что он имел в виду. Их раны потихоньку заживали. После лазарета почти всех ждал отпуск на родину. А после него – снова Россия. Проклятая Россия. Проклятый Восточный фронт, хуже которого в этой кромешной войне, кажется, уже ничего нельзя было придумать…

Они, признаться, тоже неохотно брали пленных. Особенно в последнее время. Иваны не поднимали рук даже тогда, когда положение было уже абсолютно безнадёжным. Конечно, были и перебежчики. Но если первые вызывали в них ярость, то вторые чувство брезгливости. Для того чтобы спустить курок в ближайшем овраге, а значит, и не вести пленных далеко в тыл, в одинаковой мере подходило любое из этих чувств.

Через несколько дней после операции, во время которой хирург вытащил из тела фузилёра Балька сплющенную пулю и множество мелких осколков, по радио сообщили, что на Восточном фронте германские войска начали крупнейшую за всю войну операцию. Лучшие танковые дивизии и корпуса групп армий «Юг» и правого крыла «Центр» в эти минуты наносят сокрушительный удар по обороне русских на фронте от Орла до Белгорода, самолёты люфтваффе постоянно в воздухе. Среди выведенных из строя машин много средних танков Т-34 и тяжёлых КВ. Уже удалось сокрушить первые линии обороны противника. Трофеями ударных частей вермахта и СС стали сотни русских танков, реактивных пусковых установок, тысячи орудий и миномётов. Колонны пленных в настоящее время движутся в германский тыл. В них сотни и тысячи солдат и офицеров армии противника.

И Арним Бальк, и многие другие раненые, кто успел изодрать в окопах на Востоке не один мундир, слушали бодрые сообщения диктора и заявления фюрера внимательно, стараясь при этом уловить подтекст. Нет ли в нём тревожных ноток неопределённости. Они-то знали, что радио и газеты Третьего рейха существуют не для того, чтобы сообщать людям правду. Зачастую задачи Министерства пропаганды заходили в абсолютное противоречие с реальным положением на фронтах.

– Наши «шутки» конечно же разутюжат любую цель, – говорили в курилках те, кто уже не первый раз попадал в госпиталь. – Но если иванов бьют в колоннах, то одно из двух: либо они отходят, а значит, вот-вот займут новый рубеж обороны, либо подтягивают резервы, что ещё хуже.

– Иванов всех не перебить! Они – как саранча!

– У фюрера тоже есть резервы!

– И где же они? Когда нас везли сюда в кровавых бинтах, я что-то не видел наших резервов! Или, может быть, эшелоны со свежими дивизиями резерва были так хорошо замаскированы, что мы их просто не заметили?

– Ты не в ту сторону смотрел, старина. Резерв фюрера лежал на полках рядом с тобой. Не отчаивайся, резерв есть.

– Да, похоже, мы – последний резерв Германии.

На такие шутки отвечали мрачным молчанием или злобным смешком.

– Ещё одного Сталинграда наша армия не выдержит.

Слово «Сталинград» действовало магически. Кто произнёс его, они уже не могли вспомнить. Казалось, оно само прозвучало в плотно набитой перебинтованными телами тесной курилке.

– Уже подчищают тылы. Всех – под метлу! Разве вы не видели, кого прислали с последним пополнением? Больные очкарики и дети! Какие это солдаты? С такими солдатами разве можно наступать?

– Ничего страшного. Все должны воевать. Долг перед родиной обязывает.

– Но дети…

– Выходит, русские сильнее нас?

– Русские не одни. Англичане, американцы, французы, югославы, греки, новозеландцы, канадцы, австралийцы! Все – против нас! Весь мир! Почему так?

– А я говорю, всё дело в том, кто сидит в окопе. Там, на передовой. Нет уже тех парней, с которыми мы шли к Москве.

– Да, их уже нет. Ты прав, старина.

– Вот я и говорю: всё началось там, на Востоке! Там мы нашли все наши несчастья. И они теперь, как чума, как тиф, перекинулись и на побережье, и в Африку, и на Балканы.

– Да, старина, везде туго.

– Россия – проклятое место. Это – заколдованная страна.

– Крестьяне живут там почти в нищете. Вы видели, какие у них жилища? Дети голодные. А ночью они уходят в лес, в партизанские отряды и жгут наше имущество, взрывают мосты, портят связь. Значит, им нравится так жить!

– Рабы. Россия – страна рабов. Они служат большевикам и жидам, что, по сути дела, одно и то же. И к этому привыкли. Они уже не замечают своей нищеты, убожества своего жилья, одежды, скудной еды.

– Те не отнимали у них последнего. Вот в чём причина.

– Просто – рабы. Примитивный народ. Примитивный ум, не понимающий Бога. Низкие потребности.

– Пустое. Вы болтаете о пустом. Сами себя разжигаете тем, чем нас разжигали в тридцать девятом и сорок первом. Россия – великая страна. И нашей армии она не по зубам. Вы говорите, примитивный народ, рабы. А кто же создал величайшую культуру? Их музыка, литература, живопись, архитектура на уровне европейской и даже выше.

– Помолчи, Курт. Мы не знаем, кто прибыл вчера и позавчера…

Они какое-то время курили молча. Но всех волновало одно. Уже никто не подозревал друг друга в пораженчестве. И только иногда такие разговоры прерывал раздражённые голос какого-нибудь пожилого фельдфебеля, воевавшего ещё в Первую мировую войну, который советовал им, соплякам, помолчать и готовиться к выписке прямой дорогой назад, на Русский фронт. Потому что все другие дороги им, побывавшим там, заказаны.

– Сталин дал своим иванам хорошее оружие, – снова начиналось всё сначала. – Ты попадал под атаку их «катюш»? А я попадал.

– Да, танкисты говорят, что в открытом бою с их новыми тяжёлыми танками лучше не встречаться. Даже на Т-34 они установили новую, более мощную пушку.

– Наши «тигры» и «пантеры» значительно лучше!

– Посмотрим. Сейчас они дерутся там, в русской степи. Через день-другой всё решится.

– Когда под Сталинградом рвали на части Шестую, до самого конца шли бодрые сообщения. И чем это кончилось? Правда оказалась ужасной.

– Да, этого не забыть…

Боли в груди ещё донимали Балька. Доктор сказал, что, возможно, все осколки разрывной пули извлечь не удалось. Некоторые из них величиной со спичечную головку и даже меньше, вросли в ткани, и лучше их не трогать. Другое дело, если они начнут беспокоить… Бальк всё понял: доктор оставлял ему шанс в любой момент обратиться к врачу. Доктор был пожилым и добрым человеком. Он понимал всё, возможно, многое, совсем не так, как понимали они. Другую пулю, деформированную от удара в плечевую кость, он подарил Бальку на память. Теперь пуля, вынутая из его тела, лежала в ящике тумбочки среди письменных принадлежностей. Однажды он показал её Нойману. Тот повертел её, взвесил на ладони и сказал:

– Калибр семь – девяносто два! Арним, ты что, попал под огонь своих?

– Нет. Мы отбивали атаку. Я стрелял из schpandeu. Со мною рядом был ротный командир. По пулемёту вёл огонь снайпер. Он многих положил. Ребята потом рассказывали.

– Но пуля-то наша.

– Унтер-офицер Байзингхоф из нашего взвода всегда таскал с собою русский ППШ.

– Ну да, хорошая штука. Ты хочешь сказать, что и в тебя иван пальнул из трофейной винтовки.

– Возможно. Но тогда, тем более, обидно.

– Иваны палят по нас из всего, что стреляет. – Нойман поправил вначале одну, а потом другую затёкшую ногу. Обе ноги были старательно упрятаны в гипсовые коконы, похожие на зимний камуфляж, надетый поверх бриджей. – Однажды мы стояли в небольшой деревушке на берегу Угры. Так называется их река. Дело было недалеко от Юхнова. Это – между Смоленском и Москвой. Мы уселись делить сухой паёк. И вот, представь себе, сидящий вокруг горы консервных банок взвод. И вдруг в эту гору падает русская Ф-1 в чугунной оболочке. Четверых парней мы похоронили сразу. Восьмерых, раненых, отволокли в медпункт. Один тяжёлый. Вряд ли он выжил. Во всяком случае, к нам в роту он уже не вернулся. А меня даже не задело. И что оказалось? Гранату бросил мальчишка. Его тут же поймали. У него в кармане была ещё одна граната. Он не успел вставить капсюль-воспламенитель. Он хотел, видимо, то ли себя взорвать, то ли ещё одну во двор бросить.

– Откуда у них такой фанатизм?

– Они защищают родину. Свои семьи. Жилища. Землю.

– Ну, положим, земля им не принадлежит. Земля в России колхозная. У русских крестьян во владении только один огород. Совсем маленький. У них нет понятия: моя земля. Того корневого чувства, которое в народе всё скрепляет.

– Ты ошибаешься. Иначе бы они не сражались до последнего патрона.

– Так вот, потом мы узнали причину, почему тот мальчишка так поступил. Днём раньше того случая какой-то ублюдок из нашего взвода изнасиловал сестру того маленького русского. Вот он и задумал отомстить. И отомстил. Мы потом выяснили, кто это был. Командир роты приказал помалкивать, хотя сам ему потом спуску не давал. Поручал самую грязную работу. Во время взрыва гранаты его почти не задело. Отделался лёгкими царапинами. За него расплатились другие. Что и говорить, этого маленького русского ивана можно понять. Как бы ты сам поступил, если бы твою сестру или девушку…

– Жаль… – Бальк задумчиво покачал головой.

– Ты о чём? – Нойман снова, поморщившись, поправил свои ноги, стараясь лечь набок.

– Жаль, что тот русский мальчик не успел бросить вторую гранату, – неожиданно сказал Бальк.

Они не разговаривали несколько суток.

В августе стали поступать тревожные сообщения. Оставлен Белгород, Орёл, Хотынец… При упоминании Хотынца и Жиздры фузилёр Бальк вздрогнул. Значит, позиции его полка прорваны, и что с его товарищами, защищавшимися на Вытебети, неизвестно.

– Ничего нельзя понять, – пожимали плечами раненые, сгрудившись у радиоприёмника, стоявшего на столе рядом с портретом фюрера.

– Эти болтливые кретины из Министрества пропаганды…

– Ничего не понять.

– Наступаем мы или уже нет?

– Скоро узнаем.

И действительно, вскоре санитарные эшелоны, прибывающие с Востока в Германию, начали привозить тысячи раненых, искалеченных и умерших в дороге. Эшелоны прибывали из-под Харькова и Чернигова. Раненых сортировали и разбрасывали по госпиталям. Несколько человек привезли и в их корпус.

– Они постоянно бросают в бой свежие части! – рассказывали побывавшие в недрах «Цитадели».

– Нашу Сто девяносто восьмую просто вышвырнули из Белгорода!

– «Восемь-восемь», которую мы прикрывали, подожгла пять русских танков! Шестой сравнял с землёй все три пулемёта и разбил первым же осколочными снарядом нашу противотанковую пушку. Все артиллеристы погибли. Мы даже не смогли похоронить их. Русский тяжёлый танк искромсал позицию осколочными снарядами, изутюжил гусеницами. Трупы артиллеристов невозможно было отделить от земли.

– Там был настоящий ад.

– Мы заняли траншею в полукилометре западнее и нам объявили, что, если мы и здесь не удержимся, расстреляют каждого десятого. Просто построят и – каждого десятого…

– Придержи язык, парень, – сказал кто-то из раненых новоприбывшему.

– Да, за это можно загреметь.

– Самое худшее, что может с нами произойти, нас снова отправят на Восток.

– Так оно и будет, дружище. Наши дивизии стоят там.

– К тому же среди нас нет эсэсманов или «цепных псов»[2]. Ведь нет? Их лечат в других госпиталях. Значит, никто не донесёт.

– Я слышал, что говорили о наших делах офицеры, – рассказывал другой раненый. – Мы дрались две недели. Ни дня отдыха. Даже ночью нас поднимали по тревоге. В тылу тоже не было покоя. Партизаны. Они нападали на наши обозы, в том числе на санитарные. Так вот, через две недели боёв в нашей Тридцать девятой дивизии оставалось всего триста штыков при шести офицерах. И я это слышал вечером, а утром нас пополнили шестнадцатью папашами из обоза и снова бросили в бой.

– Это был ад. Ад. И больше ни с чем это сравнить нельзя.

Вечером Нойман произнёс первую фразу за неделю. Она была адресована Арниму Бальку. Она оказалась короткой, и после неё снова долго можно было молчать.

– Арним, дружище, хорошо, что мы туда не попали. – Нойман произнёс это тихо, почти неслышно, одними губами, так что понять его мог только Бальк, лежавший на соседней кровати.

Раненые, прибывавшие в последующие дни, рисовали унылые картины отступления. Потом заговорили о «Линии Вотана». Появилась надежда, что русских остановят на линии рек Днепр и Десна. Бальк слушал и вспоминал. Однажды, когда воинский эшелон, который вёз их к фронту, проезжал по мосту возле небольшого городка, он увидел крутой правый берег, возвышавшийся над округой на несколько сот метров. Какая великолепная позиция, подумал он тогда. Но кто её теперь будет удерживать? Лучшие дивизии поглотила «Цитадель». Все так говорят, даже офицеры. Первоклассные и хорошо вооружённые дивизии. Такую мощь! Бальк вспомнил леса и перелески, заполненные бронетехникой и войсками. И они не смогли опрокинуть русских? И оказались опрокинутыми сами. Тогда какая же сила напёрла с Востока? И, судя по всему, она не исчерпала себя до конца, а значит, будет продолжать атаковать. Вырвавшиеся из этого ада подтверждают, что русские постоянно наращивают силу удара, вводят в дело новые и новые резервы. Оставалось надеяться только на то, что наступление русских на каком-то этапе всё же выдохнется. Так в своё время произошло под Москвой и под Сталинградом. Правда, тогда германским войскам пришлось дорого заплатить за то, чтобы иваны в конце концов остановились и начали закапываться для обороны.

Бог мой, думал Бальк, Нойман сказал правду. Но что будет с Германией? С нашими семьями? Неужели никто не думает об этом? Гитлер думает обо всём. И он конечно же не допустит катастрофы. Германия победит в этой войне. Хотя остановиться надо было давно, ещё пять лет назад на присоединении Судетской области[3].

Рана уже затянулась, но ещё гноилась через дренажную трубку. Запах гниющей плоти временами донимал Балька. Но это был свой запах. К нему он уже привык. Раненые быстро привыкают к своему состоянию. Особенно когда кругом такие же бедолаги, а то ещё и похуже. Некоторым, конечно, досталось крепко. Бальку повезло. По крайней мере все части тела целы.

Прошло ещё две недели. Наступил сентябрь. Ветер всё ещё дул вдоль моря. Тёплый, свежий, пахнущий водорослями и мокрыми скалами. И однажды Бальку сказали, что через несколько дней его выпишут.

И действительно, спустя два дня рядовой фузилёрной роты Бальк, одетый уже не в больничную пижаму, а в полевую форму, стоял на площади, вымощенной серой брусчаткой. В нагрудном кармане кителя рядом с солдатской книжкой лежало отпускное свидетельство. Перед ним возвышалось здание железнодорожной станции. За плечами торчал ранец с кожаным верхом, в котором лежали солдатские принадлежности и несколько пакетов со свастикой. Пакеты Бальк получил сегодня утром после построения, когда их, выписанных из лазарета, кого обратно на фронт, а кого в двухнедельный отпуск на родину, торжественно поздравили с выздоровлением, напомнили о солдатском долге перед рейхом и фюрером. Когда речи утихли, красивые девушки, видимо, из штата госпитальной обслуги, вручили им всем подарки. Из пакетов приятно пахло. Потом Бальк внимательно изучил подарок от фюрера: в пакетах была колбаса, сыр, ветчина, несколько банок рыбных и мясных консервов. А ещё – две пачки сигарет «Юно».

Возле сквера стоял наряд жандармов. Проходя мимо, Бальк отдал честь. Надменные дармоеды, тыловые крысы, подумал он. Но вступать с ними в конфликт не стоило, это могло закончиться самой серьёзной неприятностью. Когда он шёл к вокзалу, наблюдал такую сцену. Двое отпускников, видимо, хорошенько подвыпившие, фронтовики, потому что за их спинами торчали стволы карабинов К98k с потёртыми прикладами и ремнями, о чём-то спорили с жандармами. Те остановили солдат посреди дороги, проверяли документы, при этом задавали какие-то вопросы. И сами вопросы, и тот тон, каким они задавались, как видно, раздражали отпускников. Те всё больше и больше распалялись. Дело явно шло к серьёзному конфликту. Случись такое на передовой, где-нибудь в окопах на Десне или на Вытебети, уже давно вспыхнула бы драка. Но здесь, в тылу, жандармы, эти проклятые шупо, властвовали безраздельно. Жандармы громко спрашивали. Отпускники громко отвечали. Один из них, с искажённым лицом вдруг начал выкрикивать оскорбления. И тогда старший патруля разорвал отпускное удостоверение и бросил под ноги кричавшего. Солдат мгновенно замолчал, побледнел, вытянулся, резко повернулся кругом и зашагал в сторону берега. Его товарищ, выхватив из рук жандарма листок со своим удостоверением, которое, к счастью, уцелело, побежал следом. Видимо, они прибыли сюда на катере или пароме. Солдаты исчезли возле пирса и больше не появлялись.

Жандарм козырнул в ответ и вдруг окликнул его, Балька, всё это время с любопытством праздного зеваки наблюдавшего происходившую сцену. Пришлось вытаскивать документы. Жандарм возвратил солдатскую книжку и лист с печатью, подтверждающий то, что он следует в двухнедельный отпуск в город Баденвайлер, где проживает его семья, и что срок отпуска заканчивается такого-то числа октября месяца 1943 года. Возвращая документы, он сказал:

– Вам следует постричься, шютце Бальк. Парикмахерская находится в двух шагах отсюда.

Какая сволочь, испуганно и растерянно думал Бальк. Он шёл в сторону вокзала и трясущимися руками запихивал в нагрудный карман френча документы. Сегодня на построении ему вручили долгожданный чёрный знак «За ранение»[4]. Быть может, именно он и помог ему благополучно разминуться с жандармами. Во всяком случае, шупо, рассматривавший его документы, несколько раз скользнул взглядом по его чёрному знаку на отутюженном стареньком мундире.

В парикмахерскую Бальк не пошёл. Не позднее завтрашнего дня он будет дома. А дома у него есть прекрасный мастер – мама. Она всегда стригла его, с возрастом меняя причёску, делая её сложнее и изысканнее. Папу она тоже стригла сама. По этому поводу у неё была семейная шутка: «Своих баранов я буду стричь сама!» Да и денег у Балька на парикмахера не оставалось. Он рассчитал всё. Маме он решил купить хороший подарок. Вообще-то отпускники с Восточного фронта подарки домой не покупали в магазинах, их везли из России в изобилии. Россия для германских солдат вот уже третий год была тем огромным магазином, полевым складом, где можно было взять всё, что пожелаешь, выбрать то, что больше тебе подходит, что может понравиться твоим родственникам или девушке. Но так сложилось, что домой из России он ехал через лазарет. Ему не поменяли даже мундир. Прачки выстирали китель и бриджи, а потом хорошенько заштопали нитками. И нитки, и штопка были идеальными, и то, что мундир прошёл через кропотливые руки штопальщиц, почти незаметно.

На перроне стояли солдаты. Курили, весело переговаривались. Судя по поношенной, но тщательно приведённой в порядок одежде, фронтовики. Видимо, тоже отпускники, подумал Бальк и невольно оглянулся: жандармы стояли всё там же и не обращали ни на Балька, ни на ожидавших поезда никакого внимания. Был бы жив унтер-фельдфебель Штарфе и окажись он здесь, подумал он, чёрта с два бы вы посмели с нами так разговаривать. Но в следующее мгновение он вдруг представил, что жандармы точно так же, как тех двоих, сошедших на берегу с какой-то посудины и на радостях подвыпивших в первой попавшейся на их пути забегаловке, остановили бы и их со Штарфе. И что бы сделал против них пулемётный расчёт МГ-42? Пожалуй, ничего. Точно так же, как тот несчастный, Штарфе отматерил бы их и сделал правильный поворот кругом и, убитый внезапным несчастьем, зашагал бы назад, к пристани, пока не отчалила от берега посудина, которая доставит его назад, в свой полк, в свою роту, в свой взвод, где к тебе относятся по-товарищески и где из-за пары стаканчиков шнапса не будут рвать документы. Да, с этими откормленными кабанами можно разговаривать только в развёрнутом строю. Но там, в окопах, их нет. Ни одной жандармской бляхи за всё время пребывания на передовой он не видел. Это называется: каждый на войне выполняет свою работу. Что и говорить, непыльная работёнка у этих парней. Вон какие загривки отъели. Здесь не заболеешь малярией, не покроешься фурункулами, и здесь тебя не будут пожирать стада вшей и оравы блох. И здесь не поймаешь лбом пулю, как поймал её Штарфе.

На всякий случай он повернул в сторону улицы, где находилась парикмахерская. Но, зайдя за первый же дом, перешёл на другую сторону и, немного выждав и пристроившись к группе солдат и провожавших их женщин, вернулся на перрон.

Как хорошо, что он едет домой!

Бальк закурил. Врач запретил ему курить. Потому что разрывной пулей оказалось задето лёгкое. А это серьёзно. Правда, не так серьёзно, как ночная атака русских, пусть даже и без артподготовки, и ограниченными силами, но всё же – атака, и именно на твоём участке, где твой schpandeu, куда ни крути, главное действующее лицо. А ты, пусть даже второй номер, не просто при нём… Так что можно и покурить. Ему подарили целых две пачки «Юно»! По фронтовым меркам – целое состояние. Всё-таки фюрер Великой Германии о них, своих доблестных солдатах, заботится достаточно хорошо.

Да, теперь думал Бальк, когда я вернусь в свою роту, старик обрадуется. «Ты вернулся, Бальк! – скажет он, глядя из-под своих кустистых бровей, как смотрит на солдат, которых особенно ценит. – Ты лучший солдат фюрера на всём этом чёртовом фронте! – скажет он и похлопает его по плечу. И тут же всучит обмотанный лентами тяжёлый schpandeu и скажет: – Он давно ждёт тебя, сынок. Ты достоин его». И прикажет в течение двадцати четырёх часов подобрать себе второго номера из нового пополнения. Ветеранов он ему в расчёт не даст. Да ветераны и сами не пойдут к нему. И вовсе не потому, что он слишком молод, чтобы заставлять солдата, воевавшего под Вязьмой и Калугой, без конца, когда это нужно и когда не нужно, протирать затвор и приёмник пулемёта, набивать патронами ленты и следить, чтобы в патронную коробку не попадал песок. Просто те, кто побывал в боях, хорошо знают, что такое пулемёт в бою. У пулемёта слишком много врагов, которые тут же бросаются на него: миномёт, противотанковое орудие прямой наводки, снайпер, крупнокалиберный пулемёт противника. А в последнее время иваны наладились стрелять по пулемётным расчётам из своих крупнокалиберных противотанковых ружей. От такой пули со стальным сердечником невозможно укрыться даже за штабелем мешков, наполненных песком или землёй.

Бальк курил, прислушивался к реакции своих лёгких на табачный дым. Под горлом накапливался ком, он щекотал и даже в какой-то мере развлекал, но не беспокоил. Рядом стояла группа отпускников с нашивками мотопехотной дивизии «Великая Германия». Эти парни и здесь, на перроне, чувствовали своё особое положение. Разговаривали громко и так же громко и, как показалось Бальку, нарочито заразительно смеялись своим шуткам. Вокруг них были свалены целые горы чемоданов, чемоданчиков и разнокалиберных баулов. Как будто не чемоданы вовсе, а настоящие повозки выкатились на перрон и образовали затор, сгрудившись в беспорядке вокруг людей, беспечно стоявших там и тут в ожидании эшелона. Целые обозы! Что ж, хорошее настроение было логичным и понятным. Солдаты ехали с фронта. Они возвращались из России. «Великая Германия», если верить сводкам, успешно дралась где-то на Юге, под Харьковом в районе Ахтырки. Судя по багажу, в это охотно верилось. Но почему их занесло сюда, на север? Видимо, здесь родина этих счастливчиков, догадался Бальк. Последняя пересадка перед домом.

Он пускал перед собой синие кольца дыма. Этому занятию его научил унтер-фельдфебель Штарфе. Удивительное дело, с унтер-фельдфебелем Штарфе он воевал всего ничего, а вспоминает его чаще, чем кого бы то ни было. Обаяние личности? Бальк вспомнил эту фразу, суть которой его когда-то интересовала настолько, что он проштудировал несколько книг и погрузился в философские трактаты, которые нашёл в университетской библиотеке на самых дальних и укромных полках. Всё, что он узнал и смог постичь из своих университетских штудий на эту тему, менее всего подходило к его бывшему первому номеру. Но тем не менее Бальк испытывал к своему погибшему товарищу и наставнику именно эти чувства. И тут ничего не поделаешь, в конце концов понял он. Всё надо вначале пережить. Потом придёт осмысление. В том числе и всего того, что мы натворили там, на Востоке. И что ещё натворим и с Европой, и с Германией.

Сине-сиреневые кольца-облака расплывались перед ним. Отдалялись на полметра, там их подхватывал ветер, вырывающийся из-за ближнего пакгауза. И вдруг в самом центре очередного кольца Бальк увидел несколько точек. Точки казались неподвижными, но они увеличились с каждым мгновением. Вот уже можно было разглядеть их боковые отростки. Он мгновенно понял, что это. И тут же, как неизбежное продолжение реальности, на берегу возле пирса захлопали зенитки.

– Воздух!

– Самолёты!

– В укрытие! Скорей! Скорей!

Всё произошло так быстро, что даже он, не единожды переживший налёты русских пикирующих бомбардировщиков и три раза попадавший под штурмовку летающих танков Ил-2, не успел найти лучшего укрытия, чем лечь прямо у края платформы на заплёванную землю, куда сметали всякий мусор с подошв пассажиров. Он уткнулся носом в эту спасительную благодать земли, чувствуя слева, откуда появились самолёты, высокий косяк бетонной плиты. Она-то его и спасла. Взрывная волна и осколки первых бомб скользнули по платформе и, сметая не успевших укрыться и их багаж, чугунные каркасы лавок, выкрашенные в чёрный цвет, и белые гипсовые вазоны с цветами, пронеслись над его затылком и зашлёпали по деревьям примыкавшего к вокзалу сквера.

После первой волны самолётов показалась вторая. Бальк понял, что их удар направлен на станцию. В тупике стояло много вагонов и несколько паровозов под парами. Все они были разбиты сразу же. Оттуда валил пар и чёрный дым мгновенно вспыхнувшего пожара. Загорелись вагоны и цистерны, и с каждой минутой они разгорались всё сильнее и сильнее. На путях, среди разбросанных шпал и вывернутых, искорёженных и забранных в небо рельсов метались какие-то люди. Видимо, охрана и машинисты разбитых паровозов. Бальк понял, что надо делать, чтобы уцелеть. Он вскочил на ноги, перемахнул через низкий парапет, отделявший перрон от сквера, и метнулся в сторону пустыря. Там виднелись глубокие балки, похожие на противотанковые рвы, которые он видел в России. Отличие их от русских противотанковых рвов заключалось лишь в том, что эти давно заросли кустарником и дубами. Пустырь они вряд ли будут бомбить. Только бы успеть. В такие мгновения солдата спасает чутьё, то, что он приобретает за месяцы окопной жизни. Если пуля или осколок не прерывают его опыт. Включается некий неведомый доселе мотор, который направляет солдата туда, куда нужно. Как правило, мотор действует безупречно. Скорость – максимальная.

– Куда? – заорал жандарм, выскочивший откуда-то сбоку. Кажется, это был один из тех, кто остановил его час назад и приказал постричься. Бальк оттолкнул его руку и метнулся в сторону от домов и тротуаров. Жандарм не сидел в окопах под Вязьмой и Жиздрой. У него нет мотора выживания. Он и под бомбами думает о долге. Такие, если попадают на фронт, живут до первого боя.

Самолёты приближались стремительно. Теперь уже более организованно захлопали зенитки на побережье. Но тут же их стрельба потонула в оглушительном грохоте бомбовых разрывов, сливавшихся в сплошной рёв. Значит, бомбят и причал, и госпиталь, и концлагерь. Надо успеть добежать до оврага. Ноги его несли так, как не носили во время тренировок, когда старик бегал за ними с ореховой палкой с намерением огреть каждого, кто споткнётся или окажется менее проворным, чем остальные солдаты его роты и, главное, он сам. Вот уже пошли кусты. Они хлестали его по лицу и рукам. Впереди бежал ещё кто-то. Бежавший впереди тоже, видимо, обладал опытом выживания. У него тоже заработал тот спасительный мотор. Он бежал именно туда, в теснину оврага, переходящую в ущелье. По дну ущелья тёк ручей. Они не успели добежать до отвесной скалы, под которой можно было укрыться, как замелькали тени самолётов, позади и впереди загрохотало так, что земля содрогнулась, и сверху посыпались мелкие камни и земля, какой-то хворост и куски досок. Бежавший впереди упал. Бальк машинально, как не раз делал это в бою, подхватил его, поволок вперёд.

– Скорее! Скорее! Туда!

Товарища нельзя бросать в трудную минуту. Потому что именно он спасёт тебя, когда в переплёт попадёшь ты.

Наконец они доковыляли до неглубокой пещеры и упали на сухой щебень, вымытый водой, которая в ручье, видимо, поднималась после ливней и затопляла пещеру. Взрывы, казалось, приближаются к ним. Сверху сыпались камни. По ущелью потянуло толовую гарь и чёрные струи дыма. Где-то неподалёку полыхал пожар. Одна из тяжёлых бомб разорвалась дальше, в глубине ущелья. Их обожгло взрывной волной, которая пронеслась над ручьём, как смерч, мгновенно испарив всю воду. Они, оторванные от всего мира, обхватили друг друга руками и некоторое время сидели так, прижавшись телами к сырым камням пещеры. Именно пещера спасла их от взрывной волны и камней, продолжавших время от времени обрушиваться сверху.

Но наступил конец и этому ужасу. Самолёты улетели. Кажется, они очнулись не сразу. Первым в себя пришёл Бальк. Он огляделся и увидел, что на него испуганно смотрит девушка. Ну конечно, мгновенно смекнул он, пахнет от неё, не так, как пахнет от солдата. И как он сразу не сообразил?

– Нам повезло. – Он попытался улыбнуться.

Кажется, девушка ещё никак не могла прийти в себя. Зрачки её глаз были расширены. Бальк знал, что такое случается с контуженными.

– Всё в порядке. Вставай. – Он подал ей руку.

Но девушка продолжала неподвижно сидеть, вжавшись своим тонким тельцем в нишу пещеры.

– Туда не стоит пока выходить. – Бальк кивнул вверх. – Я знаю, янки бросают бомбы с замедленными взрывателями. Они срабатывают через несколько минут, а иногда и часов. Очень коварные.

После боя Бальку всегда хотелось есть. Только унтер-фельдфебель Штарфе понимал его. «Это у тебя нервное, парень, – объяснил он ему однажды его недуг. – В таких случаях лучше выпить. Но ты не пьёшь. Это плохо». Конечно, плохо, подумал Бальк, потому что вот сейчас он просто достал бы фляжку и сделал несколько глотков. Но он не пил. От спиртного его выворачивало. Как от вида и запаха трупов, когда он их увидел в первый раз. Тогда блевал весь шестой взвод. Все, кроме унтер-фельдфебеля Штарфе и ещё троих ветеранов. Теперь Бальк не знал, как объяснить этой девушке, случайно оказавшейся рядом с ним, что у него такая болезнь. Есть хотелось всё сильнее и сильнее.

– Да, лучше побыть пока здесь, – сказал он. – Всё равно состав не подадут, пока не расчистят пути и не восстановят стрелки.

Он снял ранец и начал расстёгивать его. Из ранца вкусно пахло колбасой и свежим хлебом. Хлеб, казалось Бальку, пах ещё приятнее, чем колбаса. Может потому, что он напоминал ему родину. Батон был завёрнут в тонкую пергаментную бумагу, которая вся промокла от масла. Всё это он хотел привезти домой нетронутым. Другого подарка для матери у него не было. Но голод есть голод. Да и девушку, с которой ему Бог послал пережить эту бомбёжку, надо было хоть как-то поддержать.

– Хочешь? – Бальк вытащил хлеб. Он знал, что с продуктами сейчас в тылу гораздо хуже, чем на фронте. – Давай, усаживайся, угощайся.

И только теперь Бальк увидел ссадину на её ноге. Кровь залила разорванный чулок и уже засохла. Он знал, что кровь засыхает быстро. Только у мёртвых она не засыхает долго. Он вытащил индивидуальную аптечку, разорвал упаковку бинта.

– Надо перевязать.

– Не надо, – ответила она по-русски, отчего он едва не выронил из рук аптечку.

– Ты что, русская? – И тут он увидел нашивку на её простеньком сером платье с буквами: «OST». – Бог мой! Да ведь ты русская!

– Я сейчас уйду. Я работаю здесь, рядом. – Она пыталась говорить по-немецки.

– Да-да, – кивал Бальк.

Теперь, когда он узнал, кто она… И что, остановил он себя, я должен тащить её в полицейский участок? Сдать первому патрулю? Она ведь не сбежала. Просто прячется от бомбёжки. Так же, как и он. Что тут такого? Но сейчас, когда янки наделали столько бед, в этих тонкостях, пожалуй, никто разбираться не станет. Могут, под горячую руку, эту испуганную беглянку расстрелять, как разведчицу, подававшую сигналы самолётам. Сейчас набежит полиция, гестапо. Начнут разбираться, искать виновных, не принявших своевременных мер и прочее… И всё свалить на эту беднягу.

Бальк вздохнул, посмотрел на русскую и принялся резать колбасу и хлеб. Сделал два хороших бутерброда. Один протянул русской. За другой торопливо принялся сам.

Девушка какое-то время послушно держала хлеб, на который Бальк положил несколько добрых ломтей колбасы, потом, сглотнув, медленно покачала головой и протянула бутерброд назад.

Такие, как эта русская, всегда нравились Бальку. Красивая девушка, подумал он. Но ведь это не просто девушка, а – русская. Бальк знал, что ему, германскому солдату, арийцу, грозит за связь с русской, с неарийкой. Если те же шупо застанут их здесь, в пещере, то могут приписать ему именно это – связь с русской. Да плевать я хотел, в следующее мгновение подумал Бальк и уже теплее взглянул на девушку.

– Ешь, ешь, – сказал он и улыбнулся ей. – Угощайся.

Она откусила краешек и начала неторопливо жевать. И он увидел, какие красивые у неё руки. Таких красивых рук он ещё не видел ни у одной женщины. Он снова улыбнулся и отвернулся, чтобы не смущать её и не волноваться самому. Он попытался целиком переключиться на бутерброд, но это оказалось не так-то просто.

Пуля неслась над землёй, густо изрытой окопами и снарядными воронками. Она замечала, как копошатся внизу люди. Они стреляли друг в друга, таскали раненых и убитых, закапывали в ровики орудия, наводили переправы через речушки и болота, наступали, отступали. Но сейчас они не интересовали её. Надо было сделать облёт окрестностей и решить, что делать дальше…

Глава четвёртая

Утром, когда стихла стрельба и наступающие части прошли на запад, экипаж сбитого Ил-2 и ещё трое танкистов сгоревшего танка, переправляясь вброд через Вытебеть, обнаружили на песчаной косе под черёмуховыми зарослями разведчика. Он стонал, подтягивал к животу ноги и резко распрямлял их. Тело его дрожало, сведённое судорогой, от которой он пытался освободиться. Видимо, он всё ещё пытался выбраться из реки.

– Командир, смотри. Кажись, разведчик. Камуфляж…

– А ну-ка, ребята, давайте вытащим его на берег. – И лейтенант Горичкин первым бросился в воду.

– Мальчишка совсем, – сказал один из танкистов, когда раненого перевернули на спину и начали ощупывать тело.

– Вроде нигде ничего…

– Контужен.

– Давайте-ка быстро режьте палки. Носилки сделаем. В санчасть отнесём. Видать, здорово нахлебался. Набок его надо положить. Давай сюда, на солнце, тут ему лучше будет.

Они вытащили разведчика на берег, положили на нагретую землю. Вскоре он заворочался, и его тут же стошнило зелёной водой и песком. Озноб прошёл, лицо порозовело. Немного погодя он уже попытался поднять голову.

– Лежи, лежи. Ты как сюда попал?

– Полковая разведка… Взвод… Взвод пешей разведки… – бормотал разведчик, захлёбываясь зелёной жидкостью.

– А как зовут тебя, пешая разведка?

– Иванок…

– Иванок? Или Иванов?

– Иванок. Иванок меня зовут.

– Это что, фамилия такая – Иванок?

– Отстань от него. Хреново ему. Пока не проблюётся… Давай-давай, разведка! Пошло-пошло!..

Танкисты выломали подходящие палки и принялись ладить носилки.

Только что заглянувшие в лицо смерти, потерявшие товарищей и свои боевые машины и сами, казалось, чудом избежавшие участи тех многих, лежавших теперь неубранными по берегам Вытебети и там, позади, в лесу, они радовались, что найденный ими мальчик в пятнистом камуфляже разведчика жив, и старались выходить его, помочь всем, чем могли.

– А ну-ка, Елин, – приказал один танкист своему напарнику, – давай свою фляжку.

– Думаешь, можно? Мальчишка ведь.

– Ты слыхал, как этот мальчишка матом ругается?

Они засмеялись. Танкист Елин вытащил из-за пазухи помятую фляжку.

После глотка водки щёки и шея Иванка загорелись, на лбу выступили крупные капли пота.

– Ну вот, – засмеялся танкист. – Сразу и прижилась. Парень что надо. Добро не портит. Хороший танкист будет. Понесли его, ребята.

Иванок попытался встать, но одного желания оказалось мало, и он повалился набок, ткнулся лицом в землю, застонал. Его подхватили крепкие руки и переложили на носилки. Понесли. Он колыхался на прогибавшихся под его телом орешинах. Солнце грело его лоб и щёку, но он почти не чувствовал его прикосновений.

Кругом лежали неубранные тела убитых. Ни в ком он не узнавал ни старшины Казанкина, ни сержанта Евланцева, ни ребят из группы прикрытия. И в нём, словно солнечный луч, пробившийся сквозь мокрую одежду, затеплилась надежда, что разведчики живы, что хотя бы кто-то из них спасся. Ведь не могли же погибнуть все.

Глава пятая

Воронцова выписали из госпиталя в середине октября. Три месяца он пролежал в палате со спёртым воздухом, где раз в неделю кто-нибудь умирал, откуда уносили на очередную операцию и куда потом приносили людей без ног, без рук, куда изредка приходили письма, которые читали вслух по нескольку раз и с которыми засыпали, крепко держа их в руках, как надежду на то, что всё то дорогое, родное и светлое, без взрывов и выстрелов, с чем они однажды, по необходимости, расстались, они ещё обретут. Рай не может быть вечным. Палата, пахнущая гниющими тканями человеческого тела, куда смерть тоже захаживала довольно часто, стала утомлять, и его потянуло на свежий воздух, в окопы.

– На фронт вам ещё рано, – сказала Мария Антоновна. – Надо ещё немного окрепнуть.

– Да ведь ноги у меня больше не трясутся, – попытался пошутить Воронцов. – Смотрите! Вот! И ходить могу без палочки. – Он поставил свою трость в угол и продемонстрировал Марии Антоновне свои вновь обретённые способности.

– Однако ходите с палочкой, – заметила она.

И действительно, из той памятной палки, свидетельницы его нелепой стычки с блатняками, видимо, дезертирами, он вырезал прекрасную трость, отшлифовал её осколком стекла и обжёг на костре.

– Хотите, я вам её подарю?

– Нет уж, – ответил Мария Антоновна. – Вам она ещё послужит. Думаю, не меньше месяца. У вас два варианта: либо мы вас направим в госпиталь для выздоравливающих, либо будете поправлять здоровье дома.

– Домой, – коротко сказал Воронцов.

– А вы уверены, что там вас обеспечат хорошей пищей? Вы понимаете, о чём я говорю? Здоровая и достаточная пища для вас сейчас – самое важное. Подумайте. Я могу вас направить в санаторий для выздоравливающих. Вот там вас действительно очень скоро поставят на ноги. А в деревне… Вы же знаете, как сейчас живёт деревня.

Воронцов знал, как жила деревня. В Подлесном та же картина, что и везде.

– Домой, – упорно повторил он.

Забытым голосом детства, некой волшебной сказкой, вычитанной однажды в старом букваре, пахнущем кладовкой, прозвучало это слово: «Домой». Воронцова поразило оно своей очищенной, изначальной сутью. Ведь именно к ней и стремился он все эти два года. То же самое он видел в глазах других бойцов, чувствовал в интонации речи, когда они рассказывали о своей родине. Тосковать о своём доме и родне на фронте было не принято. Дурной знак: заговорил солдат о жене и детях, о деревне своей, о матери и об отце, глядишь, в первом же бою и упал, а то и вовсе – прилетела в окоп с той стороны шальная пуля калибра 7,92…

Сборы оказались недолгими. Он быстро переоделся. Лидия Тимофеевна подобрала ему гимнастёрку поновее. Шинель он надел свою. Сапоги…

– На твои сапоги уже майор тут один зарился, – призналась завхоз. – Такой надоедливый дядька. Видать, привык на всём готовом, да на добром. Нет, говорю, товарищ майор, это добро не моё, а фронтовика одного, которому не сегодня завтра тоже на выписку.

Воронцов молча намотал новые портянки и натянул сапоги. Сапоги, что и говорить, были добрые. На ноге сидели плотно, при этом ничуть не жали. Видать, с хорошего склада. Может, сняты они с такого же армейского офицера, где-нибудь на тёмной привокзальной улочке, или куплены на барахолке, а туда попали через оборотистого интенданта. Да, кому война, а кому мать родна…

Он попрощался с соседями по палате. Зашёл к Марии Антоновне.

– Прощайте, Мария Антоновна.

– Прощай, Воронцов. Больше к нам не попадай.

– Не обещаю. Лучше к вам, чем…

– Лучше пусть тебя минуют все напасти. Все пули пусть пролетят мимо вас. – И она неожиданно обняла его и поцеловала в щёку.

– Желаю вам счастья, – собрался он напоследок, взволнованный её порывом.

Из госпиталя он вышел уже к полудню. В сквере напротив спорили, подскакивая друг к другу в воинственном азарте воробьи. Тоже что-то не поделили. Под ногами лежали жёлтые и багровые листья. Солнце, сквозившее пологими лучами через липовую аллею, золотило листву, делало её ослепительной. Воронцов оглянулся на окно офицерской палаты и увидел, что клён почти весь облетел. Окно сияло голубоватым отражением вылинявшего, будто застиранного осеннего неба. И в этот линялый осколок неба кто-то смотрел. Воронцов не рассмотрел, кто, но взгляд смотревшего почувствовал и подумал: наверное, лейтенант Бредихин, ему ампутировали обе руки выше локтей. Воронцов махнул рукой и пошёл в сторону вокзала. Оттуда через два часа должны отправляться машины со срочным грузом в сторону Малоярославца. А уж от Малоярославца до дома он доберётся быстро. Если на машине, и без пересадок, то часа три-четыре езды до берёзы. А там, от берёзы, всего-то часа два-три ходу. Но если бегом… Нет, бегом у него теперь не получится. Даже с тростью.

Все эти дни перед выпиской, понимая, что, возможно, отпустят на неделю-другую домой, а может, и вовсе комиссуют из армии или спишут в тыловую службу, он думал, куда же поехать вначале, если судьба всё же пошлёт ему счастье побывать в отпуске. В Прудки? Навестить дочь и Зинаиду с Пелагеиными детьми? Или всё же прямиком домой, в Подлесное? Деньги он им посылал всегда поровну. О том, как живётся им, ни Варя, ни Зинаида в своих письмах ему не писали, но иногда, между строк, или в самом тоне их он чувствовал, что – трудно. Знал и от других бойцов и офицеров, чьи семьи тоже побывали в оккупации, что жизнь на освобождённой территории была тяжёлой. Да если ещё и дома сожжены… Подлесное ни немцы, ни наши, и когда отступали, и когда наступали, не тронули. В Прудках тоже отстроились уже. И домой, к матери, в родное Подлесное сердце рвалось. И в Прудки, к Уле и Зинаиде, к Пелагеиным сыновьям надо заехать. Ведь он поклялся их не бросать. И Зинаиде. И Кондратию Герасимовичу.

И Воронцов в конце концов решил так: если случится добираться перекладными, то заедет в Прудки. А уже потом навестит и своих.

Своих… А разве Улита, Зинаида, Прокопий, Федя, Колюшка теперь не свои ему?

Воронцов шёл по тротуару, выложенному белым известняком. Постукивала его палка. В вещмешке позванивала ложка, которую он неосмотрительно, не по-фронтовому бросил в мешок прямо сверху, и вот теперь она при каждом неосторожном шаге шлёпала по банке. В дорогу ему выдали сухпаёк на несколько дней. Четыре больших банки американской тушёнки, несколько банок рыбных консервов, порядочный кусок сала, маргарин и две буханки хлеба. Рыбные консервы без этикеток. Сардины. Он это знал точно. Такие выдавали ему, как офицеру, в штрафной роте в качестве дополнительного продовольственного пайка. Тяжесть вещмешка радовала. Целый взвод можно накормить таким количеством продуктов. Вот сёстры обрадуются, подумал он, закидывая за спину вещмешок. И сразу решил: половину отвезёт в Подлесное, а другую половину – в Прудки.

Вначале он всё же решил ехать к матери. В Подлесное. На родину. К матери, к сёстрам, к деду Евсею.

Возле железнодорожной станции отыскал склады. Спросил часового, когда отправляются машины на Малоярославец. Тот, увидев его нашивки и ордена, уважительно и весело, как будто на родину им сейчас ехать вместе, ответил:

– А вон, товарищ лейтенант, грузятся! На Малый и поедут! Хотите, я с шоферами переговорю? Ребята все знакомые. Не откажут. – В голосе и несколько суетливых движениях часового чувствовалась та простодушная солдатская готовность не то чтобы услужить, а послужить командиру, пускай даже незнакомому, какую он часто встречал на фронте.

– Спасибо, браток. Я сам. – И он с благодарностью кивнул часовому.

Командовал погрузкой пожилой старшина с кантами и эмблемами интендантской службы. Воронцов поздоровался, предъявил свои документы и сказал, что ему нужно сегодня быть в Малоярославце.

– Из госпиталя? – поинтересовался старшина.

– Да. В отпуск, на долечивание.

– Подкормиться отпустили. Так-так. – Старшина окинул его внимательным взглядом, задержался на мгновение на орденах, которые выглядывали в распах шинели. Было жарко, вот Воронцов и расстегнулся, и, как оказалось, кстати. – А там, видать, и самим есть нечего. А, лейтенант?

Воронцов ничего не ответил.

Погрузка, как понял Воронцов, шла к концу. Шоферы весело переговаривались, пересчитывали ящики, поправляли брезент, заботливо подтыкали края.

– Подчистую списали? Или как? – Старшина снова посмотрел на его ордена.

– Я же сказал, что в отпуск. Через месяц, не позже, переосвидетельствование. А там комиссия решит.

– Комиссия решит – на фронт. Если только что-нибудь с внутренними органами не в порядке.

– Да с органами у меня всё в норме. И с внутренними, и с внешними.

Старшина засмеялся. Подмигнул:

– Женат?

– Пока ещё нет.

– Ну да, молодой ещё. – И крикнул водителю, который закрывал задний борт: – Козлов, возьмёшь лейтенанта до Малоярославца. Понял?

– Не положено. Вы же знаете. – Голос Козлова, меланхоличный, тихий, словно пробовал старшину, словно тянул из него что-то.

– Знаю. Потому и говорю: лейтенант до Малоярославца поедет в твоей машине. Под мою ответственность. А вот в дороге никого не подбирать. В дороге действовать строго по инструкции.

– Всё понял. Будет исполнено. – Козлов расставлял слова редко, старательно, будто штакетины прибивал. Прежде чем прибить, примерял, чтобы косо не вышло. Посмотрел на Воронцова и улыбнулся: – Садитесь, товарищ лейтенант. Стоять-то вам, с палочкой… И разрешите всё же ваши документы. У нас тут хоть и тыл, а война – недалеко.

Воронцов вытащил из кармана удостоверение, справку из госпиталя, предписание и всё, что перед дорогой предусмотрительно сложил в самодельный портмоне на случай проверки документов.

Вскоре выехали. Машины потянулись по разбитой дороге, выбрались на окраину города, за которой потянулся лес – молодые еловые и сосновые посадки, местами, будто съеденные пожаром, вырубленные артиллерийским огнём.

– Где воевали? – спросил водитель, когда они отъехали километра три от города и дорога пошла поровнее, поспокойнее.

– Да тут и воевал, недалеко. На Варшавке. В первую осень.

– С сорок первого, что ль, на фронте?

Воронцов кивнул.

– Тут в сорок первом курсанты оборону держали. – И водитель покосился на Воронцова, будто измеряя ширину его плеч. – Не из них ли будете?

– Из них. Шестая рота. Пехотно-пулемётное училище.

– То-то выправка видна. А ранили где?

– В последний раз под Жиздрой. В июле.

– Во время наступления, что ль?

– Да, вперёд пошли. А они контратаковали. Мы отбились. Стали вывозить раненых, на мину наехали.

– Мины – самая сволочная штука, – оживился шофёр, будто вдруг узнал, что его собеседник земляк. – Я ведь как здесь оказался? Четыре месяца в Казани в госпитале отвалялся! Во куда меня занесло! Половины пальцев на левой ноге нет.

Только теперь Воронцов увидел на его гимнастёрке жёлтую нашивку за тяжёлое ранение.

– Где ж тебя так? – спросил он водителя.

– Тут, недалеко, под Кировом смоленским. В апреле, в прошлом году. Повёз на позиции заряды для дивизионных пушек. А оттуда раненых взял. Весна-то поздняя была. В лесу лощинка. Я её уже переезжал! Вот что интересно! И держал точно по своему следу. Я ж знаю, что такое – мины. На самом выезде – бах! Полуторку мою раскидало. Раненых… Все по берёзкам висят… А я как-то живой остался. Я и санитарка. Рядом сидела. Девчушка, лет восемнадцати. Она-то меня и спасла. Поблагодарить даже её не успел. Хорошо, следом другая машина шла, из нашего автобата. Знакомый водитель. Я ему раз на дороге, под обстрелом, коробку передач помог перебрать. Погрузили в кузов, в госпиталь сразу. Вот теперь в тылу кантуюсь. Может, и тебя комиссуют. – Водитель сунул в рот папиросу, чиркнул спичкой, затянулся. – Ты на фронт-то особо не рвись. Повоевал, хватит. Пускай другие повоюют.

Странное дело, в словах этого пожилого водителя полуторки Козлова была та внутренняя правда, о которой догадывался и он сам, но боялся признаться себе в том, что она в нём засела прочно, что скоро начнёт управлять не только мыслями, но и поступками. Вон сколько здоровых мужиков в тылу! Пусть они теперь повоюют. А война, судя по всему, закончится ещё не скоро. Немцы отступают. Но без боя не отдают ни одной позиции. А каждый бой – это потери. Сколько хороших ребят списал он по форме безвозвратных потерь! Сколько надёжных, толковых и добросовестных солдат! Каждый метр, каждый шаг на запад приходится оплачивать потерями, потерями, потерями. Каждый успех роты, батальона, дивизии – это потери. Воронцов вспомнил, как после каждого боя вычёркивал из списка взвода выбывших. Им тоже всем хотелось домой.

Хорошо просыпаться не в окопе, в следующее мгновение подумал он, давая волю своим внезапным мечтам. А где-то сейчас сидит в траншее взвод, сжал холодными руками винтовки, ждёт команды… Чего там, в холодной траншее можно дождаться? Пули? Малярии? А тыл – вот он. И он – единственная реальность, в которую он теперь вступает. Тыл, где не стреляют, не рвутся снаряды. Куда даже не залетают самолёты. Дорога до дома. Тоже тихая. По ней можно ехать на машине. Можно идти пешком. Как хорошо здесь! Боже, как хорошо! Ни траншеи, ни окрика ротного: «Рота, приготовиться…», ни трассеров навстречу, ни крика стонов и проклятий раненых, которым ты уже не сможешь помочь, потому что во время атаки у тебя, живого, задача другая… Как хорошо теперь ехать на попутной машине, зная, что каждая минута пути, каждый оборот колеса старенькой полуторки, громко похрустывающей на ухабах расхлябанными бортами, приближает тебя к дому, к той долгожданной встрече с родными тебе людьми, о которой тайком, со слезами, не раз думалось на передовой, а потом в госпитале. Дорога. Какая тихая, спокойная дорога! По ней не надо ползти, каждое мгновение думая об опасности получить пулю или осколок. Не надо бежать, пригнувшись, едва не колотя коленками по подбородку. Не надо отыскивать позицию для пулемёта и определять ориентиры для командиров отделений, чтобы те во время движения не разорвали и не смешали взводную цепь. Сиди и спокойно смотри в окно. Можно даже вздремнуть. И госпиталем от него уже не пахнет. Пахнет каптёркой и утюгом. Видимо, Мария Антоновна распорядилась выгладить его новую форму, подобранную из обменного фонда.

Все в госпитале знали, откуда появляется в каптёрке обменный фонд. Конечно, некоторым из частей привозили и присылали новые комплекты одежды и белья. И шинели, и сапоги. Но в основном так называемый обменный фонд создавался из одежды, оставшейся после умерших. А умирали в госпитале каждый день. Гимнастёрка и галифе, в которые сейчас был одет Воронцов, тоже принадлежали кому-то. Надевая обновку, Воронцов внимательно осмотрел и гимнастёрку, и брюки. Но ни следов от пуль или осколков, ни штопки нигде не обнаружил. Впрочем, даже если бы и обнаружил, всё равно пришлось бы одеваться в то, что выдали. Тем более что и Мария Антоновна, и Лидия Тимофеевна для него старались, подобрали самое лучшее, что имелось в наличии.

Мелькали за окном луга, уставленные стожками невывезенного сена. Ветер, давая простор своей силе, будто пробуя её перед осенним ненастьем, когда он станет здесь единственным хозяином, выносил из лесу охапки листьев, пьяно швырял их на дорогу, так что они рассыпались перед полуторкой разноцветными черепками битой глиняной посуды, поблёскивали и мгновенно тускнели. Некоторые тут же замирали, прилипнув к колеям, а некоторые продолжали лететь дальше и замирали только на обочинах в будыльях старой травы. Там они немного погодя потускнеют и начнут постепенно растворяться среди кореньев трав и кустарников.

Теперь Воронцову хватало времени, чтобы рассмотреть окружающий мир природы. Здешний край мало чем отличался от его родины. Те же ольхи и ивы в лощинах и по берегам ручьёв. Лесные поляны, окружённые берёзовыми сростками. Пластовины полей, обрамлённые то оврагами, то лесом, то крышами деревни. Иногда – белым радостным березняком, иногда тёмными елями. От большака то в поле, то в лес уходили узкие просёлки, изрезанные ободами телег и исклёванные конскими копытами. После дожей земля отволгла, потемнела, трава прилегла, и рельеф местности отчётливо проступил в лугах и перелесках, словно обнажая свою вековую суть. Однажды в поле он увидел телегу, которую тянула понурая серая лошадёнка. На соломенной подстилке сидели трое: старуха и двое детей лет по семи-восьми. Воронцов буквально прилип к стеклу, пытаясь разглядеть лица сидевших в телеге. Дети что-то кричали и махали армейским машинам руками. Старуха неподвижно, как изваяние, сидела на передке и смотрела куда-то в сторону, где чернели стога. Она думала свою думу. Кого он, чужой в этом краю, хотел разглядеть там? Чьи лица? Чьи глаза?

Малоярославец – маленький районный городок на реке Луже. Шоссе разрезало его на две части и уходило в хвойный лес на западе, куда клонилось яркое осеннее солнце. Ровно два года назад он, Санька Воронцов, курсант Шестой роты Подольского пехотно-пулемётного училища, проезжал по этому городу той же самой дорогой, в том же направлении. Правда, тогда стояла ночь, глухая, звёздная, с хрустящей свежестью первого морозца. И немец стоял совсем близко. Тогда, выдвигаясь колонной к Юхнову, ни они, ни их командиры толком и не знали, где они встретятся с противником. У Мятлева? На Угре? За Юхновом? Первое боестолкновение произошло на реке Извери возле села Воронки. Там он и его товарищи впервые стреляли во врага. Там впервые пошли в атаку. Первые потери и первые трофеи. Ощущение восторга и ужаса войны, на которую попали и они…

Попутку Воронцов искал недолго. Возле лесопилки загружался подтоварником ЗИС-5.

– Не на Юхнов следуете, мамаша? – спросил Воронцов грузноватую женщину в телогрейке и солдатских шароварах.

Та деловито копалась в моторе и на его вопрос ответила не сразу. Наконец спрыгнула с площадки бампера, посмотрела на Воронцова так, как смотрят на незадачливого напарника, и сказала:

– Да я, папаша, если и старше тебя, то года на три-четыре, не больше. – И вдруг улыбнулась мягкой улыбкой и подмигнула: – С фронта? На побывку?

– На побывку. – Он вздохнул. – Домой.

Уже не первый раз произносил он это слово: «Домой» – и всякий раз оно разливало в душе такое тепло, такой умиротворяющий покой, что хотелось закрыть глаза и лечь на землю, полежать, послушать в себе родную музыку такого простого слова: «Домой, домой, домой…»

– А где ж твой дом? – Она спросила таким тоном, что Воронцов сразу понял, что и эта не откажет подвезти, если, конечно, дорога ей тоже туда – на запад, по Варшавке.

– Уже недалеко. Село Подлесное. – И уточнил, чтобы не упустить удачу, потому что женщина, как ему показалось, потеплела, и появилась надежда, что она едет именно туда, в сторону Рославля: – Недалеко от Спас-Деменска.

– Про село твоё не слыхала. А вот в Спас-Деменске бывала. Я еду до Юхнова. Так и быть, возьму. Вот загрузимся и поедем.

Снова потянулись за окном перелески, поля. То справа, то слева выныривали деревни. Ряды рыжих печных труб с облетевшей побелкой, груды головешек, изрытые окопами и воронками луговины и околицы. Придорожным деревням досталось больше всего. Воронцов вспомнил, как они шли вдоль шоссе, очищая от засевших немцев дом за домом, улицу за улицей, как толкали вперёд орудия. Артиллеристы открывали огонь на первый же выстрел, крушили всё подряд. Стреляли по домам и по другим постройкам, где сидели немцы. А как их оттуда ещё выкуришь?

Некоторые деревни казались брошенными. В других копошились люди. На огородах жгли сухую картофельную ботву. Одетые в лохмотья и солдатские гимнастёрки дети, сгрудившись, палочками раскапывали дымящуюся золу, видимо, отыскивали печёную картошку. Воронцов смотрел на них, и сердце его сжималось от мысли о том, что, быть может, сейчас, точно так же, в Прудках на огороде Петра Фёдоровича Бороницына копаются в горячей, пахнущей печёной картошкой золе Пелагеины сыновья, а где-нибудь рядом стоит Зинаида с его дочерью на руках. С Улитой.

– Твои-то как, живы? – Женщина поправила берет, искоса взглянула на него, напряжённо смотревшего в боковое стекло.

– Мать, сёстры и дед живы. А отец с братом числятся без вести пропавшими. Ещё с первого лета.

– Вот и мой отец пропал без вести. Тоже в первое лето ушёл. Добровольцем, в ополчение. Два письма всего прислал. Где он лежит?

Воронцову не хотелось продолжать внезапно начатый разговор. Наслушался этих рассказов в госпитале. Он отвернулся к боковому стеклу и смотрел на мелькающий березняк, который сиял на солнце своей первозданной юной нежностью.

– Говорят, в плену много народу. Может, и наш папка там. – И вдруг она спросила: – Как ты думаешь, их отпустят домой?

– Кого?

– Пленных. Рано или поздно их освободят. Если с голоду там не перемрут… Куда их тогда? Домой? Или куда?.. Не все ж добровольно перебегали. А, лейтенант, как ты думаешь?

Что он мог знать о том, чего не знал пока никто? Когда они шли вперёд и, случалось, захватывали врасплох немцев, которые не успевали ни вывезти пленных, ни расстрелять их, тут же появлялись офицеры Смерша, приступали к своей работе. И через день-другой он видел кого-то из освобождённых на передовой, в новой гимнастёрке, с винтовкой и полным снаряжением.

У каждого на войне своя судьба. Воронцову так не везло. Правда, однажды его спасла Зинаида. Она буквально из колонны обречённых на смерть, которых гнали в Рославльский лагерь военнопленных, выхватила его и увела на хутор. Как же он теперь может проехать мимо неё?

Воронцов смотрел в окно и ничего не видел. Глаза Зинаиды, её зелёные, глубокие глаза с белёсыми лучиками стояли перед ним, как осенняя вода. Попробуй, перешагни эту глубину… И если перешагнёшь, то что останется в душе? Перешагнуть-то можно. Не такое пришлось перешагивать за эти годы. Страшно вспомнить. Но как тогда жить? Забыть? Прошлое – как сгоревший порох. Тепло только тогда, когда он горит. А потом – один пепел. Дунь на него и – чистое место. Ни пылинки, ни порошинки. Пустырь.

– До Андреенок ещё далеко? – спросил Воронцов, не отрываясь от бокового окна.

– Ты имеешь в виду Андреенский разъезд? Так мы только что его проехали.

– Останови! – закричал он.

– Тихо, тихо, парень. Останавливаю.

Она сбросила скорость и, прижимаясь к обочине, начала притормаживать.

– Что ж ты раньше-то не сказал? До Юхнова, до Юхнова… Вот тебе и до Юхнова…

– Воевал я в этих местах. Кое-кого повидать надо.

– Ох, и чудной ты, парень. Сказал бы… Давай уж довезу. Только ты выйди, посмотри, чтобы я в кювет не заехала.

– Спасибо тебе. Не надо поворачивать.

– Мне ничего не стоит, а тебе… – И она кивнула на его палку, которую он пристроил возле двери.

Он сунул ей банку рыбных консервов. Но она отстранила его руку:

– Я не голодаю. Пайка хватает. А там, куда ты сейчас пойдёшь, этому гостинцу ой как рады будут. Так что счастливо тебе, лейтенант, повстречать живыми и здоровыми всех, кого ты решил тут навестить.

– Спасибо и тебе, сестра.

Она улыбнулась ему тёплой мягкой улыбкой тоскующей одинокой женщины.

– Если что, запомни, я по этому маршруту мотаюсь почти каждый день. Примерно в это время. Или ты уже на Юхнов не поедешь?

– Побуду здесь денька два и поеду. Дом-то мой там. – И он махнул на запад. – Так что, если увидишь меня на дороге, подбери.

– Обязательно. Как тебя зовут-то, лейтенант?

– Александром.

– А меня Надей. – И не в силах преодолеть своего женского любопытства, спросила: – А здесь-то кого решил навестить?

– Дочь! – ответил он и засмеялся, освобожденно радуясь своему решению. – Дочь и невесту!

– Невесту? Может, жену?

– Нет, невесту.

– Чудно, – сказала Надя, глядя на Воронцова через распахнутую дверь. – Чудной ты парень, лейтенант. Дочь есть, а жены нет. Умерла, что ли?

– Погибла. А сестра её воспитывает нашу дочь.

– Понятно. Сестра-то старшая или младшая?

– Младшая.

– Красивая?

– Красивая. Теперь она и есть моя невеста.

– Жениться-то не собираешься?

– Как повезёт! – засмеялся он. – Может, и женюсь!

– Ох, чудной!.. – И Надя захлопнула дверь и со скрежетом включила передачу.

Он перекинул через плечо вещмешок. Поправил полевую сумку. Пистолет переложил в карман шинели.

Шёл он быстро, почти не чувствуя не то что боли, а и самих ног. Как же он мог проехать мимо? Как же он додумался до такого? Тихая радость какой-то новой, счастливой силой наполняла его, возвращала всё то, что, казалось, уже навсегда потеряно, давала надежду на то, что, казалось, уже не придёт никогда.

Андреенки лежали вправо, станция влево. Разъезд был изрыт окопами. Землянку, видать, разобрали на дрова. Из полузасыпанной ямы торчали обломки жердей. Бруствер усыпан позеленевшими гильзами. Здесь, видимо, работал немецкий МГ. Да, подумал Воронцов, неохотно они оставляют свои позиции. Вот и этот разъезд, по всему видать, держали до последнего. Он поддал ногой каску с рунами СС. Лес на восток был сведён метров на сто. Дорога как на ладони. Идеальная позиция для пулемёта. Немного в стороне неровный холмик с повалившимся или выдернутым и брошенным берёзовым крестом. Воронцов сразу догадался, что это за холмик и как он появился здесь. И эта эсэсовская каска, видимо, с креста. Вот и доказательство того, что немцы держали разъезд до последнего. И даже успели похоронить своих.

Село Андреенки разлеглось тремя улицами по берегам двух речушек, сливающихся в одну. В середине села деревянный мост на надёжных толстых сваях, с бревенчатым настилом и продольными досками по колеям. Такие строили немцы. На мосту играли ребятишки. Старшему лет шесть. Он вскинул голову и, увидев незнакомого человека в военной форме, спросил:

– Дядя, ты чей папка?

Воронцов остановился, спросил дорогу на Прудки.

– Пойдёмте, дядя, укажем! – И ребятишки, бросив свои игрушки – несколько гильз от ПТР и обрывок металлической пулемётной ленты, побежали вперёд.

Изредка то один, то другой оглядывались на Воронцова, смотрели восхищённо и спрашивали:

– Дядя, ты кто по званию?

– Дядя, а много ты немцев убил?

Женщина в наглухо повязанном платке, вышла на крыльцо, замерла и неподвижно стояла, провожала его пристальным взглядом.

Когда он вышел за огороды, остановился и оглянулся на село. Дворы уходили вниз, в пойму, оседая всё ниже и ниже в пожухлые осенние травы и заросли сирени и шиповника. На шиповнике рубиновыми слезами сияли, дозревая, продолговатые плоды. Низкое пологое солнце пронзало их насквозь.

До Прудков километров семь-восемь. Два часа ходу. Придёт уже затемно. Конечно, лучше бы переночевать здесь, в Андреенках, а утром, посветлу, идти в Прудки. Но ночевать здесь ему не хотелось. Может быть, именно в том доме, откуда на него смотрела женщина, квартировал кто-нибудь из сотни атамана Щербакова. Или сам Щербаков. Где-то здесь и дом Кузьмы Новикова. Да, Андреенки немцы не тронули, ни одного дома не сожгли. Всё цело. А ночевать негде. Попросишься в какой дом, а там, в семейной рамке, фотокарточка Кузьмы или другого такого же…

Воронцов ещё раз окинул взглядом андреенковские крыши и огороды и пошёл дальше.

Пуля летела вдоль ровной глади воды. Над водой медленно протягивало клочковатый туман. Пуля пронзала его и стремительно летела дальше. Такая тишина, когда замирают обе стороны, и молчат даже дежурные пулемёты, на войне редкость. Казалось, мёртвая усталость прошедших сражений и битв свалила противоборствующие армии, и теперь они спали, видя во сне своих родных и близких. А она снова царствовала над нейтральной полосой. И этой нейтралкой теперь была река. Широкая, больше километра. Какие могучие в России реки!

Глава шестая

Рота старшего лейтенанта Нелюбина подошла к Днепру ранним утром, когда октябрьская темень только-только сдвинулась и начала откочёвывать на запад, постепенно обнажая прибрежные камыши и кромку воды на песчаной косе. Ещё когда сбили в лесу последний заслон, окопавшийся у дороги с тремя пулемётами, с КП комбата по рации вышел на связь командир полка полковник Колчин и приказал:

– Дуй, Нелюбин, с ходу на ту сторону! Приказ понятен?

– Понятен, – ответил он с какой-то дурной радостью, за которую потом сам себя ругал.

Приказ-то понятен. Но как его выполнить? Легко сказать – на ту сторону. Дуй… Как будто тут уже понтоны налажены и берег на той стороне расчищен…

Но потом подумал: все приказы на войне невыполнимы. Но когда берёшься за дело, да обмозгуешь всё со своими непосредственными подчинёнными и бывалыми людьми, когда начинаешь действовать, оказывается, что, коли пошло дело в завязку, то дойдёт и до конца. А когда дойдёт до конца, то на начало не оглядывайся. Начальство мало интересует, какой ценой приказ исполнен. Главное для начальства – исполнен. А уж как и какой ценой… Это его забота. Его, командира роты. Он, да командиры взводов, вот те последние командиры во всей фронтовой иерархии, кто ещё может от напрасной гибели уберечь солдатскую жизнь. Могут-то могут. Но не всегда.

Нелюбин минут пятнадцать щупал в бинокль непроницаемую пелену тумана, надеясь ухватить там хотя бы какой-то предмет, ориентир. Но ничего, кроме вязкой сумрачной мути и бугристой воды, так и не разглядел. Взводные стояли рядом, молчали. И он сказал, не глядя им в глаза, по-прежнему не отрываясь от бинокля:

– Будем форсировать, ребятушки. На тот берег надобно. Так-то. Приказ надо исполнить. – И после короткой паузы, сглотнув нелёгкий ком, внезапно заперший горло: – Каким бы он ни был.

Там же, в лесу, нашли сторожку, разобрали её. Брёвна лёгкие, сухие. Под крышей, видать, стояли лет пятьдесят.

– Берём, берём, ребятушки! – поторапливал Нелюбин свою роту. – Становитесь вчетвером по росту!

С этими плавсредствами и подошла Седьмая стрелковая рота под командованием старшего лейтенанта Нелюбина Кондратия Герасимовича к Днепру ранним утром. Ночная темень только-только сменилась густым туманом. На подходе к берегу, когда вернулась высланная вперёд разведка, доложив о том, что левый берег чист, а на правом постукивают пулемёты и немцы пускают осветительные ракеты, он приказал сложить брёвна по два и сплотить их так, чтобы можно было плыть между ними. Пулемёты, противотанковые ружья, ящики с патронами и гранатами закрепили на брёвнах. Так и вошли в воду, и поплыли на притопленных плотах, и веря, и не веря в то, что они на них доплывут до противоположного берега.

– Ребятушки, – отдал последний приказ Нелюбин, – плавсредства держать вдоль течения. Тогда меньше будет сносить. А начнётся стрельба, будет за чем укрыться.

Конечно, форсировать такую реку, как Днепр, при помощи подручных средств дело рисковое. Да ещё без поддержки. Но, с другой стороны, рассудил ротный, собрав своих командиров взводов, замполита и агитаторов, немцы их пока не ждут. Они сидят на правом берегу, который возвышается, если верить карте и тем разведданным, которыми их снабдили ещё три дня назад, перед этим маршем, на шестьдесят-семьдесят метров, ждут, когда мы подкатим к ним всей своей силой. А сверху им нас расстреливать будет ох как удобно! Берега в тумане не видать, какой он там, вправду ли такой высокий, обрывистый да неприступный. Так что, с другой стороны, если долго не рассуждать, то переплыть по-тихому даже такую реку, как эта, можно. Течение здесь не особо сильное, туман в самой поре, вытянутых рук не видать.

– Так что с богом, ребятушки, – напутствовал уже у воды старший лейтенант Нелюбин. – Держаться командиров взводов. Не разговаривать. Раненым не стонать. Помощь окажем на том берегу. Там наше спасение. Только об этом и думайте. А больше ни о чём. Кто не умеет плавать, привязаться к брёвнам ремнями. Никого не бросать.

Поплыли. Тихие волны мягко шлёпали по брёвнам. Солдаты загребали под углом, стараясь держать на северо-запад. Чтобы не сбиться с курса, взводные посматривали на компасы. Осенняя вода пронизывала до костей. Ещё на берегу, когда сплачивали брёвна, Нелюбин приказал старшине раздать по сто граммов спирта. Кто развёл с водой, получилось как раз по полкружки. А кто и рванул так, единым дыхом.

Кто-то из бывших штрафников пошутил мрачно:

– Днепром запьём, братцы.

– Пошёл ты к чёрту! – ответили ему сразу несколько голосов.

Немцы изредка постреливали из пулемётов, но стрельба велась в основном выше по реке. Там стоял небольшой городок. По берегу, по самой круче, рассыпались окрестные сёла. По данным разведки, в них немцы сидели гуще, гарнизонами. Напротив города – мост. Немцы его не взорвали. Потому что ещё переправлялись на ту сторону их отступающие части. Вот и стерегли его, пропускали запоздавших, вырвавшихся из окружения. Нервничали в тумане. А тут, ниже, пока стояла тишина. Тут они, похоже, пока никого не ждали. На эту ненадёжную тишину и рассчитывал старший лейтенант Нелюбин, выполняя невыполнимый приказ командира полка.

Из тумана проступила чёрная громада пологого холма. Чем ближе к нему подбирался головной плот, на котором грёб ротный со своим ординарцем и пулемётным расчётом ДШК, тем отчётливее виднелись серые облака ивовых кустов и утёсы отдельно стоящих деревьев. Неужто берег? И Нелюбин увидел, как вытянул голову первый номер ДШК старший сержант Веденеев.

В июле, после боя под Хотынцом, их штрафную роту, всем составом, перевели в штат обычной стрелковой и вернули в гвардейский полк Ильи Митрофановича Колчина. Кондратий Герасимович Нелюбин, собрав после боя остатки штрафников и отведя их во второй эшелон, двое суток писал реляции. Никто его не трогал, никто не требовал ни докладов, ни отчётов. Об отдельной штрафной роте будто забыли. Шло наступление. На западе, на севере и на юге гремело так, что шевелилась соломенная крыша на приземистом домике, в котором разместился штаб роты, связисты и старшина. Начал Кондратий Герасимович писать список по форме безвозвратных потерь, и так его разобрало, так больно задёргало сердце, что поплыли перед глазами лица бойцов, вчерашних его товарищей, взводных, наплыли вместе со слезами. Начал опрашивать живых, как и при каких обстоятельствах они видели в последний раз того-то и того-то. На двенадцать погибших, в том числе и на взводных лейтенантов, а также на всех уцелевших написал представления на медаль «За отвагу». Рассудил так: конечно, все они, особенно лейтенанты, пулемётчики и бронебойщики, достойны орденов, но орденов не дадут, а вот документы на медали, может, и проскочат через вышестоящие штабы до самого штаба дивизии. И точно, документы его дошли. Медалей, конечно, никому не дали. Но через неделю, когда тридцать два человека, оставшихся от ОШР, привели себя в порядок, зашили изодранные гимнастёрки и шаровары, выстирали нижнее, выпарили в печах вшей, малость отъелись, пришёл приказ, которого никто и не ожидал: за проявленные мужество, героизм и воинское умение во время прорыва передовой линии вражеской обороны отдельную штрафную роту номер такой-то, такой-то армии, перевести в штат обычной стрелковой и включить в состав такого-то полка… Какие там медали! Где ж родине столько медалей наковать? Их и штабным не всегда хватает. О представлениях они сразу и забыли. Роту реабилитировали. Всю до последнего-распоследнего подносчика патронов. Полным составом. Вот это награда так награда!

И теперь он, гвардии старший лейтенант Нелюбин, плыл со своей ротой на правый берег. Замполит лейтенант Первушин с третьим взводом переправлялся правее. Левее – командир первого взвода лейтенант Кузеванов.

Нет, конечно, это не берег. До берега ещё метров сто. Остров! Просто небольшой речной остров. Говорят, на Днепре их много. И вдруг Нелюбина пронзила мысль о том, что на острове, возможно, засело немецкое охранение. Откроют огонь, порежут роту из пулемёта, и закончится их операция за сто метров до правого берега. Он передал приказ огибать остров левее, ниже по течению. Плоты начало медленно стаскивать вниз. Но на душе у Нелюбина спокойнее не стало.

– Андрей, – прошептал он лейтенанту Кузеванову, – а ты давай к острову с другой стороны. Загребай повыше. Высадись, обследуй. Если у них там охранение, постарайся придавить их без шума. И оставь «горюнова» на западной стороне, наспроть берега, чтобы на всякий случай поддержать нас во время высадки.

Лейтенант Кузеванов на передовую прибыл месяц назад с маршевой ротой. Роту некоторое время придерживали в резерве, во втором эшелоне, а потом раздёргали по взводам в разные батальоны. Кузеванов со своим взводом попал в Третий батальон и сразу же был направлен в Седьмую роту, которая, как он тут же понял, формировалась на базе отдельной штрафной из остатков бывшей Седьмой и штрафной, которым особенно крепко досталось во время летнего наступления.

Плот неслышно ткнулся носом в заиленную косу. Видимо, река поднималась во время августовских дождей, и, уходя с отмелей, оставила барханчики топкого ила. Он быстро отвязал от ствола пулемёта свои сапоги, сунул за пазуху портянки, обулся на голую ногу, махнул пистолетом в сторону низкого кустарника, пригнутого, по всей вероятности, полыми водами и росшего теперь вкось, по течению. Там, приткнувшись тупым носом к коряге, покрытой сухими водорослями, стояла надувная резиновая лодка. Двоих, с автоматами, Кузеванов послал в обход, чтобы, в случае если немецкое охранение не удастся взять без шума, автоматчики смогли прикрыть своим огнём роту. Остальных повёл двумя группами прямо по тропе, которая от лодки вела в глубь острова. Судя по следам, оставленным на илистой тропе, немцев было трое или четверо. Пройдя шагов двадцать, они их и обнаружили.

Охранение составлял пулемётный расчёт. МГ-42 стоял на треноге. Ствол повёрнут на юго-восток, как раз туда, где в это мгновение проплывала Седьмая. Вот она вся – как на ладони. Торчат из воды стриженые головы и мокрые плечи, обтянутые гимнастёрками и вздутыми плащ-палатками – пали без промаха длинными очередями, и роты за пять минут не станет. Лента с золотистыми патронами, покрытыми мелкой дымчатой росой от оседающего тумана, заправлена в приёмник. Пулемётчики спали рядом, накрывшись плащ-палатками. Правее лежали ещё двое, обхватив руками карабины. Вот что спасло Седьмую от неминуемой гибели.

Кузеванов медленно засунул за ремень ТТ, вытащил нож. То же самое сделали и остальные его бойцы. Он наклонился над пулемётчиком, лежавшим справа, одной рукой плотно зажал рот, другой мгновенно дважды ударил в грудь и ещё раз под ключицу сверху вниз. Бил с силой, с какой-то развинченной злостью, которую надо было истратить сразу всю.

Через мгновение всё было кончено.

– Вот так спать на посту… Выражаю всем благодарность. – Лейтенант Кузеванов посмотрел на своих бойцов, на их бледные лица с горящими глазами и почувствовал, что его тошнит и вот-вот может вывернуть. На убитых он старался не смотреть. – У кого близко фляжка?

Ему протянули фляжку с разведённым спиртом. Он сделал глоток. Проглотил пресный ком тошноты вместе с холодным, как днепровская вода, спиртом. Прошептал, сплёвывая горькую слюну:

– Пять минут отдыха.

– Наше счастье, лейтенант, фрицы, видать, тоже несколько ночей не спали, – вытирая подолом мокрой гимнастёрки трофейный нож, шепнул бронебойщик Овсянников.

– Да, раньше нас спешили свой берег занять. – И пулемётчик Москвин кивнул на сапоги лежавших. Сапоги немцев, видать, дня три тому назад вычищенные до блеска, сияли на раструбах широких голенищ остатками гуталина. Снизу же были заляпаны грязью и раскисли от долгой ходьбы по мокрой траве и болотине.

– А видать, недавно сюда перебрались, – хехекнул пулемётчик. – Вот и улеглись на часок-другой. Дурни.

– На наше счастье. А если бы не спали…

Один из группы, бывший штрафник, не раз ходивший в разведку, за «языком», покусывая травинку, сказал:

– Нервно ты воюешь, командир. Бьёшь, как телка обухом. Это ж человек. Тут надо аккуратно. Сонному и рёбра можно пощупать. Сунул под третье ребро – и не охнет…

Кузеванов посмотрел на своего разведчика и отвернулся. Не хотелось ему обсуждать тему, от которой всё ещё мутило. Видимо, разведчик заметил его состояние и на свой манер развлекался, чтобы тоже немного собрать в кулак нервы.

В это время туман перед раструбом немецкого пулемёта на мгновение разошёлся, и они снова отчётливо увидели в узком разрыве полоску дымящейся воды, проплывающие торцы спаренных брёвен, мокрые плечи и каски бойцов, привязанное верёвками и ремнями оружие и ящики с боеприпасами на мостках.

– Москвин, Фаткуллин, вы остаётесь здесь, на острове. С задачей: поддержать нас огнём, если немцы обнаружат переправу. Бейте по пулемётам. Мы вам оставляем лодку. Перетащите её сюда. Когда начнётся стрельба, будет не до неё.

– А что потом? Ну, когда вы там высадитесь? Что нам делать?

– Оставайтесь здесь. Ротный приказал. А там видно будет. Трофей оставляем тоже вам. Перенесите его туда, на ту сторону. Патронов достаточно. Вон сколько понатащили. Харчи, я думаю, у вас тут тоже найдутся. – И лейтенант Кузеванов кивнул на немцев: – Прикопайте их где-нибудь. Днём станет жарко, запахнут.

Нелюбин загребал одной рукой, другой держась за скобу, прочно сидевшую в бревне. Хороший ему достался плот, удобное бревно. И скобу вбили удачно – на внутренней стороне, так что за неё можно было держаться и грести бесшумно, при этом особенно не высовываясь наружу. Сапоги он, как и большинство бойцов, кому уже приходилось форсировать большие реки, снял. Прикрученные проволокой к гранатному ящику, они маячили перед глазами, всякий раз напоминая Кондратию Герасимовичу, что они рядом, он только временно разут, а там, поближе к берегу, можно будет и обуться. Время от времени он вытягивал голову и, сдвинув набок каску, прислушивался. Но слышал только тихие всхлипы воды, бьющейся о бока брёвен, да гул собственной крови в висках. Андрей со своими разведчиками всё ещё не возвращался, и что там, на острове, он не знал. Но тишина, которая напряжённой кровью отдавалась в висках, его всё же обнадёживала. Значит, и у них там всё шло хорошо. Может, никого там не оказалось, на том острове. Хотя он, Нелюбин, обороняйся его рота на том берегу, обязательно бы выслал вперёд охранение с пулемётом. Полковник Колчин сказал, что, возможно, они заняли ещё не весь берег. Может, и так. Но посты с пулемётами и патрули наверняка уже расставлены везде. А что нужно, чтобы перебить их, плывущих сейчас к неведомому берегу без всякого прикрытия и мало-мальской защиты? Да один пулемёт и нужен. Один пулемёт, да при хороших пулемётчиках… Ох ты ж, ёктыть! Нелюбин едва не выругался вслух. В какое-то мгновение он стал замечать, что туман над головой, над продвигающимися вперёд плотами, над покрытыми матовой росой касками его Седьмой стрелковой роты стал светлеть и вроде как розоветь. Это могло означать только одно: там, позади, с родного берега вставало солнце, а значит, туман, спасительный туман, надёжней любой маскировки скрывавший их продвижение к вражескому берегу, вот-вот начнёт рассеиваться. Солнце – первый враг тумана. И правда, спустя несколько минут впереди стало развиднять, и оттуда высоченной горбатой громадой неожиданно выступил берег. Нелюбин услышал, как зашептались солдаты, тоже поражённые видением берега с его неприступной, фантастической высотой, вздымавшейся над простором реки гигантской, почти отвесной стеной.

– Господи, Господи… – услышал он шёпот старшего сержанта Численко, плывшего за соседним плотиком. – …даруемая нам тобою… и в прославление крепкаго твоего заступления, да подаст он стране нашей, боголюбивому воинству ея и всем православным христианам на супостаты одоление, и да укрепит державу нашу…

Молись, молись, Иван, думал Нелюбин, лихорадочно оглядывая всё выше и выше вздымающийся над ними берег, только громко не шепчи, а то услышат, окаянные.

И тут, словно и вправду святой Георгий, которому обращал свою торопливую молитву помкомвзвода Иван Численко, укрыл их своим небесным плащом, чтобы скрыть от глаз неприятеля – надвинулась новая волна тумана. Да такого густого, что плывшие по Днепру солдаты почувствовали его кожей лица. Однако минуту спустя, вначале выше по течению Днепра, а потом и по всему берегу, застучали пулемёты. Проснулись, учуяли, окаянные. Нелюбин окинул взглядом торчавшие из воды головы и мокрые брёвна плотов. Ну, теперь подавай Бог сил поскорее добраться до их берега.

До песчаной косы оставалось каких-то двадцать-тридцать метров, когда над головой пронеслась трасса разноцветных пуль и веером ушла правее, рассыпалась разноцветно, как горсть тугих брызг на солнце. Как и рассчитал Нелюбин, немцы опасались вести огонь в сторону острова. Значит, охранение там всё же выставлено. Но остров молчал. Часть плотов первого взвода снесло левее. И именно они первыми попали под огонь дежурных пулемётов. Немцы стреляли вслепую. Закричали первые раненые, зашлёпала вода. И тотчас сверху удалили три или четыре пулемёта. А вслед за ними разорвалась серия мин. С острова ударил МГ. Ну, теперь конец, ошалело подумал Нелюбин, но, заметив, что трассы с острова уходят вверх, в сторону немецких пулемётов, мгновенно сообразил, что это начал действовать пулемётный расчёт лейтенанта Кузеванова. Только где они раздобыли скорострельный трофей? И уже не таясь и чувствуя пальцами ног гальку твёрдого дна, Нелюбин закричал:

– Ребятушки! На берег! Разом! Налегли-и-и! – Он сразу забыл всё уставные команды и, понимая, что его бойцам, копошащимся в тумане среди высоких фонтанов, поднимаемых взрывами, среди пулемётных трасс, достаточно его ободряющего крика о том, что берег вот он, рядом, в нескольких шагах, ринулся вперёд. Он перекинул через голову свои сапоги – где там, ёктыть, их обувать, некогда, – взвалил на плечо ящик с гранатами, а в свободной руке держа ППШ, поливал берег огнём и жестоко матерился. – Вперёд, ребяты! Наша берёт!

– Быстрей! Быстрей! В мёртвую зону! – кричал кто-то из взводных.

Да нет, не самым проворным оказался Кондратий Герасимович, правее его уже устраивался прямо на песчаной косе старший сержант Веденеев со своим ДШК. И через минуту две коротких, пристрелочных, и длинная, веерная очередь крупнокалиберного пулемёта резанули гребень горы как раз в том месте, где трепетало пламя на дульном срезе скорострельного МГ. Немец замолчал.

– Молодец, Веденеев! Уходи под обрыв! Всем – под обрыв! Ребятушки! – кричал Нелюбин, и под горлом у него зыбало: переплыли, ёктыть, перелезли, теперь бы зацепиться…

Бойцы выскакивали из воды, хватали ящики, оружие, раненых товарищей и бежали к круче. Только несколько плотиков, потерявших своих гребцов, медленно сносило течением вниз. Вокруг них продолжали подпрыгивать высокие фонтанчики. Прозевав высадку, немцы вымещали злобу на беспомощных целях, добивая раненых и рубя тела убитых, лежавших поперёк брёвен.

Основные силы роты собрались под обрывом. Третий взвод, с которым переправлялся замполит Первушин, высадился правее и успел укрыться в овраге, заросшем лозами и кустарником. Это спасло не только группу Первушина, но и всю роту. Овраг оказался в их руках. Не бог весть какая позиция, но всё же – позиция. Есть где укрыться. Есть где сосредоточиться и организовать оборону.

Выше стрельба достигла такой интенсивности, что, казалось, там форсировал реку полк, и теперь немцы всеми силами и средствами, с привлечением артиллерии и миномётов, пытаются сбить его обратно в реку. Быть может, именно это обстоятельство и отвлекло в какой-то момент немцев от горстки бойцов старшего лейтенанта Нелюбина, которая под прикрытием тумана и пулемёта, длинными прицельными очередями бившего с острова, успела выскочить из воды, покинув свои хитроумные плотики, и укрыться в непростреливаемом ни артиллерией, ни пулемётами мёртвом пространстве.

– Уходим в овраг! Передать по цепи – в овраг! – кричал, хрипя остатками голоса, Нелюбин.

Он понимал, что роту надо поскорее загнать под обрыв, увести с косы, которую уже вовсю расчёсывали пулемётные очереди.

– Живее, ребята! Живее! Сейчас опомнятся, закидают гранатами!

– Занимай овраг! Глубже продвигаться!

И тотчас несколько длинных «толкушек» шлёпнулись на песчаной косе. Раздались взрывы. Прижавшихся к обрыву обдало камешником и мокрым песком. Вскрикнули раненые. С острова снова ударил длинными очередями пулемёт Веденеева. Эх, молодчина старший сержант, думал Нелюбин, поглядывая то в сторону острова, то вверх, откуда можно было ждать новых гранат. Но пулемёт Веденеева, видимо, отгонял гранатомётчиков от обрыва. Ну какой молодчина его пулемётчик!

Вскоре рота сосредоточилась в овраге. Немцы постреляли ещё немного, бросили несколько десятков мин, которые разорвались чуть дальше косы, в устье оврага, в болотине, и замолчали.

А правее, и уже вроде как вверху, шёл бой.

Удивительным оказалось то, что ни берег, ни овраг не были заминированы. Не успели. Немцы просто не успели это сделать. Так что прав оказался комполка, выдвинув Седьмую вперёд и приказав ей с ходу форсировать реку.

День прошёл относительно спокойно.

К вечеру прекратился бой и возле города. То ли сбили наших с берега, в Днепр, то ли они всё же закрепились, и немцы взяли паузу, чтобы перегруппироваться. Понять пока ничего толком было нельзя.

Тем временем Седьмая рота окапывалась по склонам оврага. Нелюбин сам расставлял пулемёты. Снова пригодились трофейные миномёты. Для них Кондратий Герасимович приказал копать отдельный окоп, внизу, в самом укромном месте. Там, возле ручья, и установили всё три «трубы». Жаль только, что мин к ним оказалось маловато. Оба плотика, на которых переправляли ящики с минами, перевернуло во время миномётного обстрела. Оставалась надежда, что затонули они на отмели и их можно ещё поднять.

– Вы утопили, вы, ёктыть, и вытаскивайте, – сказал Нелюбин миномётчикам. – Как хотите, а чтоб мины к утру были на позиции. Хотите к немцам ползите, а хотите в речку лезьте…

До ночи они заминировали все подходы к оврагу. На тропинках, возле деревни, установили растяжки. Ночью Нелюбин отправил три группы разведчиков – во все три стороны. Миномётчики отправились на берег. А сам Кондратий Герасимович приказал радисту связаться со штабом полка и доложил обстановку.

– Почему долго не докладывал? – спросил полковник Колчин, и в голосе его чувствовались и раздражение, и удовлетворение действиями Седьмой роты, и беспокойство о дальнейшей их судьбе.

– Соблюдал радиомолчание. Проявлял военную хитрость, – ответил Нелюбин.

– Ладно, хитрец, держись. Как себя ведёт противник?

– Пока тихо. В километре или двух выше по течению почти весь день шёл бой. Выясняю, что там и кто там. Вернётся разведка, доложу. Думаю, им пока не до нас. Но дольше ночи они нас тут терпеть не будут.

– Держись, держись, Нелюбин. Удержишь плацдарм, Звёздочка тебе обеспечена. Золотая Звезда! Понял? Ну что молчишь?

– О Звезде думаю, товарищ полковник.

– Правильно. Думай. И всеми силами и средствами стремись получить её.

– Да я не о том. Гимнастёрка у меня старая. Штаны новее.

– Ну, Нелюбин, матерщинник чёртов! Плацдарм не захватишь, я с тобой разберусь! Шутник мне нашёлся…

Полковник Колчин бросил трубку. Наверное, думает, что я вместо двухсот подъёмных граммов четыреста заложил, подумал Нелюбин. Это были минуты, когда он не боялся никакого начальства. Что ему начальство с таким приказом? От приказа он не отказывался и, считай, наполовину уже выполнил его. Полез в воду без всякого прикрытия и благополучно переплыл на примитивных плотах через Днепр. Но что его ждёт дальше? Что останется от роты, если немцы контратакуют? А они обязательно постараются спихнуть их обратно на песчаную косу, чтобы там расстрелять из пулемётов. Кто выживет? И выживет ли кто? И останется ли живой он сам? Жизнь-то подороже Звезды Героя. Когда комполка бросил трубку, Нелюбин забеспокоился вот о чём: только бы нашлись утопленные мины, потому как без усиления, хотя бы такого, им тут берег не удержать.

Несколько дней назад, ещё на марше, в ротах зачитали приказ: кто первым ступит на правый берег Днепра, закрепится, удержится плацдарм и обеспечит переправу вторых эшелонов, получит высшие награды родины, вплоть до звания Героя Советского Союза. Когда рота пошла вперёд и появился шанс действительно первыми в дивизии перебраться на тот берег Днепра, у старшего лейтенанта Нелюбина нет-нет да и вспыхивал внутри честолюбивый огонёк утереть всем нос и прицепить к гимнастёрки какой-нибудь солидный орден. Но теперь, оказавшись в овраге, окружённом с трёх сторон противником, силы которого пока были неизвестны, а с тыла рекой, ротный об орденах уже не вспоминал. Думал о другом.

Если ночью его усилят хотя бы батальоном, да с орудийной поддержкой. Если помогут штурмовики и тяжёлая артиллерия. Если подбросят боеприпасов и эвакуируют раненых. Если срочно пришлют пополнение, хотя бы пару свежих отделений, и несколько пулемётов. Тогда они, пожалуй, смогут расширить плацдарм и удержать его до прихода дивизии. Но для этого нужно, чтобы сюда прибыли офицеры связи и корректировщики из артиллерийских и авиационных частей. А то ведь лупанут и «горбатые», и «боги войны», и всё по своим, как это не раз случалось.

Первыми вернулись миномётчики. Шли, часто перебирая босыми ногами и оскальзываясь на сырой стёжке, как дети после рыбалки, в пути застигнутые дождём. Нагруженные ящиками, они радостно отдувались и фыркали в темноте, посмеиваясь над тщедушным подносчиком Стёпиным.

– Ну, самоварщики, что там у вас?

– Да вон, Стёпин чуть не утоп.

– Косануть решил. Как налим под камень. Воевать не хочет, товарищ гвардии старший лейтенант.

Миномётчики отыскали боеприпасы на глубине около трёх метров. Ныряли, хватали ящики и волокли их под водой к берегу. Стёпин ухватил свой ящик и долго не выныривал. Астахов и Тарченко бросились за ним. Но тут с берега ударил пулемёт, хлестнула на плеск потревоженной воды дежурная очередь, плеснула в чёрное непроницаемое небо электрическим светом ракета, потом другая. И, пока они не отгорели над кромкой правого берега, миномётчики не выныривали. Стёпина, чтобы не вынырнул под пули, притопили, а потом вытащили за ноги. Лежал потом под обрывом, блевал тиной и илом, пока его товарищи перетаскивали ящики. Там же отыскали и противотанковое ружьё погибшего расчёта.

– Молодцы, – сказал Нелюбин. – Объявляю вам благодарность. Награды выдаю немедля: ступайте к старшине, он вам нальёт по сто граммов. Для сугреву и в порядке поощрения.

Миномётчики сразу повеселели. Вскоре вернулся Сороковетов.

– Ну что, раскулачили старшину? – поинтересовался Нелюбин.

– Раскулачили. – Сороковетов стоял уже обутый, в шинели, накинутой на голое тело. Его время от времени потрясывало. – А что, Кондрат, разведка так и не вернулась? – спросил он, слушая ночь.

Старики, оставшиеся со штрафной, называли Нелюбина кто по имени и отчеству, а кто просто по имени. Ему и самому такое отношение бойцов, с кем прошёл огонь и воды, было по душе. Службу они знали и, когда надо, обращались к нему по уставу. Но случались минуты, когда все уставы расступались перед простыми человеческими отношениями, без которых на фронте было ещё тяжелее, чем без устава.

– Нет пока. Жду.

– Стрельба в деревне была. Небось наши напоролись.

– Не дай бог.

– Там, по реке, трупы плывут. Кто на бревне, кто на плоту… Видать, вверху тоже форсируют.

– Разведка и туда ушла. Вернутся, расскажут.

– А может, если они там закрепились, нам с ними соединиться? А, Кондрат?

– Посмотрим. Но приказа такого не поступало. Полк-то здесь переправляться будет. А там и вся дивизия. Так что пока нельзя нам уходить. Да и позиция тут хоть и паршивая, но всё же какая ни какая, а есть.

Разговаривали они шёпотом, приткнувшись касками друг к другу. Чуть погодя сон начал одолевать обоих. Но Нелюбин спохватился первым и толкнул миномётчика в грудь:

– Сидор! Ты что, ёктыть, спишь на посту?

– Я? Нет, не сплю. Согрелся малость, после наградных, – виновато вздохнул Сороковетов. – А замполит наш где же? Отдыхает?

– Где там! В разведку напросился. Туда, к городу пошёл, где бой был.

– Боевой у нас замполит. Не то что Кац.

Нелюбин ничего не ответил. Пустой разговор, и поддерживать его не хотелось. Но миномётчик, видать, вспомнил бывшего замполита роты неспроста. Зевнул протяжно и спросил:

– Где ж теперь наш героический еврей?

– В штрафбат направили.

– Так ему и надо. Пусть с винтовкой повоюет. Да в атаку сходит. В первой цепи. Слышь, Кондрат, ребята интересовались: а что, в штрафных батальонах одни офицеры?

– Ну да.

– И что, рядовыми в атаку ходят?

– А ты что, приказ двести двадцать семь не читал?

– Нет, не читал, – не дрогнув ни одним мускулом, ни нервом, ответил Сороковетов. – Мне его гражданин прокурор зачитал. Раза три. Пока писарь приговор «тройки» строчил. А в руки ту бумажку так и не дали. Не доверили. А может, сомневались? Думали – неграмотный. Да нет, я расписывался. И что, – снова начал допытываться миномётчик, – говорят, даже полковники в бой с винтовками ходят?

– Ходят и полковники.

– Ой-ёй-ёй! Это ж сколько офицеров надо, чтобы в батальон свести!

– Видать, хватает. Вот не выполнит рота приказ, не удержим мы плацдарм, и мне винтовку дадут. Да новую должность.

– Какую?

– Генеральскую! – усмехнулся Нелюбин. – При винтовке и окопе в полный профиль.

Миномётчик ничего не ответил. Он знал, что на войне всякое бывает, что не поддаётся здравому смыслу, а потому возражать Нелюбину не стал. Сказал только:

– Удержимся, Кондрат. Мины мы из реки все перетаскали. Сунутся, врежем им как следует.

– Нам тут, Сидор, брат ты мой, деваться некуда, кроме как зубами держаться за этот овраг.

– А я бы, Кондрат, будь я маршалом, или кто там в Генеральном штабе приказы пишет, штрафные батальоны по-другому устроил, – сказал вдруг Сороковетов.

– Это ж как, товарищ маршал? Разъясни.

– А вот слушай. Всех политиков, интендантских и всякую тыловую шушеру в один батальон, а строевых офицеров, которых из окопов нахватали, отдельно. А то ж опять что получится: вперёд окопники полезут, а эти обеспечивать их придурятся.

Вверху, за гребнем оврага, застучал немецкий пулемёт.

– Решили, видать, до утра нас не трогать. На рассвете полезут. Ты скажи своим расчётам, чтобы спали по очереди. И вот ещё что: когда до дела дойдёт, минами особо не швыряйтесь. Неизвестно ещё, сколько нам тут, одним-то, сидеть придётся. Припас побереги.

– Неужто батя подкрепление не пришлёт?

– Подкрепление… Дивизия переправляться должна. А когда, неизвестно. Видать, ещё не подтянулись. Пока плоты свяжут, пока то да сё…

– Кондрат, а я всё лейтенанта нашего вспоминаю. Воронцова. Лихой парень был! Штык! Жалко его. Живой он или помер? Как ты думаешь? В живот ему вроде не попало. Самое страшное – в живот. Ох, не дай бог…

– Живой наш Санька. Письмо я от него получил. С последней почтой пришло.

– А что ж ты не похвалился?

– Некогда было.

– И что он пишет?

– Пишет, что в Серпухове на излечении находится. Ноги-руки целы. Внутренности тоже не потревожены. Но на фронт пока не выписывают. Отпуск сулят. Домой поедет.

– Ну, молодец, наш лейтенант! Выкарабкался! Может, ещё встретимся. Если живы будем. В тылу сейчас. Девок щупает. Вот житуха! А, Кондрат?

– У него невеста есть, – возразил Нелюбин. Не по душе ему пришлась грубая вольность Сороковетова.

– Невеста – не жена.

– У Сашки такая невеста, что не хуже жены.

– Невеста, жена… А тыл есть тыл. Когда вокруг тебя девки в белых халатах вьются, про всё забудешь.

– Уж и балабон же ты, Сидор… Лучше ступай да делом займись.

– И с отпуском ему подфартило. А что? Я считаю, отпуск наш лейтенант вполне заслужил. По мне, будь я маршалом…

– Ступай, говорю!

В стороне деревни часто, впереймы, затараторили автоматы. Торопливые, заливистые ППШ. И менее расторопные, но звонкие МР-40. Немецких становилось всё больше и больше. В какое-то мгновение они стали одолевать, брать верх. Но лопнули три или четыре гранаты, и стрельба стала затихать.

– Разведка возвращается, – перевёл дыхание Нелюбин. – Хоть бы все целы пришли. Ладно, Сидор, иди к своим. И помни: на тебя и твоих «самоварщиков» у меня надёжа особая. И – не спать. Не спать, Сидор. После войны выспимся.

Миномётчик невесело засмеялся.

– Эх, будь я маршалом…

Глава седьмая

Воронцов шёл полем. Опирался на свою надёжную палку и оглядывал дальний хвост дороги, лес, наклонившееся к горизонту, будто готовое опрокинуться, небо. Странно ему было идти по дороге, где не нужно было бояться ни пули снайпера, ни миномётного обстрела. Странно и радостно. Дорога не совсем просохла после недавнего дождя, но всё же не была разбита, как те, многие, которыми он в последнее время ходил. Война отсюда ушла, дороги опустели, обезлюдели, и колеи, глубоко прорезанные тягачами, танками и колёсами тяжёлых гаубиц, стали заплывать, крепнуть и даже зарастать гусиной травой и ромашкой. О том, что здесь происходило совсем недавно, напоминали теперь лишь россыпи пустых винтовочных гильз, вдавленных в податливую землю обочины, да брошенные раздавленные противогазные коробки, каски и другое железо войны, непригодное в крестьянском хозяйстве. Потому что всё пригодное было уже собрано жителями окрестных деревень. Народ за время оккупации обнищал, обносился. Некоторые остались без крова и угла. Жили кто в землянках, кто в чудом уцелевших хлевах и баньках и радовались любому приобретению. Пополняли хозяйство всем, чем могли. Правда, у солдатских дорог и в разворочанных снарядами траншеях не особо чем можно было разжиться. Ни плугов, ни кос, ни сеялок война крестьянину не оставляла в его изуродованных полях и лугах…

В лесу совсем не ощущалось осени. Пахло грибами, тёплой, душноватой прелью затянувшегося лета. От земли исходило тепло.

Воронцов прошёл ещё метров сто и в редком березняке, уже наполовину раздетом, осыпавшемся листвой на траву, на дорогу и на заросли черничника, остановился. Как хорошо было здесь! Как хорошо и тихо! Впереди чернел густой непроницаемой стеной ельник. Там перелетали через дорогу и полянку крикливые сойки, поблёскивая бело-сизым пером на крыльях. Ветер замер. Свежо, как в апреле, пахло молодой берестой. Запах бересты смешивался с другим, тоже сильным, горьковатым – пахла листва. Верхний её слой, сияющий нарядным разноцветьем, казалось, ещё продолжал жить жизнью дерева, которое он недавно покинул, но нижний, скрытый от глаз, уже превращался в чернозём.

Воронцов ворохнул листву сапогом. Нижний слой оказался уже совсем чёрным. Природа свой извечный круг свершает молчаливо. Вот и они, там, на передовой, привыкли видеть смерть как обыденное проявление войны. Гибель бойца, стоявшего в соседней ячейке, с которым несколько минут назад разговаривал, смотрел ему в глаза, делился сухарём, воспринимается как нечто, что должно происходить каждый день, потому что это неизбежно, потому что это один из непреложных законов их солдатской жизни. И они ложатся в землю, как берёзовые листья. Слоями. Тех, кто погиб вчера, ещё вспоминают словом или вздохом вроде: «Пулемётчики, в гроб их душу, окоп как уродливо отрыли. Антипов бы этого не допустил…» – «Вот у Семёнова “катюша” была, так он с первого раза прикуривал! А ты тюкаешь, тюкаешь…» Потом стираются и имена, и лица. Под слоем других, новых имён и лиц. Потому что окликаешь живого солдата или рядом идущего товарища. А мёртвого… Что его окликать? Его теперь пускай мать окликает. Или жена. Или дети. А роте, воюющей роте нужны живые. Иначе как выжить тем, кто ещё жив?

Он ещё раз окинул взглядом отсвечивающие желтизной вечернего солнца берёзовые листья, среди которых попадались там и тут багровые и ало-розовые крапины бересклета и крушины, потрогал переложенный в карман «вальтер», поправил его, развернул рукояткой вверх, и зашагал в сторону ельника.

День уже истаивал в небе, и в лесу стояли сумерки. А среди рядов еловых посадок и вовсе загустело, и очертания пней и кустов можжевельника невольно, как в детстве, беспокоили воображение.

Лесные дороги Воронцов любил за то, что они не только примиряли с неизбежностью дальнего пути, но и словно бы разделяли с путником эту необходимость, делили одиночество. Нет, лесная дорога, даже если она и длинна, не так утомительна и тосклива, как, к примеру, полевая. Полевая, как говорил дед Евсей, сперва глаза выест, а потом и ноги истопчет.

Воронцов миновал посадки, перебрался по ольховым кладкам через ручей. Ручей выбегал из лесу, петлял в зарослях черёмушника, позванивал в прохладной тени, среди камней, обросших тиной, и затихал на переезде. Здесь он образовывал продолговатое озерцо, со дна подсвеченное промытым песком и прозрачной, как хрусталь, галькой. Точно такие же светлые речушки и ручьи с переездами и песчаными бродами были и на его родине. Всегда можно было отыскать родник и напиться.

На закраине светлого озерца, на влажном плотном песке отчётливо отпечатались протекторы грузовика, рядом виднелись несколько извилистых лент тележных колёс, неровные лунки конских копыт. Воронцов взглянул на следы и сделал вывод, что, должно быть, их оставила одна и та же телега и один и тот же конь. Левая подкова была стёсана немного набок. Конь подкован только на передние ноги. А правое тележное колесо делает характерную вилюгу – видимо, разболталась втулка, а хозяину либо недосуг её подклинить дубовыми клинышками, как, в случае подобной неисправности, всегда делал дед Евсей, либо он по нерачительности просто плюнул на него. Крутись, родимое, пока не развалишься.

Впереди, шагах в ста, за поворотом и лощиной, заросшей густым ивняком, послышались настороженное похрапывание лошади и редкие голоса. Слов не разобрать, но голоса доносились отчётливо. Разговаривали двое. Один спрашивал, другой отвечал. Теперь Воронцов вспомнил, что последний след вёл именно туда, в сторону Прудков. И вот теперь он либо догнал повозку, либо она уже возвращалась. Он машинально потрогал в кармане рукоятку «вальтера» и прибавил шагу. Но, когда подошёл к лощине, серая в яблоках лошадь уже выходила из-за поворота навстречу. Она тащила широкую немецкую телегу, выкрашенную в темно-зелёный цвет. Из-за крупа лошади виднелась кепка возницы и клинышек поднятого кнута.

Воронцову пришлось посторониться. Он соступил на обочину. Лошадь, кося сизой сливиной глаза, прошла мимо, обдавая Воронцова тёплым запахом своего большого тела. Возница же, как ни странно, выказал гораздо меньшее любопытство, как будто они с Воронцовым сегодня уже встречались и им предстоит встретиться ещё. Лет шестидесяти, грузный, с седой бородой, он скользнул настороженным взглядом по лицу и погонам Воронцова и тут же отвернулся. Воронцов хотел поздороваться, но, встретив этот насторожённый взгляд, передумал. И, когда повозка скрылась за поворотом, он с недоумением подумал: а видел ли он меня, этот седобородый? Смотреть-то смотрел, особенно на погоны и портупею, как будто хотел убедиться, не висит ли на правом боку кобура. И, убедившись, что кобуры нет, а из-за спины высовывается мухор вещмешка, а не приклад автомата, успокоился и отвернулся. Что ж, война научила людей, даже невоенных, реагировать только на опасность. Одинокий путник, без оружия, для седобородого опасности не представлял. И всё же Воронцова не покидало ощущение странности произошедшего. Седобородый всё-таки видел его, даже успел разглядеть. Но слишком неожиданной оказалась встреча, и она застала его врасплох.

Ну и встреча, подумал Воронцов и ещё раз посмотрел назад, где уже никого не было, и даже скрип тележных колёс растаял среди деревьев и кустарников, которые ловили и глушили все окрестные звуки.

Конечно, жаль, что повозка направлялась в противоположную сторону, но, правь возница на Прудки, вряд ли он оказался бы приветливее. Видимо, такой человек. И Воронцов опять сунул руку в карман – пальцы привычно легли на холодную рукоятку пистолета. Шёл и успокаивал себя: случайность, конечно, случайность, просто хмурый неприветливый дядька, да ещё в лесу… А нервы-то стали совсем слабые. Но теперь всё будет иначе. Теперь он почти что на родине. На родине…

Сумерки уже легли и на поляны. Какие-то мелкие пичужки, припозднившись, перелетали через дорогу. Воронцов следил за посверкиванием их упругих округлых крыльев. И тут в конце просеки, отмеченной едва примятой тропой, увидел человека. Он уловил его вначале боковым зрением, а потом, будто пронзённый током, глянул в упор. Рука уже лежала на рукоятке пистолета, палец торопливо ощупывал предохранитель.

Человек сидел на пне. Поэтому казался высоким, почти огромным. Сумерки усугубляли впечатление. Но в осанке, в посадке головы Воронцов мгновенно уловил нечто знакомое. Напряжение сменилось любопытством, а потом и радостью.

– Иванок! Чёрт бы тебя побрал!

– Что? Напугал? – хрипло пробасил Иванок и встал навстречу. – Здравствуй, Курсант. Я знал, что ты появишься. Там тебя давно ждут. – И он кивнул в сторону Прудков.

Они обнялись. Встреча однополчан – всегда радость. Иванок заметно подрос, вытянулся. Ткнулся носом в плечо Воронцова и сказал:

– А ты всё ещё лейтенант?

– Как видишь.

– В отпуск? Или списали подчистую?

– Пока в отпуск. А там… В ноябре – медкомиссия, переосвидетельствование. А ты?

– Ну да, в погонах… А у меня контузия была. Направили домой. Сказали, больше не возьмут. Только через год. И то, если комиссия пропустит.

Разговор быстро иссяк. Потому что оба, отвечая на вопросы друг друга, думали всё же о другом.

– А ты что в лесу делаешь? На ночь-то глядя? – Воронцов посмотрел по сторонам. Рядом с пнём, на котором несколько минут назад сидел Иванок, в траве лежал кавалерийский карабин с потёртым прикладом и самодельным ремнём. Он скользнул рассеянным взглядом дальше, делая вид, что брошенного Иванком карабина, не заметил. Что и говорить, странно его встречали Прудки. До деревни ещё с километр-полтора, а уже столько встреч, о каждой из которой можно думать что угодно.

– Ты мне скажи, как там мои?

Это внезапно вырвавшееся мои прозвучало настолько естественно, что Иванок так же спокойно, даже не взглянув на Воронцова, ответил:

– Все живы и здоровы. Зинка ещё красивше стала. Ребята подросли. А Улька уже по улице бегает.

– Иван Стрельцов так и не вернулся?

– Нет. Не вернулся дядя Ваня. Ни он, ни папка мой. Ни Шура. – Иванок опустил голову, отвернулся.

Помолчали. Иванок спросил:

– Наши наступают?

– Наступают. А вы что, газеты не читаете?

– Читаем. Но ты, может, новости какие знаешь? В газетах же не всё пишут.

– Наши сейчас на Днепре. Под Киевом. Под Чаусами. На Десне. По всему фронту наступают.

– Чаусы – это где?

– Возле Могилёва. Могилёвское направление. Наша дивизия как раз там.

– Вот видишь, вперёд пошли. А мы – тут…

Воронцов похлопал Иванка по плечу и сказал, как бы между прочим:

– Ладно, бери свою драгунку и пошли домой.

И, когда тот поднял карабин и закинул его за спину, спросил:

– Лося, что ль, караулил?

– Лося, – усмехнулся Иванок. И то, как ответил Иванок, и его усмешка, стали ещё одной загадкой, над которой тоже стоило задуматься.

Пока шли до Прудков, Воронцов многое успел выведать у Иванка. Но что касалось лося, то эту тему пока не трогали. Иванок тоже терпеливо помалкивал. И Воронцов не приступал даже намёком.

– Ну что, пойдёшь сразу к ним? Или к нам зайдёшь? – Иванок отпустил ремень карабина и повесил его на плечо прикладом вниз. В таком положении драгунка была почти незаметна.

Разведчик, усмехнулся Воронцов и сказал:

– Сразу пойду.

– Понятно. Они там, в новом доме живут. Возле пруда. Удачи тебе. Завтра зайду. Если не против. – Иванок разговаривал с Воронцовым как равный. И движения его, и жесты были несуетливы и по-мужицки расчётливы.

– Заходи.

– Степаниде Михайловне привет передавай.

– Передам.

Воронцов, с одной стороны, был рад Иванку, с другой, его не отпускало какое-то подспудное беспокойство. Какого же лося стерёг он в лесу, да ещё у дороги, в такой час? Да после того хмурого возницы… А может, именно возницу Иванок и стерёг?

От школы Воронцов свернул в проулок. Там, в конце проулка, белела свежая щеповая крыша. Поставил-таки Пётр Фёдорович новый дом. Осилил. Интересно, осилил ли полы? Или до сих пор живут с земляными? Крыша свежая, ещё не потемнела. Вот и отстраиваются Прудки.

Он шагнул через дорогу, к крыльцу. Издали увидел, что в сенцах горела керосиновая лампа. Жёлтый маслянистый свет её освещал бревенчатую стену, полку с какой-то посудой, женскую фигуру, наклонившуюся над столом с ведром в руках. Воронцов подошёл ближе и разглядел стоявшую в сенцах. В руках у неё была доёнка, сверху накрытая марлей. Зинаида разливала по глиняным крынкам и горлачам молоко. И Воронцову, наблюдавшему за её наклоном головы, за движениями напряжённых рук и спины, показалось, что он чувствует запах не только молока, но и её рук. Вот она стоит в нескольких шагах от него. Та, о которой мечтал все эти месяцы, иногда казавшиеся годами. И вот мечта сбылась. Вот она, Зинаида. Стоит только окликнуть. Сделать несколько шагов. Сбылась ли? Он вздохнул. Неужели она сбылась? Неужели то, что он сейчас видит, что переживает, оказалось сильнее того взрыва под Хотянцом и калёных осколков?

Так он стоял какое-то время, оцепенев, глядя в тот желтый квадрат света, который казался теперь не просто дверным проёмом, за которым творится чья-то чужая жизнь. Воронцов вдруг ощутил, что там, за тем крыльцом, живёт и он, Санька Воронцов, пусть какой-то своей частью, пусть не весь, но там, там… И он всегда там жил. А теперь просто возвращается. Как вернулся бы с сенокоса. Или с поля. К себе домой. К жене. К детям.

Зинаида между тем закончила свою работу. Сдёрнула с доёнки марлю. Повернулась к двери и, как показалось Воронцову, какое-то мгновение напряжённо, вытянувшись всем телом, смотрела в темноту. Неужто почувствовала, что он смотрит на неё? Потом вышла на крыльцо, снова замерла, прислушалась. Воронцов тоже замер. Так замирает снайпер, выбравшись на нейтральную полосу. Зинаида сбежала вниз по ступенькам и, сияя в непроглядной темени белым платком и такой же белой доёнкой, торопливо пробежала по тропинке к ракитам. Воронцов догадался, куда она направилась, – к колодцу. Там, в ракитах, был родник, в который Пётр Фёдорович вставил сруб. Той памятной зимой, когда Воронцов с Кудряшовым забрели в Прудки, спасаясь от немцев, мороза и голода, Пётр Фёдорович как раз и занимался ремонтом своего бочажка. Вытаскивал старые, сгнившие плахи, пахнущие застарелым илом. Плахи глубоко просели вниз и уже не держали наплывавшего с боков грунта. Пётр Фёдорович поменял их на новые, свежие. Вся деревня ходила в этот колодец, чтобы набрать воды для вечернего семейного чая. Колодец так и называли – Бороницын Ключ. Вот к нему-то сейчас и бежала Зинаида.

Воронцов стоял в двух шагах от стёжки, по которой возвращалась от родника Зинаида. Туда она пролетела мимо, даже не взглянув в его сторону. Только ветер слегка колыхнулся ему в лицо и донёс её запах. После света глаза не привыкли к темноте – что она могла увидеть? Но и обратно она шла тоже быстро и тоже на ощупь, изредка соступая с белой стёжки и забредая в тёмную дымную росу. В какое-то мгновение она увидела его, узнала, охнула, и белая доёнка глухо звякнула к её ногам. Зашумела в траве вода. Всего одно мгновение длилось молчание. А в следующее она произнесла его имя. Произнесла без всякого вопроса, как будто заранее зная, что он придёт именно в этот вечер и именно сюда. Он подбежал к ней и обнял, и сразу узнал её тело и её запах. В какое-то шальное мгновение ему показалось, что он целует Пелагею. И даже имя Пелагеи задрожало под горлом. Но только одно мгновение длилось это ослепление.

– Зиночка… Зиночка… – Задыхаясь, он шептал в её волосы одно только слово, одно только имя. Его было достаточно, чтобы выразить всё, что сохранил он для неё и что принёс теперь к ней, в этот поздний неурочный час.

– Вернулся… Ты вернулся к нам… Сашенька… – Она вырывалась из его рук и сама обнимала его, обхватывала голову, оплетала плечи, целовала в глаза и в губы. Он чувствовал её тёплое дрожащее дыхание. Видел её широко раскрытые глаза, в которых были и радость, и изумление, и ещё то, что видел он в глазах её сестры однажды ночью, когда над ними летала бабочка-королёк…

Во дворе скрипнуло.

– Зина! Ты где, доча? – послышался голос Петра Фёдоровича.

– Да здесь я, тятя! – Отозвалась она не сразу, и то, что она запоздало откликнулась, и это «да здесь», произнесённое возбуждённо, радостно, заставили Петра Фёдоровича снова окликнуть её:

– Что там такое, Зина?

– Саша вернулся! – сказала она дрожащим, западающим голосом.

Во дворе на некоторое время воцарилось молчание.

– Какой Саша? – уже тише спросил Пётр Фёдорович.

– Саша! Наш! – снова сказала Зинаида.

– Наш? Неужто Ляксандра? Курсант?

Уже решительно стукнула калитка, послышались торопливые шаркающие шаги. Пётр Фёдорович дважды обошёл их вокруг и сказал:

– Ну-ка, дочь, отпусти. Дай поздоровкаться. Оплела, как хмель… Над ж, и правда приехал. Вот тебе и Топор… – И Пётр Фёдорович засмеялся, то ли вспомнив прозвище, которое когда-то дал Курсанту, то радуясь за дочь и за всё то доброе, которым не обносила их дом скудная жизнь нынешней военной поры.

– Вот, тятя, видишь… Приехал… – Зинаида всхлипывала и смеялась, и снова всхлипывала, будто всё ещё не веря случившемуся.

– А как же вы думали. Приехал. Что я вам говорил? Не тот человек, чтобы родное бросить. А чтой-то от тебя лекарствами пахнет? Из госпиталя, что ль?

– Из госпиталя. В Серпухове лежал.

– Стало быть, ранило. Сильно?

– Сильно.

– Ну, ранило – не убило. Пошли-ка в дом. Тут тебя давно ждут.

В доме, видать, услышав голоса, доносившиеся с улицы, тоже все переполошились. Когда Воронцов переступил порог, возле белой печи, занимавшей добрую половину малой горницы, увидел стоявших в ряд Пелагеиных сыновей. Сбоку стояла мать Зинаиды Евдокия Федотовна. Она держала на руках девочку. Девочка смотрела на него глазами Пелагеи. Это Воронцов отметил сразу. И не только глаза, но и взгляд был Пелагеиным взглядом. В лице, может, и правда было что-то его, отцово. Конечно, что-то было. Зинаида написала правду. А глаза и взгляд – материны.

Евдокия Федотовна что-то шепнула девочке на ухо. Та внимательно и, как показалось Воронцову, недоверчиво посмотрела на неё. Затем Евдокия Федотовна опустила её на земляной пол.

И тут младший Пелагеин сын, Колюшка, подбежал к Воронцову и с криком:

– Папка вернулся! – обхватил его, прижался к шинели и шумно зашмыгал носом.

За младшим двинулся Федя. Он молча ткнулся головёнкой в живот Воронцова и заплакал. Но старший, Прокопий, остался стоять у печи. Он побледнел, вытянулся и не знал, что ему делать. Он узнал Воронцова, и ему тоже хотелось кинуться к нему и обнять, но это был не отец.

А Воронцов смотрел на девочку, которая, видя, что братья не боятся чужого, медленно и косолапо перебирала ножками по земляному полу и тоже приближалась к нему. Затем она остановилась, внимательно посмотрела на него Пелагеиными глазами, словно решая, можно ли доверять этому незнакомому большому дяде в шинели, и внезапно радостно, доверчиво вытянула вперёд ручонки. Воронцов подхватил её и бережно, чтобы не испугать, прижал к груди.

– Вот, Ляксан Григорич, дочка твоя. Сберегли. Своячене руки за это целуй. – Пётр Фёдорович подошёл к столу, сел на лавку и по-хозяйски положил руку на столешницу.

Улита замерла в руках Воронцова, как пойманная птица, которая ещё не знала, добро ли то, что она оказалась в этих крепких, тёплых руках, или ей надо попытаться поскорее из них высвободиться. Зинаида почувствовала настроение девочки и взяла её к себе. Улита тут же радостно обхватила её за шею цепкими загорелыми ручонками. Но в следующее мгновение оглянулась на Воронцова и осторожно улыбнулась и ему. Всё в ней было Пелагеино, не только глаза.

– Ишь, юла. Иди, иди, Улюшка, он тебе не чужой. Кровь-то – манит. – Пётр Фёдорович улыбался – в дом нежданно-негаданно пришла радость. Да ещё какая радость. Не радость, а сама судьба. Вон как у Зинаиды глаза сияют…

В эту ночь Воронцов долго не мог уснуть. Закрывал глаза, гнал от себя видения, внезапно появлявшиеся из серой мглы бессонницы, и думал оторопело: как же я собирался проехать мимо? Как же я мог даже думать об этом? Да, война человека лучше не делает.

В последнее время Воронцов часто слышал: война спишет… Говорили, не пряча усмешки, те, кто пытался простить себе многое. На войне люди подчас позволяли себе такое, о чём в иных, обычных обстоятельствах, и думать бы остереглись. Но теперь перед ними открылись вдруг некие двери, до этого времени запертые, и не просто распахнулись, с них будто опали всё удерживающие запоры и петли, и двери попросту рухнули. Многие моральные нормы оказались поколеблены, потеснены человеческим хотением перед лицом смерти: хоть час, но мой, и война всё спишет… Как ни странно, меньше всего этот принцип действовал на передовой. Там, под пулями, человек тосковал по довоенному, что оставил вынужденно и не навсегда. Солдата укрепляла мысль о семье, о доме. Мужья думали о жёнах и детях. Сыновья – о сёстрах и матерях, о младших братьях и своих невестах, которых нужно защитить. Фронтовики знали: каждый их день в окопе, каждая атака, даже не совсем удачная, – это метры отвоёванной у врага земли. А значит, всё дальше они отгоняют войну от своего дома. Другим же свой дом ещё предстояло отбить у противника. Белоруссия, Украина, Молдавия, Прибалтика, северные области Российской Федерации, запад Смоленской ещё занимали оккупанты.

А родина Воронцова уже очищена от немцев. Здесь уже тишина. Что ж так неспокойно на душе? И встречают его здесь с добрым сердцем, с открытой душой и, быть может, с любовью, выше и счастливее которой ничего нет и быть не может. Но что же так тревожно?

Его положили на широкой лавке, стоявшей в простенке между дверью и окном. Воронцову показалось даже, что это была та самая лавка, на которую его укладывала Пелагея, когда он из бани перебрался в её хату.

За ситцевой занавеской вздыхала Зинаида. Видать, и ей не спалось.

Утром Воронцов проснулся оттого, что услышал за окном голоса. Голоса знакомые.

– Ну что, дядь Петь, дождались своего зятя?

– А ты откель знаешь?

– Знаю.

– Эх, Иван Иваныч, тебе бы в милиции работать!

– В милиции… В милиции пускай инвалиды работают. Я на фронт уйду. Вот немного побуду тут с вами и поеду в райцентр, на комиссию. Вашему-то тоже недолго в тылу прохлаждаться.

– А ты чего пришёл? На работу сегодня что, не пойдёшь?

– Пойду. Я ж не инвалид, выйду и на работу. Нам там немного осталось. К вечеру плуги готовы будут. Железа вот только подходящего нет. Надо бы в лес сходить.

– В лес… Опасно ходить по лесу. Минёры обещались приехать. Расчистят, вот потом и пойдёшь.

– Дело, дядь Петь, не ждёт.

Что-то Иванок задумал. Что-то он и в лесу вчера вечером не договаривал. И этот странный седобородый, выехавший навстречу, как призрак, и не проронивший ни слова… Воронцову сразу показалось всё это связанным в один узел. В узел непростой, путаный-перепутаный. И Иванок наверняка знает, где спрятаны концы того узла.

Воронцов встал. Дети ещё спали. Он слышал тихое посапывание, доносившийся с печной лежанки.

Вышел на крыльцо. Иванок уже сидел на боковой лавке и встретил его таким взглядом, как будто они расстались минуту назад.

– Здорово, товарищ лейтенант.

– Здорово. Ты что так рано?

– Дело есть. – Иванок покосился на Петра Фёдоровича, заводившего в оглобли гнедого коня, которого Воронцов сразу узнал. – Пойдём-ка к пруду.

Они спустились к ракитам, пошли по дороге, ведущей на соседнюю улицу. Именно там, вверху, за ракитами, стоял когда-то Пелагеин двор. Но туда они не пошли. Остановились под ракитами.

– А дело, товарищ лейтенант, вот какое. – Иванок приступал к разговору основательно. – На прошлой неделе пошёл я в лес. Я ж на кузне теперь работаю. Надо было железяку подходящую подобрать, чтобы бороны подлатать. Пошёл. Дай, думаю, самолёт покурочу. Взял зубило, молоток, ключи. Домой возвращался уже ночью. Иду, а возле нашего лагеря, слышу, голоса. Помнишь, землянка где была? Я вначале подумал, что опять из трофейной команды приехали. Они тут всё лето местность обшаривали. Даже землянку разобрали. Правда, там, кроме костей двоих полицаев, ничего не нашли. Нет, смотрю, не трофейщики. Форма на них странная. Одни одеты как партизаны. Кто в чём. И оружие у них наше, ППШ и винтовки. А другие в куртках, штанах с напуском, в ботинках и кепи. Добротное всё, одинаковое, не заношенное, как будто только что со склада.

– «Древесные лягушки», что ли? Откуда они здесь?

– Вот именно, «древесные лягушки»! Чуть погодя, смотрю, забегали. А со стороны Чёрного леса послышался гул мотора. Самолёт. Они побежали на поляну и подожгли кучу хвороста. Потом – другую. Разговаривали и по-русски, и по-немецки. Одного-то я вроде признал. Он в отряде у Юнкерна был, в Андреенках. И голос Юнкерна я, кажись, слышал. Командовал ими Юнкерн. Самолёт пролетел низко. Вернулся назад. Опять пролетел, теперь уже выше. А через минуту опустились два парашюта. Человек и контейнер. Самолёт улетел. Ушли и эти. Костры потушили, разбросали по лесу, а сами тут же ушли. Прямо-таки растворились.

– Кому-нибудь докладывал?

– Никому. Кому тут доложишь? Хотел в райцентр съездить. Но они вроде сами обещались приехать. Вот жду. А время уходит. В деревне никто пока не знает. Даже твой тесть. Молчу. Скажешь – только народ переполошишь. Подумают – казаки вернулись.

– А на Андреенском большаке что ты делал? Карабин у тебя откуда?

– Карабин из землянки. Когда я казаков пострелял, убитых мы с Зинкой в дыру спустили. Туда же я побросал и винтовки. Вот теперь пригодились. Трофейщики их не нашли. Винтовки я в другую дыру засунул, и сбоку землёй присыпал. Казака я точно узнал. Его зовут Кличеня. Знаю, у кого он и жил там, в Андреенках. У Кирюшчихи. Мужа её в сорок первом, под Ельней, убило. Вот и приняла себе нового мужика. Он, гад, и Шуру угонял. И деревню потом грабил. Я его хорошо запомнил.

– Кличеня? Это фамилия или прозвище?

– Может, фамилия. А может, и прозвище. Возле костра так и носился. И Юнкерн, это точно его голос был, называл его Кличеней. Кличеня да Кличеня… Чаще всех ему распоряжения отдавал. Сестру, Шуру, именно он к машине привёл и потом на кузов запихивал. Мать рассказала, за волосы тащил. Измывался, гад. Утром я опять туда ходил. Взял карабин и пошёл. Там у меня патроны были припрятаны… Следов они почти не оставили. Действовали осторожно. Но там, где бегал Кличеня, след я всё же нашёл. Раздавленное муравьище. След отчётливый. Видны все рубчики, все гвоздочки. Кого-кого, а его я его запомнил. А назавтра пришлось ехать с дядей Петей в Андреенки. И там, возле дома Кирюшчихи, на дороге, я увидел точно такой же след.

– Так вот ты какого лося вчера караулил?

– Хочется мне его за волосы потаскать. Живого. Спросить, помнит ли он Шуру Ермаченкову. А потом шлёпнуть, гада. Такие жить не должны. Тем более здесь, в нашем лесу.

– Насчёт шлёпнуть, ты не горячись. Может, обознался.

Иванок усмехнулся.

– Ты что, товарищ лейтенант, труханул? Не хочешь связываться? Ну и ладно. Только помалкивай о том, что я тебе сказал. Сам справлюсь. Я знаю, где их можно подкараулить.

– А что это за человек, с которым ты в лесу на дороге вчера разговаривал?

– Я? Ни с кем я не разговаривал.

– Как не разговаривал?!

– А так. Сидел в кустах и наблюдал за дорогой. Конюх Куприянов действительно проехал мимо. Но он меня не видел. Ни когда ехал в Прудки, ни когда – обратно. А ты что, слышал разговор?

– Слышал. И думал, что это ты разговаривал с тем стариком.

– Вот тебе и загадочка… Конюх-то Куприянов, знаешь, кем Кирюшчихе доводится? Отцом!

– Выходит, я вчера слышал разговор тестя и зятя?

– Выходит, так. Что будем делать?

Воронцова поражал цепкий ум Иванка. Да, полгода в разведвзводе – это полгода в разведке.

– Сколько их было?

– Четверо бегали возле костров и человек пять сидели в овраге. Ещё один спустился на парашюте. Так что не меньше десяти.

– Многовато для двоих.

– Но мы ведь с тобой фронтовики, – подмигнул ему Иванок.

– А ты думаешь, там необстрелянные новички? Надо доложить в комендатуру. Пусть ими Смерш займётся. А у нас и оружия нет.

– Оружие-то найдётся. Вторая винтовка у меня есть. Патронов тоже достаточно. Есть пять гранат, четыре «феньки» и одна противотанковая.

– Они тебя не видели?

– Нет.

В тот же день Воронцов попросил у Петра Фёдоровича Гнедого и вместе с Иванком отправился в райцентр. Петра Фёдоровича спросил:

– Где есть пилорама?

– Только на станции. Там, за путями, в леспромхозе.

И он сказал Петру Фёдоровичу, что решил раздобыть досок для пола. Иванок с матерью тоже жили в недавно отстроенном доме без полов.

– Э, ребята, где ж вы нынче пиломатериал раздобудете… – безнадёжно махнул на их затею председатель колхоза. Уж он-то знал, что доски и тёс отпускаются по строжайшему лимиту, через райисполком, и накладные подписывает сам предрик Павел Савельевич Силантьев. Но Гнедого им всё же дал. – Поезжайте, раз прокатиться захотелось.

Когда проезжали Андреенки, Воронцов кожей спины чувствовал на себе настороженные взгляды местных жителей. Да, это село жило своей жизнью…

Возле моста они встретились со вчерашней повозкой. Седобородый старик Куприянов и на этот раз только скользнул по их лицам рассеянным встречным взглядом.

– Видал? – толкнул Иванок Воронцова в бок, когда они выехали из села.

– Тихое место. – И Воронцов некоторое время смотрел в сторону уходящих за перелесок дворов.

Погодя спросил:

– Смерши их тут не потревожили после ухода немцев?

– А все казаки и те, кто с ними был, смылись. Одни бабы остались. Сочувствующие. Так их тут теперь называют. И обыски были, и облавы. Ничего не обнаружили, ничего не нашли. А следы, как видишь, появляются. Свеженькие.

В райцентре Воронцов пошёл прямо к предрику Силантьеву. Расстегнул шинель, чтобы видны были боевые награды. Полевую сумку на всякий случай оставил под подстилкой в телеге.

Иванок ждал его на улице. И вскоре Воронцов вышел на райисполкомовское крыльцо сияющий, с какой-то бумажкой к руке.

– Вот! Вот наши доски, Иванок! Так что к зиме с полами будете.

Иванок покрутил головой:

– И как ты его уговорил?

– Всё просто! Он в сорок первом был ранен под Юхновом. Наша Шестая рота сменяла их на Извери. Бывший пограничник. Из батальона Старчака[5].

– Выходит, блат у тебя тут?

– Выходит.

– А тебе что, бесплатно доски выделили?

– Почему бесплатно? Вот сейчас оплатим в кассу леспромхоза положенную сумму, и можно будет забирать наши полы!

– А деньги?

– Есть, Иванок, деньги. Есть. Это уже не твоя забота. Я ведь взводным воевал. В штрафной роте. Тройной оклад, плюс выплата за ордена.

Иванок втянул голову в плечи. Потом, уже когда переехали через железнодорожные пути, сказал:

– Как думаешь, война ещё долго продлится?

Воронцов засмеялся:

– Думаю так: до офицера ты успеешь дослужиться, так что домой вернёшься при деньгах.

Иванок тоже улыбнулся. И вдруг спросил, как спрашивают о том, что уже в прошлом и что уже не пытались ни вернуть, ни исправить:

– А что ж мы в комендатуру не заехали?

– Незачем нам туда ехать. Ты же сам понимаешь. Ну, пришлют они взвод. Начнут лес прочёсывать. Выйдут на хутор…

– Тебе Зинка рассказала?

– Рассказала.

– Как думаешь, Юнкерн про хутор знает? А может, они там живут?

– Вряд ли. Зина с Прокошкой парашютистов встретили в другом месте, далеко от озера. А пока они гостили там, тоже было тихо. Место укромное. Не хуже Красного леса. Одна надежда, что не нашли.

– С самолёта всё видно.

– Это так. Надо нам туда как-то съездить. Не знаешь, сёдла у Петра Фёдоровича есть?

– Есть. Как раз два седла. Немецкие, кавалерийские. Председатель наш человек запасливый. У трофейщиков за самогон выменял.

– Если сегодня доски привезём, завтра поедем на хутор.

Иванок вскочил на колени, обхватил рукой Воронцова и сказал:

– Ну, Сашка, весёлый ты парень! Хорошо, что ты приехал. А то мне в деревне, со стариками и бабами… Значит, завтра в разведку.

– Винтовки хорошенько почисти и смажь. Патроны тоже протри. Они у тебя в обоймах? Или россыпью?

– И в обоймах, и россыпью.

– Обоймы тоже прочисти. Чтобы нигде ни песчинки.

– Слушаюсь! Будет сделано!

С запиской от Силантьева их встретили так, как встретили бы на армейском складе с приказом от командующего армией. И через полтора часа они уже гнали Гнедого, поспешая за тяжёлым ЗИСом, до края бортов нагруженным доской-пятидесяткой. Завскладом приказал грузчикам брать доски из сухого штабеля. Такие можно сразу строгать и стелить пол.

Бой, произошедший между оборонявшими берег и форсировавшими реку, пуля наблюдала сверху. Ей вдруг захотелось посмотреть, каковы укрепления на высоком берегу над обрывом. Чем выше она поднималась над широким полем реки, тем виднее становилась общая картина происходящих и назревавших событий на линии «Восточного вала». На западном берегу проводилась лихорадочная перегруппировка. Танковые и моторизованные колонны двигались то вправо, то влево. Они концентрировались в нескольких километрах в глубине обороны. Там же занимали заранее подготовленные позиции артиллеристы. И только пехота подтягивалась ближе к Днепру, занимая передовые линии траншей. А с другой стороны к реке стремилась другая масса войск. Тягачи тащили тяжёлые гаубицы. Конные запряжки выбивались из сил, выволакивая из грязи длинноствольные противотанковые орудия. По большакам, растянувшись на многие километры, двигались танковые колонны, пополненные новыми, пахнущими заводской краской «тридцатьчетвёрками» улучшенной конструкции и тяжёлыми КВ. Шла не знающая устали матушка-пехота. В небе рыскали истребители. Иногда они схватывались прямо над Днепром, но вскоре расходились. Их задачей было охранять свои берега. ЛаГГам и «Якам» – левый, «мессершмиттам» и «фокке-вульфам» – правый. Пока у неприятелей были свои берега. У немцев – правый. У русских – левый. Но русские стремительно наращивали силы. В некоторых местах они уже переправились на правый берег и отбили небольшие плацдармы, яростно расширяя их. Русским нужен был и правый берег. Потому что это их река и их берега. Там, за Днепром, многих из них ждали их семьи.

Глава восьмая

Первой вернулась разведгруппа старшего сержанта Численко. Все перераненные осколками гранат, они буквально рухнули на землю возле ротного и связистов. Нелюбин приказал разбудить санитара. Начали перевязывать. Раны, к счастью, оказались лёгкими. Старшего сержанта Нелюбин взялся перевязывать сам. Дело привычное. Рана неопасная. Тот, тяжело дыша, сквозь хрипы, докладывал:

– В деревне немцы. Местных никого. Видать, угнали на запад. В километре, в лесу, рядом с большаком, колонна танков. Есть «тигры» и самоходки «фердинанд». Зарываются в землю. Там же, но с другой стороны дороги, миномётная батарея и несколько ПТО. Немцы в деревне не спят. Похоже, ждут, что наши вот-вот начнут переправу основными силами. Или, ещё хуже, готовятся выкуривать нас.

– А «языка» что же не взяли?

– Да взяли мы «языка», Кондратий Герасимович. Но уже в овраге напоролись на патрульных. Вы ж слышали, какая заваруха началась. А немец вырвался и побежал. Пришлось пристрелить.

– И это называется – взяли… Вы ж не воду во рту несли, Численко.

– Не воду… Сами едва вырвались.

Спустя полчаса пришла вторая группа. Лейтенант Кузеванов вёл своих тихо, кустик не шелохнулся.

– Ну что, Андрей? Что там, на берегу? – Нелюбин с надеждой смотрел на лейтенанта Кузеванова, на своего лучшего взводного. Какую весть принёс он ему? Утешит ли чем? На груди зачесались родинки шрамов. Нелюбин сунул руку под гимнастёрку. Зуд невыносимый. С некоторых пор стал замечать: перед непогодой и в такие вот минуты, как эта, начинали зудеть, чесаться шрамы на груди и ломало, выворачивало задетую пулей ключицу.

– Две линии траншей. Но ещё окапываются. Видимо, не успели заранее оборону подготовить. Глубже, может, и третья есть. Там моторы гудят, танковые. На каждые сорок-пятьдесят метров – пулемёт. Предположительно, на каждое отделение у них по пулемёту.

– Густо…

– Часть людей отдыхает. Спят прямо в окопах, на земле. Часть окапывается. – Кузеванов сделал паузу и вдруг сказал: – Товарищ старший лейтенант, а похоже, что наше присутствие здесь их не сильно беспокоит.

– Почему ты так думаешь?

– То, что фронтом вдоль берега они окапываются, понятно. Но овраг контролирует один патруль. Всего один. Три человека. Может, они думают, что нас совсем мало? Разведгруппа…

– Тогда почему сразу не полезли отлавливать? Разведгруппу. Эх, батя тянет… Сейчас бы полку самое время переправляться! Мы бы во фланг ударили. А полк тем временем переправлялся.

– Что, молчит штаб полка?

– Молчит. А я на связь не выхожу. Чтобы немцев не беспокоить. Слушают, наверняка слушают. Ты, Андрей, снаряди-ка двоих своих ребят, понадёжней, пусть на тот берег сплавают. Заодно Москвина на острове проведают. Лодку у него возьмут. На лодке им до нашего берега – десять минут… Пусть разыщут кого-нибудь из штаба полка. Доложат обстановку: там, мол, и так, закрепились в овраге правее деревни, немцы окапываются, нас пока не беспокоят, самое время по ним ударить.

Кузеванов исчез в ночи. Даже шорох его шагов тут же поглотили темень и густой, как вата, туман, который начал заполнять враг. Значит, время уже за полночь, понял Нелюбин, и Днепр тоже покрыт туманом. Что же полк мешкает?

Рядом, в ровике, отрытом в склоне оврага, похрапывал связист. Спал он чутко. Посопит, посопит, и вдруг затихнет, даже дыхание останавливает – слушает. Связист у Нелюбина боец бывалый. Под Хотынцом в окружении неделю посидел, знает, почём фунт лиха и что значит уснуть под носом у немцев.

Немецкий пулемёт постукивал то дальше по берегу, то совсем близко. То ли поменял угол огня, то ли стрелял уже другой, находившийся дальше. В стороне города тоже работали дежурные пулемёты. Но там всё ещё слышались и резкие одиночные выстрелы мосинских винтовок. Иногда бухали гранаты. Нелюбин снял с головы каску, расправил пилотку. Неужели, думал он, наступит такое время, когда он, Кондратий Нелюбин, будет стоять вот такой же ночью в октябре, только не в овраге под немецкими траншеями и не на мушке у немецких патрулей, а где-нибудь на краю поля, на границе села, своих родных Нелюбичей, и простора распаханной зяби, и слушать запахи родной земли, потревоженной плугом? Неужели существует ещё на земле такой рай? Неужто ещё возможен? Он почувствовал, как струйка пота скользнула между лопаток и истаяла под ремнём. Передёрнул плечами, вздохнул, огляделся. Зачем я об этом думаю, спохватился Нелюбин. Связист всхлипнул во сне и затих. И спать-то люди по-человечески разучились на этой проклятой войне. Спи и дрожи, как заяц под кочкой рядом с волчьей тропой…

Третья разведка вернулась через час, когда и Нелюбин задремал, присев возле связиста и укутав колени полами шинели. Послышались приглушённые голоса часовых. Потом хриплый шёпот замполита.

– Положите где-нибудь, – сказал кому-то Первушин.

– Что с ним? Ранен? – Часовой подошёл к лежавшему в плащ-палатке.

– Готов…

Одного принесли мёртвого, тут же догадался Нелюбин. Вот так. Кого же? Он встал и пошёл на ту строну ручья, где, перевалившись через гребень обрыва, отдыхала разведка.

– Что у вас, Игорь Владимирович?

Замполита в Седьмую прислали недавно. Но человеком он оказался покладистым, и Нелюбин быстро с ним сдружился, хотя обращался к нему по имени-отчеству. Лейтенант отвечал ему тем же. Москвич. Из профессорской семьи. Положительный человек. Начитанный, вежливый. Головы перед бойцами и младшими по должности не вскидывал. Спирт не пил, изредка деля с ним, ротным, и взводными лейтенантами чай. Когда роту вывели в первый эшелон, Нелюбин всячески старался занять своего заместителя делами где-нибудь подальше от окопов, в тылу. Но однажды этот профессорский сын посмотрел ротному в глаза и сказал:

– Кондратий Герасимович, в чём дело? Я боевой офицер, имею такие же погоны, как и у вас и командиров взводов, а вы меня постоянно отсылаете выполнять какие-то второстепенные задания, с которые вполне справился бы и старшина, и младшие командиры.

– Ну не в разведку же мне вас посылать, Игорь Владимирович. – Нелюбин тоже не прятал глаз. – Человек вы на фронте недавний, зелёный, можно сказать. Вот пообвыкнете, тогда, может…

– У нас в роте половина состава бойцов, младших командиров и лейтенантов, кто ещё ни разу в бою не бывал. Я должен быть вместе с ними.

Молодой, Авдею, может, ровесник, но твёрдость имеет. И Нелюбин его уважал как ровню. Правда, годы есть годы. Мальчишеское всё же в характере, в натуре имеет. Нелюбин вспомнил сына и подумал: Авдей такой же.

Не нашёл он Авдея на том распроклятом поле, уставленном разбитыми танками и самоходками. То ли санитары унесли. То ли в танке сгорел. То ли прямое попадание… Словом, не нашёл. И писем с тех пор от него не получал. А потом перебросили их на другой участок фронта. Хотел разыскать его часть, разузнать по спискам, жив ли, убит ли, но и этого не получилось. Полк пошёл вперёд. А танковую бригаду, в которой воевал Авдей, отвели на пополнение. Досталось ей во время прорыва. «Тигры» и «фердинанды» выбили почти все машины. На том поле танки горели так, что среди разбитых и искорёженных огнём и взрывами машин Нелюбин так и не смог отыскать тот родной КВ, на котором воевал Авдей и успели повоевать они, штрафники взвода самого Нелюбина.

– Левее нас, примерно в полутора километрах, прорвался штрафной батальон. С ним миномётная рота и ещё до двух взводов стрелковой роты. Заняли и удерживают плацдарм километр на километр. Немцы их обложили, пытались сбить, но они держатся. У них действует лодочная переправа. Переправляют на тот берег раненых, а оттуда получают подкрепление, боеприпасы, медикаменты и продукты. Командуем плацдармом майор, комбат. Предложил нам, пока немцы не создали сплошную блокаду, перебираться к ним.

– Оно бы вместе отбиваться было бы лучше. И для них, и для нас тоже. Но приказ нам, Игорь Владимирович, даден другой. Тут держаться.

– Я понимаю. Но у них там хоть подвоз налажен.

– Ничего, ничего, и мы подвоз наладим. Раненых переправим. И у нас всё будет. Тут надо держаться. Приказ. – Нелюбин стоял на своём. Другого выхода у него просто не было.

Здесь, на плацдарме, страшно было всем. И все понимали друг друга.

– Была связь? – спросил Первушин.

– Да, батя приказал овраг удерживать. Вот-вот полк начнёт переправляться. Так что…

Это «так что», произнесённое Нелюбиным твёрдо, и не предполагало окончания фразы, оно означало: держаться будем здесь.

– Хорошо.

Наступило молчание. Но Нелюбин, чувствуя, что замполит хочет сказать ещё что-то, спросил:

– Где ж его? – И кивнул на тело разведчика, по-прежнему лежавшего на плащ-палатке.

– Тут, недалеко. На выходе уже. На пулемёт выползли. Туда шли, никого не было. Назад, вот, на тебе…

– Значит, смыкают колечко.

С берега прибежал наблюдатель, доложил:

– Товарищ старший лейтенант, Жарков и Шутов с того берега прибыли.

– Где они?

– Там, на берегу. Лодку разгружают. С ними капитан, артиллерист и радист.

Услышав о прибывших на правый берег артиллеристах, Нелюбин почувствовал, как в груди разлилось ликующее тепло. Появилась не просто надежда, а теперь уже уверенность, что они здесь выстоят. С артиллерией пехоте и танки не страшны. Вот и подвоз, кажись, налаживается.

Он коротко переговорил с капитаном-артиллеристом. Сообщил ему все разведданные.

– Через сорок минут начнётся переправа полка. – Капитан оглядывался по сторонам, прислушивался. Голос его звучал глухо. Похоже, ему было немного не по себе.

Ничего, пообвыкнет, подумал Нелюбин.

– Какая наша задача? – спросил Нелюбин.

– По берегу начнёт работать дивизионная артиллерия. Крупный калибр. Так что вам остаётся только наблюдать и не давать противнику укрыться в овраге.

– Ну да. Шарахнутся, ёктыть, сюда, на наши головы, всей оравой. Затопчут. Один пулемёт я всё же оставлю на левом крыле. Остальные – сюда. – И Нелюбин толкнул в плечо своего вестового, спавшего под огромным деревом: – Взводных ко мне. Живо давай!

Нелюбин поставил лейтенантам задачу для взводов. Итожа сказанное, похлопал по парусиновому чехлу сапёрной лопатки, которая всегда, со времён его старшинства, висела у него на ремне, даже когда появилась портупея:

– Окапывайтесь. Лезьте, ребятки, в землю. Потому как весь огонь немец на нас опрокинет.

И действительно, через час и двадцать три минуты началось то, что немцы готовили здесь, на Восточном валу, уже давно.

Глава девятая

Пётр Фёдорович, пересчитав доски, сказал:

– Тут на три хаты хватит. С гаком.

Утром на наряде он провёл короткое собрание колхозников, где и было принято решение: досками, оставшимися после обустройства домов Бороницыных и Ермаченковых, выстлать полы в новом доме инвалида-фронтовика Дмитрия Ивановича Степаненкова.

Скудновато жили в Прудках. Редкое благо делили либо на всех поровну, либо отдавали тому, кто нуждался особо. Степанята – самая большая семья в Прудках. Пятеро детей. Дмитрий воевал в танковой бригаде. Был механиком-водителем Т-26, потом «тридцатьчетвёрки». Два раза горел. Под Можайском его вытащили из танка за минуту до взрыва боеукладки. Выжил. Но ногу в полевом госпитале отхватили выше колена.

В то утро после наряда старики собрались возле бороницынского дома со всем своим плотницким инструментом. И закудрявились золотые стружки, зазвенела тетива, отбивая прямую линию на кромке доски, захлопали топоры, запели пилы. Кто ладил лаги, кто подкатывал под дубовые «стулья» подмостников валуны, чтобы пол лежал твёрдо, не играл и под твёрдой ногой. Быстро оттесали и выстрогали первые половицы, обрезали по размеру и стали заносить где через двери, а где и подавать прямо в окно. Окна выставили.

– Давай, давай! Не мешкай! – подбадривали друг друга старики и инвалиды.

– Ничего, мужики! Отстроим дворы лучше прежних! Внуки ещё поживут!

– Поживут! Поживут!

А Воронцов с Иванком тем временем въезжали в Красный лес.

– Ничего мы так не найдём, – сказал Иванок, глядя по сторонам. – Но мне всё равно тут нравится. Саш, скажи мне вот что: кто у снайпера самый опасный враг?

– У снайпера? – Воронцов ехал впереди. Гнедой был подкован на передние копыта, и они постукивали, когда они выбирались на твёрдую дорогу. Воронцов обернулся к своему напарнику и ответил: – Он сам.

– Это как же?

– Снайпер непобедим, если не допустит ошибки. Его гибель – это его ошибка. Обычно она бывает единственной. Поэтому снайперу трудно учиться на своих ошибках.

– Странный ты человек. То весёлый, то молчишь часами. О чём ты думаешь?

– Человек не должен рассказывать о своих мыслях.

– Даже другу?

Он оглянулся на Иванка. Иванок так же, как и он, Воронцов, видимо, очень часто терял друзей. На фронте так: познакомился, сдружился, поделил котелок каши и индивидуальный медицинский пакет, а через минуту твой друг уже лежит на земле с пробитой головой. Уже ничем ему не поможешь.

– Другу – иногда. Только другу. Мысли – это то, где человек может побыть в одиночестве. Или там, где ему хотелось бы оказаться. Или с тем, с кем хотел бы побыть. Даже в окопах, среди скопища людей, можно побыть на родине. Но об этом надо молчать. Иначе твои товарищи скажут: он заскучал. И начнут смотреть на тебя, как на покойника. Ты всё это хорошо знаешь сам.

Иванок внимательно слушал Воронцова. Он долго молчал. Даже после того, как замолчал и Воронцов. Потом вдруг сказал:

– Не зря в отряде говорили: наш командир с чудинкой, но умный и везучий.

Воронцов засмеялся.

Возле землянки спешились. Лошадей привязали к сосне, которая когда-то служила коновязью. В дерево на разной высоте были вбиты скобы.

– Где закопали полицаев? – спросил Воронцов.

– Там. – Иванок махнул в сторону оврага.

– А где жгли сигнальные костры?

– Дальше, на поляне. Там и след Кличени. Я думаю, что его уже размыло дождём. – Иванок подобрал карабин под мышку и спросил: – Тебе Зинка ничего не рассказывала? О том, кого она однажды встретила здесь, недалеко, на дороге?

– Рассказывала. То место, где они с Прокопием повстречались с «древесными лягушками» – ближайший путь к аэродрому.

Ничего не найдя, кроме размытого следа на муравьиной кочке и нескольких головешек в кустах, они сели на коней и двинулись по просеке в сторону хутора Сидоряты. Головешки от костра были явно раскиданы с тем расчетом, чтобы их не обнаружили в одном месте.

Коней особо не торопили. Ехали, посматривали по сторонам, слушали осенний лес. Лес в октябре замирает. Звуки становятся редкими, отчётливыми, и слышны порой за несколько километров. Но ничего необычного, что нарушало бы жизнь осеннего леса, они не услышали. Ещё какое-то время колыхались в сёдлах молча, а потом начали тихо переговариваться. Первым молчание нарушил Иванок:

– Даже костром не пахнет. – Он остановил коня, прислушался, поводил носом. – Костёр бы я за несколько километров учуял. А сейчас такое время, что без костра в лесу не проживёшь.

– Да, ты прав. Они, кроме всего прочего, должны ведь где-то жить. Ночевать. Ночи стали холодные. Под ёлкой особо не полежишь. Даже у костра. Мы с тобой жили в лесу. Ты сам знаешь, что это такое. Холод, сырость. Единственное спасение – костёр.

– Если они не ночуют на хуторе…

Иванок резко натянул поводья. Конь шарахнулся с дороги.

– Ты что? – Воронцов пригнул голову, толкнул вперёд затвор.

– Там мина. – Иванок спешился, привязал повод к берёзе. – Если мы погубим хотя бы одного коня, деревне зимой придётся туго. Да и дядю Петю опять в комендатуру потащат.

– Осторожней, – сказал Воронцов, наблюдая за тем, как Иванок выкручивает взрыватель.

– Свеженькая. Как будто вчера поставили. И след вон есть. – Иванок отбросил в сторону взрыватель, осторожно вытащил из земли продолговатый цилиндр шпринг-мины и поставил её под берёзу. Сверху присыпал листьями. Лунку затоптал.

– Похоже, кто-то очень сильно заботится о том, чтобы лес как можно дольше считался опасным местом, где мины на каждом шагу и куда лучше не соваться.

– Что будем делать?

– Пока ясно только одно: по дороге ехать нельзя.

Повернули коней в лес. Протискивались между деревьями, объезжали валежины, огибали овраги. В конце концов, исцарапавшись о сучья, спешились и повели коней в поводу. Иванок пытался заговорить. Задавал какие-то вопросы. Но вскоре заметил, что Воронцов его не слышит, и, прибавив шагу, ушёл вперёд.

Воронцов думал о том, что с ним произошло в последние два дня. Перед выездом в лес он взял на руки Улиту. Девочка смотрела на него всё тем же настороженным взглядом. Потом потрогала рубец шрама над левой бровью и сказала:

– Бо-ба, бо-ба…

– Уже не бо-ба, Улюшка. Всё уже зажило. А скажи, кто я? А, Улюшка? Ты знаешь, кто я?

Девочка потупилась. Потом снова потрогала шрам. И, когда он повторил вопрос, закрыла рот ладошками и замотала головой.

– Улюшка, – окликнула её Зинаида, – это папка твой. Папа Саша.

– Саша, – сказала Улита и засмеялась.

Зинаида смотрела на них и улыбалась. Её зелёные глаза сияли той глубиной, которая озаряет взгляд женщины, когда рядом с нею есть мужчина. И он, и она понимали, что рано или поздно в порыве друг к другу они перейдут ту зыбкую черту, которая хоть и удерживает ещё, но уже почти незрима. После того что произошло у родника, он не посмел даже притронуться к Зинаиде.

И теперь, думая о Зинаиде и дочери, он вдруг спросил себя, куда он едет? Что ищет он в лесу? Но в следующее мгновение спохватился: надо передать посылку Анне Витальевне, справиться о здоровье детей, узнать, что привезти им в следующий раз? Не поехали бы они с Иванком, поехала бы Зинаида. А на дороге появились мины… Они нашли всего одну. Сколько их ещё здесь осталось?

Если они встретят в лесу людей Юнкерна, «древесных лягушек» или казаков, придётся стрелять. Как не хочется ему стрелять! Как он устал стрелять в людей! Да ещё здесь, откуда уже полгода как ушла война. У Иванка есть цель, он горит этой целью. Ему кажется, что, если он отыщет казака Кличеню и расправится с ним, то тем самым каким-то образом поможет сестре вернуться домой. В какой-то степени он прав: если здесь, в Красном лесу, действует зондергруппа, цель которой сбор разведданных или диверсионная работа, а Кличеня в составе группы, и если они сейчас выследят её и, пусть не уничтожат, но хотя бы помешают ей, вытеснят из окрестностей Прудков, это конечно же поможет нашим войскам быстрее и с наименьшими потерями продвигаться вперёд. На Днепре сейчас идут бои. Захвачены плацдармы. Никто не ожидал, что атака правого берега начнётся с ходу, без подготовки и перегруппировки на исходных. Где-то там и его особая штрафная рота. Жив ли Кондратий Герасимович? Что с капитаном Солодовниковым? Он послал им письмо, на имя Кондратия Герасимовича. В сущности, он писал письмо Нелюбину. Но интересовался, спрашивал и о других. Да и знал: его весточку из госпиталя будут читать всей ротой. Но ответа так и не дождался. Письмо от Кондратия Герасимовича, если он жив, может, и пришло. Но теперь, из госпиталя в Подлесное, его перешлют не скоро. Пока припишут новый адрес, пока отдадут обратно на почту да пока оно будет плутать в пути… Правда, утешало то, что до ноября оно всё же дойдёт, и ротные новости, пусть месячной давности, он всё же узнает.

Нет, Иванок всё же прав. Если зондергруппа здесь, её надо каким-то образом хотя бы вытеснить отсюда. А если с группой остались и казаки… От этих можно ждать чего угодно. К прудковцам у них старые счёты. Тогда, позапрошлой зимой, они наверняка не всех прихватили. Кто-нибудь да ушёл. Нагрянут, беды наделают. Иванок это понял давно.

Вскоре они вышли к сбитому самолёту. Иванок внимательно обследовал останки «лаптёжника» и сказал:

– Кто-то здесь уже побывал. После меня. – И указал на зияющие дыры на плоскостях и на боках самолёта: – Этого не было.

– Ты думаешь, один из Прудков сюда ходишь?

– Из Прудков – один. Не ходят наши в Красный лес. Боятся. После того как бабка Верка с коровой подорвалась, никто в лес ни ногой.

– А почему сапёров не вызвали?

– Дядя Петя вызывал. Были они здесь. Неделю жили. И сапёры, и трофейщики. Они поля разминировали. Две машины боеприпасов увезли. Когда немцы здесь стояли, минные поля были везде. Особенно они боялись леса. И противотанковых понаставили, и «лягушек».

– И в лесу минировали? Мины на дороге их работа?

– Точно не знаю. Но вряд ли. В лес они вообще не совались. Сапёры много мин обнаружили по опушке и в поле. Дорога была чистой. Я по ней ходил. Бабка Верка подорвалась в поле.

Дальше пошли по просеке. Решили обследовать её, не заминирована ли.

– Там, на берегу речки, ещё один самолёт. Бомбардировщик. Тоже немецкий.

Просека оказалась чистой. Никаких следов они здесь, кроме старых отпечатков конских копыт, не обнаружили.

– На хутор кто ездил? Ты? Или Зинаида?

– И я, и Зинка. По очереди.

– Кто ещё в Прудках знает о Сидорятах?

– Все знают.

– А не проговорятся?

– Нет, не проговорятся. У нас это не принято.

Когда выбрались на высотку, откуда открывался обзор и на запад, в сторону озера Бездон, и на север, где проходила Варшавка, а Красный лес переходил в Чёрный, Воронцов вытащил из полевой сумки бинокль и начал осматривать местность. Иванок некоторое время терпеливо ждал его, потом усмехнулся и тронул повод коня.

– Так ты их не увидишь, – сказал он, когда они уже спустились в пойму речки Вороны и пустили коней вдоль берега. – Что ж они, совсем дураки? Они сюда вообще не пойдут.

– Ты прав. Их интересует конечно же аэродром. Сейчас там наверняка базируются бомбардировщики дальнего действия. Аэродромы подскока переместились ближе к фронту. Так что истребители и штурмовики взлетают с площадок, которые оборудованы там, возле Днепра, километрах в двадцати-тридцати от линии фронта. А тут – тяжёлая авиация дальнего действия, которая работает и по тактическим целям, и, что самое важное, по стратегическим. Для немецкой разведки – это особый объект. Ты Юнкерна в лицо знаешь?

– Нет. Но мы поймём, кто из них Юнкерн. – Иванок резко повернулся к Воронцову. – Голос его узнаю. Голос запомнил. Ещё с той поры, когда он наш отряд выкуривал. Тогда он нас, а теперь мы его… Вот было бы здорово берёзки ему, гаду, завить.

Завить берёзки – партизанская казнь. Приговорённого ставили между двумя молодыми берёзками, нагибали к земле верхушки, один конец верёвки привязывали к верхушке берёзы, другой к ноге, а потом, привязав за обе ноги, одновременно отпускали верхушки берёз… Так расправлялись с полицаями и предателями.

– Юнкерн немец?

– Немец? Нет, не немец. – Иванок разговаривал короткими торопливыми фразами, после которых делал продолжительную паузу, прислушивался, приглядывался к местности – привычка, приобретённая им, видимо, во взводе конной полковой разведки. – Разговаривал по-русски чисто. Без акцента. Шутил, матюкался. Так немцы не умеют. – И вдруг Иванок спросил: – Саш, как ты думаешь, где сейчас Старшина и Владимир Максимович?

– А почему ты спросил сразу о двоих?

– Вспомнил. Двоих. Они же там, на Угре, вместе остались.

– А почему вспомнил сейчас? Думаешь, и они здесь?

– Не знаю. Всё может быть. Но их голосов я ночью ни возле костра, ни в овраге не слышал.

Не хотел бы и Воронцов встретить здесь, в Красном лесу, бывшего своего начштаба Владимира Максимовича Турчина и Георгия Алексеевича Радовского, человека ещё более загадочного. Но Иванок прав: всё может быть…

К концу для они выехали к восточной оконечности озера Бездон и перешли вброд речку Ворону. В необычном своём истоке река расходились широко. Прозрачная, отстоявшаяся осенняя вода вытекала из озера ручейками, прорезая себе путь в плотном, спрессованном песке, смешанном с серым илом. Озеро, словно огромная чаша, переполняемая родниками, бьющими из глубины, исторгала часть воды, образуя настоящую речку.

Кони порой проваливались в ил выше бабок, ёкали селезёнками, всхрапывали и шарахались по сторонам, пытаясь отыскать твёрдое место. Седоки их удерживали, правя на песчаную отмель и косу. Наконец выбрались на песчаный берег.

– Смотри, – указал на середину озера Иванок, – кто-то на лодке плывёт. И что он там сейчас делает?

– Нил. – Воронцов вскинул бинокль. – Нерет проверяет.

– На середине озера?

– На поплавках. Нерет держится в полводы. Чтобы не всплыл, он кладёт на него несколько плоских камней. А чтобы не утонул, подвешивает его на поплавках из сосновой коры. Всегда видно, когда зашла рыба. Поплавки играют.

– Хитро придумал. Вот тебе и монах.

– Озеро его кормит. Да и монахом он был не всегда.

– А откуда берутся монахи? – как всегда неожиданно спросил Иванок.

– Из простых людей.

Иванок долго смотрел на озеро, на одинокую лодку, поблёскивающую в заходящих лучах яркого осеннего солнца. Он даже остановил коня, чтобы лучше видеть одинокую лодку и в ней монаха Нила, который когда-то вовсе и не был монахом, а простым человеком из какой-нибудь деревни. И спросил:

– Саш, скажи мне вот что: вот монах живёт, от людей ушёл, молится, кормится ягодами, грибами, кореньями и рыбой. В чём же смысл его жизни? Чтобы от людей прятаться? От войны?

– Смысл его жизни? – Воронцов остановился рядом. Опустил бинокль. – Наверное, в молитве и есть.

– В молитве? А о ком он молится?

– О нас.

– О нас? Зачем мы ему? Он что, просит Бога за нас? Молитва – это же просьба? Так ведь?

– Просьба. Перед Богом.

– Перед Богом?

– Да, перед Богом. Нельзя же просить в пустоту.

– А мне кажется, что всё это от страха.

– Конечно, от страха. У нас в роте курсант был, Краснов. Он перед боем всегда молился. А в штрафной – сержант Численко, тоже верующий. Они по-настоящему молились. В угол окопа не прятались. И всегда – за всех. Никогда я не слышал, чтобы кто-то из них перед боем за себя просил. За всех. Только за всех. Такая молитва скорее доходит до Бога.

– Ты что, веришь, что Бог есть?

Воронцов ничего не ответил. Иванок снова спросил:

– И что, жив тот курсант? Краснов. А сержант жив?

– Численко, может, и жив. Хотя… Он в телеге сидел, когда мина рванула. А Краснова я похоронил два года назад. Тут, недалеко. Могилка, наверное, уже заросла. Вряд ли найдёшь её теперь. В лесу закопали. У дороги.

– Вот видишь. Не помогла ему его молитва.

– Как не помогла? Помогла. Он же за всех нас перед богом просил. Умер на наших руках. Мы его похоронили. Не бросили.

– Значит, ты тоже в Бога веруешь? – снова спросил Иванок.

– Спроси что-нибудь полегче…

Иванок задумался. Покрутил головой, послушал лес, принюхался. И долго смотрел за озеро, будто процеживая сквозь рыжеватые ресницы неровную кромку ольх и сосен. Разведчик есть разведчик. О том, о чём только что расспрашивал Воронцова, он, казалось, уже и думать забыл. Но думал уже о другом, о главном. Ради чего они сюда приехали.

Переночевали они на хуторе. Утром, ещё только-только засветлелось над озером, Воронцов вышел во двор. С озера веяло холодом. Промозглый ветер задувал под шинель, и Воронцов, постояв немного, запахнул её. Он оглядел постройки. Хотел было пойти к Нилу. Но услышал какой-то шорох и замер, прижавшись спиной к бревенчатой стене хлева. За стеной шумно вздыхали коровы, тёрлись боками о брёвна, гремели рогами в пустых яслях. Ждали утренней охапки сена и пойла. Эти звуки Воронцов знал. Они не беспокоили. А вот со стороны леса послышались торопливые шаги. Увидев знакомый силуэт, Воронцов сунул «вальтер» в карман и тихо окликнул:

– Анна Витальевна?

Шедшая вскрикнула от неожиданности и остановилась. В руках у неё Воронцов увидел пустой солдатский вещмешок.

– Вы меня напугали, – справившись с собой, сказала она и скользнула мимо, к дому.

Значит, и Радовский здесь, сразу понял Воронцов.

Кони стояли в углу, хрумкали сеном, позванивали уздечками. Когда он вошёл, притворив за собою воротину, кони вскинули головы. В темноте тусклым оливковым блеском, будто отражённые в чёрной глубокой воде, сверкнули их глаза. Он подошёл к ним, погладил. Гнедой потянулся к карману. Ничего у него в карманах, кроме «вальтера», не было. Он отыскал лестницу, поставил к узкому проёму, где на жердях, сложенные ровными штабелями, хранились липовые и ивовые веники для овец. Здесь, среди веников, было темно, тепло, затишно. Воронцов сунул руку под шуршащую ломкую листву и вскоре нащупал рукоятку автомата. Патронташ с рожками тоже лежал на месте. И тут же он подумал вот о чём: Анна Витальевна, если она ходила на встречу с Радовским конечно же рассказала ему о них. Если она и дальше будет делать вид, что ничего не происходит, то их дела плохи. Воронцов слез вниз, убрал к стене лестницу.

Нельзя было терять время, надо идти и разговаривать с Анной Витальевной. А если она запрётся и не признается, что виделась с мужем? Тогда переговорить надо со всеми хуторскими. И обязательно навестить монаха Нила. Нила и спрашивать не надо. Если есть опасность для местных жителей, он сам обо всём скажет. Или намекнёт. Он в беде людей не оставит. Или срочно, не мешкая, уходить с хутора самим? Чтобы туда, в лес, тут же улетела весть: ушли. «Древесные лягушки» до сих пор хутор не тронули. Значит, и не тронут. У них своя цель. Хутор с его жителями им ни к чему. Но они с Иванком, со своими карабинами и кавалерийскими конями под сёдлами, нарушили эту странную, но всё же устойчивую гармонию, и теперь, пока они здесь, ручаться нельзя было ни за что. Но и Иванка не остановить. Он попросту уйдёт от него, попытается сделать то, что задумал, в одиночку и наверняка наделает больших бед.

Анна Витальевна конечно же непроста. Виду не подаёт. Действует осторожно. Оно и понятно, за каждым её шагом, за каждым словом – три судьбы. Её конечно же можно выследить. Но вряд ли она пойдёт на свидание следующей ночью. К тому же долго торчать на хуторе нельзя. Каждый день и каждая ночь укорачивают его отпуск, сокращают время его свободы, которую он ещё не осознал вполне, а потому и не почувствовал в полной мере. Потому что не побывал в Подлесном, не повидал своих.

И вот Иванок втягивает его в непонятную историю, в которой должен разбираться Смерш, а не они. А они с Иванком даже винтовки носят незаконно, за что запросто могут загреметь под трибунал.

Но, наблюдая за Анной Витальевной и хуторянами, Воронцов уже смутно чувствовал, что здесь каким-то краем замешаны не только Андреенки, но и Прудки, и Пётр Фёдорович, и Зинаида. Иванок, скорее всего, сказал ему не всё, что-то, возможно, самое главное, по природной прудковской хитрости, придерживает при себе. Яблоко от яблони… Прудки так жили от веку: чужаку знать обо всём, что в деревне и вокруг неё происходит, не положено. Да, в Прудках он пока чужак. Не свой. Зятёк. Даже та жуткая, позапрошлая зима не сделала его здесь своим.

Не думать о Зинаиде он не мог. А думать о ней – это значит любоваться ею. Вспоминать её слова, интонации голоса. Переживать снова и снова ощущения от первых минут их встречи. Все эти дни, недели и месяцы, прожитые им вдали от войны, он мучился тоской о ней. О ней, быть может, даже больше, чем об Улите. И это тоже мучило. Что же происходит, думал он? Что? Я полюбил сестру той, которая была мне женой? И если так, то хорошо ли это? Правильно ли? Полюбил… А если не полюбил? Если их просто связывает Улита? Жить потом с нею и думать о сестре?

Порой, оправдывая себя, он думал о том, что вокруг столько всяческой неправильности, что, поступи он так и так, а не иначе, всё ему будет списано. Прощено обстоятельствами. Войной. Кто взыщет? Среди войны. Которая всё спишет.

Но Воронцов знал, кто.

Пуля снизилась над правым берегом, куда переправились небольшие подразделения наступавших частей, пролетела над оврагом, где торопливо окапывались бойцы в мокрых гимнастёрках и шинелях. Одежда парила на их спинах. Пуля хотела ударить хотя бы в одну из них. Давно она этого не делала, но передумала. Метнулась вдоль реки вверх. Там всё ещё шёл бой. Бой уже затухал. Он продолжался несколько часов и вымотал обе стороны. Увидела, как по лугу ползла группа русских. Видимо, разведка, решила она. Разведку поджидали два немца. Они засели за поваленной ольхой, приготовили пулемёт. Один из пулемётчиков уже взялся за рукоятку и плотно прижал к плечу короткий рог приклада. Второй, втянув в плечи голову, держал на ладонях ленту с маслянисто поблёскивающими патронами. И в тот самый момент, когда первый номер, уже держа русских на мушке, готов был нажать на спуск, пуля пробила ему полевую кепи и вышла в затылок. Пуля не любила раненых, потому что не хотела плохой памяти о себе… Всю ночь она носилась над плацдармом, отбитым штрафным батальоном, над взорванным мостом, над небольшим городком, а когда забрезжил рассвет и река окуталась туманом, вернулась назад, к тому оврагу на правом берегу, напротив которого высовывался из воды остров. Её тонкое чутьё подсказывало ей, что именно там затевается главный пир нового дня…

Глава десятая

Над Днепром стоял туман. Самая его пора. Казалось, что в такой вязкой мути не только что птица, а и пуля не пролетит, запутается в его серых, смешенных с остатками предутренних сумерек космах и обессиленно упадёт в чёрные глухие воды могучей реки.

Но уже в следующее мгновение эти фантастические размышления Кондратия Герасимовича Нелюбина оказались опровергнуты самой реальностью произошедшего. Он лежал на краю оврага и смотрел в бинокль на Днепр и правее, на немецкую траншею. Часть её, примыкавшую к оврагу, немцы бросили, забаррикадировав на изгибе мешками с песком. Установили там пулемёт и сейчас с той позиции, видать, тоже обшаривали в бинокль обрез оврага. Своим появлением здесь Седьмая рота задала им хорошую задачку. В какое-то мгновение Кондратий Герасимович оторвался от бинокля и увидел, как из тумана вынырнула и скользнула вверх небольшая птица. Она легко поднялась к неподвижной стене деревьев, благодаря которым овраг немного даже возвышался над окрестностью и потому, видать, привлекал птичью натуру. Птица уселась на ветку крайнего дуба, качнула её, перепорхнула на другую. Тотчас вслед на нею из тумана прилетела другая. Это была парочка дроздов, припозднившихся в здешних местах, но, видать, уже приготовившихся к отлёту. А может, они уже и летели на юг, перебирались вдоль реки, каждый день по нескольку десятков километров – вниз, вниз. Так и долетят до тёплого моря и земли, где никогда не бывает ни снега, ни морозов, где полно еды и спать можно без гнезда, просто на ветке. Эти размышления Нелюбина прервала пулемётная очередь из немецкой траншеи. Трасса прошла значительно выше обреза оврага, где окопались бойцы первого, части второго взводов, почти все пулемётные расчёты и где он также приказал окапываться бронебойщикам. Потому что если их начнут выкуривать из оврага, то подкатятся именно отсюда. Верх оврага они заминировали. Закрыли двумя отделениями второго взвода. А со стороны города местность болотистая, негодная для маневра. Там дежурил пулемёт и часть стрелков третьего взвода.

Вторая очередь, как и следовало предполагать, легла точнее. Слава богу, никого не задело. Голову под неё никто не подставил. Метрах в двадцати, в неглубоком отроге оврага, где ещё с вечера окопались бронебойщики и двое бойцов прикрытия, устраивали свой наблюдательный пункт артиллеристы. Видать, неосторожно двигались или шумнули. Вот и получили в качестве предупреждения на будущее.

Но пулемётчик тут же дал несколько коротких очередей вниз, в клубящуюся реку непроницаемого тумана. И трассеры ушли туда легко, не встречая никакого сопротивления, как будто в никуда.

Дрозды сразу заорали всполошенно и юркнули в овраг. И они научились спасаться на войне. Не хуже моих бойцов, подумал Нелюбин, уже понимая, что в ближайшие часы вот так, неспешно, с посторонними раздумьями, зачастую вовсе и не связанными с войной, взглянуть на мир божий ему уже не удастся. Он проводил полёт парочки дроздов одобрительным взглядом, как будто смотрел на своих солдат, выполняющих своевременный и правильный маневр, вполне соответствующий и воинским уставам, и законам войны, и его, командира Седьмой роты, приказаниям.

Немец бил прицельно, теперь уже длинными очередями. Но видеть там, в клубящейся непроницаемой пелене, он ничего не мог. Значит, стрелял на звук. Тут же послышались команды. Немцы переполошились. Заработали ещё два пулемёта. В стороне деревни затарахтели сразу несколько моторов. Захлопали борта машин.

– Началось. – И Нелюбин теперь уже и сам услышал плеск и приглушённый, придавленный туманом какой-то шорох внизу, в стороне острова, как будто по реке шёл лёд, и льдины, гудя нутряным гудом, сталкивались и расходились, шуршали осыпающимся сырым льдом, а вода со всех сторон омывала их, шлепотала, наплывала на края и снова стекала вниз.

Вот туда, в этот невидимый ледоход, и уходили разноцветные трассеры немецких пулемётов, которых с каждым мгновением на обрыве становилось всё больше и больше. Похоже, что немцы вводили в бой всё, что имели.

– Емельянов! – позвал Нелюбин наводчика. – А ну-ка, голубь мой, дай ребятам прицел. Вон, видишь, тех пулемётчиков. Давай-ка их, по одному. Да попусту особо не пуляйте. Мины ещё и самим понадобятся.

Тревожно, эх, тревожно на душе стало у Кондратия Герасимовича Нелюбина. Переправа уже началась. Немцы открыли пулемётный огонь. Сейчас миномёты подключат. А наши «боги войны» всё что-то наводят, копошатся… Уже бы засыпать их там, на обрыве, тяжёлыми снарядами надобно. Чтобы головы не смели поднять. Он приказал связному быстро бежать к артиллеристам, поторопить их. Но тут же понял, что торопить капитана – дело пустое. Что ж он, капитан, сам не соображает, что надо делать, а чего не надо. Но связной уже ушёл. И вскоре вернулся. Коротко доложил:

– Сейчас начнут.

И началось. Первая серия снарядов со свистящим прерывистым шелестом, будто прорываясь через плотное пространство туго сжатого воздуха, пролетела в сторону деревни. Полыхнули взрывы фугасных зарядов. Вторая легла ближе, круша какие-то постройки, выкорчёвывая из земли куски брёвен и жердей.

– Блиндажи ихние полетели, – крякнул, восхищённый силой огня гаубиц калибра сто пятьдесят два, наводчик Емельянов.

Полоса взрывов медленно двигалась к первой траншее, откуда продолжали стрелять пулемёты. Через несколько минут берег потонул в чёрном дыму и смраде. Пулемёты замолчали. Затем снаряды начали распахивать берег правее и глубже. Загорелась деревня. Дым пожара, словно в трубу, потянуло оврагом, к реке. В деревне и по всему берегу, среди траншей и разрушенных блиндажей и дотов, метались немцы. Такого огневого налёта они конечно же не ожидали.

– Что ж вы раньше нам так не помогали? – вырвалось невольное у Кондратия Герасимовича.

Но это было только началом боя. Каким бы сокрушительным ни оказывался удар артиллерии, немцы вскоре приходили в себя, оживали их огневые, которые погодя производили ответный налёт, а пехота, подтянув резервы и перегруппировавшись, опасно контратаковала. Нелюбин понимал, что неприятности стоит ждать из глубины обороны противника. И вскоре он увидел колонну грузовиков, осторожно пробиравшуюся из-за перелеска, мимо деревни, к берегу, к первой линии окопов. Он тут же схватил с бруствера свой ППШ и побежал по верхней стёжке к позиции крупнокалиберного пулемёта. Как чувствовал, распределяя по окружности своей обороны огневые средства, что именно оттуда, со стороны деревни, немцы будут подводить резервы. Дорога-то – там.

– Овсянников! – крикнул он, пробегая мимо позиции бронебойщиков. – Видишь машины? Бей по моторам!

Когда Нелюбин подбежал к пулемётчикам, старший сержант Веденеев и его второй номер уже подняли со дна окопа ДШК, заправляли ленту и подчищали лопатой нарушенный взрывом бруствер.

– Веденеев! – закричал он. – Жарь, пока они в куче! Прямо по машинам бей!

ДШК загремел так, что по оврагу во все стороны колесом заметалось эхо.

– Слепцов! – приказал он вестовому. – Беги к миномётчикам! Пусть кинут по десятку мин по машинам!

Но тут загудело над деревьями, мелькнули в просветах неба угловатые тела «лаптёжников».

– Воздух! – пронеслось вдоль стрелковых ячеек.

Веденеев сделал ещё одну прицельную очередь, добил ленту и крикнул второму номеру:

– Убираем! Шевелись!

Пулемётчики схватили дымящийся и пахнущий горелой смазкой тяжёлый пулемёт и поставили его на дно окопа.

– Подожди! Загорится! – И Веденеев отбросил в сторону промасленную старенькую трофейную плащ-накидку, которую второй номер тут же набросил на ДШК. – Пускай немного остынет.

– Ты что, Веденеев? Почему прекратил огонь? – Нелюбин почувствовал, как у него зло запрыгали губы.

– Перегрел я его, – оправдывался Веденеев, оглядываясь в небо. – Видишь? Перегрел!

– Ты, Веденеев, сейчас, ёктыть, своей задницей ствол охлаждать будешь! Понял!? Я приказываю продолжать огонь!

– Сейчас, товарищ старший лейтенант, – засуетился Веденеев. – Сейчас…

– Повтори приказ! – рявкнул Нелюбин, не узнавая ни своего голоса, ни интонации.

– Есть продолжить огонь! – рявкнул и пулемётчик, толкая в спину своего второго номера.

Но стрелять им больше не пришлось. Три пары Ю-87 развернулись над рекой, набрали высоту и начали друг за другом, вереницей пикировать на овраг. Ещё несколько пар бомбили переправу.

Бойцы сразу попрятались в ячейках. Счастье выпало тому, кто не спал ночью, не поддался усталости и успел зарыться в землю основательно.

Бросаясь вниз, пилоты пикировщиков включали сирены, и лежавшим в своих утлых ячейках внизу казалось, что это воют падающие бомбы, что летят они точно в их окоп, потому что лётчикам сверху видно всё, и от них уже не спрятаться нигде. От «юнкерсов» существовало только два спасения: блокирующий зенитный огонь или истребители. Не раз Нелюбин наблюдал, как наши ЛаГГи трепали в небе «юнкерсов», и 88-х, и 87-х. Но где они, наши ЛаГГи? Да и зенитки все на том берегу. Пытаться отбиться стрелковым оружием – дело дохлое. Людей погубить и обнаружить свои огневые точки, которые они накроют через минуту, при очередном заходе. Так что самое правильное – лежать в окопе, забиться в угол, молить бога, что и эта бомба пролетит мимо, и ждать, когда «лаптёжники» израсходуют боекомплект и горючее.

Земля ходила ходуном. С треском и грохотом валились деревья, с корнем вырванные из земли, взрывной волной ломало верхушки и осыпало сучья. Тошнотная гарь тяжёлым туманом расползалась по земле, по склонам и, отыскивая солдатские окопы, затекала в них, рвала лёгкие, выедала глаза и сводила с ума.

В какое-то мгновение Нелюбин понял, что разрывы смещаются к берегу. Там, вниз, на песчаной косе ухали, расшатывая обрыв, бомбы, сбрасываемые «юнкерсами». Туда, в бескрайнее поле Днепра, ныряли ревущей сиренами вереницей пикировщики. А это означало, что его Седьмую роту, кажись, оставили в покое. Вот только, что осталось от его роты?

Старший лейтенант Нелюбин поднялся на четвереньки, как оправившийся от испуга зверь, стряхнул со спины комья земли, поправил сползшую на глаза каску и хрипло прокричал в слоистую сизую мглу оврага:

– Эй! Кто живой? Приготовить оружие!

И тут же задвигались и другие. Закашляли, чертыхаясь и проклиная немецкую и свою авиацию.

– Сталинские соколы! Где они?!

– Ну, товарищ старший лейтенант! – кричал, белея радостным оскалом стиснутых зубов, бронебойщик Овсянников. Его, видать, порядком оглушило. Недалеко, чуть выше, чернела кромка дымящейся воронки, на которую всё это время неподвижно смотрел его второй номер. Вот и ударило по перепонкам. Но Овсянников был всё же рад, что бомба рухнула на землю с перелётом. – Ну, жив буду, первому же попавшемуся соколу морду набью! Клянусь своим ружьём! – И Овсянников любовно похлопал по прикладу свой ПТРС.

– Сидор! – окликнул Нелюбин своих миномётчиков. За них он беспокоился особо. Без них им тут, в овраге, среди немцев, беда. – Сороковетова ко мне!

– Ранило его! Перевязывают! – через минуту принесло неутешительную весть из глубины оврага.

Сидора ранило. Целы ли «трубы»? Сидор ранен – дурной знак. Если ещё и трубы покорёжило…

Пришёл замполит, доложил: в третьем и втором взводах шесть человек ранены, трое убиты.

– Игорь Владимирович, бери сапёров и скорей расставь их вверху, пускай снова минируют подходы со стороны деревни. Наверняка бомбами раскидало все наши растяжки и мины.

Замполит ушёл. Нелюбин посмотрел ему в след: хороший ему комиссар достался, это ж надо… Чем-то он напоминал ему сына, Авдея. То ли ростом, то ли статью. То ли такой же решительностью и бесхитростной прямотой.

– Раненых – в овраг! К ручью! – отдавал он распоряжения, а сам уже летел по стёжке к устью оврага, к Днепру. – Тяжёлых! Только тяжёлых! Лёгким оставаться на позициях!

Он бежал вниз и видел, как некоторые бойцы в нерешительности останавливались на полпути, какое-то время смотрели на свои бинты, а потом поворачивались и молча карабкались назад, к оставленным минуту назад ячейкам. Не надо было им объяснять, что сейчас для роты главное – устоять. Устоят – выживут. Не устоят… Об этом лучше не думать. Что об этом думать, если приказ поступил: устоять! И отдал его тот, кто и сам себя не жалел, кто сейчас перебегал от окопа к окопу, подбадривал их, давал указания пулемётчикам и бронебойщикам, приговаривал, улыбаясь через силу:

– Ребятушки… Ребятушки!.. Это наша земля! Не отдадим мы им этот овраг! Не бойтеся! Ничего не бойтеся! Наши уже на подходе! Хужей смерти ничего не будет. А смерть наполовину мы уже пережили!

По пути к берегу Нелюбин забежал на позицию миномётчиков. Случилось то, чего он боялся больше всего. Из трёх миномётов во время бомбёжки уцелел только один, который успели перетащить на запасную позицию. Двое из группы Сороковетова лежали под ольхой. Они уже ни в чём не нуждались. У одного осколком снесло половину лица. Другому оторвало ноги, которые, неестественно развёрнутые, лежали рядом с телом, видимо, держась на сухожильях. Тут же, в квадратном просторном ровике, лежали, приткнутые друг к другу, раненые. Среди них Нелюбин не сразу узнал Сороковетова.

– Сидор! Ты что! Сидор… – Нелюбин ощупывал его забинтованную голову. На белой плотной марле уже начали проступать алые подплывы. – Как же я теперь без тебя? А, Сидор?

– Ты меня, Кондрат, прости. – Синие одеревеневшие губы Сороковетова двигались медленно, с остановками после каждого слова. – Емельянов управится. Я ему приказал… Не отходить от тебя…

– Эх, Сидор, Сидор…

– Отвоевался я, видать, Кондрат. А мин ещё порядочно. Есть ещё мины. Ты, Кондрат, всё жалел мины…

Внизу, в устьях, и дальше, по всему побережью гудело, ревело и рвалось так, что, казалось, от частых взрывов вода в Днепре расступилась, и теперь бомбы рвутся уже на дне, расплёскивая последний ил и иссушая оставшиеся кое-где редкие бочажины. Нелюбин понял, что его мучит жажда и достал из кармана шинели фляжку. На ходу отхлебнул и сунул фляжку обратно в карман.

То, что он через мгновение увидел, повергло его в ужас. Руки задрожали, и Кондратий Герасимович снова потянулся к фляжке.

Днепр как шёл своими полными водами вниз, с севера на юг, от истоков к устьям, так и продолжал идти. А вот полка ни на косе, ни на воде Нелюбин не увидел. Под обрывом лежали истерзанные тела примерно двух десятков бойцов. Левее, в устьях оврага, копошились ещё столько же. Видимо, это были те, кто смог уйти или уползти из-под обрыва. Большинство из них были ранены или контужены. По реке плыли брёвна, опустевшие плоты и плотики, обломки досок. Песчаная коса, изрытая глубокими воронками, уже не походила на ту, прежнюю, переходившую в отмель, по которой Седьмая рота, укрываемая туманом и тишиной, совсем недавно выбиралась на желанный берег. Не увидел Нелюбин и острова, где он оставил пулемётный расчёт. «Лаптёжники» буквально срыли его тяжёлыми бомбами. Погибли, видать, и Москвин, и Фаткуллин. Вот тебе и переправился полк. Вот тебе и подмога пришла…

Переправившихся через Днепр первыми встретили бойцы Седьмой роты, окопавшиеся возле самой косы.

Тут же начали перевязывать раненых. Из шестидесяти четырёх человек, уцелевших во время переправы, способных держать оружие едва набралось двадцать. Вот только у многих оружия не оказалось. Либо утонуло, либо потеряли во время бомбёжки. Нелюбин тут же приказал раздать винтовки, оставшиеся после убитых, а также трофеи, захваченные разведчиками. Среди переправившихся были два лейтенанта. Нелюбин разделил бойцов на два взвода, назначил лейтенантов взводными и поставил их вторым эшелоном в горловине оврага. Первую атаку он ждал именно оттуда, со стороны деревни, откуда противник мог подойти незаметно на расстояние пистолетного выстрела.

И действительно, несколько раз там видели разведгруппы, которые старались подойти как можно ближе. Огня они не открывали, пытались вести наблюдение. Так же тихо и скрытно, без единого выстрела, отходили, когда по ним открывали огонь. Потом появился снайпер. После первого же выстрела его срезали из пулемёта Горюнова. Этот пулемёт сняли с единственного уцелевшего плотика, прибившегося к правому берегу. Разведчики из боевого охранения предположили, что приплыл он с верховьев. Там тоже «лаптёжники» разбомбили переправу. Ветер с утра дул с востока, принося с реки все звуки и запахи. Вот и прибивало теперь холодной днепровской волной к изуродованной воронками песчаной косе то труп лошади, то обрывок красноармейской телогрейки, то бревно, изрубленное осколками. Точно так же прибило и дощатый плотик, на котором, свесившись окровавленной головой в бурую прибрежную воду, лежал боец в новенькой шинели с новенькими погонами, видимо, пулемётчик. Разведчики срезали верёвочный крепёж и сняли пулемёт с порядочным запасом патронов. Плотик с телом незнакомого пулемётчика на всякий случай затащили на песчаный берег.

Но атаковать засевшую в овраге роту немцы не стали. Может, потому, что не видели в ней особой опасности. И то, как они разделались с двумя батальонами стрелкового полка, подтверждало это предположение. А может, какое-то время им, занятым ликвидацией более опасных вклинений, было не до роты старшего лейтенанта Нелюбина.

Полк начал переправу двумя батальонами. Третий, вместе со штабом, тыловыми и хозяйственными обозами уже грузился на плоты в плавнях на левом берегу, когда налетели самолёты.

Обежав овраг и убедившись в том, что для организации круговой обороны сделано всё, что можно сделать здесь, в этом овраге и в этих обстоятельствах, старший лейтенант Нелюбин вернулся на свой НП и вдруг вспомнил, что собирался написать письмо домой. Судя по поступавшим сводкам, северное крыло Западного фронта освободило Вязьму, Рославль, Ельню, Смоленск. А значит, и его родные Нелюбичи, возможно, тоже освобождены. Письмо домой он послал давно, ещё месяц назад, когда под Рославлем шли бои. Думал так: полежит его треугольник где-нибудь в мешке у почтальона, подождёт своего часа, а там, когда местность, указанную в адресе, окончательно очистят от немцев, письмо и пойдёт прямым и скорым ходом туда, куда надо. Но ответа не последовало. Рославль, как сообщили вскоре, освободили 25 сентября. Прошёл уже почти месяц, но из Нелюбичей никто ему не ответил. Может, угнали народ на запад? Тогда надо ждать. Кто-нибудь да появится. Прочитают и его весточку. И отпишут. Не свои, так соседи. Сообщат, что да как. Надо ждать… В полевой сумке у Нелюбина лежало письмо от Сашки Воронцова, от фронтового товарища. Не забыл старика Курсант, отписал на досуге. А он ему – всё никак. Нет, надо сесть и написать своему боевому другу и товарищу лейтенанту Воронцову.

Нелюбин сел под деревом, примостил на коленке полевую сумку, достал тетрадь и карандаш и начал писать письмо. Написалось оно быстро. В конце Кондратий Герасимович приписал такие строки:

«А если что со мной случится непредвиденное, вроде гибели на фронте борьбы с немецким фашизмом, то, прошу тебя, дорогой мой друг и однополчанин, навестить моих родных и всё им обо мне самое лучшее рассказать. О том же, что я не нашёл Авдея, никому ни словом не проговорись. Тела его мёртвого я не видел. Значит, живой. Если же он живой, расскажи ему, что я его искал. Пусть сынок знает, что я его не бросил. С фронтовым приветом – Кондратий Герасимович Нелюбин. Смерть немецким оккупантам! Да здравствует Красная Армия и наша Советская Родина!»

Последние слова он написал не только для военной цензуры, он так сейчас действительно чувствовал. Слова шли от души.

Быстро сложил листок в треугольник, надписал адрес и сунул письмо за голенище. И бойцы, и трофейщики, знают, где убитые хранят последние весточки, подумал он уже успокоенно.

До вечера немцы всё же провели несколько атак, стараясь выбить из оврага переправившихся через реку. Вначале кидали мины. Но уцелевшие деревья делали миномётный обстрел малоэффективным. Потом подвели полевую гаубицу и начали бить вдоль оврага 150-мм снарядами. Но и огонь тяжёлой гаубицы оказался, во-первых, слепым, а во-вторых, корректировщики-артиллеристы вскоре засекли её, передали точные координаты, и первым же залпом из-за реки гаубицу разнесло в клочья вместе с расчётом.

Спустя какое-то время, когда немцы затихли, прилетела пара Ил-2. «Горбатые» вынырнули откуда-то со стороны города. Видимо, там, на плацдарме штрафников, работала основная группа, а сюда, чтобы не оставлять без поддержки и Седьмую роту, направили пару. Их внимание сразу привлекла деревня и участок дороги от деревни к лесному массиву, где то и дело сновали грузовики. Вот этой дорогой и деревней и занялись штурмовики. Через несколько минут там всё горело и плавилось.

Бойцы, утром пережившие бомбёжку «лаптёжников», стиснув зубы, со злорадством следили за тем, как «горбатые» уходят на очередной вираж, как выбирают цель, ныряют к земле, едва не касаясь верхушек деревьев, и как следом за ними растут огненные вспышки и чёрные султаны взрывов.

– Молодцы, сталинские соколы! – кричал бронебойщик Овсянников. – Прощаю! Дайте им ещё! Всё прощаю! Дайте ещё, братки!

Письмо лежало за голенищем сапога. Старший лейтенант Нелюбин чувствовал его не только лодыжкой, но и всем своим существом. Теперь он был готов на всё и ничего не боялся. Он знал, что, если с ним произойдёт самое худшее, что случается с солдатом на войне, он не умрёт весь. Душа солдата на войне, пока он следует своему долгу и однажды принятой присяге, бессмертна, как и всё то, что он делает на войне, повинуясь чести и долгу. Как и слова и мысли, запечатлённые в наспех написанном письме. И всё это, что уже нельзя убить ничем, полетит за Днепр, за эту трудную солдатскую реку, чтобы отыскать тех, кто его помнит и любит и к кому он обратил свой последний зов и последнюю надежду.

Глава одиннадцатая

Когда они встретились снова, Воронцов внимательно посмотрел ей в глаза и спросил:

– Анна Витальевна, скажите, Георгий Алексеевич здесь? – И, не дожидаясь ответа и видя, как вздрогнули её ресницы и как напряглись её плечи, сказал: – Мне нужно повидаться с ним. Это очень важно.

– Вы для этого приехали на хутор?

– Нет. Я не знал, что Георгий Алексеевич здесь. Вас навестил по просьбе Зины.

Некоторое время она стояла неподвижно, выпрямившись и выдерживая его взгляд. И сказала:

– Мой муж здесь. Но он не с ними. – Последнее «не с ними» она произнесла так, чтобы ему всё стало понятно.

Воронцов кивнул. Что ж, подумал он с облегчением, исходные определены.

Конечно, она всё поняла. И почему они здесь с Иванком вдвоём, и почему вооружены. Видимо, догадалась она, каким-то образом они напали на след группы Юнкерна. Иначе никак нельзя объяснить столь внезапный приезд, которого никто на хуторе не ждал. Да ещё на лошадях, хотя поклажи немного. Да ещё с винтовками. В таком снаряжении никто и никогда из Прудков к ним не приезжал. Что-то или кого-то искали в лесу, а к ним, на хутор, просто заехали. Воронцов передал посылку от Зинаиды.

– Но я должна знать, что вы, Александр, пришли с добрыми намерениями и зла здесь никому не причините. – Она твёрдо смотрела ему в глаза.

Взгляд женщины всегда завораживал Воронцова. Во взгляде женщины всегда было больше, чем в словах.

– Я пришёл сюда не как солдат, – ответил он.

– Хорошо. Идите в сторону кельи Нила. В келью не заходите. Стойте возле, пока оттуда не выйдут.

– Георгий Алексеевич знает, что я здесь?

– Знает. Я сказала. И о вас, и об Иванке. – Она помедлила немного. – Он тоже хотел повидаться с вами.

Воронцов ничего не ответил.

Так вот для кого монах ловил рыбу, вот для кого он держит нерет почти на середине озера. Рыба к холодам откочевывает от берегов на глубину.

Воронцов шёл по тропинке, которую знал так же, как знают все стёжки-дорожки родных мест. Вон камень выпирает из песчаной осыпи, он покрыт росой и прилипшими берёзовыми листьями. На нём любили сидеть Пелагеины сыновья. Особенно когда камень нагревало полуденное солнце, поднимаясь над соснами. Всем троим места не хватало. Сесть могли только двое, да и то – тесно прижавшись друг к другу. Старший, Прокопий, всегда уступал. На тёплый камень садились Федя и Колюшка. А он стоял рядом.

При мысли о них у Воронцова сдавило в груди. Но перед глазами стояла Улита, её внимательный, настороженный Пелагеин взгляд: а ты кто?

Воронцов дошёл до камня, сел на него и долго смотрел в сторону озера. Ничего он там не видел, кроме серого, свинцового пространства, вдали ограниченного лесом. День выдался хмурым, солнце пряталось за сплошной плотной пеленой низких облаков. В такую погоду пехота в окопах просыпается с мыслью о том, что хоть сегодня бомбить не будут – низкая облачность. Мысли путались в голове, цеплялись одна за другую, так что невозможно было их выстроить в ряд, придать хоть какую-то стройность, очерёдность.

Георгий Алексеевич здесь. Но Анна Витальевна сказала, что он не с ними. Что это означает? Неужели Радовский пришёл к сыну? К сыну и к жене. Дезертировал, бросил всё и пришёл к родным ему людям? Всё так просто. Ведь и он, Санька Воронцов, после госпиталя поехал домой, в Подлесное, к матери и сёстрам, а где оказался? Многое, очень многое объединяло Воронцова и Радовского. И думать об этом было жутко. Воронцов понимал, что теперь, когда фронт значительно передвинулся на запад и освобождены многие районы, в руки Смерша могут попасть документы или свидетельства о том, что было с ним после побега из госпиталя. Ведь и он служил в самообороне. Получил винтовку и форму. И даже участвовал в операции по блокированию партизан. В любой момент какой-нибудь досужий оперуполномоченный, листая текущие документы оперативного характера, может наткнуться на его фамилию и смекнуть: а не тот ли это лейтенант?..

Он встал. Осмотрелся. Винтовку он оставил на хуторе. Карман оттягивал «вальтер». Шагнул в стороне кладбища. Тропинка вильнула влево. И, глядя на заросли черничника, он сразу вспомнил, как на этом самом месте прощался с Зинаидой. Нет, он уже не сможет жить без неё. Просто не сможет.

С этим внезапно поглотившим его чувством он и подошёл к могилке Пелагеи. Положил на песчаный холмик букет золотых кленовых листьев, ещё ярких, сияющих, не тронутых тленом. Листья рассыпались по холмику.

Кладбище было небольшим, всего несколько могил. Но это было уже кладбище. И человек, пришедший сюда или забредший случайно, ощущал себя уже иначе. Воронцов опустился на колени, погладил редкие стебли черничника, который уже начал затягивать могильный холмик, и сказал:

– Здравствуй, Пелагея Петровна, голубушка ты моя. Если буду жив, детей твоих не оставлю. – И уже про себя, чувствуя, что перехватывает горло, но зная, что не только слова, но и мысли его она услышит, подумал: «Лежи спокойно. А мне надо идти».

В сосняке лежал реденький туман, будто незримые рыбаки вытащили из озера сети и разбросали их повсюду на просушку. С каждым мгновением сети тумана становились всё более прозрачными и невесомыми, как будто нити истончались. И когда Воронцов подошёл к келье Нила и огляделся вокруг, стараясь услышать в тишине осеннего леса ещё чьё-то присутствие кроме своего, то услышал только стук собственного сердца и заметил, что лёгкая пелена утреннего тумана исчезла. Рыбацкие сети просохли. Значит, в мире наступал уже день. Там, на западе, в окопах, его взвод приканчивал утреннюю кашу. Наблюдатели докладывали сержантам о том, что видели и слышали с той стороны. Солдаты чистили оружие. Проверяли снаряжение. Готовили к завтраку котелки и фляжки. Делились табачком. Кондратий Герасимович, должно быть, уже на Днепре… А на востоке, в Прудках, тоже уже началась жизнь очередного дня.

И тут же перед глазами Воронцова вспыхнули бирюзовые лучики в глазах Зинаиды. Не время было думать об этом, но и не думать о ней, которая занимала в его душе всё большее и большее пространство, казалось, напрочь выжженное войной, омертвелое, он уже не мог. Душа оживала, вздрагивала и замирала от новых и новых мыслей и просила не губить того крохотного, покуда ещё беспомощного, что народилось в нём и, должно быть – он на это надеялся – и в ней. Сегодня во время разговора с Анной Витальевной произошла неловкая заминка, которая подтвердила многие его сомнения: Анна Витальевна вдруг спросила о Зинаиде и внимательно посмотрела на него. Он знал, так смотрят женщины, когда либо хотят знать самую суть, либо, наверно, догадываются о ней. Что он ответил, вспомнить теперь уже трудно. Что-то говорил и медленно краснел. Анна Витальевна конечно же всё поняла. И Воронцову показалось, что его ответ её вполне удовлетворил. Она мягко улыбнулась, и напряжение спало с её лица. В том-то и дело, что их всех: и его, Воронцова, и Радовского, и Иванка, и Зинаиду, и детей, и всех хуторских объединяет не только война, но и некие отношения, которые уже сложились, уже существуют, и их нельзя разорвать, потому что вместе с ними рухнет и нечто большее.

– Заходи, заходи, коли с добром на порог, – услышал он голос монаха.

Нил стоял рядом с сосной, на отрытом пространстве, освещённом первым солнечным лучом, пробившим плотную пелену тумана. Он какое-то время стоял так, неподвижно, словно в раздумье, с чем мог пожаловать к нему человек, который появляется здесь, на хуторе и на кладбище, время от времени, а затем исчезает надолго, как исчезают навсегда. Нил знал историю Воронцова. Знал, кого навещает он в берёзах на кладбище. И Воронцов знал историю Нила. Во всяком случае, больше, чем кто-либо на хуторе.

Никогда не возможно увидеть его первым, подумал о монахе Воронцов и шагнул к келье. Дверь оказалась приоткрытой. Никогда прежде Нил не приглашал его в келью. Всегда встречались в лесу или на озере. Да и разговаривали коротко, перекидывались словом-другим и расходились каждый по своим делам.

В жилище Нила царил полумрак. В углу белела печь, грубо выложенная из крупных валунов, обмазанных глиной. От печи веяло смолистым теплом. Пахло старым деревом и травами. Травы были развешены повсюду – разноцветные пучки, перехваченные шёлковыми нитками от парашютных строп, занимали почти всё пространство под потолком. Потолок низкий, как в бане, и Воронцов наклонил голову, чтобы не удариться головой о матицу, под которую в два ряда были набраны струганные топором плахи потолочин. В углу, под небольшой, величиной с книжку, старой иконой, горела лампадка. Огонёк встрепенулся, когда Воронцов открыл дверь. Краем глаза заметил, что Нил остался стоять под сосной, внимательно глядя ему в след. И в тот момент, когда он вдруг понял, что монах намеренно остался там, за порогом, из тёмного угла его окликнул голос Радовского:

– Здравствуй, Курсант. Ты уже лейтенант?

Воронцов машинально сунул руку в карман шинели.

– Сюда не приходят с оружием, – сказал Радовский и вышел из темноты на освещённую часть кельи.

– Здравствуйте, Георгий Алексеевич. Давно не виделись. Отвык от вашего голоса.

– Ты уже лейтенант? – снова спросил Радовский. – Погоны… Тебе идёт военная форма, особенно в погонах. В восемнадцатом, когда я бежал на Дон и вступил в Добровольческую армию, мне было примерно столько же, сколько теперь тебе. И погоны были примерно того же достоинства. Но у тебя перспектива гораздо лучшая. Красная армия наступает на всех фронтах. Немцы уходят.

– А что задержало здесь вас, Георгий Алексеевич? – спросил Воронцов, чтобы сразу в их разговоре всё расставить на свои места.

Радовский посмотрел в окно. Разговаривая, он любил смотреть в окно. Привычка, перешедшая от отца. Он не торопился с ответом. Ведь это и был тот главный вопрос, которого он ждал от Воронцова.

– Меня задержала здесь родина. Вот такая история, Александр Григорьевич.

– Вы один?

– Нет.

– С группой Юнкерна?

Радовский конечно же не ожидал такой осведомлённости от человека, в общем-то, случайно заехавшего сюда по пути из госпиталя домой. Но смутило его другое.

– Курсант, давай договоримся о следующем. Вопросами терзать меня не стоит. Не следует и относиться ко мне как к изменнику. Родине не изменял. Всегда воевал за Россию. И ушёл из немецкого вермахта только потому, что немцы начали воевать не с большевизмом, а с русским народом. Вы можете считать мой поступок дезертирством. Как угодно. Мне уже всё равно. Нынешние обстоятельства постараюсь изложить кратко и внятно. Итак, Александр Григорьевич, готов ли ты выслушать историю старого русского солдата, который некогда присягнул на верность Царю и Отечеству, но ни православной Веры, ни Царя, ни Отечества так и не смог защитить?

Они просидели в келье до полудня. То, что услышал Воронцов, больше походило на повесть из прошлой жизни, на одну из тех книг, отпечатанных дореформенными шрифтами и одетых в массивные переплёты. Однажды он увидел несколько таких книг в шкафу у институтской подруги, когда та пригласила его с однокурсниками на чай к себе домой…

Перед Воронцовым сидел усталый человек из прошлого, который потерял почти всё, но сохранивший веру, родину и семью. Ни с одним, ни с другим, ни с третьим он не мог расстаться. И потому оказался здесь.

– Что касается Юнкерна и его людей, то тут история простая. Юнкерн возглавляет одну из абвергрупп Schwarz Nebel – «Чёрный туман»[6]. Полевая контрразведка. Так официально. В действительности – диверсионный отряд особого назначения. А по сути дела тот же ост-батальон, только с особыми задачами и полномочиями. Год назад мне было поручено сформировать нечто подобное. И я сформировал для «Чёрного тумана» особую группу. В основном из военнопленных рославльского, издёшковского и вяземских лагерей. Вошли в него и казаки сотни атамана Щербакова. Насколько я понял, тебе пришлось иметь дело с ними.

– Да, в первую зиму. Здесь. В Прудках и в лесу.

– Часть из них ушли с фон Рентельном. Этот – из прибалтийских немцев. Рентельн – человек непростой. Профессиональный военный. Фанатично ненавидит большевиков. Предан немецкому вермахту. Сформировал казачью сотню, с которой отличился в лесах севернее Вязьмы при блокировании партизанских районов. Его сотня в основном действовала в ближнем тылу Девятой полевой армии. Формально сформирована при Пятой Танковой дивизии. Сейчас свою сотню он развёртывает в батальон. Ушёл вместе с немцами на Минск. С Пятой танковой. Здесь оставлен Юнкерн. С ним небольшая группа. В том числе бывшие полицейские. Надёжные и хорошо знающие здешние места. Вместе с Юнкерном в составе группы и наш общий друг, твой и мой бывший начштаба Турчин.

– Владимир Максимович здесь?

– Здесь. Пути войны извилисты и замысловаты.

– Уж очень извилисты…

– А разве у тебя, Курсант, всё складывается ладно? Ты, кажется, и в плену побывал?

– Побывал.

– Знаю, знаю. Зинаида тебя спасла. Так?

– Так.

– Твоё счастье. Не дошёл ты до Рославля. Не знаешь, что такое рославльский концлагерь для военнопленных. Я оттуда многих вызволил. Окажись там ты, может, и встретились бы. На построении. Или в кабинете коменданта лагеря.

– Я там не оказался. Не дошёл.

– Да. К счастью. Иногда за колючей проволокой люди сильно изменяются. Порой буквально перерождаются. Это происходит быстро.

– Из плена можно бежать.

– Можно. Но ты ведь не бежал.

– Я не мог. Не было случая. Потом не стало сил.

– Вот-вот. Там, за колючкой, человек медленно, постепенно становится другим. Вначале доходягой. Потом меняется психика. И вот из этих, других, формируются различные подразделения. Вспомогательная полиция. Самоохрана. Зондеркоманды. Казачьи сотни. И, в том числе, абвергруппы для «Чёрного тумана». Ну а мою историю я тебе уже рассказал. Что касается Юнкерна, то он имеет какую-то задачу на аэродроме. В Шайковке. Какую именно, сказать не могу. Каждая группа имеет свою задачу и действует автономно. Знаю, что туда, на шайковский аэродром на днях перебазировались бомбардировщики дальнего действия Ил-4. Полк или даже дивизия. Скорее всего, цель группы Юнкерна – они. Нашей задачей было тоже ведение наблюдения за аэродромом. Но – никаких радикальных задач мы не имели, никаких диверсий или чего-то подобного. Мы занимались только разведкой.

Две недели разведгруппа Радовского бродила по окрестным лесам, пытаясь подойти к Шайковке и аэродрому, на котором базировались самолёты 1-й Воздушной армии. Задачей было определить количество и типы самолётов, интенсивность полётов, расположение резервуаров горюче-смазочных материалов и казарм лётчиков. Во время высадки исчез радист вместе с передатчиком и комплектом запасных батарей. Поиски результата не дали. Недалеко от места высадки лежало огромное болото. Именно туда сносило ветром парашюты. Радист прыгал последним, почти над болотом. Прыгали с немецкими парашютами. Достоинством немецкого парашюта было то, что он позволял прыгать с небольших высот. А недостатком, что во время снижения не регулировалась скорость снижения и место приземления. Более того, при использовании немецкого типа парашюта всё снаряжение и даже оружие приземлялось отдельно, в специальном контейнере. Именно такой контейнер нашёл однажды возле Зайцевой горы Воронцов. Во время десантирования группы Радовского исчез не только радист, но и парашют с контейнером. Но радист мог и уйти. Ни парашюта, ни других следов его приземления они не нашли. Не слыхать было в эту ночь ни стрельбы, ни погони. Тихая октябрьская ночь будто поглотила радиста.

Но потеря радиопередатчика не означала провала операции. Радовский принял решение подойти к аэродрому двумя группами, в течение десяти дней провести наблюдение, затем встретиться в заданном районе, свести данные, размножить их для каждого разведчика, после чего парами возвращаться назад, через линию фронта под видом красноармейцев, выписанных из госпиталей. Для подтверждения полной достоверности госпитальной легенды каждому из них за месяц до проведения операции на мягких тканях в лазарете хирург сделал надрезы и наложил швы. Радовский и радист избежали операции, потому что накануне при переходе линии фронта получили осколочные ранения и по две недели отлежали в том же полевом лазарете.

Первую группу повёл он сам. Вторую – подпоручик Сайков. Сайкова, бывшего младшего лейтенанта и командира стрелкового взвода, как и многих других, Радовский вытащил из рославльского концлагеря. В первое время Сайков усиленно занимался в школе подготовки диверсантов, затем успешно прошёл специальное обучение по курсу «Методы наблюдения и сбора разведданных». Радовский числил его среди лучших своих курсантов и специалистов. Но после одной из операций Сайков заметно затосковал. Ходили на Варшавское шоссе в район Юхнова. Неделю наблюдали за дорогой и передвижением войск. Жили на лесном хуторе в доме лесника. Сайков сошёлся с его дочерью.

Спустя десять дней Радовский привёл свою группу на опушку леса, где должна была произойти встреча с группой Сайкова. Но вместо Сайкова и его людей их встретили автоматчики из Смерша. Радовский первым открыл огонь из ППШ. На всякий случай, выходя к месту сбора, он изменил маршрут движения. К одинокой сосне с сухой верхушкой они вышли не вдоль опушки, как условились вначале, а со стороны леса, оврагом. Вот туда, в заросший молодым липником и бересклетом овраг они и бросились, когда услышали крики смершевцев и первые выстрелы. Тут же заработал ручной пулемёт Дегтярёва, и трое разведчиков, кто замертво, кто с перебитой ногой, упали на землю. А он, кувыркаясь по склону оврага, бросая своё тело из стороны в сторону, уходил от пуль, от треска кустарника под ногами бегущих от опушки смершевцев. Стреляли по ногам. Старались захватить живыми.

Два дня просидел в лесу, во мхах, соорудив себе шалаш и лежанку. Операция провалилась. Но блокнот с двенадцатью исписанными страницами лежал в вещмешке, и он всё ещё оставлял открытым путь назад, через линию фронта, в штаб «Чёрного тумана». Радовский знал, что, если он вернётся с этими двенадцатью страничками, исписанными столбиками цифр и шифров, если предъявит подробный доклад, его встретят как героя. И однажды, проснувшись утром, на рассвете, он тщательно побрился, уложил в вещмешок то, что могло служить ему в дороге, переоделся в красноармейскую форму с сержантскими погонами с чёрными артиллерийскими кантами, переложил в нагрудный карман красноармейскую книжку, справку о пребывании в госпитале по поводу осколочного ранения в область предплечья и пошёл в сторону гудящего шоссе. Через час с небольшим вышел к деревне. В вещмешке было уже пусто. Последние сутки кормился варёными грибами, от которых уже тянуло в животе. От одной мысли об очередном котелке с грибным варевом челюсти стягивало тугой оскомой. Правда, оставалась ещё банка трофейных американских рыбных консервов. Американские сардины, «второй фронт», как называют эти пайки красноармейцы. Но эта банка лежала в его «сидоре» не как продукт, а как тот необходимый реквизит, который должен помочь ему, режиссёру и актёру одновременно, сделать спектакль полноценным, а предстоящую его постановку удачной. И, повинуясь чувству голода, прежде чем выйти на шоссе, чтобы попытаться остановить попутку в сторону фронта, он повернул к деревне.

– Помнишь Галустяна? – Радовский снова отвернулся к окну и долго смотрел на освещённую, буквально заполненную солнцем полоску воды, колеблемую лёгким ветром. – Там, под Вязьмой, весной сорок второго…[7] Работал вначале в при медсанбате Сто шестидесятой стрелковой дивизии, потом Профессор его перевёл в санитарное подразделение, которое обслуживало непосредственно штаб Тридцать третьей армии.

– Профессор уже тогда работал на вас?

– Да. А Галустян под кличкой Гордон был связником между группой захвата и им. Основная информация поступала от Профессора. Это был классический и редкий агент. Что было потом, в том лесу, когда нас окружили автоматчики из «Бранденбурга», ты знаешь. А Галустян-Гордон потом работал в моей боевой группе. Исчез во время провала группы Самарина[8]. Поручик Самарин удачно работал на диверсиях. Бывший старший лейтенант из кавкорпуса генерала Белова. Взрывы мостов, складов, других важных объектов. А тут – провал. Какое-то время его радиопередатчик выходил на связь, давал условный сигнал работы под контролем. Потом умолк. Послали контрольную проверку. В группе проверяющих был и он, Гордон-Галустян. Группа тоже не вернулась. Всё это совпало с началом активности на фронте. Поэтому исчезновение групп списали без особых последствий. Пропали и пропали… И вот в той деревеньке у Варшавского шоссе я и встретил бывшего своего курсанта и связника Гордона-Галустяна. Видишь, Курсант, какие извилистые пути у войны…

– Дед Евсей, бывало, говорил: кривую стрелу Бог правит.

– Хорошая пословица. Кривую стрелу… Но не такую, как Гордон. – Радовский оторвал пристальный взгляд от окна и некоторое время молча смотрел в глаза Воронцову. Покачал головой и сказал: – И не такую, как я. Впрочем, Бог выправит любую. Только Бог. Только на Него и надежда. – И Радовский оглянулся на огонёк зажжённой глиняной лампадки.

Солнце ушло за сосны, и озеро сразу обрело стальной отлив. Теперь оно казалось будто вогнутым, воды словно отхлынули. Зато яснее и глубже проступили дали. Солнце перекинулось на другую сторону озера, и там, на отлогом берегу среди изумрудно-зелёной отавы засияли белые стволы берёз. Неужели где-то идёт война, глядя в тесное оконце кельи, думал Воронцов. Какая жестокая бессмыслица! А где-то в Красном лесу, совсем неподалёку, затаилась диверсионная группа Юнкерна.

– Я сразу его узнал. – Радовский прислушался к звукам, доносившимся со стороны озера. Но, увидев Нила, который тащил по просеке, вытоптанной в зарослях камышей, лодку, успокоился и продолжил: – Он тоже. Я понял это по его глазам. В глазах Гордона мелькнул мгновенный испуг. Я знал по школе: человек он хладнокровный, расчётливый, смелый, но глаза его выдавали. Особенно в первые мгновения. Так бывает со многими. Потом он понёс какую-то чушь. Начался театр. Стало даже смешно. Вышла женщина и повела его в дом. Там, у этой женщины, по всей вероятности, он и жил всё это время. Женщина мне всё рассказала. Должно быть, подумала, что я из Смерша. Даты совпадали. Гордон появился в деревне через несколько дней после высадки группы проверки в районе той самой деревни. Два дня я прожил у них. Пытался с ним заговорить. Никакой реакции. Потеря памяти. Амнезия.

– При амнезии у человека стирается из памяти прошлое. Он забывает кто он, откуда пришёл, имя, близких. Но настоящее он воспринимает как вполне нормальный человек. У меня во взводе был такой случай. После налёта «лаптёжников» бойцы привели второго номера пулемётного расчёта. Но у него буквально через неделю всё прошло.

– А этот выглядел полным идиотом. Конечно, переигрывал. Но на второй день он исчез. Хозяйка рыдала. Я понял, что это была уже не игра, и поспешил тоже уйти. Через несколько дней пришёл сюда. На хуторе стараюсь не показываться. Аня и Алёша приходят сюда. Этого мне достаточно. А с Юнкерном встретились в лесу. Ночью я набрёл на их лагерь. Обошёл посты и окликнул Турчина. Я узнал его по голосу. Это было моей ошибкой. Я подумал, что Турчина направили на поиски нашей пропавшей разведгруппы. Оказалось всё гораздо сложнее. Владимир Максимович сразу понял, куда я иду. Юнкерн тоже знает о существовании хутора. Он помечен на его карте. Но обнаруживать себя не хочет. А Турчин сделал вид, что ничего не знает о моих связях с хутором.

– Если они проберутся к аэродрому и что-нибудь там взорвут, или хотя бы попадутся, Смерш начнёт прочёсывать весь лес. И набредут на хутор.

– В том-то и дело.

– Тогда надо уходить. Вам и Анне Витальевне с сыном.

– Куда? В лес? В лесу у нас появится сразу два опасных врага: и Смерш, и Юнкерн. Так что Ане с Алёшей лучше отсиживаться на хуторе. А мне там не появляться. Но этот покой висит, как ты понимаешь, на волоске.

– Может, Алёшу увести в деревню?

Воронцов буквально почувствовал, как вздрогнули плечи Радовского.

– Я должен сохранить сына во что бы то ни стало. – Он посмотрел в глаза Воронцову. – Любой ценой. Понимаешь?

– Тогда, Георгий Алексеевич, Алёшу действительно лучше отправить в Прудки.

– Алёша, Аня, да родительские могилы на старом сельском кладбище… Больше у меня ничего нет. Родина? Родина как будто и есть. Но её и нет. У меня – нет. Потому что кто я здесь, на родине? Вот у тебя, Курсант, родина есть. И ты твёрдо знаешь, кто ты здесь, на своей земле. Потому и дрался на фронте – за правое дело. Так ведь? Наше дело правое… Враг будет разбит… Победа будет за нами… Это мощные слова. Они наполнены народным смыслом. В них сила и напряжение всей русской земли. Ни Геббельс, ни Штрикфельд, ни Власов, ни кто-либо из наших, я имею в виду функционеров и идеологов белого дела, так и не смог изречь ничего подобного.

– А скажите, Георгий Алексеевич, в группе Юнкерна есть человек по имени Кличеня?

– Есть. Очень преданный ему сукин сын.

– Из бывших полицейских?

– Да, из подразделения вспомогательной полиции порядка.

– Его узнал Иванок. Во время облавы в Прудках именно Кличеня тащил к транспортам сестру Иванка. Иванок это видел.

– Что, парень пылает ненавистью?

– Представьте себе, именно он уговорил меня предпринять эту поездку на хутор. И вот… В лесу, на дороге, мы обнаружили противопехотную мину. Поставлена недавно.

– Юнкерну не нужно, чтобы местные ходили по лесу.

– Мы так и поняли. Так что же будем делать?

– Вначале надо отправить в безопасное место Аню с сыном.

– Самое безопасное место – Прудки.

– А если их выдадут Смершам?

– Не выдадут. В Прудках это не принято.

– Что значит, не принято? Там ведь тоже живут советские люди.

– Да, советские. Но Анну Витальевну и Алёшу никто не выдаст. Будут жить у Бороницыных. Как беженцы. В Прудках две семьи таких. Одна – из Гомеля, другая откуда-то из-под Минска. Пока никто их не трогает. Даже не поинтересовались, кто они и откуда.

– Это пока… Вот так, на своей земле, на птичьих правах… Какая ж это родина?

– А какие ж вы ей, Георгий Алексеевич, дети?

Взгляды их встретились. Воронцов смотрел так, как смотрел бы, должно быть, на врага перед тем, как схватиться в смертной схватке. Точно так же смотрел и Радовский. Но то, что их сближало, было всё же сильнее этой внезапной вспышки взаимных претензий.

Пуля калибра 7,92 сделала облёт правого берега. На огромном пространстве, на десятки километров вдоль Днепра, шла ожесточённая битва двух противоборствующих армий. Она снизилась к воде, пробила несколько круглых касок, колыхавшихся над водой, и в азарте, ударившись о сырое бревно плота, взмыла вверх, откуда стреляли пулемётчики. Убитых наповал пловцов тут же поглотил Днепр. А она рванула френч чуть ниже нашивки за тяжёлое ранение первому попавшемуся стрелку, сидевшему в ячейке. К нему тут же подбежал санитар. Но перевязывать не стал. Двумя руками ухватил за портупею и оттащил обмякшее тело в отвод траншеи, где уже лежали, сваленные штабелем, несколько окровавленных тел. Обер-ефрейтор с рунами СС в петлицах и перевязанной головой торопливо расстёгивал пуговицы френчей, отламывал половинки жетонов и совал их в нагрудный карман.

Глава двенадцатая

Удивительное дело, через несколько минут после бомбёжки заработала телефонная связь со штабом полка. Из оврага прибежал запыхавшийся связист и доложил:

– Товарищ старший лейтенант, вас к телефону.

– К какому телефону? Связь наладили?

– Наладили. Срочно! Сам батя вызывает.

Нелюбин кубарем вслед за связистом скатился в овраг, схватил телефонную трубку и начал торопливо докладывать.

– Кондратий Герасимович, дорогой мой ротный, – услышал вдруг Нелюбин хриплый, осевший голос полковника Колчина, – ты скажи мне вот что: сколько человек переправилось из батальонов?

– Шестьдесят четыре, товарищ полковник! Двое померли. Остальных перевязали. Но бинтов не хватает. Двадцать человек, при двух лейтенантах, остались в строю. Остальные лежат в бинтах, ждут эвакуации. Семеро тяжёлые. Их надо скорее в госпиталь, а то помрут.

Нелюбин умолк. Не по-военному пространен оказался его доклад. Но и командир полка спрашивал не по уставу. Снова вдалеке, сквозь хрипы ненадёжной связи, послышался его голос:

– До ночи потерпи, ротный. До ночи. Ночью вас сменим. А тебя, Кондратий Герасимович, будем представлять к званию Героя Советского Союза.

– Это дело ваше, товарищ полковник. А нам бы сюда бинтов побольше… – И Нелюбин растерянно положил на рычаг вмиг отяжелевшую трубку.

Он вдруг понял, что до вечера, даже до ночи, как сказал полковник Колчин, продержаться будет очень тяжело. Если вообще возможно продержаться ему с израненной ротой, с ограниченным боезапасом. Одна надежда была на артиллеристов. И Нелюбин, по-бабьи подхватив полы шинели, побежал вверх, к обрыву, где оборудовали свой НП артиллеристы.

Нелюбин поднялся к окопу артиллеристов и первым делом выглянул через бруствер – надо было осмотреться, понять, что происходит в деревне и на немецких позициях вдоль берега. Немцы молчали. Но продолжали усиленно копошиться у дороги. Самое время ударить по нашему оврагу, воспользоваться успешным налётом пикировщиков, подумал Кондратий Герасимович и спрятал за пазуху бинокль. Артиллеристы будто и не видели его, сидели в окопе и переговаривались, таскали ножами из глубокой банки куски тушёнки.

– Была бы связь с левым берегом, дело пошло бы куда вернее, – сказал один из них.

– Есть связь с левым берегом, ребятушки. Наладили связь. Я только что с батей, с полковником Колчиным разговаривал, – тут же вмешался в их разговор Нелюбин.

– Давай сюда своего связиста, старлей! Давай живее!

– Что, ребятушки, значит, подержимся ещё?

– Подержимся, старлей, подержимся.

– Тогда вот куда киньте – на деревню. И на березняк, что правее дороги. Они оттуда резервы подводят и в березняке накапливаются. – И Нелюбин протянул капитану бинокль, но тот отстранил его руку.

– Видим, старлей, видим. Сейчас гаубицы несколько залпов дадут по тому березняку. И – беглым по деревне. Чтобы там не вздумали прятаться.

– Только в овраг их не загоните. Нам тут самим места маловато.

– В овраг, старлей, ты их сам не пускай. – И капитан-артиллерист, отвечая на шутку Нелюбина, в первый раз улыбнулся.

Нелюбин пригляделся к нему: лет тридцати, не больше, одежда с иголочки, будто только что со склада. И подумал: видать, штабной. Вот и жмётся в окоп при каждом выстреле. Непривычно под пулями. Страшно. А кому тут, на чужом берегу, не страшно? Вон, у его связиста руки как дрожат. Хотя воюет в Седьмой с самой Вытебети, со штрафной. Не такое повидал. Но тут – плацдарм. Дело гиблое. Полк застрял. Один батальон от полка остался. Да Седьмая рота. «Лаптёжники» и дивизию так, на воде, расколошматят, если дивизия сунется. Потому и не торопится с переправой дивизия. А им тут, ёктыть, сиди, своей судьбы жди… И Нелюбин, чтобы перебить свои нерадостные размышления, снова достал из-за пазухи бинокль.

– Ты, старлей, с бруствера слезь, – всё тем же глухим голосом сказал капитан-артиллерист. – Снайпер наш бугор пристрелял.

Так вот, значит, почему артиллеристы на карачках ползают по дну своего окопа. Снайпер появился. Немцы соображают быстро. Раз так прицельно лупит с того берега артиллерия, значит, её огонь кто-то отсюда корректирует. Вот и отрядили стрелка, чтобы он отыскал наблюдателя и одним точным выстрелом сбил прицел артиллерии наступающих из-за реки. Эх, ёктыть, Сидор меня подвёл как, подумал Нелюбин. Как ты меня, Сидор, подвёл. Но один миномёт всё же уцелел и при нём живой и невредимый Емельянов.

– Откуда ж он бьёт?

– А хрен его знает. – Капитан-артиллерист уже возился с аппаратом. – Откуда-то из деревни.

– Сейчас мы его успокоим.

– Только вот что, старлей, перебирайсь-ка ты куда-нибудь в другое место. А то сейчас снайпером увлечётесь, наш НП демаскируете. Не хватало нам тут ещё парочки «лаптёжников».

На замечание капитана-артиллериста Нелюбин не обиделся. На плацдарме всё равно командовал он, старший лейтенант Нелюбин, командир Седьмой, бывшей штрафной роты. А артиллеристам надо делать своё дело. Как без этого? Без их поддержки их сковырнут в Днепр первой же атакой.

Нелюбин пощупал край письма за голенищем. Письмо оказалось на месте. Вот и хорошо, подумал он успокоенно, вот и ладно, хоть одно надёжно…

Внизу, у тропы, где обосновался последний миномётный расчёт, кого-то перевязывали. Раненый мотал мокрой головой, отпихивал державших его миномётчиков.

– Что тут, Емельянов? Кого ранило?

– Да вот, товарищ старший лейтенант, Фаткуллин приплыл! На бревне…

Только теперь Нелюбин увидел немецкий пулемёт с концом ленты, обмотанной вокруг дырчатого кожуха ствола.

– Что с ним?

– Осколок тащим, – тут же доложил Емельянов.

– Ну и что? Никак?

– А вон, сами посмотрите.

Осколок косо вошёл в предплечье Фаткуллина и, по всему видать, сидел прочно.

– Разрезать бы пошире, – сказал санитар. – Тогда бы, может, подцепить можно было бы. Скользкий, не ухватить.

– Куда тут шире резать? Сосуды порежешь, коновал. Давай попробуем зубами, – приказал Нелюбин. – У кого зубы крепкие?

– Да вон, у Емельянова – железные, – подсказал кто-то.

– Емельянов! Давай!

Емельянов утёр рукавом шинели губы, шаркнул ладонью по небритому подбородку, бережно приложился. Но вдруг посмотрел на ротного и сказал:

– Товарищ старший лейтенант, так нельзя.

– Что – нельзя?

– Без дезинфекции – нельзя. Врачи скальпель всегда в спирте полоскают. Чтобы ничего не занести, никакой заразы.

– Давай фляжку! – тут же приказал Нелюбин старшине.

Фляжка тут же нашлась. Из темноты передали чьи-то руки.

– На, пополоскай. Только внутрь – не смей.

– Что ж её, выплёвывать, что ли?

И Нелюбин, паче всего поощрявший в своей роте бережливость, махнул рукой:

– Глотай. Разрешаю. Но чтобы дело исполнил не хуже доктора!

Емельянов старательно прополоскал рот.

– Ну что? Ухватился? – нетерпеливо торопили миномётчика сгрудившиеся возле раненого.

Емельянов зло шевельнул губами и с силой дёрнул осколок. Плоский, величиной с палец, с острыми рваными краями, он чем-то походил на наконечник стрелы, найденный в земле и наполовину соржавевший. Емельянов выплюнул его в лужу, помыл и протянул Фаткуллину.

– На, пулемётчик. Это тебе награда от личного состава Седьмой роты. Другой тебе не положено.

Бойцы засмеялись. Кто-то протянул свой индивидуальный пакет, кто-то фляжку с недопитым глотком спирта, чтобы продезинфецировать рану. Характер Фаткуллина в роте знали: с таким ранением он окоп не покинет. На плацдарме появился ещё один пулемёт. Радовался и старший лейтенант Нелюбин. Его радость была сродни радости председателя колхоза, которому в самый разгар сева, когда, казалось, провалены все сроки, прислали из МТС ещё один трактор. Старенький, ремонтный, но всё же таскающий плуг и бороны.

– Ну что, Фаткуллин, один выбрался? – спросил Нелюбин.

– Один, командир. Один. Москвина и ещё двоих пулемётчик срезал. Уже на бревне. Не доплыли. А остальных – на острове. К нам из батальонов прибилось несколько человек. Раненых много. Санитары их туда вытаскивали. А «лаптёжники» как зашли…

Нелюбин выслушал рассказ пулемётчика и осторожно спросил:

– Как рука? Болит? В санчасть пойдёшь? Или потерпишь?

– Командир, я в окоп пойду. Назначь мне второго номера, чтобы пулемёт перетаскивал. А стрелять я сам буду.

– Спасибо тебе, Фаткуллин…

А вечером, после артиллерийского налёта на деревню, на развилку дорог и рощицу, после того, как утих в деревне пожар и умолкли крики и стоны раненых, Нелюбин прикорнул в окопе артиллеристов. Его так и сморило внезапным сном. Так засыпал он после покоса, когда, уже по высокому солнцу, на терпении и упорстве, добивал последнюю закраину луга и, повесив на берёзу косу, валился в шалаше на охапку вяленой травы. Дело сделано, а теперь можно и поспать…

Проснулся он, может, через час, а может, позже. Проснулся от тишины и такого же тихого, размеренного разговора, доносившегося из соседней ячейки. Разговаривали двое. И в первые минуты он никак не мог уловить смысл разговора бойцов. Артиллеристы тоже спали. Уж они-то отработали сегодня на славу. Вон какая тишина стоит. Не спали только в соседнем окопе. Охранение несло свою службу.

– Скорее бы нас сменили, – донеслось оттуда.

Тянуло махорочным дымком. Уж как их немец в Днепре ни купал, а солдат табачок сухим сохранил. Вот теперь, среди тишины, потягивает родимую.

– Ротный говорил, что ночью…

– Да, два батальона – за несколько минут…

– Ну, им тоже досталось.

– Бьёмся, бьёмся, кишки один другому выпускаем, и конца-краю этому нет…

– Будет конец. Вот только доживём ли мы до него.

– А это да. Нас-то всё – вперёд, на прорыв, на убой…

– Штрафные, что ж…

– Так мы ж уже не штрафные. Разве что бывшие…

– Штрафные бывшими не бывают.

– А это да. А ну-ка, дай и мне потянуть.

– Ты ж только что свою скурил?

– Дай, дай. Твоя слаще. Вот доживём до победы, встренемся где-нибудь и будем вспоминать, как «сорок» в сыром окопе делили…

– Да… А у нас сейчас под зябь пашут. Грачи по пахоте ходят. Перед отлётом. Чёрные, среди блестящих пластов… Картина!

– Эх, Кузьма, не трави душу. У вас пашут… А у нас что, не пашут, что ли? Только кому вот пахать? Бабы одни остались в деревне. Да старики. Да дети малые. Вот тебе и картина…

А ты сволочь лютая! Сука косматая! Распроклятая война! Так проклинал он, командир Седьмой роты и бывший председатель колхоза старший лейтенант Кондратий Герасимович Нелюбин и этот окоп, и сырость октябрьской ночи, и овраг с изуродованными деревьями, и весь берег с его траншеями, кольями с колючей проволокой, с пулемётными и стрелковыми ячейками и со всем тем, что нагородила здесь война. Что ж ты нас третий год мытаришь? Что ж ты душу вытряхиваешь? Сколько ж можно? Какое ж на тебя надо терпение, чтобы вынести всё это?

Он сунул палец за голенище. Письмо лежало на месте. И письмо, и голенище были тёплыми. Отвыкшая от гуталина кирза загрубела, потеряла бравый уставной вид. Но всё же ни на что на свете он не променял бы сейчас свои видавшие виды, обтоптавшиеся и примятые по ноге и по походке ладные сапоги. Считай, совсем новые, полученные из обоза старшины сразу после боёв под Жиздрой и Хотынцом.

За эти два с лишним года войны Нелюбин научился довольствоваться тем, что достаточно солдату. И что касалось одежды и обувки. И что касалось еды. А когда случалась свободная минута, укутывался шинелью, втискивался в угол окопа и тут же засыпал. Спи, солдат, пока война без тебя обходится, жди приказа. Правда, с назначением на новую должность появились и новые обязанности – ответственность не только за свою жизнь и личную материальную часть, как то винтовка или автомат, пара запасных дисков, две-три гранаты и прочее небогатое хозяйство. Командир роты – это уже не Ванька-взводный. За тобой побольше сотни солдат, да ещё немалое хозяйство, не считая вооружения. Куда ни кинь, не меньше колхоза. Никак не меньше. А если учесть обстоятельства фронта…

Нет, тут, ёктыть, долго не поспишь. Нелюбин пристегнул на место хлястик шинели, поправил портупею и тяжёлую кобуру на боку. Эх, утонула вместе с плотом его телогрейка. Но сейчас, со сна, когда в голове гудело, а всё тело разламывала усталость, он сожалел не столько об удобной в бою телогрейке, сколько о том, что, переодеваясь перед форсированием реки, второпях забыл вытащить из кармана кисет с табаком. Пропал его памятный кисет. И табаку ведь порядочно было. Почти под завязку. Раза два-три всего-то и покурил из него. А теперь надо у кого-то из бойцов просить на завёртку. Снова зачесались под гимнастёркой его родинки, заныла ключица.

За берегом следил замполит Первушин с группой бойцов. Нелюбин увидел в темноте осунувшееся бледное лицо своего заместителя и спросил:

– Ну что, Игорь Владимирович, тихо?

– Тихо. Или соблюдают маскировку, или ещё не пошли.

– Когда надо тишины, нет её, а когда… А закурить у вас не разживусь? Кисет мой уплыл. Вот, мучаюсь теперь.

Первушин достал начатую пачку папирос, но тут же сунул её назад, расстегнул полевую сумку и вытащил оттуда полную.

– Вот, Кондратий Герасимович, возьмите.

– Да куда мне столько? – растерялся Нелюбин.

В роте не принято было дарить такие подарки. Посыпать из кисета на завёртку или оставить «сорок» – вот обычный жест внимания и проявления дружбы и уважения. Для плохого человека и недруга солдат в свой кисет за щепотью не полезет. А тут – полная, нераспечатанная пачка.

– Курю я, как видите, мало. А старшина выдал полное довольствие, на двое суток. Так что угощайтесь.

– Ну, спасибо. А мой табачок уплыл… Да вот кисета жалко, – вздохнул Нелюбин. – Памятный кисет. Ещё с подмосковных боёв. И Вязьму я с ним пережил, и… – Он хотел было сказать «…и плен», но вовремя спохватился. Его словно обожгло в затылке. Да, ёктыть, голова-то без сна совсем не работает. Но и плен я с ним прошёл, опять пожалел он о своём кисете. А ведь охранник было отнял. Хрен ему, а не мой кисет… Но теперь он уже расстался с ним навсегда. Да, Днепр, выходит, суровей плена.

Где-то вдали, на левом берегу застрекотали сороки. Кто-то спугнул сторожкую птицу с ночлега. Сумерки внизу уже сомкнулись. Но за оврагом, на западе ещё колыхалось зарево заката. А может, это горела какая-нибудь деревня, подожжённая ночными бомбардировщиками.

– Кажись, плывут, – сказал один из бойцов.

Внизу действительно послышались какие-то смутные звуки, явно нарушающие мерный плеск днепровской воды.

– Кондратий Герасимович, разбудили бы вы артиллеристов. Если немцы обнаружат переправу, может, ударить бы по ним?

– Ударить-то можно. Но в таких случаях снаряды обычно летят по своим. А бить по деревне… Только переполошим, на ноги поставим. Тут теперь, Игорь Владимирович, молись, чтобы немец услышал как можно позже.

Простучал дежурный пулемёт.

– А ну-ка, Фаткуллин, сыпани пару очередей. Чтобы уши прижал. – И Нелюбин оглянулся на пулемётчика, молча дежурившего всё это время у своего трофейного МГ.

Фаткуллин быстро передёрнул затвор и, когда немец умолк, послал в сторону побережной траншеи две длинный очереди. И тотчас оттуда ответили сразу несколько пулемётов. Один трассер прошёл значительно выше. Пули зашлёпали по стволам осин. А другой задел бруствер.

– Точно бьёт. Вот шайтан! – выругался Фаткуллин.

– Пускай бьёт. – Нелюбин стряхнул с воротника шинели комочки земли и выглянул через бруствер. – А теперь, Фаткуллин, переползи вон туда, к ольхам. И дай очередь оттуда. Только лежи, головы не поднимай.

– Понял. – И Фаткуллин ловко подхватил здоровой рукой пулемёт и, как кошка, выпрыгнул из окопа.

А внизу уже слышались голоса. Батальон разгружался с плотов на отмели. Туман не давал немцам разглядеть, что происходит у воды. Возможно, они решили, что рота уходит, покидает безнадёжный плацдарм. Взлетела гирлянда ослепительно-белых ракет. Но туман, вязкий, как сметана, днепровский туман поглотил и их. Запоздало ожила немецкая траншея. Ударили пулемёты. Захлопали винтовки. Снизу, с косы, им ответили басом сразу несколько ДШК.

– Давай сюда Емельянова с его «самоваром»! – приказал Нелюбин связному. – Скажи, пускай тащит сюда весь свой запас мин. Батальон высаживается. Смена пришла. Так что припасы можно истратить. – И он засмеялся.

Связной вернулся через минуту, доложил:

– Емельянов с расчётом на подходе. Вас, товарищ старший лейтенант, к телефону.

– Кто?

– Комбат Лавренов.

– Принимай, Игорь Владимирович, командование, – приказал он замполиту. – Пусть миномётчики лупят вдоль траншеи. Старайтесь подавить пулемёты. А я пойду на берег, принимать полк.

Первушин опустился в окоп и принялся менять диск на ППШ. Ствол автомата раскалился.

– Вот видите, Кондратий Герасимович, удержали мы свой плацдарм.

Ракеты над немецкой траншеей взлетали без конца, торопливым ярким веером. Они раздвигали чёрную зыбь ночи, озаряя обрыв, бескрайнюю реку тумана, который теперь, казалось, двигался во всех направлениях, и ломаную линию траншеи. Стал отчётливо виден овраг, его очертания по всей окружности, и ломаная линия немецкой траншеи. Пулемётчики и стрелки Седьмой роты теперь видели весь рубеж немецкой обороны как на ладони. ДШК и «максимы» работали не переставая, длинными прицельными очередями поливая огневые точки и развилку дорог. Там, за деревней, откуда всё ещё тянуло дымом пожаров после артналёта, загудели моторы и послышались команды. Немцы, прозевав высадку, запоздало подводили резервы.

– Попытаются контратаковать. – Нелюбин махнул автоматом в сторону деревни. – Пускай крупнокалиберный перенесёт огонь туда. Держись тут, замполит. Скажу честно, не думал, что из тебя такой боевой лейтенант получится.

Они обнялись. И Нелюбин, пригибаясь к земле и прислушиваясь к свисту и шелесту пуль над головой, побежал вниз. Там ждал его на проводе комбат Лавренов.

И почему они обнялись? Как будто почувствовали, что этот разговор у них последний, что прощаются они навсегда. Через полчаса немцы подведут резервы, пустят роту танков и пехоту на полугусеничных бронетранспортёрах и сметут их с плацдарма. Всю ночь будет греметь в овраге бой, то затихая, то возобновляясь с новой силой. А к утру остатки полка и несколько человек Седьмой бывшей штрафной роты на брёвнах и плотах переправятся на левый берег. Одна из групп во главе со старшим лейтенантом Нелюбиным прорвётся через немецкие заслоны и уйдёт в сторону города. Днём она соединится со штрафным батальоном, который захватил плацдарм в нескольких километрах выше по течению Днепра и прочно его удерживал.

Всю оставшуюся жизнь он их будет вспоминать – сына Авдея и своего замполита лейтенанта Первушина. И в своей одинокой старости, садясь за стол в День Победы, чтобы помянуть погибших своих боевых товарищей, он всегда будет наливать три стопки: сыну, замполиту и себе…

Глава тринадцатая

Доверить Анну Витальевну и Алёшу Иванку Воронцов не мог. Повёз их в Прудки сам. Об этом его просил и Радовский. Приторочил к седлу небогатые пожитки. Помог Анне Витальевне сесть на коня, подал ей Алёшу и повёл Гнедого по знакомой тропе вдоль озера в сторону восхода солнца. Карабин оставил на хуторе. С собою взял автомат Пелагеи.

Через несколько минут следом за ним выехал и Иванок. Держа расстояние, он проследовал той же тропой, но, перебравшись через топь и оказавшись в лесу на другом берегу Вороны, постепенно начал отклоняться от маршрута, а вскоре остановился, спешился и залёг в ельнике. Вечером, когда на окрестности сошли сумерки, поглотив дали, он вывел коня и лесом пошёл назад к хутору.

Этот маневр они предприняли на случай, если за хутором установлено наблюдение. Радовский предупредил: Юнкерн опытный разведчик, к каждой операции готовится основательно, осторожен, предусмотрителен, умеет выжидать, обладает внутренней самодисциплиной, при этом умеет сохранять дисциплину во вверенной ему группе. И ещё одно важное обстоятельство сообщил Радовский во время их разговора в жилище монаха Нила: возможно, здесь, в Красном лесу, в окрестностях аэродрома, Юнкерна удерживает не приказ немецкого командования, не боевая задача с целью диверсии, а ещё и личные мотивы.

– Во время оккупации через его руки прошло много ценностей, – рассказал Радовский. – Так называемые антипартизанские мероприятия в основном сводились к прочёсыванию окрестностей деревень. Потом мы входили в населённые пункты. Вот тут и начиналось… Народ во взводах был разный. Попробуй, удержи их от мародёрства и прочего… А у Юнкерна было несколько человек из числа особо приближённых, которые специально занимались реквизицией ценных предметов. Путём опроса местных жителей выявляли зажиточных людей. А дальше уже по отработанному варианту. Чаще всего люди отдавали всё, что имели, добровольно. Юнкерн любил перед строем одаривать особо отличившихся во время очередной операции некоторыми предметами из реквизита. Серебряными портсигарами, часами. Понимал, что громоздкие предметы – багаж ненадёжный. Однажды где-то в окрестностях Дорогобужа он разгромил партизанскую базу. Захватил какого-то еврея с мешком золота и камешков. Серьги, обручальные кольца, кулоны, цепочки… Ценности были собраны со всего района партизанами. Специально за ними прибыл на самолёте человек из Москвы. Тот самый еврей с нашивками комиссара. Люди снимали с себя и вытаскивали из тайников золото на строительство танков и самолётов. Так им сказали. Но комиссар на самолёте не вылетел. Тоже что-то, видать, задумал. Потом партизанский район блокировали, рассекли на секторы и начали уничтожать. Прихватили и комиссара. Мешок забрали. Комиссара допросили с пристрастием и – на берёзу. Так вот тот мешок с золотишком Юнкерн спрятал где-то здесь. Побоялся брать ценности во время отступления. На дорогах везде стояли посты, жандармы проверяли каждую машину, каждую телегу, каждый мотоцикл. А теперь вернулся. Либо забрать. Либо, скорее всего, перепрятать золото до лучших времён. Немцы отступают. Не удержатся, по всей вероятности, и в его родной Прибалтике. Лучшего места, чем этот хутор, не найти. Вот что меня пугает больше всего. Таким образом, существует два варианта событий: первый – Юнкерн с группой кружит возле Шайковки с целью проникнуть в расположения аэродрома и заложить там взрывчатку; второй – Юнкерн кружит возле хутора и озера…

– Тогда хутор в опасности. Надо уводить людей.

– Старики отсюда, как ты понимаешь, никуда не пойдут. К тому же здесь я. Это, я думаю, удерживает Юнкерна. Пока. Они не знают, где я. Но понимают, что где-то здесь. С автоматом. Да ещё появились вы.

– А как же Владимир Максимович? Неужто, он тоже с ними?

– Думаю, что нет. С ним Юнкерн решит в последний момент. До визита на хутор. Либо оставит его на аэродроме. Мёртвого или живого. Либо ликвидирует сам. То же самое они сделают с немецким радистом. Немец тоже серьёзная помеха. Быть может, посерьёзней Турчина. С Турчиным намного проще: погиб во время диверсионных мероприятий… А за немца спрос будет особый. Но и тут, я думаю, Юнкерн выкрутится. Слишком хорошая ставка на кону. Уберут и немца. Или подставят его под пулю. Затем явятся на хутор, устроят тут резню. Спрячут мешок. Постройки, возможно, сожгут. Рассчёт прост и гениален одновременно. Формально как бы привлечь к хутору внимание. Будет проведено расследование. Но следователи и оперативники будут искать другое – улики, следы преступления. А клад, таким образом, уйдёт глубже. Юнкерн – человек непростой.

И теперь, вспоминая разговор с Радовским, Воронцов пытался найти какое-то своё решение, которое могло бы избавить от опасности всех их. Конечно, самый радикальный способ – уничтожение группы Юнкерна. Но у них мало сил. Они почти ничего не знают о диверсантах. Где их лагерь, какое вооружение, на сколько суток имеют запас продовольствия. Но одна ниточка, которую Юнкерн, возможно, выронил из своих рук, всё же маячила перед Воронцовым – Кличеня. Кличеня ходит в Андреенки. Маршрут его лежит вдоль большака. А значит, он ходит и мимо Прудков. Если каждый раз не меняет маршрут. Вряд ли. Побоится мин. Тут ведь набросано везде. И немецкие, и наши. И сами они минируют дорогу. Наверняка пользуется одним маршрутом, чтобы не оставить свои кишки на какой-нибудь ольхе.

Воронцов остановил Гнедого. Прислушался к тишине леса. Анна Витальевна, мгновенно поняв его жест, прижала к груди спящего сына и тоже беспокойно оглянулась по сторонам. Лес жил своей жизнью. Он подчинялся только осени. Только ей. Даже война, время от времени вихрем проносившаяся над его чащами, берёзовыми рощами и овражистыми дубравами, не вносила в его жизнь ни хаоса, ни смятения. Рвались шальные снаряды, по растерянности или разгильдяйству артиллерийских расчётов и танковых экипажей отклонившиеся от курса, падали подожжённые истребителями противника или подбитые зенитными снарядами самолёты, забредали окруженцы и дезертиры обеих армий. Оставались срубленные верхушки деревьев, обломки искорёженного металла, кровавые бинты под соснами на подстилке из моха, трупы умерших от ран и замёрзших, потерявших силы и надежду выбраться к людям, которые могли бы им помочь. Лес быстро справлялся с вторжениями в его вековой мир. Человеческая плоть вскоре становилась почвой. Корни деревьев и трав расщепляли её на химические элементы, жадно поглощали, всасывали, оставляя на поверхности только клочки одежды, ремни и оружие. Но потом и это исчезало. Даже обломки сгоревших самолётов медленно погружались в землю. Их заваливало листвой, обмётывало зелёным молодым мхом и дымчатым лишаем, и этот естественный камуфляж до поры до времени сглаживал следы вторжения и частичного разрушения здешнего порядка, пока не приходил человек и не уносил железо и обшивку для своих нужд. Останки, ненужные и человеку, были предоставлены времени.

Воронцов умел понимать лес, его тишину и вздохи, шорохи деревьев и трав, голоса птиц и зверей. И потому сразу различил звуки шагов. Шёл человек. Примерно в полусотне метрах от них. Там, в стороне, была просека, та самая просека, которую рубили когда-то в первую военную зиму прудковцы, пробиваясь к озеру и спасаясь от казаков атамана Щербакова. Шедший наверняка знал дорогу и пользовался ею не впервые. Звуки шагов равномерные, как удары пульса. Значит, шедший не услышал их.

Воронцов сделал знак Анне Витальевне. Она понимающе кивнула. Вытащил из кармана кусок сухаря и сунул Гнедому. Конь потянул чуткими ноздрями и тут же благодарно потянулся к сухарю мягкими замшевыми губами. Воронцов погладил его, перекинул через голову повод и передал Анне Витальевне.

– Возьмите и это. – И он вытащил из кармана шинели «вальтер». – Знаете, как им пользоваться?

Она кивнула и взяла пистолет.

– Если начнётся стрельба, поезжайте туда. – Он махнул рукой на северо-восток. – Всё время держитесь этого направления. Мимо Прудков не проедете. Перед Прудками, в поле, разыщите большие камни-валуны. Возле них ждите меня до захода солнца. Потом идите в деревню. Дом Бороницыных возле пруда, в ракитах.

– Саша, – услышал он голос Анны Витальевны, когда уже уходил, осторожно раздвигая ветви бересклета, – будьте осторожны.

Воронцов сделал вид, что не услышал её шёпота. Так было легче и для него, и для неё.

Анну Витальевну Воронцов всегда воспринимал как человека из другого мира. Он знал её историю. Кое-что рассказывала сама Анна Витальевна. Кое-что Зинаида. И всегда выпрямлялся и внутренне собирался при встрече с ней. Жена Радовского. Бывшая радистка спецподразделения абвера. И не просто радистка, а специалист по радиоделу. Кажется, даже работала инструктором радиодела в школе абвера. Теперь Радовский прячет её и сына на хуторе. И сам пришёл сюда. То ли действительно мечется между двумя присягами и родиной, то ли ведёт тонкую игру с дальними перспективами. Когда они вчера разговаривали в келье монаха Нила, Воронцов готов был поверить каждому его слову и жесту. А теперь начал сомневаться. Всё ли так, как говорил Радовский? Нет ли здесь какого-либо подвоха? А что, если, по его плану, период жизни на хуторе для Анны Витальевны, а вернее, для опытной радистки спецподразделения абвера, истёк, и пришло время легализоваться где-нибудь в окрестной деревне? Прудки с его своеобычным внутренним уставом жизни – идеального место для очередного переселения. И время для него выбрано самое подходящее.

Шаги становились всё ближе. Кустарник кончался, и впереди уже виднелись редкие сосны, снизу обмётанные зарослями черничника и моха. Мох топил звуки шагов, но незаметно подобраться к дороге здесь было невозможно. Воронцов подождал, пока шедший по дороге прошёл вперёд. Вышел к лощине, к каменистому переезду и залёг за ивовым кустом. Приготовил автомат, переведя затвор на боевой взвод. Здесь, в лесу, была другая война, она сильно отличалась от фронта, от передовой, с её чёткими линиями, позициями противника и соседей, с артналётами и долгожданной кашей, которую старшина с каптенармусом даже во время обстрела притаскивал в окопы. Здесь всё было иначе. Но и эту войну он знал. Знал главный принцип войны в лесу – здесь можно успешно действовать и в одиночку. Особенно если противник – солдат фронта, а не солдат леса.

В группе Юнкерна наверняка были и те, и другие. Хотя вторых, возможно, больше.

Шаги приближались. Вскоре на просеке, которая открывалась в глубину шагов на пятнадцать, появился человек в куртке и укороченный бриджах «древесной лягушки». Из-под длинного козырька надвинутой на лоб кепи торчал хрящеватый нос и обмётанные чёрной недельной щетиной скулы. Морда скуластая, мгновенно отметил про себя Воронцов, явно не немец. Кличеня? Похоже. На плече ещё один мешок, большой, сшитый, видимо, из плащ-палатки, и тоже немецкой. Сшит наскоро. Может, там, в Андреенках. Или в лесу. За плечами поношенный красноармейский «сидор». Набит под самый мухор. Лямки глубоко врезаются в плечи. Ноша тяжёлая. Тащит продукты. Или ещё что-то, о чём говорил Радовский. Вряд ли. А может, это и не Кличеня вовсе, а сам Юнкерн? Перетаскивает свои сокровища. Нет, вряд ли. Мешок, сшитый из плащ-палатки, лёгкий. Сухари. Точно, сухари. Юнкерн со своим мешком так по лесу бродить не будет. Если Радовский эту историю с золотом не сочинил для своего замысловатого сюжета.

Человек в камуфляже «древесной лягушки» поравнялся с ивовым кустом, осторожно перебрался по сырым слизлым камням брода через болотину. Остановился, внимательно осмотрел переезд. В какое-то мгновение скользнул взглядом по ивовому кусту. Воронцов лежал не шелохнувшись. Хорошо, что они с Иванком не поехали по просеке. И назад он повёл Гнедого по лесу, параллельно дороге. Оставь они следы на высохших лужах переезда, этот, с двумя мешками, сразу бы всё понял.

Воронцов проводил его напряжённым взглядом, стараясь при этом смотреть мимо потного затылка, над которым розоватым облачком кружила мошкара. Когда пристально смотришь на человека, он может почувствовать твой взгляд. Особенно в лесу. Здесь, в лесу, у человека обостряются некоторые инстинкты, о существовании которых, в иных обстоятельствах, он может и не подозревать.

Кличеня. Всё же, Кличеня. И сейчас брать его не надо. Пускай идёт восвояси. А вот куда несёт своё добро, узнать бы не мешало. С такой поклажей он прямо, может, и не попрёт, но и петлять долго не будет – тяжело.

Воронцов шёл уже больше часа. Давно свернули с просеки, озеро осталось левее, позади. Кличеня обошёл его примерно в километре. Значит, о существовании хутора знал и, скорее всего, имел строгие указания Юнкерна – не показываться на глаза хуторским ни при каких обстоятельствах. Иногда он останавливался, сбрасывал с плеча мешок, доставал из-за пазухи сухарь и грыз его, беспечно насвистывая какую-то бравурную мелодию, вроде из немецких.

Однажды штрафники захватили немецкий блиндаж. Кроме прочего барахла отыскали граммофон с трубой и целый ящик пластинок. Была среди них и эта. Кличеня фальшивил, но старался, и Воронцов местами всё же узнавал мелодию весёлой опереточной песенки. Он даже вспомнил нежный женский голос с нарочито-наивными интонациями и отчётливым, видимо, берлинским произношением. Немка пела о весне и горных цветках, которые отцветают так быстро, что не все их могут увидеть. Видимо, и Кличеня любил эту наивную сентиментальную песенку, которая, возможно, тоже навевала ему какие-то приятные воспоминания. Ведь есть же и у него родина, семья, быть может, дети и жена, о которой он скучает. Хотя это не помешало ему тащить за волосы к немецкому грузовику сестру Иванка. Какая в том была надобность? Всех, подходивших по возрасту и состоянию здоровья, всё равно бы погрузили на машины и увезли на станцию. Выслуживался? Но и не всякий командир такое поведение рядового полицейского, своего подчинённого, зачтёт как служебное рвение.

Воронцов вспомнил мельницу, Захара Северьяныча, Лиду и то, как надевал чужую форму. Не уйди он тогда из той деревни, что было бы с ним?

Вскоре дошли до натоптанной тропы. Здесь прошли раз двадцать туда-сюда. Воронцов присел. Затаил дыхание. Спина Кличени исчезла за ольховым подростом, ещё не сбросившим свою листву.

– Стой! – послышалось впереди.

– Сало! – тут же отозвался Кличеня; голос его прозвучал в лощине необычно громко, с интонацией раздражения.

Сало, подумал Воронцов, это что, кличка или пароль? Если пароль, то почему не прозвучал отзыв. И фуражир, и часовой, встретивший его окриком, хорошо знают друг друга, так что необходимости в отзыве нет. А вот Кличеня, нагруженный мешками, если это он, действительно Кличеня, а не Сало, пароль назвать должен был в обязательном порядке.

– На, тащи дальше сам! Все плечи оттянул. – Кличеня сбросил оба мешка к ногам часового.

Воронцов успел перебежать за куст смородины, заросшей крапивой и пустырником, прополз шагов пять и приподнялся на локтях. Теперь он видел обоих. Часовой тоже был одет в камуфляж «древесной лягушки». Только вместо кепи на его голове сидела каска, туго обтянутая куском крапчатого камуфляжа, перехваченного по окружности ремешком. За ремешком густо торчали берёзовые веточки маскировки. Часовой оказался коренастым крепышом.

– Где ты так долго? – спросил крепыш и толкнул носком коричневого ботинка большой мешок. – Ого!

– Вот тебе и ого… Пока вы тут на костре яйца жарили, мне пришлось попотеть.

– На Галюхе, что ль? – засмеялся крепыш и достал из нагрудного кармана пачку сигарет.

– А это, Глыба, не твоего ума дело. У тебя что, претензии? А то давай поговорим?

– Ты что, Кличеня, обиделся, что ль? Ну извини. Не знал, что ты жениться на ней собрался.

Значит, всё же Кличеня. Но и часовой не Сало. У часового своя кличка или фамилия – Глыба.

– Пока ты там на свиданку ходил, у нас… – Глыба сделал неопределённый жест рукой. – В общем, с Шайковкой полная хана. Одна группа почти полностью накрылась. На краспопёрых напоролись.

– Кто?

– Колюня, Гресь и этот, новенький, офицер – наповал. Юнкерна только слегка задело. Прибежал бледный, матерится. Один он из всей группы остался.

– Где он?

– У себя, в землянке. Ты ж ему такую землянку оборудовал, хоть зимуй. Весь самолёт перетащил. И дождь теперь не промочит.

– А ты чего ж, Глыба, такой радостный? – И Кличеня со злостью швырнул под ноги недокуренную сигарету.

– Может, операцию теперь отменят…

– Что?! Ты как встречаешь старшего по званию? А?! Глыба? Почему отзыва не слышу?

– Сухарь, – нехотя выдавил Глыба.

Воронцов прижался к земле, отдышался и пополз назад. Полз до осинника. Там встал и, держась завесы зарослей бересклета и крушины, побежал в сторону сосняка.

У Юнкерна трое убитых. Среди них некто офицер. Кто? Неужели Владимир Максимович?

Он вспомнил своего бывшего начштаба. С таким помощником, как Турчин, можно было обдумать, спланировать любое задание. Надёжный человек. Умный офицер. И почему он не захотел возвращаться назад? Боялся, что спросят за полк? За оставление позиций?[9] Сколько раз они выпутывались из таких обстоятельств, которые казались безнадёжными. Но выбирались сами и выводили отряд. Владимир Максимович казался Воронцову неуязвимым. Отличный стрелок, офицер, хорошо разбиравшийся в вопросах тактики и умевший предугадать действия противника. Казалось, что они могли сделать силами своего маленького отряда, находясь при этом за линией фронта? Прятаться от немцев и полицаев по лесам? Но нет, не только. Выполняли задания, собирали разведданные, ходили в «коридор» в окружённую группировку 33-й армии, возили грузы. И Владимир Максимович действовал безупречно. Какое-то время Воронцов считал его погибшим. Там, на Угре, весной прошлого года, когда немцы растерзали выходящую из окружения западную группировку 33-й армии. Но потом узнал, что его бывший начштаба жив. Степан тоже был там. Степан сумел вернуться[10]. И вот теперь, похоже, что-то случилось с Турчиным. Что же произошло с группой Юнкерна? И кто такой «офицер»?

На другой день, вернувшись из Прудков, Воронцов снова встретился с Радовским в келье монаха Нила.

– Как ты понял, что это был Кличеня, а не сам Юнкерн? Внешне они схожи. Одинакового возраста. У Кличени тот же рост, телосложение и даже на лицо они очень и очень похожи. Когда Юнкерн начал приближать к себе этого мужлана, я подумал: не готовит ли он себе, таким образом, двойника?

– Он сморкался в руку. А потом, когда я прошёл за ним до самого лагеря, часовой его называл по имени – Кличеней.

Радовский засмеялся.

– Сморкался в руку? Да, ты прав. Наблюдательность – дар. Дар универсальный. Он одинаково важен и для философа, и для разведчика. И для поэта, и для снайпера. Юнкерн конечно же так, по-мужицки, прочищать нос не мог. Это – привилегия простонародья. Но когда-нибудь и русский мужик научится элементарному и будет носить в кармане чистый носовой платок.

Вот что его настораживало в Радовском. Дистанция, которую тот всегда, быть может, даже неосознанно, держал перед собой и человеком, происходившим не из той благородной среды, которая произвела на свет и воспитала господина Радовского. Всё-таки он был и оставался вражиной, как сказал бы Кудряшов. Белая кость, голубая кровь… Чёрт бы его побрал с этим его особым химическим составом. Вот вроде и добрый человек, и судьба его потаскала по нелёгким дорогам. И служит всю жизнь. И солдатской кашей не брезгует. А всё равно родинки не смыть… С обидой живёт. И с претензией. С тем, видать, на родину и вернулся. За родительскими могилами – родительский дом да имение, да земли, да всё, что на них есть… Немцы пришли за нашими десятинами. А эти – вроде как за своими.

– Да я ведь, господин Радовский, тоже на рогожке родился. Так что и у нас с вами привилегии – разные.

– Прости, Курсант… Не о том сейчас надобно. Я знаю. Прости. Это так… Старые обиды. Несостоятельные и бессмысленные. В них нет сути. Суть ушла. Исчезла. Навсегда. Осталось одно. И у меня, и у тебя.

– Что? – вопросительно посмотрел на Радовского Воронцов.

– Россия.

Они некоторое время молчали. Радовский шевельнулся первым.

– Я говорю это без пафоса. Думаю, что ты меня понимаешь. А ты, я вижу, устал. Только усталость твою я не совсем понимаю.

– Прибыл на отдых и лечение, а тут…

– Эта усталость пройдёт. Ты устал носить оружие. Пройдёт. Но бывает на свете иная усталость. Как сказал поэт, и трудно дышать, и больно жить…

– Нет, я этого не ощущаю. А вы…

– А я должен подумать об Ане и Алёше.

– Вы хотите начать новую жизнь?

Неожиданный вопрос Воронцова застал Радовского не то чтобы врасплох, нет, Георгий Алексеевич даже не вздрогнул, услышав то, о чём в последнее время постоянно думал. Но первое слово в ответ он произнёс не сразу. Кто он здесь? Он, Радовский Георгий Алексеевич, родившийся в конце прошлого века в родовом своём имении неподалёку отсюда? Он, пришедший сюда два года назад, – кто? Офицер двух армий, так и не ставший русским солдатом. Он, заблудившийся в поисках отчизны, и теперь пытающийся обрести её рядом с любимой женщиной и сыном на берегу тихого лесного озера. Он, дезертир или беглец, что, по своей сути, одно и то же. Разрушающий будет раздавлен, опрокинут обломками плит, и, Всевидящим Богом оставлен, он о муке своей возопит… Начать новую жизнь. Как это странно звучит. С какой пленительной жутью! Начать новую жизнь… Мне? Заглянувшему в преисподнюю? Созидающий башню сорвётся, будет страшен стремительный лёт, и на дне мирового колодца он безумье своё проклянёт… Нет, об этом он сейчас говорить не готов. Даже с тем, кто может его понять как никто другой. И Радовский спросил Воронцова:

– Ты воевал в штрафной роте?

– Да.

– Командиром взвода? Роты?

– И солдатом, и командиром взвода.

– Как ты думаешь, – спросил вдруг Радовский, – если я приду с повинной, меня зачислят в штрафную роту? Хотя бы солдатом. Дадут винтовку и возможность искупить кровью мою вину перед родиной?

– А у вас перед родиной есть вина?

– У меня есть долг. Я понимаю, это звучит высокопарно и почти… Но всё же – долг. При том, что слово «родина» мы, возможно, наполняем разным смыслом. Но это же не мешает нам спокойно смотреть друг другу в глаза и понимать. А твой недуг, Курсант, скоро пройдёт. Каждому – своё, как говорят немцы. Только усталый достоин молиться богам, только влюблённый – ступать по весенним лугам! Сейчас ты ступаешь по тем самым весенним… Хотя, возможно, не вполне это ощущаешь. И хотя кругом осень. – И, не отрываясь от сияющего оконца, куда всё ещё косо заглядывало солнце, озаряя бронзовый присад и почерневший от времени оконный переплёт, вздохнул. – Какая прекрасная нынче осень! В такое время бродить бы по пустынному лесу рядом с человеком, которого любишь. При этом зная, что твои чувства взаимны.

Воронцов ничего не ответил. Он снова воспринял слова Радовского двояко: либо господин майор слишком откровенен с ним, и откровенен до сентиментальности, либо действительно ведёт какую-то свою игру с дальним прицелом.

Радовский тут же почувствовал настроение Воронцова и сказал:

– Значит, Аня с Алёшей там, в Прудках, вполне устроены и в безопасности?

– Да. Поживут пока у Бороницыных.

Эта фамилия, которую Воронцов произносил уже не единожды, что-то напоминала Радовскому. Что-то из давно минувшего, забытого или полузабытого. То ли солдат, ещё той, русской армии, то ли прапорщик… То ли Августовский лес, то ли позже, на Дону…

– Надо брать Кличеню. – Воронцов отпил из алюминиевой солдатской кружки глоток чая. Чай уже остыл. Настой из каких-то неведомых трав вязал рот. – Во-первых, это можно сделать без особых сложностей. Перехватим его в лесу, на дороге, когда он в очередной раз пойдёт в Андреенки. Группа Юнкерна, таким образом, уменьшится ещё на одного человека. Во-вторых, зная пароль, мы можем почти беспрепятственно войти в их лагерь. Если мы даже завяжем перестрелку, они сочтут нас за отряд Смерша и, скорее всего, постараются тут же уйти. Принимать бой в их обстоятельствах нет никакого смысла.

– Да, ты, пожалуй, прав. Юнкерн будет ориентироваться на реакцию немца-радиста. Если того удастся убедить, что на них наткнулись смерши, они уйдут. А мы проводим их. В пути, на марше, взять их, последних, будет легче. Пусть поймут, что – ушли. Пусть расслабятся.

– Нам достаточно если они просто уйдут.

Радовский ничего не ответил.

Глава четырнадцатая

Капитан Лавренов в полку не был человеком новым. На должность командира третьего батальона вместо капитана Дроздова, попавшего вместе со своим штабом под бомбёжку немецких пикировщиков на Вытебети и умершего в госпитале от гангрены, он был назначен из второго батальона, где служил начальником штаба.

Когда его рота одним махом перескочила Днепр и закрепилась на правом берегу, первое, о чём он подумал: немцы вот-вот очухаются и смахнут его самую боеспособную роту в воду, так что и следа от неё не останется, а ещё нахватают пленных, и будут его вчерашние штрафники, мародёры, власовцы и уголовники, кричать в усилители по всему фронту дивизии: «Ванька, переходи к нам! Тут лучше!» Но стали поступать первые донесения, и комбат-3 вдруг начал своим тонким чутьём улавливать, что Седьмая может принести ему не просто орден, а нечто более существенное. Если рота Нелюбина удержится и обеспечит прикрытие переправы всего полка, то, возможно, на батальоне он долго не задержится. Лавренов знал, что вчера подписан приказ о присвоении ему звания майора. Теперь он единственный майор на должности комбата. Батю готовят на дивизию. На полк вряд ли пришлют сверху. Там тоже негусто с кадрами. Так что оставалось поднажать там, где уже намечался явный успех, вовремя показать себя с лучшей стороны, чтобы не только в штабе дивизии, а и повыше кто-нибудь сказал: вот, мол, первым на правый берег на участке наступления правофланговой дивизии армии переправился батальон майора Лавренова…

– Седьмой! – услышал Нелюбин в трубке раздражённый голос комбата. – Какого хрена ты сидишь там! Для чего я тебя послал вперёд? Чтобы прятаться в овраге?! Срочно дай огня из всего, что имеешь! И поднимайся в атаку! Понял меня? Атакуй траншею вдоль обрыва! Оттуда ведётся основной огонь! У нас большие потери!

– Вас понял, товарищ комбат, – ответил в трубку Нелюбин осевшим, простуженным голосом. – Но мне атаковать не с кем. Все рассредоточены по огневым. Держимся из последних сил.

– Ты что, отказываешься выполнить приказ?!

– Никак нет. Но атаковать мне некем.

– Сейчас решается судьба плацдарма! А ты смеешь ещё рассуждать! Выполняй приказ! Собери всех раненых, кто может держать оружие, связистов, санитаров, мобилизуй коммунистов и комсомольцев и атакуй!

– Слушаюсь атаковать! – И Нелюбин положил трубку на клапан.

– Что, товарищ старший лейтенант? – Связист смотрел на него с надеждой.

– Собирай всех. Приказ ты слышал. Живо, – приказал ему Нелюбин и увидел, как изменилось лицо его связиста.

Конечно, там, на косе, сейчас было жарко. Конечно, комбату, под пулями, казалось, что именно ему труднее всего и что последние силы полка, которые и являла собой Седьмая рота, необходимо срочно бросить на помощь выбиравшемуся из воды на правый берег третьему батальону. Но знал Нелюбин и другое: его Седьмая держится из последних сил, пулемётчики на огневых позициях почти все переранены, и если сейчас ему стронуть с места с таким трудом построенный порядок, то ни батальону он существенно не поможет, ни овраг не удержит. А значит, крышка плацдарму, за который положено столько жизней. Но приказ есть приказ, и его нужно выполнять. Возражать капитану Лавренову бесполезно. Нелюбин знал его вспыльчивый характер. Довелось испытать и его мстительность. Однажды в штабе батальона Нелюбин, растеплившись душой и телом за чаем вновь назначенного комбата, простецки, как среди своих, пошутил. Шутка каким-то образом задевала капитана Лавренова, вернее, его штабное прошлое. А вскоре бывший штабник недвусмысленно дал понять командиру Седьмой роты, что такие шутки, тем более из уст командира бывших штрафников, неуместны. Из представления, которое Нелюбин направил в штаб батальона о награждении особо отличившихся в боях медалями «За отвагу» и «За боевые заслуги», оказались вычеркнутыми фамилии всех бывших штрафников. Нелюбин попытался было возразить. Но капитан Лавренов вначале мягко предложил ему заменить фамилии выбывших таким образом фамилиями других, прибывших в роту из пополнения, и когда Нелюбин отказался, скомандовал ему: «Кругом! Шагом марш в роту!» С тех пор отношения у них были непростыми. Нелюбин не гнулся, не заискивал, не старался услужить, чтобы, таким образом, сгладить тот неприятный задир, который топорщился между ними, а комбат, со своей стороны, пользуясь положением, нет-нет да и давал понять командиру Седьмой, что тот у него на особом счету и что чья бы корова мычала, а штрафная – молчала…. Вот так и дошли до Днепра.

Пулемёты снимать было нельзя. Это – конец. Наблюдатели докладывали, что немецкие гранатомётчики уже несколько раз пытались подползти на расстояние броска, и несколько штоковых гранат упало в непосредственной близости, перед самыми окопами. Значит, готовятся атаковать. Снимая людей для броска вправо, он оставлял пулемётчиков без какого-либо прикрытия. При этом ставил им задачу: прикрывать, обеспечивать их атаку на побережную траншею. Чем это могло грозить, он хорошо понимал. Пулемётчики, провожая обречёнными взглядами стрелков, покидавших окрестные ячейки, прощались с ними, делились последним табачком и говорили короткие последние слова. Надежда была на то, что атака немецкой траншеи пройдёт успешно и что третий батальон, усиленный резервами, которые смогли наскрести в полку, вырвется с косы и прихлынет всем своим спасительным потоком в овраг, и здесь вновь оживут опустевшие окопы и их крошечный плацдарм обретёт новую силу и станет неприступным.

– Ребята! Слушай мою команду! – Нелюбин приподнялся на колене, взмахнул над головой автоматом. – Всем проверить оружие! Сейчас поднимемся и молча, бегом что есть сил – к немецкой траншее! Атакуем двумя группами! Первую веду я! Направление – на завал в траншее. Вторую ведёт лейтенант Первушин! Направление – развалины риги и дерево. Пошли, ребятушки! – И он вскочил на ноги и пружинисто, как когда-то в детстве, играя в лапту, побежал в сторону немецкой траншеи. Он знал, что, как и в детстве, сейчас всё решали мгновения и быстрота.

Ни о чём он не жалел сейчас, оглядываясь то на пунктир немецкой траншеи, уходящей вправо, куда вёл своих людей лейтенант Первушин, то на бойцов, бегущих справа и слева от него. Ни на кого и ни на что не серчал. Ни на комбата Лавренова, ни на его приказ. На то она и война, раз и навсегда затвердил в своём личном внутреннем уставе Кондратий Герасимович Нелюбин: здесь, на войне, всё держится на приказе. Одни приказ отдают и обеспечивают, как могут, его выполнение. Кто огневой поддержкой, кто внезапностью действий, кто воинской хитростью и смекалкой, кто опытом и командирскими навыками. А кто нахрапистостью, угрозами и матерной бранью, после которой, даже перед смертью, не хочется смотреть человеку в глаза. Другие этот приказ обязаны исполнять.

Вот он теперь и исполнял приказ. И был спокоен, насколько может быть спокоен в бою солдат. Даже шрамы на груди не чесались и ключица унялась.

Письмо для лейтенанта Воронцова лежало за голенищем. Нелюбину казалось, что он его постоянно чувствует, и это не то чтобы действительно придавало сил и смелости, но всё же имело для него некое особое значение. Иногда ему даже казалось, что лейтенант Воронцов находится рядом с ним, продвигается где-то в нескольких шагах параллельным маршрутом и он-то со своими людьми не заляжет на этом проклятом пустыре, исклёванном, изъязвлённом разнокалиберными воронками от мин, бомб и снарядов. А что обижаться на капитана Лавренова? Он человек штабной, окопа особо не нюхал. Глубже землянки в землю не закапывался. Да и землянку ту, под надёжным тройным накатником, отрывал не сам. Разве что следил, чтобы солдаты, назначенные им же самим из рот, всё устраивали как надо. Да теребил в руках ивовый прутик.

В последний раз, когда немец остановил их полк контратакой при поддержке танков и тяжёлых полевых гаубиц калибра 150 мм, они уткнулись в овражистую местность и начали спешно зарываться с землю. Вот тогда-то комбат-3, только что прибывший в батальон, и проявил свой характер. Седьмая окапывалась по склону пологой горы фронтом на юго-запад, имея по флангам Шестую роту второго батальона и девятую – своего, третьего. Торопились, потому что впереди гремело и пришли тревожные вести, что там, за лесом, противник добивает роту или батальон, каким-то образом приблудивший на их маршрут из соседней дивизии. Солдаты обливались потом. Сняв гимнастёрки, они остервенело долбили сапёрными лопатами каменистую землю склона, высохшего за лето до гранитной крепости. И тут в расположении роты появился новый комбат. Поигрывая ивовым прутиком, он распорядился одному из отделений вместе с сержантом срочно переместиться на полкилометра в глубину и приступить к обустройству НП батальона. Нелюбин стоял в своей ячейке с лопатой в руках и растерянно смотрел на происходящее. Солдаты мигом всё поняли. И кто-то, в спину капитану Лавренову, когда тот, поигрывая ивовым прутиком, уже уходил в тыл, сказал: «Далеко, комбат, свой КаПэ строишь!» Капитан Лавренов даже не оглянулся. Сделал вид, что не услышал солдатского окрика. Потом, однажды после очередной накачки, комбат, как бы между прочим, попенял Нелюбину: «Ты своим борзым языки-то придави. Вольница… Махновщина… И куда у тебя замполит смотрит?»

А замполит ему на этот раз попался – золото. Не успел он с ним перед атакой даже словом перемолвиться. Отдал приказ, указал ориентир и – вперёд. Такого замполита Нелюбин на войне встретил впервые. И где? В своей роте. В Седьмой стрелковой, бывшей штрафной…

Нелюбин перескочил через неглубокую воронку. От затяжных полётов осветительных ракет, беспорядочным веером заполнявших небо и рассекавших туман и чёрную слякоть октябрьского неба на клочки, от вспышек работающих пулемётов и автоматов, от гранатных взрывов, в одно мгновение заполнивших траншею, было светлее, чем днём. И о том, что сейчас ночь, кромешная октябрьская ночь, усугубленная ещё и густым туманом, напоминали только косые испуганные тени, которые дико метались вокруг бегущих по луговине и на четвереньках, уже по полуразрушенной траншее и исковерканному снарядами брустверу перебиравшихся к завалу.

Завал пока молчал. И это придавало сил и уверенности, что самое опасное расстояние Нелюбин со своей группой миновал благополучно. Никто из атаковавших не сделал ни одного выстрела. Только несколько гранат почти одновременно разорвалось с той стороны завала и столько же прилетело оттуда и лопнуло с металлическим стоном под ногами бегущих. Но гранатная атака, видимо, оказалась успешной. Взрывами разметало немцев, метнувшихся было к завалу со стороны стрелковых ячеек, расположенных на самом краю обрыва. И группа Нелюбина получила ещё несколько мгновений.

Нелюбин спрыгнул в траншею, услышал, как сзади загремели по твёрдым комьям земли, зашуршали камешником ещё несколько пар сапог. Во время прыжка, он наткнулся на обломок кола и, видимо, в это время с ремня сорвало одну из гранат Ф-1, которые он перед атакой повесил рядом с кобурой ТТ. Граната скользнула по шинели под ноги, завертелась, щёлкнул капсюль-воспламенитель. Нелюбин понял, что произойдёт через секунду-другую, и, нагнувшись, сгрёб ребристое тельце гранаты вместе с землёй и обрывками травы и бросил вперёд. Отстегнул другую «феньку», тоже опасно болтавшуюся на ремне, и бросил её немного левее, ближе к обрыву, к ячейкам немецких стрелков, где часто полыхали вспышки дульного пламени. Но от смерти спасла его первая граната, оторвавшаяся от ремня. Видимо, когда он наткнулся на обломок кола, разогнулись её усики или сорвало кольцо. Трасса пронеслась над головой и смела всех, бегущих следом. Вторую «феньку» надо было бросать ближе, прямо за завал, где лежал, устроившись за брёвнами и глыбами земли пулемётчик. Но всё произошло впопыхах и так быстро, что Нелюбин просто не успел сообразить. В таком бою действовать приходится машинально, и что как сделать подсказывает интуиция, солдатское чутьё.

Одновременно справа вспыхнула частая автоматная и винтовочная стрельба. Закричали раненые. И Нелюбин понял, что атакована группа лейтенанта Первушина. Атакована очень опасно, с фланга, со стороны деревни. Стрельба и крики слышались и от оврага. Он успел подумать, что там, видимо, случилось то, чего он опасался больше всего, и закричал сам и прыгнул через завал. Там перевернулся через голову и почувствовал, как рядом с его каской секанула по камешнику сапёрная лопатка. Нажал на спуск и веером повёл правее, откуда, должно быть, последовал удар и откуда, промедли он сейчас и пропусти мгновение своей солдатской судьбы, последует другой. Длинная очередь отозвалась человеческим стоном и криками на немецком языке. Диск в автомате был пуст. Нелюбин это понял по последнему холостому щелчку бойка и по тому, как полегчал сразу в руках его ППШ. Он скатился вниз и почувствовал рукой чьё-то тело. Пошарил рядом. Оружия возле немца не было. Свой автомат он перезарядить не успеет. Пулемётчик лежал в двух шагах от него и, не обращая на него внимания, вёл огонь из МГ в ту сторону, откуда он только что прибежал. Нелюбин понял, что там, перед завалом, гибнет его замешкавшаяся группа. Пулемётчик посылал длинные прицельные очереди и что-то кричал, какую-то фразу, вертя её с той азартной лёгкостью, которая (Нелюбин знал это по себе) охватывает иногда солдата во время удачного боя, когда исход схватки уже предрешён и он во многом зависит от тебя, от твоего упорства и уверенности.

Нелюбин рывком встал на колени, перехватил автомат на горячий дырчатый кожух ствола, прыгнул вперёд и что было сил ударил пулемётчика, целясь под обрез угловатой каски. Бил он не сверху вниз, а сбоку. Почувствовал, что попал. Пулемётчик охнул и отвалился от дымящегося пулемёта. Он сделал своё дело и как будто прилёг отдохнуть рядом со своим оружием. Нелюбин продолжал карабкаться по его обмякшему телу и, подобравшись и нащупав его каску, ударил ещё раз, теперь уже тыльной стороной приклада, углом железной накладки. Вот тебе, ёктыть, за мою роту! На тебе! На! Он крушил своего врага всё новыми и новыми ударами, вкладывая в каждый из них последние свои силы и злобу.

Рядом карабкался ещё кто-то, испуганно, ошалело бормотал бессвязное, отмахиваясь обломком винтовки с расщеплённым цевьём.

– Звягин, ты? – вроде бы узнавая голос одного из своих связистов, окликнул Нелюбин.

– Ох, вся бочина горит… Ранен я, что ли? – Это был Звягин. – Посмотри-ка, старшой, кишки мои не мотаются?

– Ползи ко мне, перевяжу. – Нелюбин нащупал в кармане шинели медицинский пакет и решил: сейчас перевяжу Звягина и отправлю его назад, пусть свяжется по рации с комбатом или с полковником Колчиным и доложит, что без артиллерийской поддержки им на плацдарме не удержаться, что огонь теперь уже надо вести по всей площади, в том числе и по атакованным ими участкам, и по оврагу тоже. Потому что, судя по стрельбе и крикам, доносившимся справа и сзади, немцы уже ворвались в овраг, и там идёт в лучшем случае рукопашная, а в худшем… О том, что его пулемётчики поднимут руки и их, толкая прикладами и подкалывая штыками, немцы погонят в тыл, Нелюбин старался не думать.

Звягин, извиваясь и охая, подполз к нему и перевернулся на спину.

– Посмотри, старшой, а я боюсь. – Одной рукой Звягин держал разбитую винтовку, другой шарил по комьям земли. – С детства крови боюсь.

– Своей не бойся. Своя кровь не страшная.

Нелюбин ощупал его бок. Распоротая гимнастёрка была действительно сырая и липкая.

– А ремень твой где?

– Срезал он с меня ремень. Как жнейкой, срезал. А бок что? Насквозь? Или как?

– Цел твой бок, Звягин. Лекарства на тебя тратить жалко. Рана пустяковая.

И только теперь, когда начало полыхать и отсвечивать и со стороны оврага, Нелюбин увидел тело немца, повисшее на ивовом мате, которыми были укреплены наклонные стенки траншеи и ячеек. Мат вырвало из земли, раздёргало, будто старую соломенную шляпу. И немец, навалившись на колья грудью, будто пытался засунуть их обратно в землю.

– Так ты на него налетел? – спросил он Звягина, всматриваясь в очертания оврага и пытаясь по вспышкам выстрелов и гранатным взрывам понять, что же произошло там? Кто в овраге? Немцы? Или пулемётчики их всё же не пустили.

– На него. А он, гад, штык выставил. Так и полыхнул в бочину. Ещё бы на полмизинца левее и – со святыми упокой… – Звягин приложил к ране тряпку, отодранную от нательной рубахи и, ловя взгляд ротного, кивнул в сторону оврага: – Не посылай меня туда, старшой. Чую, там она.

– Кто?

– А погибель моя. Или живым захватят. В плен не хочу. Хуже смерти. Не посылай, товарищ старший лейтенант. Я тебе лучше в другой раз отслужу.

– Пулемётчики же там, Звягин. Ребята наши.

– Не поможем мы им уже. Не поможем. Зря уходили оттуда. И комиссара нашего, видать, убило, и всех, кто с ним пошёл. На самый обух они попали. И зачем мы оттуда ушли? Хрен бы они там нас взяли. В овраге…

Связист говорил то, о чём сейчас думал и Нелюбин. Погубил их комбат. Где его Седьмая? Нет её. Растащил на три части. И всех нас, частями, и накрыли. Послушал… Кого я послушал?

Стрельба теперь быстро смещалась к горловине оврага. Видимо, немцы уже перехватили выход к берегу. Вот, ёктыть, и дождались смены… Пришла поддержка…

Во рту пересохло. Нелюбин отвинтил колпачок фляжки, глотнул воды и машинально протянул Звягину. Тот нежадно приложился раз-другой и вернул фляжку, сказал:

– Ты, командир, не думай, что Звягин струсил. Тут другое…

Незачем его посылать в овраг, подумал Нелюбин. Солдат на передовой свою судьбу за версту чует. Однажды, уже за Вытебетью, брали одну деревеньку. Трое суток немец держал их на том рубеже, не давал продвинуться вперёд ни на шаг. Раз поднялись, другой, третий. В ротах уже по десятку убитых и столько же раненых. Куда к чёрту дальше лезть? Вызвали артиллерию. Покидали «боги войны» снарядов, но негусто. Так жадная хозяйка гостям блины маслит. Опять поднялись. Пошла и Седьмая. Нелюбин, как обычно, побежал по траншее, чтобы посмотреть, не прижало ли кого страхом в ячейке. И точно, в дальней ячейке увидел солдата. Солдат знакомый. В роте воевал давно. Хороший солдат. Добросовестный. Но что-то его в этот раз ухватило за гузку. Может, и правда, почуял что? Что ж ты, сукин сын, сказал ему Нелюбин, а ну, марш догонять товарищей! А тот ему в ноги: «Не пережить мне, товарищ старший лейтенант, этой атаки! Убьют! В голову пулей убьют!» – «Пойдём, браток, рядом! Одна судьба!» – уже спокойнее, но с той же твёрдостью и непреклонностью приказал ему Нелюбин и помог вылезть из окопа. Побежали. Солдат тот примерно одних с ним годов. Не особенно молодой. Догнали они цепь. А тот бледный весь, бежит, задыхается. Как старик. И зацепились они за край деревни. Захватили несколько домов и овины. Залегли. Начали окапываться. А тут танки пошли, «тридцатьчетвёрки». Сила! Подавили они огневые точки, пошли в глубину. Рота осталась немцев из домов выкуривать. И вот уже, считай, дело сделано. Последний сарай ребята гранатами закидали. Оттуда трое выскочили, все оборванные, в крови. Руки вверх тянут, трясутся. Третьим шёл офицер. Вытащил пистолет из-за голенища, вроде как сдаётся, и вдруг вскинул его и выстрелил. Может, в него, в Нелюбина, в командира он и стрелял. Потом проверили его пистолет: магазин – пустой, один патрон у него всего был. А попала пуля в стоявшего рядом солдата. В того самого, которого полчаса назад он вытащил из ячейки на исходных. Прямо в лоб. Офицера того сразу прикладами забили. Никого Седьмая в той атаке не потеряла, кроме того солдата. Потому, может, и запомнился.

Да нет, не потому…

Бой сместился на берег.

– Каюк, старшой, батальону. Всей оравой навалились. Сейчас и за нас примутся. Надо что-то делать.

Со стороны оврага бежали трое. В одном из них Нелюбин узнал миномётчика Емельянова. Они перебегали трюшком, держась гряды оставленных «юнкерсами» воронок. Куда они бежали? Должно быть, к лесу. Но до леса надо было пересечь дорогу. А по дороге то и дело носились мотоциклы и бронетранспортёры, подбрасывая к берегу свежие силы. Солдаты бежали уже сами по себе. Такие бега Нелюбин знал. Знал и то, чем они кончаются.

– Звягин, – указал на бегущих Нелюбин связисту, – давай впереймы. Заворачивай их сюда. Куда они полезли?

– Это я мигом, – отозвался Звягин и начал торопливо подтягивать ремешок каски.

– Возьми винтовку у фрица.

Звягин наконец отпихнул от себя свою изувеченную винтовку и, перевернув тело немца и высвободив его карабин с плоским штыком, на котором несколько минут назад едва не повис, прыгнув вслед за ротным через завал, ловко подхватил его за ремень, перекинул на руку и отвёл затвор. В патроннике блеснул патрон с пулей.

– Ну, старшой, я пошёл. Прикрой нас, если что.

– Пока тихо. Веди их сюда, а я поищу тут. Может, есть кто живой.

Немцы, которых они выбили внезапной атакой за излом траншеи, пока ничем себя не обнаруживали. Палили в сторону реки. Видно, считали, что здесь после короткой и ожесточённой рукопашной схватки никого не осталось. Во всяком случае, им было не до малочисленной группы старшего лейтенанта Нелюбина, которая, вопреки здравому смыслу, вдруг покинула овраг и атаковала завал в ближней траншее.

Вскоре за изгибом траншеи, в перелеске, послышались характерные хлопки: подвезли миномёты, тут же, холодея сердцем, узнал эти звуки Нелюбин. Он протиснулся между вырванным из земли искорёженным ивовым матом и телами убитых, заглянул в ячейку. Там сидел на корточках, уткнувшись каской в плетёный мат, немецкий стрелок. Нигде никого. И тут из тёмных устьев землянки потянуло махорочным дымком и вроде послышались голоса. Если в землянку набились раненые, то сейчас для них они – лишняя обуза. Но и раненых не бросишь.

– Эй, в землянке! Выходи! – тихо окликнул он.

Там затихли. И через мгновение, шаркнув по сухим ивовым прутьям, из чёрного зева землянки в траншею вылет какой-то небольшой предмет и волчком завертелся под ногами Нелюбина. Прежде чем мозг успел определить брошенный ему под ноги предмет и подать сигнал об опасности, тело Кондратия Герасимовича сгруппировалось, казалось, оно сжалось до размеров того самого предмета, который волчком вертелся на дне траншеи, издавая зловещее шипение замедлителя-воспламенителя, и пружинисто выпрыгнуло за бруствер, распласталось по земле осенним серым листком. Взрыв тряхнул ивовые маты, осыпал ротного землёй. Он отряхнулся, огляделся и пополз к землянке верхом. Если они бросят ещё одну гранату, то она полетит туда же, в траншею. Немцы устраивали свои землянки и блиндажи несколько иначе. И вход, как правило, вырезали с зигзагом, с тупиком, а потом ещё ступенька вниз. Так что бросавшему гранату пришлось подползать к повороту. А из-за поворота, да когда над лазом нависает козырёк накатника, вверх гранату не бросишь.

– А ну вылазь! Гранатомётчики, ёктыть! А то и я сейчас вам брошу! – окликнул Нелюбин и постучал затыльником приклада по бревну накатника. – Живо всем в траншею!

Из чёрного зева показалась голова в родной красноармейской каске и удивлённо произнесла:

– Ротный?! Ты?! А мы думали…

– Сколько вас? Кто старший? Раненые есть?

– Старший вроде я – младший сержант Пиманов. Со мной трое моих бойцов: Морозов, Шилин и Чебак. Все ранены. Вот ждём…

– Чего ждёте? Когда германец вас на кофей пригласит? Оружие не бросили? Двигаться можете?

– Да движимые вроде все. Перевязались вот. Оружие при нас.

Младший сержант Пиманов был незнакомый. Или из пополнения, которое поступило в роту накануне форсирования Днепра, так что Нелюбин не успел запомнить этого отделённого. Или из тех рот, которые были потоплены пикировщиками вчера утром. Выяснять его принадлежность было некогда, и Нелюбин приказал выходить всем в траншею.

Все четверо действительно были в бинтах. Один опирался на винтовку и охал. Повязка на бедре темнела багровым пятном, который в темноте казался тяжёлым и который бойцу было особенно тяжело нести на себе.

– Бежать можешь? – кивнул Нелюбин раненному в бедро.

– Если потихоньку…

– Потихоньку, знаешь куда бегают?.. Прорываться надо, ребятушки. Вот сейчас всех соберём и пойдём на прорыв.

Раненный в бедро опустил голову. Его товарищи молча посматривали на него как на обречённого.

– Как твоя фамилия? – спросил его Нелюбин.

– Морозов, – ответил тот. Голос его дрожал.

– Отвечай по уставу.

– Рядовой Морозов, первый взвод шестой роты второго стрелкового батальона, товарищ старший лейтенант.

– Ну вот, Морозов, ты пока боец, а не раненый. Раненым будешь, когда мы тебя в санчасть определим. Понял? – И Нелюбин похлопал Морозова по плечу. Почувствовал, как тот дрожит всем телом, будто сейчас его крутила не рана, а малярия. И подумал: значит, эти из второго батальона.

– Не бросите, товарищ старший лейтенант? Не бросите меня? – торопливо спрашивал Морозов.

– В Седьмой роте, боец Морозов, никогда раненых не бросали.

– Спасибо вам, товарищ старший лейтенант. Я о вас маме напишу. Они за вас, товарищ старший лейтенант, всем хутором молиться будут. Правда. Материнская молитва крепкая. Правду вам говорю… – Голос Морозова западал.

– Ладно, ладно, Морозов. Винтовку нести сможешь?

– Она мне заместо костыля. Пускай при мне будет.

Теперь, когда все поняли, что плацдарма нет, что с минуту на минуту предстоит решающий бросок на прорыв, в душе у каждого зыбал, как тяжёлая днепровская вода, страх. А что если прорыв не удастся? Да и куда теперь прорываться? Своих-то на правом берегу нет. Везде немцы. И они вот-вот расправятся с остатками батальонов и примутся зачищать местность. Но уверенность старшего лейтенанта, появившегося в траншее невесть откуда, возвращала самообладание, укрепляла надежду, что он действительно сможет их вывести.

В траншею спрыгнул связист Звягин и ещё несколько человек.

– Ну вот, старлей, накрылся наш плацдарм медным тазом. – Капитан-артиллерист стоял, привалившись к плетню и мучительно, с тошнотой, сплёвывал тягучую слюну. – Почему покинули позиции в овраге? Почему мы оказались без прикрытия?

– Помолчи, капитан. Приказ комбата – атаковать траншею. Вот мы и атаковали. Приказ выполнен. Траншея в наших руках.

– Да кому она нужна, твоя траншея! Плацдарм просрали! Знаешь, что нам с тобой за это светит? В лучшем случае «валентина». А скорее всего, шлёпнут на месте как не обеспечивших переправу основных сил полка. За полком должна была переправляться вся дивизия. Понял теперь, окопная твоя душа, что нам светит? Всех собак на нас и повесят.

– Ну, тогда иди к ним! – закричал вдруг Нелюбин и толкнул капитана-артиллериста в грудь стволом ППШ. – Иди! Они примут по-другому! Ни «валентины», ни скорого суда! Допросят, вытряхнут из тебя, как из мешка с дерьмом, всё, что имеешь и знаешь, а потом отправят в тыл, за колючку с ежедневной баландой. И не забудь консервную банку с собой прихватить!

В траншее повисла тишина. Разговор двух офицеров ничего хорошего не сулил ни самим офицерам, ни сгрудившимся вокруг них бойцам.

– А зачем – консервную банку? – тихо проговорил капитан-артиллерист.

– Чтобы баланду хлебать. У тебя же котелка нет. Погибнешь сразу. От голода околеешь.

– А ты что, был в плену? Говоришь так…

– Был. И в плену был, и в лесу был, и в штрафниках ходил. Так что, капитан, возьми себя в руки, найди для себя оружие и давай думать, куда прорываться будем. Всем приготовиться, проверить оружие и распределить между собой раненых. Готовность – пять минут. Исполнять!

Национальные, расовые, религиозные условности для пули были пустым звуком. Она не знала никаких границ. Свобода, не ограниченная ничем. Было от чего прийти в восторг. Хотя изготовлена она была в германском городе, на военном заводе. Она уже забыла, когда это произошло. Кажется, в 1936 году. Ну да, в тридцать шестом. Ведь на затыльной части гильзы, которую она покинула в ту памятную ночь, вылетев в пространство войны через тесный канал schpandeu, имелась маркировка: «p25s*1036». Гильза – это не просто оболочка, кусок ненужного теперь уже металла, о котором можно не вспоминать. Гильза – часть родины. Так же, как и schpandeu. Они дали ей силу и жизнь. И это была не просто жизнь, а жизнь среди смерти.

Глава пятнадцатая

Когда в стороне станции всё утихло, Бальк вывел русскую из ущелья. Теперь он знал, что её зовут Анной. Его это несколько удивило, потому что точно так же звали его двоюродную сестру. Сестре было двенадцать. Она ещё училась в школе и жила с семьёй в соседнем городке. Старший брат Анхен Норберт Тепельман был призван ещё в сорок первом и воевал на Южном фронте в одной из горно-стрелковых дивизий вермахта.

Русская хорошо понимала Балька. Он это понял сразу. По её глазам и реакции на его фразы. В Германии она жила около года, и уже сносно говорила по-немецки. Бальк узнал, что прибыла она из-под Новгорода. Это в полосе действий группы армий «Север». Работает в порту. Живёт в бараке рядом с бараком французов.

Анна сильно отличалась от тех русских девушек, которых Бальк видел в России, проходя маршем по деревням и небольшим городкам. Когда батальон останавливался на временный постой где-нибудь вблизи такой деревни или занимал оборону по берегу речушки, или на опушке леса, им тут же зачитывали приказ: из расположения роты ни шагу, любые контакты с местными жителями будут караться как воинское преступление. Это останавливало самых рьяных, знавших толк и в русском сале, и в самогоне, и в русских женщинах. Даже фельдфебель Гейнце, самый неукротимый и самый опытный по этому виду трофеев, только издали поглядывал на серые, землистые кровли дальних или ближних домов и посмеивался сам себе. Конечно, он вскоре увиливал из расположения. Повод, как всегда, находился. И назад возвращался в полночь, не раньше. Бросал под голову узел, от которого вкусно пахло домашними припасами, и тут же засыпал сном праведника. Но такие вольности были позволены немногим. Даже не все ветераны отваживались нарушить приказ старика. Просто Гейнце было наплевать на то, выручат ему от имени фюрера очередной крест или отменят перед строем.

А теперь, в один миг, упали все преграды. Формально фузилёр Бальк нарушил не просто один из запретов нацистов, но и законы рейха, вступил в интимную связь или физическую близость с неарийкой, представительницей низшей расы. Он не знал, как это назовут в полицейских следственных документах и на судебном разбирательстве. Но если их поймают здесь, в этой пещере у ручья, им конец. Анну просто изобьют до смерти, уже потому, что она, возможно, приняла его семя. А его в лучшем случае после суда отправят назад, на Восточный фронт, в «отряд вознесения»[11].

– Анна, нам нужно уходить отсюда немедленно, – сказал он и начал быстро собирать свой ранец.

Кое-что из продуктов он сунул ей в руки. Она прижала это к груди и смущённо улыбнулась. Он мельком взглянул на неё: в улыбке Анны была благодарность.

Уже опускались сумерки. Он вылез на край оврага и осмотрелся. На станции всё ещё растаскивали завалы. Возле вокзала стояли пожарные машины. Шланги лежали на брусчатке. Из здания вокзала через пустые оконные проёмы, чёрные от смолистой копоти, всё ещё валил дым. Видимо, внутри что-то продолжало гореть. Да, подумал Бальк, американцы наделали дел. Самолёты у них не хуже, чем у русских.

Все работы на станции велись с тщательным соблюдением светомаскировки. Только возле стрелки работала электросварка. Видимо, там особенно сильно пострадали рельсы, и их необходимо было срочно отремонтировать. Там уже стоял под парами исправный паровоз, и солдаты, возможно, из числа уцелевших отпускников, вручную перекатывали вагоны, формируя новый состав.

– Анна, прощай, – сказал он, указывая ей в сторону станции. – Видишь, я должен ехать. Иначе я не попаду домой.

Она закивала и сказала:

– Я понимаю, Арним. Прощай. Я тебя буду помнить.

– Прощай. Я тебя обязательно разыщу.

Они крепко обнялись, чувствуя, как тепло их тел проникает через одежду и сливается в единое тепло, в единую дрожь.

– Когда, Арним?

– Когда окончится война. Когда всё это закончится, я тебя обязательно разыщу, Анна, – сказал он твёрдым голосом, как произносят клятвы.

Она закивала в ответ, едва сдерживая слёзы.

– А когда она окончится? – спросила она, когда он уже встал и шагнул в сторону станции.

Бальк обернулся, посмотрел на девушку и сказал:

– Ещё не скоро. Но я тебя обязательно разыщу. Знай это.

Ближе к рассвету рабочие местного депо, строительная команда, русские и польские военнопленные и отпускники, основную часть которых составляли солдаты «Великой Германии», наконец расчистили пути, отремонтировали рельсы, и к искорёженному перрону подошёл короткий состав из пяти пассажирских, двух грузовых вагонов и одной платформы с зенитной установкой.

Разве это я мечтал увидеть на родине, думал Арним Бальк, сидя у окна спящего вагона. Теперь уже и здесь падают бомбы и гибнут от пулемётного огня люди. И не только военные. А значит, и его родной Баденвайлер, возможно, подвержен не менее яростным атакам авиации союзников. К беспокойству за судьбу матери и родственников прибавлялось другие, такое же сильное. После встречи с русской… Бальк вдруг понял, что снова хочет видеть её.

Он открыл глаза. В приглушённом свете плафона, скудно освещавшего проход, виднелись ноги лежавшего на полке соседа. На ногах драные носки, которые издавали крепкий мужской дух натруженных ног. Никого из находившихся рядом это обстоятельство не смущало. Там, на Русском фронте, они нанюхались не такого. Бальк почему-то вспомнил фельдфебеля Гейнце. Теперь, после гибели командира расчёта Штарфе, самым надёжным в их взводе остался только он, долгожитель Гейнце, которого не только в роте, но и во всём Третьем батальоне уважительно называли папаша Гейнце. И только с папашей Гейнце теперь можно было поговорить откровенно, а именно о том, в какое дерьмо они попали. Папаша Гейнце никогда не одёргивал любителей поговорить вольно. На идеи наци ему было наплевать. Да и в то, что после победного окончания войны можно будет поживиться или выгодно устроить свои дела за счёт побеждённых, как о том толковали многие, он не верил. Папаша Гейнце, воевавший уже больше четырёх лет, был реалист, и мечтал только об одном: вернуться домой, к своей семье, в своей собственной шкуре, чтобы проносить её ещё лет сорок. «С двумя руками, с двумя ногами. Но главное, Бальк, – любил повторять он, – не потерять голову. Потому что, стоит её потерять, руки и ноги отлетят сами, в первом же бою! Запомни это, сынок!»

Все они, кто старше тридцати, называли его так. И Бальк привык. Потому что это своё «сынок» они произносили без какого-либо оттенка пренебрежения или презрения. Просто он был самым молодым солдатом в роте…

Ноги штабс-ефрейтора из «Великой Германии», однако, пахли очень сильно. Правда, они имели точно такой же дух, что и ноги какого-нибудь самого распоследнего шютце из простой пехотной дивизии. Трупы на Русском фронте пахнут куда как отвратительнее. Да и в госпитале были места, где лучше не вдыхать.

То ли потому, что Бальк слишком сконцентрировался на бледных пятках штабс-ефрейтора, выглядывавших из рваных дыр пробитых носков, то ли солдат «Великой Германии» был слишком впечатлительным человеком и вечерний налёт «москито» и «тандерболтов» оставил в его душе столь глубокий отпечаток, но сосед зашевелился, судорожно дёрнулся и закричал:

– Летят! Летят! – В голосе его и неестественно-торопливой интонации было столько ужаса, что у Бальца сжалось всё внутри, и на мгновение он почувствовал себя в крохотной ячейке на берегу Вытебети; его ячейка, наспех отрытая, в общей линии обороны взвода, и на их линию зашли русские «летающие танки» Ил-2 и начали её основательно распахивать из бортовых пушек и крупнокалиберных пулемётов…

Бальк тоже готов был закричать нечто подобное, но в тёмном углу, за ширмой плащ-палатки шевельнулась угловатая фигура другого солдата «Великой Германии» и послышался грубый окрик и брань:

– Заткните глотку этому недоноску! – После чего в вагоне снова установилась сонная тишина, нарушаемая только храпом спящих.

И вдруг Бальк разглядел в этом полусумраке вагона лицо русской Анны, её плечи и руки, её ладони удивительно женственной и правильной формы. Такие ладони он видел на картинах Дюрера. Он прислушался и расслышал её голос, который звал: «Арним! Арним!» Нет-нет, он вовсе не сходил с ума. Он переживал нечто иное, о чём давно тосковал. Ещё в университете он мечтал познакомиться с девушкой, которая бы ответила ему тем же глубоким и искренним чувством. Но все сокурсницы, на которых он обращал своё пристальное внимание, видели в нём лишь успешного однокашника, у которого можно было всегда проконсультироваться по тому или иному предмету и переписать конспекты пропущенных лекций. Конечно, думал он, его возлюбленной будет немка, стопроцентная арийка. Ведь в Катехизисе Гиммлера «Пятнадцать правил Ваффен СС» о крови германца сказано очень верно. Бальк выучил эту главу наизусть. «Кровь. В нашей крови мы несём священное наследие отцов и пращуров. Мы не знаем их, бесконечной чередой уходящих во тьму ушедших веков. Но все они живут в нас и благодаря нашей крови живут вместе с нами в наших сегодняшних делах. Именно поэтому наша кровь священна. Вместе с ней наши предки дают нам не только плоть, но и сознание. Отрицать свою кровь, значит, отрицать самого себя. Вы обязаны передавать свою кровь потомству, поскольку являетесь звеном в цепи, тянущейся с незапамятных времён в отдалённое будущее. Эта цепь никогда не должна прерваться. Если же в вашей крови есть нечто порочное, что сделает ваших детей несчастными и бременем для государства, то ваш героический долг в том, чтобы разорвать связь времён. Кровь – носитель жизни. Благодаря ей вы несёте внутри себя тайну творения. Ваша кровь священна, ибо в ней живёт божественная воля».

Эти слова не были похожи на идеологемы эсэсовцев и «коричневых». Бальк всегда критически относился к тому, что говорили фюреры, хотя помалкивал об этом, не признаваясь в своих сомнениях даже родителям. Но Катехизис производил на него сильное впечатление. Многие его положения и мысли очень точно, без каких-либо пропагандистских зазоров и швов, накладывались на историю Германии, на то, что он, студент исторического факультета Дюссельдорфского университета Арним Бальк, чувствовал в себе самом как немец.

Но теперь ладони русской Анны и её шёпот превращали пламенные фразы Катехизиса в ничто. Философия Гиммлера не просто отступала на некий дальний план, она буквально рассыпалась. И этому внезапному разрушению конечно же способствовало то, что Бальк увидел и пережил на Востоке, в России. Даже глядя на всё глазами солдата, он увидел многое. Может быть, потому, что он смотрел на окружающий мир, а точнее, на войну, на которую его призвали простым рядовым солдатом, глазами ветеранов роты Штарфе и Гейнце, а также своих университетских преподавателей. А они успели сказать ему многое.

И вот он, Арним Бальк, рядовой вермахта, встретив «остовку» и полюбив её, прерывал ту священную цепь, тянущуюся с незапамятных времён в отдалённое будущее. Но порочна ли их связь? Что порочного в том, что они полюбили друг друга? Да, отношения их торопливы, сумбурны. В них много изъянов. Но это не та порочная связь, о которой любит посудачить молва, и от которой предостерегают немцев идеологи нацизма. Их отношения чисты и непорочны. В них нет корысти. В них взаимное влечение здоровых и красивых тел, насколько красива их юность. Война и разница положения – он солдат Германской армии, она остарбайтер из России, – конечно же разделяют. Но разделяют лишь условно, с точки зрения идеологии нацистов. Фронт же показал другую правду. Окопы многим выправили мозги. И те разговоры, которые порой, выпив шнапса, вели между собой унтер-фельдфебель Штарфе и папаша Гейнце, открывали глаза на другую правду. Та правда, очищенная от трескучих фраз Министерства пропаганды и ответственных за идеологическое обеспечение роты, которые время от времени появлялись в окопах, была более жестокой, от неё сильнее пахло потом и иными запахами войны, но в своей глубине она оставляла дорогу назад, маленькую, едва заметную тропинку на родину, к семье, к жизни без бомбёжек и смертей товарищей. Та тропинка вела и к тому, что Арним Бальк пережил вчера, во время бомбёжки английских и американских самолётов, в пещере на берегу ручья.

«Ваша кровь священна…» – «Благодаря ей вы несёте внутри себя тайну творения…» – «Связь времён…»

Но столь же священна и кровь Анны, и она в той же мере несёт внутри себя тайну творения и мощь своего рода!

Штабс-ефрейтор на верхней полке вновь застонал во сне.

В полдень следующего дня Арним Бальк стоял в прихожей своего дома по Domstrasse на окраине маленького городка у подножия Альп и обнимал мать, задыхавшуюся от слёз радости вновь нахлынувшего чувства непоправимой утраты.

– Мама, мама, ну что ты плачешь? Я же вернулся. Вот видишь, всё хорошо. – И он снова обнимал её тёплые плечи и трогал гладко зачёсанные волосы.

– Сынок… Сынок… Сынок… – шептала в ответ госпожа Бальк, и язык её не мог осилить следующей фразы.

И только когда он отстранил её и огляделся, увидел, что на плечах матери лежит чёрная накидка, которую она надевала давно, когда умерли вначале бабушка Арнима, а потом дедушка, он догадался, о чём она напряжённо и мучительно молчала.

– Мама? – И он пристально посмотрел в её глаза. – Мне давно нет писем от отца. С ним что-нибудь случилось?

– Да, сынок. Да. Папы больше нет. Сталинград…

Фрау Бальк не договорила последней фразы. Арним почувствовал, как она тяжелеет в его объятиях, и подхватил мать на руки. Он положил её на диван. И в это время из смежной комнаты вышла девушка в белом переднике, держа на старом серебряном подносе стакан с водой.

– Вот, возьмите, пожалуйста. Это поможет фрау Бальк, – сказала с едва заметным акцентом.

– Помогите мне. Быстро. Держите стакан. Вот так. Спасибо. – И он невольно взглянул на девушку.

Фрау Бальк вскоре открыла глаза и зарыдала. Бальк отвёл её в спальню. Когда она уснула, он вышел в гостиную. Девушка в белом переднике по-прежнему стояла возле кушетки с подносом в руках. Похоже, она ждала распоряжений.

– Вы кто? – спросил её Бальк.

Мать ему однажды написала о русских работницах на ферме, о том, что одну из них она держит при доме, чтобы содержать комнаты в чистоте и порядке. Возможно, эта девушка и есть та самая прислуга по дому.

– Меня зовут Александрой. Я из России. – Девушка говорила тихо, ровным голосом, не поднимая глаз.

Он кивнул и после небольшой паузы выдавил из себя:

– Арним Бальк.

Девушка стояла в прежней позе, не поднимая глаз, и, когда он назвал своё имя, поклонилась в знак благодарности и покорности.

Пуля летела по лесу. Цели нигде не было. Но полёт её никогда не оставался бесцельным. Гул и сполохи передовой остались где-то позади. Однажды она облетела поле, уставленное скирдами соломы, и деревню, наполовину сожжённую, но наполовину всё же уцелевшую. Из печных труб струился дымок. И его запах, и сизоватый цвет, и то лёгкое струение, которое не имело ничего общего с тем, что привыкла видеть она каждый день и каждое утро, заставили её изменить полёт и ещё раз пронестись над десятком нетронутых огнём крыш. Война ушла из этой деревни, разбросав по окрестным полям и пригоркам груды искорёженного металла. Железо уже успело покрыться ржавчиной, и оно выглядело среди рыжих трав осени совсем не грозно, а скорее нелепо. Это была земля, территория, где она была уже чужой и ненужной. Пуля набрала высоту и нырнула в лес. Неужели она здесь не найдёт себе достойной цели? Неужели здесь люди уже забыли войну?

Глава шестнадцатая

Уже трое суток, день и ночь, поочерёдно сменяя друг друга через шесть часов, Воронцов, Радовский и Иванок сидели в засаде. Засаду устроили в том самом овражке, где Воронцов встретился с фуражиром Юнкерна. Но тот больше не появлялся. На четвёртый день, рано утром, Воронцова сменил Иванок.

– Саш, а может, он маршрут поменял? Ходит теперь спокойно по другой тропе. А мы его тут, в этом сыром овраге, караулим.

То, что человек Юнкерна сменил тропу, логике событий вполне поддавалось. Напоролись на Смерш. Значит, их пребывание уже обнаружено. Их ищут. Юнкерн ранен. Это – вторая причина для смены тропы и дополнительных мер предосторожности. И последнее – в тот раз, когда Воронцов подкараулил здесь Кличеню, тот тащил с собой два мешка продуктов. Возможно, тот поход в Андреенки был последним. Но это означает и другое: Юнкерн планировал перестрелку с патрулём Смерша. Воронцов понимал, что в его предположениях есть натяжка. Но если всё так и есть, то, значит, никакой перестрелки возле Шайковки не было. Юнкерн просто избавился от Владимира Максимовича. А ранение самого Юнкерна? А ещё два трупа? Но тут-то как раз всё ясно. Владимир Максимович стрелок хороший, да и человек осторожный. И, если он что-то заметил за Юнкерном, то наверняка держал пистолет под рукой. Эх, Владимир Максимович, Владимир Максимович…

– Ладно, через шесть часов за тобой придём, – успокоил Воронцов своего сменщика. – Поищем другую тропу. Если она есть.

– Сейчас в лесу след человека найти не так-то просто.

– След человека в лесу всегда найти непросто. Но он всегда остаётся. Ладно, Иванок, заступай. А я прилягу на полчаса.

Обычно Воронцов уходил отдыхать на хутор. Отсыпался там на сене. Но в этот раз решил сходить к Радовскому. Нужно было что-то предпринимать. Кличеня не появлялся. Возможно, там, в лесу, что-то изменилось. Радовский лучше знает повадки разведчиков и диверсантов «Чёрного тумана».

Через полчаса Иванок его разбудил. Воронцов продрог, лёжа на подстилке из лапника и отсыревшего моха. Но спал крепко, как научился спать в окопах. Полчаса крепкого сна вполне стоили беспокойного сна во всю ночь.

В ближнем ельнике перекликались сойки. Воронцов прислушался. Нет, в их перекличке не было ничего особенного, стая кочевала по территории своего обитания, кормилась, переговаривалась. Ветер шевелил вверху остатки листвы. Лес жил обычной своей жизнью.

– Нынче много орехов. – Иванок похлопал по белой сумке, сшитой из парашютного шёлка, лежавшей у него под головой. – Пока шёл сюда, набрал. Детей в Прудках угощу. Маме оставлю.

– А ты что, куда-то собираешься?

– Я ж тебе не раз говорил. Вместе с тобой. Пройдёшь переосвидетельствование, и – вместе. Туда… – И Иванок махнул рукой в сторону запада.

– Фронт – это тебе не пионерлагерь.

– А то я не знаю, что такое фронт, – хмыкнул Иванок и хрустнул орехом.

– Ты своей наковальней особо не стучи. За версту слыхать. Понял? И сумку листвой присыпь. Разведчик… Развесил парашют…

– Да я только попробовать. Смотри, какие хорошие нынче орехи! Полные, не червивые. Хочешь попробовать?

– Спасибо. По дороге наберу.

– Они под листьями. Под верхним слоем. Пощупаешь и сразу поймёшь, где лежат. – Глаза и всё лицо Иванка вдруг приняли иное выражение. Воронцов увидел перед собой не того юркого партизана и хладнокровного снайпера, каким знал его в недавнем прошлом, а деревенского мальчишку, чем-то похожего на него самого, Воронцова. Но не нынешнего, а того, прошлого, из, казалось, другой жизни, которая ушла в одно мгновение. Теперь, вспоминая и родное Подлесное, и разбросанные вдоль речки и по подгоричью дворы, и лица матери, сестёр и всей родни, он иногда пытался вспомнить себя тем, пятнадцатилетним, беззаботным. Но не мог. Ничего не получалось. Вспоминалось многое: и извивы просёлочных дорог, и мерцание разноцветных, отшлифованных песком голышей на переезде через речку, на быстрине, и запахи огорода и нагретого солнцем пригорка, который они гурьбой грели своими дрожащими от холода животами после купания, – только себя на том пригорке он представить не мог.

И вот Иванок взглянул на него словно из прошлого. И Воронцов с какой-то затаённой, мгновенно возникшей благодарностью, которая могла так же мгновенно исчезнуть, иссякнуть, взял протянутую ему горсть орехов, молча повернулся и пошёл краем оврага в сторону ельника.

Вначале он шёл след в след, по старому наброду, оставленному здесь им самим и его напарниками, потом, выбравшись в ельник, вздохнул с облегчением и осмотрелся.

Война шла далеко от этой поляны, на которой вот-вот появится солнце и зальёт её всю, от верхушек елей и берёз до муравьиных кочек. Война здесь даже не слышна. Только иногда, ранним утром, когда ещё спит ветер, а не только лес, со стороны Шайковского аэродрома изредка доносились звуки тяжёлых моторов. Правда, однажды торопливо и гулко простучали, как подкованные лошади по мосту, зенитки. Аэродром жил своей жизнью. Истребительные части, действующие в непосредственной близости к передовой и обычно базирующиеся на небольших, наспех оборудованных аэродромах подскока, сменились бомбардировочно-штурмовыми. Но вскоре на запад, ближе к фронту, перебазировались и они. И в Шайковку прибыл полк дальнебомбардировочной авиации.

Запуск тяжёлых моторов Ил-4 слышали в утренней прозрачной тишине обитатели многих окрестных деревень, в том числе и хутора Сидоряты.

Аэродром, лётные казармы, стоянки самолётов, ангары, сами самолёты и были целью диверсантов «Чёрного тумана». Если только они одни…

Почему он до сих пор не дома, думал Воронцов. До Подлесного рукой подать. Там его ждут не дождутся, а он бродит по чужому лесу и кого-то выслеживает. Зачем ему чужая судьба? Чужие интересы, чужие желания и страхи? Чужой риск?

Воронцов сел на валежину, перегородившую небольшую полянку, перекинул на колени Пелагеин автомат и покачал головой, удивляясь своим мыслям и стыдясь их.

– А Зинаида? – окликнул он себя вслух. – А дети? Улита.

Воронцов улыбнулся, вспомнив лицо дочери, обрамлённое белым старушечьим платком, доставшимся ей, видать, из старого сундука, её внимательный взгляд, так напоминавший всегда глаза той, которая лежит теперь под песчаным холмиком, заросшим черничником на берегу озера. Когда приеду в следующий раз, решил он, привезу Улите платок и ещё что-нибудь. Платок – обязательно. И ленты. Разноцветные, шёлковые, чтобы она радовалась, что у неё такие красивые ленты. В следующий раз…

– В следующий раз, – повторил он вслух и задумался над смыслом сказанного.

Всякая мысль, которая так или иначе касалась будущего, неминуемо обретала второй смысл. И тот, второй, затоплял настоящее, растворял в толще своих холодных и непросветлённых вод радость настоящего. Старые солдаты, ломавшие не первую войну, говорили: на фронте живи минутой, не загадывай и на час, не откладывай в дальний карман махорку про запас, не собирай трофеи. Жив, каша в котелке есть, глоток свежей воды во фляжке – тем и радуйся. Значит, жив. А это для солдата – главное. Это, по сути дела, всё, что может солдат получить на войне. Остальное будет потом. Если это «потом» для тебя наступит. Пытался и он жить так, как учили старики. Нет, не получалось. Всегда что-нибудь мешало.

Вышло солнце, и лесная полянка сразу заполнилась тем скудноватым, но таким желанным и радостным теплом, которое случается порой в октябре, за неделю-другую перед наступлением ненастья. Воронцов привалился спиной к обломанному толстому суку и некоторое время смотрел в дальний угол полянки, выстланный яркой листвой орешника, ещё не тронутой тленом. Похоже было на то, что там расстелили прямо по земле белые простыни, а их залило солнцем, и теперь, в одно мгновение, из белых они превратились в ослепительно-жёлтые. Неужели где-то идёт война? Гибнут люди? Товарищи, с которыми он, курсант, а потом младший лейтенант и лейтенант Воронцов, вынес столько мук, что, казалось, всех их, бывших рядом с ним с сорок первого года и выживших, надо освободить от этого тягла, иначе не выдержит сердце. Вон и Пётр Фёдорович заметил, что постарел, что не по своим годам приобрёл характер. Как хорошо на родине… Боже, как хорошо! Вот и в Подлесном, должно быть, сейчас такая же тихая благодать кругом. И в лесу, и в полях. И – никакого Юнкерна, никаких диверсантов. И туман в пойме чистый, белый, настоящий. А не чёрный…

Воронцов закрыл глаза. Жёлтые прозрачные простыни стали исчезать. Но покоя это не нарушало. Напротив, наступало такое умиротворение, а тело окутывала такая теплынь и лёгкость, что Воронцов не пожелал противиться своему новому состоянию. Его понесло, закачало по зыбким волнам… «А что, сынок, сладко спится на покосе? – Отец стоял в тумане, странно возвышаясь над ивовым кустом не всей своей фигурой, а только верхней её частью. Другая была словно чем-то занавешена. То ли туманом, то ли кустом. То ли вовсе отсутствовала. – А вставать надо. Надо, сынок, вставать, – снова сказал отец. – Глаза отца светились радостью встречи. Так смотрят в глаза друг другу родные люди, которые не виделись годы. – Солнце заспишь, роса уйдёт. Сухую траву не укосишь». Ему хочется ответить отцу, сказать ему, что не о том он сейчас говорит. Хочется подбежать к нему обнять, живого. Но какие-то силы держат его немым и недвижимым. «Мать расстроишь, – снова проговорил отец. – Сёстры плакать будут. Дом без мужика…» Почему он говорит такие слова? Почему в глазах отца такая тоска и такая боль? Ну что с того, что не успею скосить луг за эту зорю? Скошу вечером, когда выпадет новая роса… Луг наплывает высокой стеной травы, набрякшей дымчатой росой. Как хорошо стоит трава… Как удобно её, такую, будет косить… А ему всё ещё не хочется вставать с мягкой духмяной подстилки. Только косьё рогатой липовой ручкой, отшлифованной до зеркального блеска, больно впивается в спину чуть ниже лопатки. И зачем он положил косу рядом с собой? Это же опасно. Невозможно вытянуть ноги – обрежешься. Ноги затекли, по ним поползли мураши… Посплю, посплю ещё чуток. Подождёт луг. Мать расстроишь… Мать придёт из деревни, трава уже в рядах будет лежать. А сёстрам с чего плакать? Мысленно он повторил ещё раз последние слова отца: сёстры плакать будут…

Воронцов очнулся так же неожиданно, как и задремал. «Вставай!» – крикнул отец и взмахнул рукой, будто намереваясь дотянуться до него и ударить… Он рывком вскочил с валежины. Сон ещё держал его. Показалось, что во сне он резко выпрямил ноги и мгновенно начисто срезал их острой, отбитой с вечера и отточенной косой. Он рухнул на землю. И это его спасло. Короткая автоматная очередь, выпущенная в него с дальнего угла полянки, как раз оттуда, где сияли солнечные простыни, именно поэтому и миновала его. Пули обрубили ветки орешника на уровне плеч. Стрелявший целил в грудь, и стрелком он был хорошим. Но судьба оказалась не на его стороне.

Падая на землю, Воронцов успел заметить человека в куртке и бриджах «древесной лягушки». Человек выглядывал из-за старой орешины и целился в него из немецкого автомата. Тотчас горячая шелестящая струя пролетела над головой, буквально в сантиметре от правого виска, и Воронцов понял, что стрелявший в него промахнулся. Но, видимо, это была уже вторая очередь, потому что первой «древесная лягушка» перебила ему ноги. Падая, он машинально снял автомат Пелагеи с предохранителя и, выкинув его вперёд в правой руке, дал длинную слепую очередь. Автомат умолк, когда в рожке закончились патроны. Воронцов поднял голову и посмотрел туда, где оседал на солнечные простыни, изорванные его пулями, сизый пороховой дым. «Древесная лягушка» лежала под орешиной бурым холмиком. Холмик ещё подавал признаки жизни, но движения его были беспорядочны и неосмысленно-хаотичны. Попал, сразу понял Воронцов. Теперь надо было позаботиться о себе. Что с ногами? Он подтянул к себе ступни и посмотрел на сапоги. И, не обнаружив ни на носках, ни на голенищах характерных следов, оставляемых пулями, вдруг понял, что с ним. Он с радостью задвигал пальцами, разгоняя мурашей, вскочил на ноги и, хромая, забежал за ближайшее дерево и начал перезаряжать автомат. Кто там, лихорадочно соображал он, ставя автомат, заряженный новым рожком, на боевой взвод, Кличеня или кто-то другой? Если Кличеня, то, скорее всего, он один. А если не Кличеня…

Через несколько минут напряжённой тишины со стороны брода послышались осторожные шаги. Воронцов узнал Иванка. Шаги затихли вблизи полянки, где-то совсем рядом. Разведчик есть разведчик, подумал Воронцов о своём напарнике, и осторожен, и терпелив. Теперь будет выжидать. Замер и Воронцов. В такую минуту со стороны лощины можно было ждать не только Иванка. В группе Юнкерна тоже народ бывалый, натасканный. Но то, что в зарослях орешника и бересклета замер Иванок, Воронцов знал точно. Просто стоило подождать ещё минуту-другую, не подоспеет ли на выстрелы ещё кто-нибудь.

Воронцов осторожно, стараясь двигаться медленно, плавно, как вода в тихой реке, выглянул из-за дерева. Автомат Пелагеи стоял на режиме автоматической стрельбы.

– Сань! – тут же послышалось из кустов. – Ты живой?

Иванок его заметил первым. Сейчас Иванок держал Воронцова в прицеле своего трофейного карабина, а Воронцов так и не смог уловить ни единого движения. Даже ветка нигде не качнулась, листок не шелохнулся.

– Живой! – откликнулся Воронцов. – Пройди по кругу, посмотри, нет ли где следов. Потом – сюда.

– Кого стрельнул? Кличеню?

– Ещё не знаю.

– Вот сволочь, на меня не пошёл. – И Иванок зашуршал листвой, обходя полянку.

«Древесная лягушка» лежала там, где застала её длинная, во весь рожок, очередь почти в упор. Ствол и затвор Пелагеиного автомата были тёплыми. И запах сгоревшего пороха всё ещё стоял над полянкой, запутавшись в сухих будыльях травы и раскидистых ветвях орешника. Автомат с откинутым прикладом лежал в двух шагах от «древесной лягушки» ближе к Воронцову. Где-то там, позади, в стволах берёз и осин застряли пули, выпущенные из автомата, который лежал теперь в нескольких шагах от Воронцова. Если бы хотя бы одна из них изменила траекторию своего полёта… Сейчас бы Кличеня или кто там, в десантном камуфляже, стоял над ним и разглядывал его автомат МР-40 и неловкую позу наповал срезанного точной очередью в упор. Дым короткой очереди, выпущенной из лежавшего на земле автомата, смешался с дымом длинной очереди, выпущенной Воронцовым. Его теперь не разделить. И земле, которая сейчас равнодушно впитывает кровь убитого, всё равно, чью кровь поглощать и растворять среди корней трав и деревьев. И самим деревьям, запрокинутым голыми ветвями в небо, всё равно, кто лежит сейчас под ними, человек в камуфляже «древесной лягушки» или кто-то другой.

Там, в окопах, Воронцов и не задумался бы над такими мелочами. Там они ничего не значили.

Он так и не подошёл к убитому, пока из орешника не появился Иванок.

– Ну что, твой лось? Или не твой? – спросил он Иванка.

– Он, Кличеня. Вот скотина. Готов. – И Иванок повернул носком сапога запрокинутую голову убитого.

Спустя час с небольшим они вернулись на хутор.

Воронцов протянул Радовскому автомат Кличени, запасные магазины и сказал:

– Ну что, пойдём?

– Надо идти, – ответил Радовский.

Из-за сосен вышел монах Нил и долго смотрел им вслед, пока их фигуры не превратились в тени и тени не исчезли среди подлеска, который всё ещё сиял в лесу разноцветным осенним сиянием.

Пуля летела над знакомыми местами. Нет, война отсюда не ушла. Самолёты взлетали с тылового аэродрома. Они тяжело отрывались от земли и ложились на курс в сторону заходящего солнца. Они несли тонны бомб. И тысячи пуль дремали в промасленных лентах скорострельных пулемётов, расположенных в кабинах стрелков. Работа войны продолжалась и здесь. Слишком глубоко здешняя земля пропиталась кровью солдат. Пройдёт год-другой, и, если война сюда не вернётся, вырастут новые травы, затянут песком и глиной окопы и воронки. Неужели и ей тогда валяться где-нибудь на нагретом солнцем песке? Или ржаветь в мокрой от дождя глине на коровьем выпасе?

Глава семнадцатая

Старший лейтенант Нелюбин оглянулся на овраг. Там было тихо. Неужели никого не осталось, с болью подумал он о своей роте. Не может быть. Наверняка остался кто-нибудь из пулемётчиков. Уцелевшие могли уйти к берегу, к батальону. Но что с батальоном, тоже неизвестно. Овраг, похоже, не занят никем. Немцы почему-то не спешат входить в него. Возможно, побаиваются, что он пристрелян с левого берега тяжёлой артиллерией. Медлят. Выжидают. Им лишние потери ни к чему.

– Звягин, – позвал он связиста, – надо всё же сходить в овраг. Посмотри там хорошенько. Может, кто остался? И рацию забери.

– Да кто там может остаться, старшой? Никого там уже нет. Вон, тихо как… А рация разбита! К чему она нам? Для отчёта, что ли? Что не бросили? Лучше гранат побольше взять, чем эту бандуру таскать!

Звягин конечно же боится. Что ж, любой бы испугался, окажись он на месте того, кому ползти сейчас через открытое пространство, а потом искать в овраге раненых.

– Эх, Кондратий Герасимович… – вздохнул Звягин, теребя ремень немецкой винтовки.

– Ты пойми, Звягин, что мне послать туда, кроме тебя, больше некого. А рацию закопай. Раз она разбита, закопай. Лопата у тебя есть?

– Да есть у меня лопата! – зло стиснул зубы связист. – А если я – отсюда, а они – оттуда?

– Тогда уходи. Мы прикроем. И вот что, на всякий случай: собираемся вон там, за перелеском. Там тоже должен быть овраг. Прорываться будет туда, к городу. К соседям.

Капитан-артиллерист вытащил из кобуры ТТ, проверил обойму, сказал:

– Я с ним пойду, старлей. Только вы без нас не уходите. Прикройте.

– Погоди-ка. – И Нелюбин снял с плеча немецкий автомат, который подобрал возле блиндажа. – На вот, возьми. И Звягина держись. Вы там, в артиллерии… Ну, идите.

Немцы молчали. Стрельба прекратилась и в овраге.

– Сейчас перегруппируются и пойдут траншею и овраг прочёсывать. – Младший сержант Пиманов сдвинул на затылок каску, прислушался.

– Конечно, пойдут, – отозвался Нелюбин. – Но они нас будут ждать там, перед оврагом. А мы пойдём в другую сторону. Так что давай, Пиманов, готовь своих людей к прорыву. Гранаты соберите. Там всё сгодится.

Только бы Звягина и капитана не прихватили в овраге, подумал он. Хотелось курить. Нелюбин вдруг вспомнил, что давно не курил.

Бойцы младшего сержанта Пиманова поползли по траншее. Нелюбин приказал им собрать в одну кучу всё, что найдут и что может пригодиться в бою. Вскоре они вернулись с ящиком, из которого торчали зелёные колпачки штоковых гранат. Нелюбин тут же пересчитал их и сказал:

– Знаете, как пользоваться?

– Приходилось уже, – ответил за всех Пиманов.

– Имейте в виду: у немецкой «толкушки» сильное замедление. Когда вырвите шнур, досчитайте до десяти и бросайте. В самый раз будет. Разбирайте – по три штуки на брата. – И посмотрел на Морозова. – А ты зачем берёшь? Я на тебя не рассчитывал.

– Одну возьму, – твёрдо сказал Морозов.

Вскоре на краю оврага Нелюбин заметил шевеление. Присмотрелся – Звягин. Ползёт торопливо, с настроением. Но почему-то один. Подполз, мешком свалился в траншею.

– Ну? Что там? Где капитан?

– Там, старшой. Первушин группу собрал. Они пойдут прямо оттуда. Я им всё рассказал. Как и куда прорываться. Замполит сказал, что оттуда им легче будет добежать до леса. Капитан остался с ними. У них трое раненых. Миномётчики понесут Сороковетова.

– Живой, значит, Сидор?

– Живой. Говорит, будь, мол, я маршалом, сравнял бы этот берег с землёй из тяжёлых миномётов.

– Правильно он говорит. А немцы что?

– Тихо пока. Сигнал на прорыв – три удара лопаты о лопату. Минут через десять, так мы договорились.

– Ладно, ребята. Готовность пять минут. Шилин и ты, Чебак, возьмёте Морозова. Раненых не бросать ни при каких обстоятельствах. Пиманов, ты пойдёшь последним, в прикрытии. Дистанцию держи шагов десять – пятнадцать, не больше. Звягин и все остальные – со мной, впереди. Когда поднимемся, не стрелять. Гранаты бросать – только по моей команде. Всем всё понятно?

– У меня вопрос, товарищ старший лейтенант, – сказал Пиманов. – Там, на опушке, вроде как позиция миномётчиков.

– Точно так, Пиманов. Вот на них, ёктыть, и пойдём. Миномёты не обойдёшь. Только хуже подставимся. А если успеем подбежать к ним шагов на сто, то там уж, последние, как-нибудь на злости пролетим. Перед миномётной батареей гранаты готовьте и, по моему приказу, – разом! Бросать с задержкой, как я сказал. А то как раз на свои взрывы и набежим.

То вроде рассветать стало, проступил из темени лес вдали, очертания одиноко стоящей риги и правее дворы деревни. То опять стемнело, сомкнулись плотные сумерки и над лесом, и над деревней. И Нелюбин, потерявший счёт времени, догадался, что рассвет был не настоящим. Теперь, когда стрельба утихла и немцы, сбросив Третий батальон в Днепр, реже стали кидать в небо осветительные ракеты, ночь вернулась назад. Нелюбин взглянул на часы: какая ж ночь, спохватился он, уже утро, и вот-вот действительно начнёт развиднять. Что ж там замполит тянет? И тут же с беспокойством смерил взглядом расстояние от оврага до леса: Первушину со своими бежать значительно дальше, чем им, затаившимся в траншее в полутора сотне шагов от немецкой миномётной батареи.

В какое-то мгновение Нелюбин уловил знакомый шелестящий звук и сперва ушам своим не поверил. Но первая серия тяжёлых снарядов легла в районе деревни и развилки дорог. Затем взрывы начали корёжить пустырь и вырубать рощицу, где вечером накапливались немцы и где теперь порыкивали моторы. Артиллеристы вели огонь вслепую, по площади, скорее всего, пользуясь данными, которые капитан успел передать на левый берег накануне. Самое время идти и нам, подумал Нелюбин и тут же увидел, как из-под обрыва оврага поднялись несколько человек и побежали через луг к одинокой риге. Стука сапёрных лопат он не услыхал.

– Ребята! За мной! – крикнул Нелюбин и первым выскочил из траншеи.

Они бежали к лесу. Стена взрывов с каждой минутой приближалась к берегу, к немецким траншеям, проходившим по обрыву. Видимо, за Днепром, узнав о неудаче Третьего батальона, решили основательно обработать плацдарм из тяжёлых гаубиц. Первушин со своими тоже бежал молча, без стрельбы. Нелюбин, чувствуя внутри неприятный холодок и колыхающееся под самым горлом сердце, время от времени поглядывал на группу замполита, которая двигалась немного позади и правее. Если гаубицы сейчас перенесут огонь ближе к Днепру, то Первушин со своими как раз попадёт под разрывы тяжёлых снарядов.

И в это время ожили сразу два немецких пулемёта. Один бил в туман, в сторону реки, а другой ударил во фланг бегущим. Нелюбин выхватил гранату, быстро отвинтил колпачок и, нащупав выпавший фарфоровый кругляшок на конце шнура, крикнул связисту:

– Звягин! Гранату по пулемёту!

Он вырвал шнур, скорее почувствовал, чем услышал, характерный щелчок воспламенителя, пробежал несколько шагов прямо на пулемёт, чтобы не промахнуться, и бросил гранату в сторону клочковатого пламени, рвущегося им навстречу. Третью гранату бросил кто-то из людей младшего сержанта Пиманова. Три вспышки на миг озарили угол вздыбленного вверх бруствера, головы пулемётчиков, куски досок, разлетавшихся в разные стороны, комья земли.

Нелюбин вытащил из-за ремня вторую «толкушку» и побежал дальше, уже не оглядываясь на пулемётный окоп.

До леса, где метались тени миномётчиков, оставалось метров семьдесят. Немцы то ли разворачивали навстречу бегущим свои «трубы», то ли занимали позиции для отражения внезапной атаки в пехотном порядке. Нелюбин оглянулся. Бежали все. Пиманов не отставал. Морозова тащили двое его товарищей. Значит, пулемётчик выцеливал не их. И тут же увидел, как группа Первушина, сильно поредевшая, разделилась. Одни продолжали бежать к лесу, а другие залегли и сразу же открыли огонь в сторону ожившей немецкой траншеи.

– Гранаты к бою! – крикнул Нелюбин и выдернул шнур, выпавший из длинной рукоятки «толкушки».

Трофейные штоковые гранаты ему нравились тем, что они были незаменимы при наступлении. Бросать их можно было с дальнего расстояния. Длинная ручка способствовала широкому размаху. И вот полетели, кувыркаясь в сером пространстве утренних сумерек пять или шесть гранат. Через мгновение там и там вспыхнули взрывы. Одновременно захлопали сразу несколько миномётов. Мины полетели в сторону оврага. Они уже не могли причинить вреда идущим на прорыв. И группа Нелюбина, и группа Первушина миновали зону огня.

Дальше всё происходило с лихорадочной быстротой. Подбежали вплотную. Бросили ещё несколько гранат. Вспышки одиночных винтовочных выстрелов среди берёз. Крики на немецком языке. Потом:

– Ломи, ребята! Наша берёт!

Пока катались по земле, кромсая кинжальными штыками и сапёрными лопатками друг друга, подбежали человек пять из группы замполита. Навалились второй волной. Крики. Удары тела о тело. Стоны. Хрипы. Лязг металла о металл.

– Уходим! Ребятушки, уходим! – подал голос старший лейтенант Нелюбин, дрожащими руками засовывая в брезентовый чехол свою неразлучную сапёрную лопатку.

Как он ею управлялся, когда один на один схватился с немецким миномётчиком, вспомнить он уже не мог ни в те минуты, ни потом, сразу после выхода, ни спустя годы. Сознание словно намеренно выключало некоторые эпизоды. Потому как человеческая психика могла чего-то и не вынести.

Он посмотрел на свои сапоги, забрызганные то ли росой, то ли ещё чем-то, мельком взглянул на немца с нашивками СС и лейтенантскими погонами. Немец был таким же худощавым, только разве что ростом немного повыше. Но значительно моложе Нелюбина. Лица убитого разглядеть было невозможно, лицо было срезано ударами сапёрной лопатки.

Собрались они в небольшом овражке, заросшем частым кустарником, на юго-западной опушке леса. Звягин, младший сержант Пиманов, Чебак и Морозов. Шилин и ещё трое из его группы не вышли. Через минуту подошли, хрипя и кашляя от усталости, пятеро из группы лейтенанта Первушина.

– Где замполит? – не увидев среди вышедших лейтенанта, первым делом спросил Нелюбин.

– Там, – ответили ему.

– В прикрытии остался. Вместе с Фаткуллиным. Если бы не они…

Так вот кто прикрывал их своим огнём, догадался Нелюбин, прокручивая в сознании эпизоды боя. Когда немцы открыли огонь из траншеи, по ним ударил пулемёт и несколько автоматов одной из групп лейтенанта Первушина. Нелюбин тогда ещё не знал, что замполит сам остался в заслоне. Именно они не позволили немцам высунуться из траншеи, когда в березняке началась рукопашная. Если бы к миномётчикам подоспела подмога, остатки Седьмой роты остались бы там.

Впереди, в стороне города, за косым лугом, поросшим редким кустарником и обрамлённым ровной грядой то ли лесополосы, то ли узкого перелеска, разгорался бой.

– Надо идти, старлей, – сказал капитан-артиллерист, глядя за мерцающие сполохи за лесополосой.

– Подождём ещё немного. – И Нелюбин окинул усталым взглядом своё невеликое воинство, отягощённое тремя ранеными, которых надо было нести, потому что сами идти они не могли.

– Пойдём, старлей. А то и за нами увяжутся. Им тут, в тылу, блуждающие группы не нужны.

– Сейчас пойдём. – И Нелюбин прислушался к лесу.

Ничего там он не услышал. Никто их не догонял, никто не окликал. Стрельба за лесом тоже затихла. Только моторы продолжали урчать в стороне деревни.

Немцы, сбив батальон и Седьмую роту старшего лейтенанта Нелюбина с захваченного три дня назад плацдарма, прочёсывали овраг, траншею и береговую косу, накапливали силы, стягивали из тылов к деревне танковые части и мотопехоту. Нелюбин, уводя жалкие остатки своей роты в сторону города, где держал захваченный накануне плацдарм офицерский штрафной батальон, ещё не знал, что все эти передвижения под покровом темноты проводятся с целью срочной перегруппировки сил на этом участке «Восточного вала» и последующего удара по плацдарму, который русские упорно удерживали в районе города. Город был основательно укреплён, подготовлен к длительной обороне и являлся одним из ключевых опорных пунктов на линии «Восточного вала».

На войне всякая цель – цель. Пуля никогда не оглядывалась на изувеченное ею тело. Никогда не интересовалась, покинула ли его жизнь или судорожное дыхание всё ещё обнадёживало сражённого солдата одной из противоборствующих сторон. Возможно, многих из них боевые товарищи и санитары-носильщики утаскивали на перевязочные пункты. Они радовались, что им повезло: во-первых – остались в живых; во-вторых – предстояла дорога в тыл, в госпиталь, под присмотр медсестёр. А там, возможно, отпуск на родину. Но потом начиналось всё сначала. Пуля встречала своих старых знакомых. Иногда в тех же местах. Или местах, похожих на прежние. Все траншеи похожи, как будто их отрывал один и тот же батальон, который всегда неминуемо погибал, а потом снова пополнялся…

Глава восемнадцатая

Они прикопали тело Кличени. Иванок притоптал дёрн и сказал, глядя под ноги:

– Жаль, что ты не на меня вышел, Кличеня.

Никто не поддержал его разговора. И Иванок, словно уязвлённый молчанием Воронцова и Радовского, усмехнулся:

– Похоронили. Как человека. А по мне пускай бы его дикие собаки растащили, да вороны.

Воронцов подал ему винтовку и сказал:

– Хватит. Много говоришь.

Они взвалили на плечи мешки Кличени и вскоре отыскали тропу, которая должна была привести их в лагерь Юнкерна.

Пройдя километра три, сошли с тропы в сторону и остановились на короткий привал. Иванок тут же развязал лямку вещмешка и достал кусок сала, завёрнутый в кусок парашютного шёлка.

– Давайте-ка немного подрубаем, – предложил он.

Воронцов вытащил свой десантный нож и протянул Иванку. В том же вещмешке нашёлся и хлеб.

– Кто-то в Андреенках у них свой.

– Это уже не наше дело. Андреенками пускай Смерши занимаются.

– И всё-таки узнать бы не мешало…

Воронцов сразу вспомнил седобородого, но Иванку ничего не стал говорить. За сестру тот и так готов был расстрелять каждого третьего в Андреенках.

– Хороший трофей, – как бы между прочим сказал Радовский, когда Воронцов убрал нож в полевую сумку.

– Память об Извери.

– О ком?

– Речушка такая есть. Здесь, неподалёку. Варшавское шоссе пересекает. Многие мои однокурсники там остались. Ну что, пора?

Они взвалили мешки на плечи и снова вышли на тропу.

Вскоре показалась знакомая полянка. Они залегли в кустах смородины. Долго лежали, слушали лес. Наконец в зарослях ольховника услышали приглушённые голоса. Разговаривали двое. Переговаривались тихо. Курили. Сигареты курили немецкие. Ветер доносил запах табачного дыма. Несколько раз произнесли имя Кличени.

– Ждут своего снабженца, – шепнул Радовский Воронцову.

В ольхах снова наступила тишина. Погодя на полянку вышел коренастый крепыш в камуфляже «древесной лягушки».

– Его зовут Глыба, – узнал коренастого Воронцов.

– Нож, – коротко шепнул Радовский и протянул руку.

Через несколько минут Радовский вышел из ольховых зарослей и подал знак рукой. Когда Воронцов с Иванком подошли к нему, он сгребал листву и наваливал её на опрокинутое в смородиновый куст тело часового. Воронцов успел увидеть рану: сзади, на шее, рядом с первым позвонком едва заметная косая полоска. Точно так же была вырезана разведка Шестой курсантской роты два года назад на Извери. Но вряд ли там был Георгий Алексеевич. В то время он ещё служил переводчиком в одном из штабов группы армий «Центр». Но, вне всякого сомнения, курсы он окончил те же.

– Иванок, следуй за нами. Дистанция – десять шагов. Твоя задача – прикрывать нас.

Они приготовили гранаты. Тропа под ногами была хорошо утоптана и позволяла двигаться совершенно бесшумно. Они прошли шагов пятьдесят. Впереди показалась не то копань, не то карьер, не то просто овраг с песчаным оползнем. Перед оврагом тропа расходилась. Радовский пошёл в строну песчаного обрыва, а Воронцов свернул вправо. Иванок залёг за камнем и приготовил винтовку.

Гранатные взрывы разбросали лесную тишину почти одновременно. Тяжело, будто гаубичный снаряд, ухнула противотанковая, а затем три взрыва послабее.

Тела убитых «древесных лягушек» они стащили в землянку. Быстро засыпали вход. Выдернули трубу и заложили дёрном печное отверстие. Ни Юнкерна, ни радиста среди убитых не оказалось.

– Вот что, Александр Григорьич, – сказал Радовский, вытирая со лба грязный пот, – вы с Иванком возвращайтесь на хутор. Сутки пробудьте там. Затаитесь и ждите. А я подожду Юнкерна здесь.

– Послушайте, Георгий Алексеевич, дело сделано. Юнкерн здесь больше не появится. Да и вблизи аэродрома ему оставаться опасно. Теперь он уйдёт. Пусть уходит.

– Тот, кто уходит живым, имеет скверную привычку. Знаешь, какую, Курсант? Возвращаться. А тот, кто возвращается, всегда застаёт тебя врасплох. Потому что ты его уже не ждёшь. Если же ждёшь, то вся жизнь твоя превращается в пытку. Я не дам ему ни первой возможности, ни второй. – Радовский посмотрел на часы. – Контрольное время – семнадцать ноль-ноль завтрашнего дня. Если я не появлюсь в назначенное время, возвращайтесь в Прудки.

– Что передать Анне Витальевне?

– Передайте Аннушке, что я вернусь. – Радовский закинул за спину МР-40. – И ещё… Передайте, что я её очень люблю и чтобы она берегла сына. А моя просьба к тебе, Курсант, остаётся прежней. Ты не забыл?

– Не забыл, Георгий Алексеевич.

Радовский обнял за плечи Иванка, подал руку Воронцову.

– Значит, всё же уходите, господин майор? – не удержался Воронцов.

Но тот ничего не ответил. Огляделся, понюхал, как зверь, воздух и толкнул Воронцова в плечо:

– Пора. Я провожу вас немного.

Иванок шёл впереди.

Они прошли с полкилометра. Радовский остановился и сказал:

– С Иванком я уже попрощался. А тебе, Курсант, на твой вопрос скажу вот что: кем я здесь могу остаться? – Он посмотрел Воронцову в глаза. Взгляд его был пристальным. Остатки лихорадочного блеска уже заволакивало лёгким туманцем тоски. Сложные чувства он переживал сейчас. – Вот поэтому и ухожу. Мне теперь одна дорога – туда. Но Анне Витальевне ты этого не говори.

Пуля металась над Днепром, с лёгкостью находя цели то в одном стане, то в другом. Оба берега были запружены войсками. Во многих местах уже началась переправа. Возводились понтонные мосты, по ним шли грузовики и танки. Иногда на эти переправы налетали стаи маневренных Ю-87. Они отвесно падали на вереницу понтонов, с лёгкостью рвали их на части точными бомбовыми атаками, а потом расстреливали из пушек и пулемётов. Никогда ещё пуля не видела такой битвы. Вся река, от истоков до устьев, кипела от взрывов. «Восточный вал» не мог удержать наступающие дивизии Красной армии. Он рвался, как понтоны под бомбами. На правый берег уже переправились не только пехотные батальоны, но и артиллерия, танковые части, кавалерия. Следом за первым эшелоном подтягивались тылы, налаживался подвоз и обеспечение.

Глава девятнадцатая

Нелюбин вошёл в просторную землянку, обшитую тёсом, и в свете карбидки, висевшей под низким потолком, увидел молодого майора лет двадцати пяти и капитана в стёганой безрукавке. Капитан был значительно старше майора. Офицеры рассматривали трофейную марлевую карту. Вскинул ладонь к обрезу каски:

– Командир Седьмой стрелковой роты Третьего батальона…

– Вольно, старший лейтенант. – И майор подал ему руку. – Ну что, сосед? Рассказывайте, с чем пожаловали к нам?

– С тремя тяжелыми. И шестью способными штыками. Вынесли один ручной пулемёт, три автомата, в том числе два трофейных и семь винтовок. На один хороший бой имеем боекомплект, в том числе и ручные гранаты.

Майор посмотрел на Нелюбина с любопытством. Видать, доклад ротного ему понравился. Хотя им необходима была другая информация.

– Раненых надобно бы срочно на тот берег переправить, – старался управиться со своими делами Нелюбин, понимая, что сейчас начнётся разговор другой и через минуту-другую о раненых забудут.

– А откуда знаете, что у нас переправа есть?

– Знаю. Разведку посылал. С нами капитан, артиллерист из штаба дивизии. Огонь по радио корректировал.

– Корректировщик, говоришь?

– Точно так, товарищ майор. Огонь поправлял хорошо. Гаубицы в самую точку «чемоданы» клали. Они нам и выйти помогли.

– А может, ваша артиллерия и нам поможет? А, старший лейтенант?

– Я думаю, должна помочь. Дело общее.

– Вот и я так думаю. Только тут дело такое… особенное.

Нелюбин насторожился.

– Мы – не простой батальон, – продолжил майор, – а ударный. Может, ваша разведка и об этом доложила?

– Доложила. Как же не доложить. Для того я её и посылал сюда, к вам, чтобы всё выяснили.

– И что они вам доложили, ваши разведчики?

– То и доложили, что рядом плацдарм занимает отдельный офицерский штрафной батальон.

– Видал?! – усмехнулся майор и кивнул капитану. Тот всё это время молчаливо и внимательно слушал их разговор, но не проронил ни слова. – Хорошая разведка, ничего не скажешь. Узнали, что и перевоз у нас действует. Что ж, зовите своего капитана. А раненых ваших мы конечно же отправим первыми же рейсами. Сами будете их сопровождать? Или как?

– Мне на тот берег возвращаться не с руки. Нет у меня такого приказа. Свой плацдарм я не удержал. Готов драться на ваших позициях. Шестеро нас, да при пулемёте. Полнокровное отделение.

– Отделённых-то я найду. А вот хорошего ротного на третью роту мне не хватает.

– Так говорят же, товарищ майор, что батальон ваш – офицерский. Неужто среди стольких-то старших лейтенантов не нашлось?

Майор и капитан переглянулись.

– Старших лейтенантов много. Даже подполковники есть. Но народ всё тыловой. И профессии не совсем военной, интенданты да финансисты. Ну так что, товарищ старший лейтенант?

– С первого разу однозначно не ответишь. С одной стороны, товарищ майор, у меня свой комбат есть, капитан Лавренов. Может, слыхали про такого. А с другой… С другой получается совсем другое: капитан Лавренов, если он живой остался, сейчас там, за Днепром, на том берегу, а мы с вами тут. Так что моё солдатское дело какое: где покос отвели, там и коси!

Сидевший в углу связист позвал комбата к телефонному аппарату. Майор взял трубку, и вскоре Нелюбин понял, что комбат разговаривает о нём, и не с кем-нибудь, а с командиром дивизии, с генералом. Ему сразу стало страшно, а когда майор вдруг взглянул на него и сказал, мол, передаю ему, то есть Нелюбину, трубку, у него сразу пересохло в горле и слегка зарябило в глазах. Такое с ним случалось, когда рядом ложились снаряды или пикировщики заходили в очередную атаку на окопы его роты.

– Ну что, старший лейтенант Нелюбин, не удержал ты наш плацдарм? – послышался в трубке усталый голос комдива.

– Выходит, сплоховал я, товарищ генерал-майор. Готов искупить. – А что ему было ещё сказать своему генералу?

– Скольких вывел?

– Шестеро активных штыков и капитан Симонюк из штаба дивизии. Вынесли троих раненых. Никого не бросили, товарищ генерал.

– Симонюк жив? С тобой вышел? – сразу оживился голос командира дивизии.

– Живой и невредимый. С положительной стороны показал себя во время прорыва, участвовал в рукопашной. – И вдруг Кондратия Герасимовича осенило: – Разрешите остаться на правом берегу, товарищ генерал?

– Разрешаю. Там майор Дыбин тебе вакансию подыскал. Я уже поставлен в известность. Вот и принимай роту. После боя разберёмся. А Симонюк далеко?

– Да спят они все без памяти. Консервов штрафных поели и завалились прямо в траншее. Приказать поднять?

– Не надо. Пусть отдыхает. У него на плацдарме работы будет много.

А утром, когда старший лейтенант Нелюбин вместе с начальником штаба батальона капитаном Феоктистовым обходил траншею Третей штрафной роты, в одной из отводных ячеек он увидел знакомую личность.

– Семён Моисеич! – радостно окликнул Нелюбин бывшего младшего политрука.

Тот торопливо одёрнул гимнастёрку, поправил ремень и, приняв «смирно», отчеканил:

– Рядовой первого взвода Третей роты отдельного штурмового батальона Кац!

Некоторое время они молча смотрели друг другу в глаза. Но никто из них больше не проронил ни слова. Так и разошлись молча. Каждый в свою сторону: рядовой ОШБ – в свою ячейку, а старший лейтенант Нелюбин дальше по траншее.

Нелюбин шёл и думал. Не чаял он здесь, на плацдарме, с винтовкой, на позиции простого рядового бойца встретить младшего политрука, который гнушался окопов, даже когда в них не пахло порохом. И покачал головой: что ж, Семён Моисеич, сам на себя в кнут узлов навязал…

– Что, знакомого встретили? – поинтересовался начштаба.

– Политруком раньше в нашей роте был, – признался Нелюбин.

– И что, хороший был политработник?

– Ни плохого, ни хорошего о нём сказать не могу, товарищ капитан, потому как в бою его ни разу не видел.

Начштаба засмеялся:

– А вы, Кондратий Герасимович, человек непростой. Кстати, бывший младший политрук Кац осуждён именно за уклонение от боя, а проще говоря, за трусость.

Рота занимала около полутора километров траншеи, отрытой, как видно, наспех, кое-где мелковато, так что по таким участкам пробираться пришлось на четвереньках. После осмотра линии обороны капитан Феоктистов собрал на НП командира роты взводных и их заместителей и представил им нового ротного.

Нелюбин выслушал доклады командиров взводов и поставил первую задачу: углубить ходы сообщения и усилить наблюдение и прослушивание линии обороны противника. Когда командиры взводов ушли, капитан Феоктистов сказал Нелюбину, кивнув на его сапёрную лопату:

– Кондратий Герасимович, давно хотел спросить: зачем вам сапёрная лопата?

Нелюбин оглянулся на свою лопату, на начштаба, и, заметив в уголках его рта усмешку, тем же кружевом и отмолвил:

– А, эта-то? Старая привычка, товарищ капитан. Солдатская. Я ведь с сорок первого воюю. С самого начала. Привык.

– Вам в бой в цепи не ходить. У нас в батальоне не принято, чтобы ротные командиры носили шанцевый инструмент подобного рода.

– Ничего-ничего, товарищ капитан, солдатская лопатка и офицерский ремень не шибко оттягивает. Своя ноша, как говорят…

– Ну зачем она вам?

– В офицерском штурмовом батальоне, говорят, пайки большие, так я ею буду кашу есть. – И Нелюбин похлопал ладонью по брезентовому чехлу.

– Ох и не просты ж вы, товарищ Нелюбин!..

Они рассмеялись.

Когда начштаба ушёл, Нелюбин в сопровождении связных, назначенных ему от каждого взвода, снова пошёл по траншее. На этот раз решил навестить пулемётные расчёты и бронебойщиков.

Она-то знала, что судьбы всех солдат, находящихся в окопах по ту и другую сторону, совершенно одинаковы. Потому что ей, пуле калибра 7,92, ничего не стоило снизиться там или там и шлёпнуть в теменную часть каски любого зазевавшегося стрелка или пулемётчика, или офицера. Она здесь, на передовой, была главным судиёй. Она приговаривала к смерти или пожизненному увечью и тут же исполняла свой жестокий приговор. Зачастую между первым и вторым не проходило и доли секунды. Потому что здесь некогда было думать. Пусть думают те, кто копошится внизу, кто для неё всего лишь очередная цель. Для них, слабых и беззащитных, их размышления – своего рода защита. Сойти с ума – ничуть не лучше, чем быть убитым или остаться до конца жизни без руки или без ноги. На войне выбор невелик. А точнее говоря, его и вовсе нет. Для тех, кто смотрит на её одиночный полёт хладнокровно.

Когда же появляется выбор… Нет, упаси боже. Это сильно расшатывает психику.

Глава двадцатая

Две недели отпуска по ранению пролетели как один миг. Медицинская комиссия признала Балька фронтопригодным. В назначенный день он, одевшись по полной форме, прибыл на сборный пункт. Отпускниками и выписанными из госпиталей заселили казарму близ железнодорожной станции. Но долго прожить в этой казарме, серое кирпичной здание которой Бальк помнил с детства как дровяной склад, им не пришлось. Хотя многие уже передали родным и знакомым весточки о том, где они находятся. Ночью Бальк уже сидел в вагоне среди таких же отпускников, которые следовали в свои подразделения. Многие из них были с оружием.

С тех пор как в тылах действующих армий Восточного фронта стало неспокойно из-за активизации партизанских бандитских формирований, фюрер издал приказ, в соответствии с которым военнослужащим, получившим отпуск на родину, предписывалось следовать домой с личным оружием. Но Бальк отправился на родину прямо из госпиталя, и поэтому ничего, кроме армейского ранца, набитого продуктами домашнего приготовления, которые он вёз в качестве угощения для своих товарищей, у него не было.

До Минска они ехали спокойно. После Белостока пересели в другой состав. Вагоны были не такими комфортабельными. Зато более просторными. По радио, с армейской радиостанции под Белградом, без конца передавали песню «Лили Марлен». Бальку давно нравилась эта песня, и простенькие, но сердечные слова, и милый голос певицы. Все вокруг буквально преображались, когда из шороха и треска эфира вырывался желанный голос, до боли знакомые и ставшие родными интонации. Казалось, в певицу был влюблён весь вермахт, от солдата до генерала. Если русские в эту ночь не атакуют, подумал Бальк, то, возможно, и его взвод сейчас слушает в блиндаже «Лили Марлен». Странно, голос Лейл Андерсен заставлял думать не о доме, а о передовой, об окопах, где обитали его товарищи и куда теперь поезд вёз его.

И всё же хорошо, что паровоз не спешил. После Минска состав двигался со скоростью двадцать километров в час. Впереди двигались две платформы, нагруженные камнями, штабелями мешков, заполненных песком. На второй платформе были сложены запасные рельсы, возвышалось, как диковинное орудие, приспособление для их укладки. Что-то вроде подъёмного крана и лебёдки одновременно. Именно по поводу рельсоукладчика кто-то из ветеранов с нашивкой за тяжёлое ранение пошутил:

– Так это и есть наше секретное оружие, с которым мы начнём наше новое успешное контрнаступление на иванов!

Никто шутника открыто не поддержал, хотя в душе его иронию разделяли многие.

Возле Борисова в лесу поезд обстреляли из пулемёта. Несмотря на то, что соблюдалась светомаскировка, пулемётчик отстрелялся очень точно. Должно быть, пулемёт был заранее пристрелян «на колышек». Очередь прошла точно по верхней части окон трёх вагонов. Особенно досталось тем, кто лежал на верхних полках.

На ближайшей станции на перрон сложили в ряд, как делали это всегда после боя на передовой, тела троих убитых. Раненым сделали противостолбнячные уколы, впрыснули морфий. Перевязывал их опытный штабсарцт, ехавший в офицерском вагоне. Раненых решили везти до Орши. Там находился ближайший армейский госпиталь, куда и следовал штабсарцт, увешанный фронтовыми наградами.

А Лейл Андерсен всё пела и пела свою простую песенку, очень созвучную душе солдата Восточного фронта. Она пела даже тогда, когда слева по движению поезда в их вагоне зазвенели стёкла и пули защёлкали по обивке, по висевшему на крючках оружию и каскам. Лежавшие на полках, как птицы, перепуганные хищником, сыпанули вниз, на пол. Те, кому суждено было лечь в ряд на холодном перроне ближайшей станции, так и остались на своих удобных полках. Разве думали они, закалённые солдаты Восточного фронта, что смерть за фюрера и великую Германию застанет их не в окопах, среди верных товарищей, а здесь, в русском вагоне, во сне?

Когда рассвело, с окон сдёрнули светомаскировку и слегка приоткрыли для света солдатские одеяла, которыми наспех заделали зиявшие пустотой и продувавшие холодным русским ветром проёмы, сосед Балька, двадцатипятилетний силезец по имени Франц обнаружил в спинке сидения одну из пуль, прилетевших к ним ночью. Франц вытащил из ножен кинжальный штык, который всегда висел у него на ремне, и принялся выковыривать из расщеплённой деревянной рейки глубоко засевшую пулю.

– Зачем она тебе, парень? – глядя на его упорство, говорили ему те, кто постарше.

Но другие, кто помоложе, и на фронт возвращались после первого ранения или первого отпуска, кинулись помогать Францу. Кончиком второго штыка они разжали треснувшую пополам дубовую рейку, и пуля упала на пол. Сразу несколько рук кинулись её ловить, как загнанного мышонка.

– Ну и дела! – первым преодолел изумление всё тот же Франц. – Родной калибр! Семь девяносто два!

– А ну-ка, дай посмотреть, – отозвался пожилой унтер-офицер с нашивкой «Вестфальских гренадер»[12] на рукаве и «мороженым мясом»[13] на груди рядом с Железным крестом второго класса.

Ветеран подбросил на ладони пулю, внимательно осмотрел её рубчатый поясок и слегка деформированное рыльце и тоном эксперта произнёс:

– Да, француз, ты прав, это наше дерьмо. Вот оно и вернулось к нам. – Последнюю фразу ветеран произнёс уже другим тоном, так что в вагоне некоторое время стояла тишина. Только колёса постукивали на стыках рельсов.

Обстрелом их состава в лесу под Борисовом дорожные неприятности на пути к фронту не закончились. Недалеко от Орши вагоны вдруг встряхнуло с такой силой, что на этот раз попадали на пол даже сидевшие внизу.

– Что за чёрт! Все живы?

– Раненых нет?

– Нет!

– Иваны совсем обнаглели!

– Они теперь не дадут нам покоя, пока мы не уберёмся с их полей!

– Кто это сказал? Повторите!

– Какая разница, кто сказал. Количество русских танков от этого не уменьшится. – Это сказал ветеран с нашивкой «Вестфальских гренадер». – А ну-ка, живо поднимайте свои откормленные задницы, взять винтовки и марш из вагона!

Вестфалец посмотрел на Балька, нюхавшего затоптанный пол рядом с его ботинками, и подал ему винтовку, оставшуюся после того, как под Борисовом с верхней полки сняли коренастого крепыша баварца с пробитым затылком.

– За мной, парень! И советую тебе там, в лесу, держать ухо востро!

– Вот мы и в России.

– Будь она трижды проклята!

– У иванов так думать о нас причин ещё больше.

– Да, это так…

– И какого чёрта мы сюда сунулись? У нас с иванами был договор о ненападении!

– Приятель! Ты как с луны свалился! Освободительный поход! Против большевиков!

– Так они тут все большевики. Большевики и «гориллы»[14].

– А заодно мы освобождаем их и от всего остального. От жилья, от имущества, от урожая. Иногда – от жизни.

– Прекратить трёп!

Вестфалец как в воду глядел. Гауптман, командовавший составом, размахивал протезом левой руки и отбирал группу для прочёсывания леса на участке до ближайшего перегона.

– Давайте ваших людей! – скомандовал гауптман унтер-офицеру. – Стройте их вон там. Я сейчас отдал распоряжение ремонтникам и займусь вами. Действуйте, унтер-офицер! Разрешаю брать с собой всех, у кого есть оружие, кроме находящихся в оцеплении.

– Как нам действовать, герр гауптман? – поднял руку вестфалец, который с этой минуты становился полновластным командиром их группы. – Прошу поставить нам задачу.

– Задача очень простая. Двигаться цепью параллельно железнодорожному пути. Прочёсывать лес на глубину ста метров. Действовать по обстоятельствам. Помните, мы уже на фронте.

– Разве фронт уже отступил сюда? – спросил кто-то из шеренги. Ему никто не ответил. Даже гауптман сделал вид, что не слышал возгласа солдата.

Через несколько минут они развернулись в цепь и двинулись по обеим сторонами железнодорожного пути в сторону Орши.

– Мы куда двигаемся? На восток?

– Да, на восток.

– О, мы снова наступаем! Завтра об этом сообщат по радио в «Час нации».

– Заткнись!

В голосе говорившего о наступлении чувствовалась ирония. Кажется, это был тот же самый голос, который в Минске рассуждал по поводу секретного оружия Гитлера.

Бальк шёл рядом с вестфальцем.

По другую сторону, соблюдая дистанцию десять шагов, осторожно крался среди деревьев силезец Франц.

Карабин системы Маузера K98k был значительно легче МГ-42. Но, будь у него сейчас в руках его надёжный schpandeu, он чувствовал бы себя куда увереннее. «Гориллы» очень коварны, могут выстрелить из-за любого дерева, из любого оврага, и исчезнут, как будто их здесь и не было. Вот что такое их «наступление».

Их отправили на прочёсывание леса. Собачья работа. Лучше услышать команду своего взводного фельдфебеля: «На выход!», а потом бежать вперёд под русскими пулями, чем выполнять здесь, в тылу, роль ищейки в операции с неясными целями.

Бальк вдруг вспомнил Анну, её нежные руки. Нет, она уступила ему не потому, что он солдат армии, оккупировавшей её родину. В её глазах Бальк видел то, что всегда мечтал увидеть в глазах девушки, которая любила бы его больше, чем мать. Пока идёт война, он вряд ли снова попадёт в тот город. Надо ждать конца войны. То, что победит Германия, что фюрер приведёт немецкий народ к победе, Бальк не сомневался. Хотя настроение матери, некоторые реплики старика Гальса и откровения хозяина соседней фермы Келлера, больше года воевавшего в 17-й армии на юге, в Крыму и в предгорьях Кавказа, его настораживали. Келлер едва не потерял под Севастополем ногу. Теперь сильно хромал. Ругал генералов и «коричневых» за то, что они втянули Гитлера в войну с русскими. «Иваны нам не по зубам! А все наши союзники – дерьмо! Итальяшки, румыны. Одни, разве что, венгры будут верны до конца. Остальные разбегутся, как только запахнет жареным. Чтобы воевать с англичанами и американцами, в союзники надо было брать русских! Только русские могли стать настоящими союзниками германцев! Вот тогда бы мы задали трёпку и англичанам, и америкашкам! Но после того, что мы там натворили…» Келлер воевал вместе с Норбертом Тепельманом. Норберт был в отпуске полгода назад. Заезжал на денёк и в Баденвейлер. Теперь о нём ничего не слыхать. Писем давно не присылал. В Крыму, по слухам, тоже русские перешли в наступление и давили по всем направлениям.

Гальс, старина Гальс, побывавший в русском плену во время Первой мировой, говорил не так резко и категорично, но всё же примерно то же самое. Фермой он управлял превосходно. Конечно, не без помощи русских. Девушки успевали делать всё: кормили коров и свиней, чистили скотные помещения и загоны, убирались по дому. Бальк заметил, что мать привязалась к одной из них, которую Бальк увидел в первый же день. Русскую звали Александрой. Александра неплохо говорила по-немецки. Когда в её руки попадались газеты, она старалась прочитать их, прежде чем сунуть в печь. Однажды он дал ей почитать книгу – Гёте, берлинское издание начала века. Через несколько дней она вернула её. И между ними состоялся разговор, из которого Бальк вынес, что Александра не просто осилила смысл прочитанного. Некоторые строки она запомнила наизусть. И сравнила Гёте со своим соотечественником, с Пушкиным. Прочитала по памяти одно из стихотворений Пушкина. По-русски оно звучало прекрасно. Кое-какие фразы и слова она ему растолковала. Смысл их восхитил Балька. Ничего подобного в германской поэзии он никогда не встречал. Он и раньше знал, что у русских величайшая в мире культура. Музыка, литература. Чайковский, Рахманинов, Лев Толстой, Достоевский… И об этой культуре напомнила ему она, эта тихая девочка-подросток из России.

Они вышли к просеке, по которой тянулась хорошо наезженная просёлочная дорога. По всей вероятности, где-то неподалёку находилась деревня. Пошли вдоль дороги и вскоре догнали повозку. В телеге с разболтанными колёсами, которые выписывали по сырому песку просёлка замысловатые вензеля, сидели двое: старик лет семидесяти и мужчина лет двадцати пяти. Увидев солдат, они испугались. Мужчина бросился в лес, но вскоре был остановлен несколькими выстрелами поверх головы. Когда его привели, Бальк заметил, что он был не в себе. Но не потому, что напуган встречей с германскими солдатами и стрельбой. В лице его, в осанке и выражении глаз было нечто, что свидетельствовало о том, что им давно владело глубокое душевное расстройство. Старик тоже пытался объяснить унтер-офицеру, сразу сообразив, что командует цепью именно он, что его спутник побежал в лес не потому, что он боится германских солдат, а потому что он болен.

– Кранк![15] Ер ист зер кранк, пан офицер! – твердил своё старик и пытался ухватить своего односельчанина за руку. Возможно, тот доводился ему родственником, может, даже сыном.

Вестфалец приказал обыскать задержанных и повозку. Старика и душевнобольного обыскивали силезец и ещё один солдат, следовавший в 258-ю пехотную дивизию. А вот повозку пришлось осматривать Бальку. В ней ничего, кроме топора и пилы, не было. Правда, под подстилкой из слежавшейся соломы Бальк обнаружил немецкую фляжку. Вначале он хотел сделать вид, что не заметил её, но потом всё же вытащил и протянул унтеру. Тот вскинул брови и толкнул фляжкой в грудь старика:

– Откуда это у тебя, старик? – спросил он по-немецки. – Ты партизан? Ты убил германского солдата и теперь носишь его фляжку? Это твой трофей?

– Они «гориллы»! Посмотрите на их лица! – заговорили обступившие повозку солдаты.

– Это они взорвали состав!

– Они убили наших товарищей!

Бальк вдруг почувствовал, что сейчас произойдёт то, чего он всегда боялся больше всего, находясь здесь, в России. Он ещё ни разу не участвовал в расправах над жителями деревень оккупированных территорий, над людьми, которых подозревали или обвиняли в связи с партизанами, в бандитских налётах, в убийстве военнослужащих германской армии и уничтожении имущества, принадлежащего оккупационной армии. Он слышал рассказы об этих расправах и надеялся, что ему, первому номеру МГ-42, хватит дел и в окопах. А этим пусть занимаются «цепные псы» или айнзацкоманды. Пусть расстреливают СС, а он, солдат вермахта, будет заниматься своим делом в окопах.

– Их нельзя отпускать! – продолжали твердить солдаты.

Бальк это давно заметил: дружелюбные парни, отцы семейств, бывшие булочники и музыканты, крестьяне и учителя, попадая в подобные ситуации, очень быстро становятся просто солдатами, одетыми в более или менее одинаковую форму и объединённые, в общем-то, примитивными правилами действия солдата на войне. На войне солдат должен стрелять в противника. Стрелять как можно больше и как можно точнее. Чтобы скорее и надёжнее поразить его. Иначе в затоптанной грязи будешь лежать с разбитым черепом ты сам.

– Они не «гориллы», – попытался вставить своё слово и он, Бальк. В конце концов он тоже имеет право выразить своё мнение, раз уж начался такой разговор.

– Ты уверен? – тут же отреагировал вестфалец и посмотрел на него так, как посмотрел бы на него взводный, если бы он допустил оплошность во время боя. – Тогда поручишься за них перед герром гауптманом. Интересно, как ты будешь мотивировать своё поручительство…

Бальк опустил голову. Как он мог поручиться за них? Любой русский на занятой германской армией территории мог быть потенциальным партизаном, либо помогать партизанам, либо просто сочувствовать им. Всё это, согласно приказам командования, должно караться с особой жестокостью. Бальк знал, что любой солдат мог поступить как угодно с любым русским. Просто потом нужно было убедительно объяснить свой поступок офицеру. Обычно всё сходило с рук. Поэтому многие старались просто не общаться с русскими, не иметь с ними никаких дел. Чтобы потом не чувствовать себя последней скотиной, способной на всё.

Но фляжку из-под соломы вытащил и передал унтер-офицеру он, Бальк.

На лице вестфальца мерцала тень сомнения. Но в это время с другой стороны железной дороги послышалась стрельба. Вначале редкие выстрелы винтовок, а потом длинные очереди русских ППШ. Сомнений быть не могло, вторая группа, двигавшаяся цепью по левой стороне железной дороги, наткнулась на «горилл». К торопливым очередям русского автомата подключился ещё один. И тут же рельсы на просеке взлетели в воздух вместе с огромным снопом огня.

– Они снова взорвали пути!

– К берёзам! – приказал вестфалец и указал винтовкой на русских. – Ты, ты, ты и ты – приготовить оружие!

Унтер указал и на Балька. Значит, ему придётся расстреливать. Значит, и он, фузилёр Арним Бальк, с этой минуты станет здесь, на Восточном фронте, не просто солдатом вермахта.

Он стал напротив русских. Для твёрдости расставил ноги. Вскинул винтовку, прижал к плечу холодный, мокрый от роты приклад. Бальку предстояло стрелять в старика. Он стоял на правом фланге отделения, приготовившегося выполнить приказ вестфальца. Старик сразу побледнел. Голова его подрагивала. Он что-то шептал и судорожно ловил трясущейся рукой с узловатыми пальцами крестьянина руку душевнобольного. Да, сомнений быть не могло, это его сын. Они похожи. Молодой вначале с любопытством смотрел по сторонам, потом тоже всё понял и из глаз его, как у ребёнка, брызнули слёзы.

– Пли! – скомандовал унтер.

Залп оказался громким, как будто выстрелило не отделение, а вся рота фузилёров, и мир, вся жизнь Арнима Балька, убеждения, и даже мечты, в одно мгновение переместились в другое измерение.

Иногда пуля засыпала, отключалась на несколько мгновений, и тогда её полёт становился слепым, невесомым, как случайный сон солдата, и не столь стремительным. Но это не меняло её сути…

Глава двадцать первая

На хутор Радовский не вернулся. Воронцов и Иванок прождали его дотемна. Оседлали коней. Попрощались с хуторянами.

Воронцов обнял старика Сидоришина и сказал:

– Держись, Иван Степаныч.

– Держусь, держусь, Сашок. Мне бы Стеню дождать. Тем и держусь. А там… – И Иван Степаныч махнул рукой.

Уже когда сели на коней, старик взял за уздечку Гнедого и пошёл проводить их до протоки.

– Передавайте поклон всем прудковским. Ты, Иванок, матери, Степаниде Михайловне кланяйся. А ты, Сашок, своим. И береги себя на войне. Теперь за тобой вон какая ватага. Зина за всеми не управится. Ты – командир. Военное училище заканчивал. Повоевал уже порядочно. И должен понимать, что войско сильно не только храбростью, а умом и хитростью воеводы.

Когда выбрались из поймы в лес и пустили коней по краю просеки, увидели впереди Нила.

– Смотри-ка, Сань, – указал винтовкой в дальний конец просеки Иванок.

– Ты давай – вперёд. А я задержусь немного.

– Что, поговорить хочешь с божьим человеком?

– Хочу.

Иванок хлестнул прутом коня, погнал по краю просеки. Поравнявшись с неподвижной фигурой монаха, сдёрнул с головы кепку и сказал негромко:

– Здравия желаю, отец Нил!

– Здравствуй, братец. Храни тебя Гоподи!

Нил поднял руку, и конь остановился. Иванок дёрнул повод и хотел было объехать монаха, но конь стоял как вкопанный.

– Не ожесточайся. Не превращай сердце в камень. – И Нил перекрестил Иванка.

Воронцов спешился, поздоровался. Нил протянул свою тяжёлую мужицкую ладонь, неожиданно крепко пожал руку Воронцова.

– Садись, солдат, садись на конь и поезжай со спокойной душой. Ничего и никого не бойся. Так всё и перетерпишь с Божией помощью. Евсеюшке поклон. Ежели силы Бог даст, навещу его. А когда, не знаю. Поезжай. Тебя уже там ждут. И дома, и в окопах. А усталость надо перешагнуть. Перешагнёшь. Поезжай со спокойной душой. Судьбы не объедешь. И за ним… – Нил указал в глубину просеки, где покачивалась спина Иванка. – За ним присматривай. Головушка неразумная.

Воронцов вскочил в седло и, не оглядываясь, поскакал догонять Иванка. Хотел спросить Нила, и уже в уме приготовил вопросы, а монах сам всё сказал. Будто заглянул в его усталую душу, замутнённую сомнениями.

Ехал и думал. Думал о том, что только что услышал. Перебирал в памяти слова монаха Нила. И вроде легче стало на душе. И усталость, как дождь, который уже прошёл и не повторится, высохла на плечах и уже не давила своей подспудной тяжестью. О детях не спросил, спохватился он и оглянулся. Но никого уже не было в дальнем конце просеки, где минуту назад он расстался с отшельником. Да что о детях спрашивать, успокоил он себя, о детях надо не монаха пытать, а себя. Кого ж ещё? Только себя.

В полночь они подъехали к Прудкам.

Зинаида засветила керосиновую лампу. Быстро накрыла на стол. Над печным плечом колыхнулась шторка. Послышался голос Петра Фёдоровича:

– Слава тебе господи, вернулся. – И минуту спустя: – Коней-то пригнали?

– Целы кони, Пётр Федорович. Иван Степаныч и хуторские велели кланяться.

– Все живы-здоровы?

– Все.

– Зина, – позвал Пётр Федорович дочь, – накорми жениха. Я уже вставать не буду. Спина моя что-то залиховала. А ваше дело молодое…

Зинаида подливала Воронцову молока. Стоило ему отпить несколько глотков и поставить на стол кружку, она тут же со смехом подливала в неё из глиняного горлача. Глаза её лучились, щёки румянились, и вся она, казалось, была окутана тем трепетным нежным сиянием, которому причина может быть только одна. Воронцов следил за её взглядом, за движением рук, за тем, как она ловко подхватывает горлач и тянется к его кружке, как дрожат её губы. Он через стол чувствовал тепло, исходящее от её плеч и шеи, от того румянца, который играл на её коже.

Не спалось за шторкой и Петру Фёдоровичу. И погодя, через вздох, тот подал голос:

– А хорош пол у нас вышел, Ляксан Григорич! А?

Зинаида не выдержала, прыснула. Залилась румянцем ещё гуще. Засмеялся и Воронцов. Радостно вздохнул за шторкой и Пётр Фёдорович.

– А Степаненковы как рады! – всплеснула руками Зинаида, стараясь увести глаза и мысли Воронцова на какую-нибудь другую тему. – Тятя, слышишь? Дядя Митя приказал соломы наносить. Застелили холщовым полотном и спят теперь вповалку. Вокруг печи!

– Ну так разве ж не радость?! После землянки! Скоро всем хаты отстроим.

– Как тут Анна Витальевна? – тихо спросил Воронцов Зинаиду.

– Обживается. Ничего, привыкнет. Алёша вначале спал с нею. А потом попросился туда, к ребятам. Они там, на печи, тоже теперь, как на соломе у Степаненковых. Сам видел. Колхоз!

Воронцов, когда зашёл в дом, первым делом взглянул на спящих детей. Улита лежала с краю, разметав во сне голые ножонки. Рядом, уткнувшись в подушку, посапывал Алёша. А дальше по ранжиру лежали Колюшка, Федя и старший Прокопий. Воронцов поправил одеяло, укрыл дочь, потрогал её льняные волосы. Сказал Зинаиде шёпотом:

– Как воробьята.

– Точно-точно, – засмеялась она.

О том, что произошло в овраге в лесу между хутором и аэродромом, он не рассказал ей ни ночью, ни на следующий день. Только Анне Витальевне, которая за завтраком несколько раз вопросительно взглянула на него, он сказал:

– Георгий Алексеевич просил передать, что…

Она вся вытянулась навстречу.

– …что он любит вас и что он обязательно разыщет при первой же возможности. И ещё: чтобы вы берегли сына.

Она молча кивнула с благодарностью и улыбнулась. Как будто большего и не ждала…

В полдень к дому подъехала повозка. Иванок привязал вожжи к скобе, вбитой в воротину, и постучал кнутовищем в окно:

– Сань! Ты собрался? А то уже пора.

На его нетерпеливый стук вышла Зинаида. Не затворяя за собой двери, позвала с крыльца:

– Зайди, Иванок! Молочка попей. В дорогу.

– Молочка-то в дорогу можно, – согласился он и внимательно посмотрел на Зинаиду, словно пытаясь увидеть какую-то важную перемену, которая непременно должна была в ней произойти. Но сколько он к ней ни приглядывался, ничего такого не заметил…

Пулю пьянил не только свободный полёт. Нет, не только это. Запах пороха. Запах сгоревшего пороха – вот что давало новые и новые силы для полёта и укрепляло уверенность в том, что ему не будет конца. Река, казалось, пахла не водорослями, не илом. Нет, она пахла совсем другим – порохом. И с каждым часом запах пороха, исходивший от реки, от её течения и берегов, становился всё сильнее и сильнее. Река, где сошлись в смертельной схватке лучшие дивизии, лучшие солдаты двух противостоящих армий. Река не разделяла их, нет, не разделяла. Она соединяла неприятелей теми узами, о которых выжившие будут вспоминать до конца своих дней.

Глава двадцать вторая

Новая рота, которой выпало командовать старшему лейтенанту Нелюбину на этой войне, ничем особенным от предыдущих его двух рот не отличалась. То, что во взводах простыми солдатами воевали капитаны и майоры, лишённые званий и наград за различные воинские преступления, его не смущало. О прошлом своих бойцов думать было некогда. Форма на всех была точно такой же, какую носила его Седьмая стрелковая. Все приказания и распоряжения старших по званию и должности исполнялись тут же, и без каких бы то ни было заминок и пререканий. А это главное.

Несколько раз Нелюбину попадался на глаза Кац. Но это был уже другой человек. Казалось, солдатская шинель бывшему младшему политруку пришлась вполне, и он, стоя в своей ячейке, так же, как и остальные бойцы взвода, вёл огонь из своей винтовки по мелькавшим впереди фигуркам немецких пехотинцев, когда те поднялись в очередную атаку прямо по фронту Третьей роты.

В первый день немцы контратаковали дважды. Первую атаку отбили сами. А вторую пресекли совместно с артиллеристами. Как только цепи, сопровождаемые полугусеничными бронетранспортёрами с крупнокалиберными пулемётными установками, вышли из оврагов и из-за лесополосы, капитан Симонюк быстро передал за Днепр координаты. Через минуту прилетела первая стая тяжёлых снарядов и легла вразброс по всему фронту атакующих. Капитан тут же передал поправку. И гаубицы за десять минут раскромсали густую цепь наступающих. Вначале немцы попытались форсированным броском вперёд миновать полосу огня, но Симонюк внимательно следил за их продвижением. Под таким обстрелом не в атаку ходить, а только спасаться, пересиживать, согнувшись в три погибели в своём окопе, и молиться, чтобы он выдержал и не обвалился тебе на плечи и голову.

Нелюбин в бинокль наблюдал за действиями противника. И отметил про себя, что и в неудачной атаке они действуют собранно. Раненых не бросают. Отходят грамотно. В предполье осталось два горящих «гроба». Третий немцы утащили. Подошёл тягач, подцепил подбитый бронетранспортёр и уволок его за лесополосу. Бережливый народ, ничего не скажешь. Гожего винта на нейтралке не бросит.

Так прошёл первый день на новом плацдарме.

Вечером, после раздачи горячей каши, он отдал распоряжения взводным и наблюдателям и улёгся вздремнуть прямо в траншее, на разостланной шинели, прикрывшись сверху двумя шерстяными трофейными одеялами. И, засыпая, услышал такой разговор в соседней ячейке, где дежурили пулемётчики.

– Когда таким, как мы, дают в руки винтовку с тремя обоймами патронов и жестокие командиры гонят нас вперёд, они действительно дарят нам возможность преодолеть себя. А рубеж, который занимает противник, это уже вторично. Это – механика войны. Всего лишь следствие преодоления себя.

Говорил всё время один. Двое других лишь иногда вставляли слово-другое, в основном соглашаясь с говорившим.

И Нелюбин, уже сквозь пелену сна, подумал: всякий народ сюда попадает, это да… Вон как мудрёно рассуждает. Видать, образованный, из штабных. А может, профессор какой, тыловой. Война-то нынче многих захватила.

Его разбудил Звягин.

– Старшой, вставай.

– Что такое?

– Немцы атакуют.

Звягин потянул его за шинель буквально в следующее мгновение после того, как утих голос профессора в соседнем окопе. Так показалось Нелюбину.

Нелюбин вскочил, сунул руки в рукава шинели, схватил ППШ и побежал к бронебойщикам. В лугах уже светало. Позади, в пойме Днепра, густо клубился туман. И хорошенько же я, ёктыть, прилёг, удивился сам себе Нелюбин. А через минуту он уже лежал в ячейке командира отделения бронебойщиков Вильченко и, наблюдая в бинокль за тем, как немцы развёртывают свою очередную атаку, говорил:

– Не спеши, Вильченко. Не обнаруживай себя до верного выстрела. Вчера во время атаки снайпер стрелял. Думаю, сегодня он тоже будет при деле. Не спеши. Вон, видишь, болотце и воронки? Он сейчас подойдёт к ним и начнёт обходить. Вот тут-то и бейте его. По гусеницам и в борт.

– Ну, это мы знаем, – ответил Вильченко.

Второй номер нервно протирал тряпочкой длинные патроны и аккуратно складывал их в трофейный деревянный ящичек из-под какого-то прибора.

Нелюбин мельком взглянул на сосредоточенное лицо бронебойщика, на всю его скорчившуюся, сгруппировавшуюся над прикладом бронебойки фигуру и подумал: уж этот точно не из интендантов.

Внезапно танки, сделав по два-три выстрела, начали пятиться и вскоре исчезли за лесополосой и в балках.

– Что-то мудрят фрицы, – послышалось в траншее.

– Может, боятся, что мы мин накидали?

– Вряд ли. Ихние сапёры всю ночь по нейтралке ползали.

Ночью через Днепр на плацдарм причалило несколько плотов. На них прибыла батарея 45-мм противотанковых орудий и миномётная рота тяжёлых полковых миномётов калибра 120-мм. Миномётчики сразу расположились в одном из оврагов. А батарею «сорокапяток» пришлось размазать по всей подкове обороны батальона, по два ПТО на каждую роту.

И сейчас артиллеристы всё ещё копошились на своих позициях.

О прибытии артвзвода Нелюбину доложил Звягин.

– Почему сразу не разбудил? – забранился Нелюбин на связиста, который теперь исполнял обязанности и связного, и ординарца одновременно.

– Не хотел тревожить.

– Не хотел он тревожить… Я пока что не на генеральской должности.

Звягин усмехнулся и ничего не ответил. Усмешка Звягина не миновала внимательных глаз Нелюбина, и он хотел было прочитать своему подчинённому очередную мораль. Но тут в траншее появился лейтенант с чёрными кантами артиллериста, и ротный сразу догадался, кто это.

– Командир огневого взвода Второй батареи лейтенант Безуглый, – представился лейтенант.

– Командир штурмовой роты старший лейтенант Нелюбин. – И Нелюбин подал лейтенанту руку. – Как устроились?

– Да вот, устроились. Вроде успели.

– Запасные есть?

– Есть.

За спиной лейтенанта маячил ефрейтор с катушкой телефонного провода и потёртым, видавшим виды ящиком телефонного аппарата.

– Я думаю разместить свой НП совместно с вашим, – сказал лейтенант и посмотрел в предполье. – Видимость здесь хорошая. И с вами увязывать легче будет.

Храбрый малый, мысленно похвалил Нелюбин лейтенанта.

Поговорили о маневре танков.

– Что бы это могло означать? – спросил лейтенант. – Почему они отменили атаку? Как вы думаете?

Со стороны города, с северо-запада, послышался вибрирующий гул моторов. Он нарастал с каждым мгновением. И вскоре и Нелюбин, и лейтенант-артиллерист, и штрафники, молча курившие в своих ячейках неожиданные, словно Богом посланные им перед боем цигарки, поняли разом, почему немцы отменили танковую атаку.

– Убрать оружие! – скомандовал Нелюбин.

Лейтенант какое-то время смотрел на горизонт расширившимися глазами. Резко обернулся к связисту и приказал:

– Карпухин, живо подключи меня к Малюгину.

Как только косяк «лаптёжников» подлетел к плацдарму, из немецких окопов в небо одновременно взвились красные сигнальные ракеты. Ракет было необычно много, больше десятка, и все они полетели в сторону траншеи ОШБ, обозначая правильную «подкову» обороны плацдарма.

– Звягин! А ну давай нашу ракетницу! Пали красными! Веером, в сторону немцев! Давай, ёктыть, живо!

В березняке, после рукопашной схватки с миномётчиками, Звягин подобрал ракетницу и сумку с зарядами. Были там и патроны с красными метками.

Звягин побежал по траншее, через каждые десять шагов выпуская в сторону немецких окопов у лесополосы по ракете.

Пикировщики разделились на пары и, долетев до лесополосы, начали почти отвесно падать вниз. Пикировали они с включенными сиренами. Сверху немецкие пилоты конечно же хорошо просматривали траншею батальона. Но, то ли выпущенные Звягиным красные сигнальные ракеты сбили их с толку, то ли остатки тумана и утренних сумерек мешали пилотам хорошенько прицелиться, но первый сброс они сделали, почти не причинив обороне плацдарма никакого вреда. Бомбы легли в предполье, ближе к немецким окопам. И тотчас оттуда, сквозь клубы дыма и гари, в небо взвились одна за другой ещё две ракеты.

– Звягин, давай ещё пару красных!

– Нет больше красных, старшой, – ответил Звягин.

– Давай зелёные! Хоть как-то собьём их с толку… Стреляй в сторону артиллеристов!

– А если их накроют? Нам, старшой, тогда прямая дорога под трибунал!

– Стреляй, говорю! Дальше фронта не пошлют!

Когда «лаптёжники» сделали разворот и начали заходить в атаку, в небо взвились две зелёные ракеты. А дальше Нелюбин уже не имел возможности наблюдать за ходом событий. Земля задрожала, ноги начали разъезжаться, как на льду, и он, чтобы не искушать судьбу, уткнулся в угол окопа рядом со Звягиным.

Потом был третий заход.

Ещё рвались кругом бомбы и пикировщики на бреющем простреливали траншею из бортовых пушек и пулемётов, когда где-то правее, в стороне Второй роты, закричали:

– Танки!

Нелюбин поднял голову, ворохнул плечами, сбрасывая с себя куски глины, толкнул Звягина. Тот тоже резко вскинул голову, сверкнул из-под каски шальными глазами и начал зачем-то расстёгивать поясной ремень. Потом быстро снова застегнул его и пересчитал гранаты, рядком сложенные в нише окопа.

Танки шли не одни. Следом за ними из-за лесополосы и из балок выползали полугусеничные бронетранспортёры. Пехота пока сидела в «гробах», за надёжной бронезащитой.

На Третью роту шли четыре танка и штурмовое орудие. Одна «пантера», три длинноствольных Т-IV с броневой защитой гусениц и, немного отставая от них, словно прячась за мощной бронёй, двигалась приземистая черепаха штурмового орудия.

– Безуглый! – крикнул Нелюбин лейтенанту. – Видишь, самоходка за «пантерой» крадётся? Как только ты откроешь огонь, она сразу постарается засечь твои орудия и перебьёт их по одному. Так что твоя основная цель не танки, а эта сволочь.

– Понял! – И лейтенант тут же закричал в трубку: – Малюгин! Слушай меня внимательно! Твоя основная цель – самоходное орудие. Видишь его? Хорошо. Давай первым фугасным – по гусенице! А дальше – три выстрела подкалиберными. Если не попадёшь, быстро откатывай орудие в овраг и – на запасную! Ты меня понял?

Обе «сорокапятки» выстрелили почти одновременно. Две настильные трассы ушли к лесополосе, и тотчас там вспухли два бурых взрыва. Один возле «пантеры», а другой глубже, возле приземистого штурмового орудия. Шедшая впереди «пантера» тут же, не останавливаясь, огрызнулась из своего длинноствольного орудия. Выстрел «сорокапятки» никакого вреда ей не нанёс. «StuG-III» повёл себя иначе. Фугас разорвался почти под ним. Самоходное орудие остановилось и сделало небольшой доворот. Шевельнулся хобот его короткого орудия. Наверняка наводчик засёк вспышку одной из «сорокапяток». Но лейтенант Безуглый быстро передал поправку и скомандовал:

– Малюгин! Подкалиберным! Огонь!

Трасса ушла к лесополосе и ударила в орудийную маску стальной черепахи. Откинулся верхний люк, но никто оттуда не вылез. Через несколько мгновений корпус штурмового орудия содрогнулся, и высокий столб пламени, смешанного с черным маслянистым дымом, ударил вверх.

– Молодец, Малюгин! А теперь оба – по гусеницам «пантеры»!

Танки и бронетранспортёры быстро приближались к траншее батальона. Резко захлопали бронебойки. Нелюбин приказал бить по полугусеничным «гробам». Один из них уже стоял, осев на передний мост. Из-под радиатора его вытягивало чёрный дым.

Пехота сразу сыпанула через наклонную броню бортов.

Правее, где оборонялась вторая рота, тоже горело несколько танков. Чёрный дым тащило вдоль Днепра, в лес. Там тоже шла стрельба.

– Малюгин! Дуй на запасную! Что? На запасную, я сказал!

Когда танки подошли метров на двести, перед ними поднялась гряда чёрных взрывов. Это снова в дело вступили гаубицы артполка. Огонь они вели из-за реки. И ударили в самый нужный момент. Что и говорить, молодец капитан Симонюк! Не заробел и во время прорыва, не сплоховал и теперь.

Артналёт длился минут десять, не больше. Взрывы постепенно начали смещаться в глубину, к лесополосе и балкам.

Дым рассеялся, и штрафники увидели, что два танка горят, но «пантера» и Т-IV, выдерживая прежний курс, идут прямо на НП командира роты.

Вверху мелькнули чёрные тени. Нелюбин поднял голову и увидел косяк штурмовиков. Илы на низкой высоте ушли за лесополосу. Вскоре там загремело. Значит, тут цветочки, понял он, а ягодки там. Штурмовики громили второй эшелон немцев.

Немецкая пехота уже покинула бронетранспортёры и рассыпалась в цепь.

– Звягин! Давай красную!

Звягин вскинул ракетницу и выпустил в небо красную ракету. Сразу заработали оба «максима». Когда цепь приблизилась примерно на сто шагов, Нелюбин дал команду открыть огонь и трём ручным пулемётам. По всей траншее захлопали винтовки, часто затараторили ППШ.

– Ребята! Держаться! – закричал Нелюбин. – Танки пускай проходят! Отсекай пехоту!

Позади, в овраге, разом захлопало, и тяжёлые мины со свистом стали перелетать через головы штрафников и падать точно в цепях атакующих. Миномётчики стреляли со знанием дела. Сразу поредели цепи. Остановился ещё один «гроб», будто уткнувшись в воронку. Но крупнокалиберный пулемёт на нём не умолкал. Пули щёлкали по брустверу, по берёзовым пням. То справа, то слева слышались крики раненых. Живые оттаскивали тела убитых, чтобы не мешали во время боя. Уносили раненых.

Цепь продолжала продвигаться вперёд. По мере её приближения миномётчики меняли угол прицела. Мины вырывали из цепей сразу по нескольку человек. Но немцы упорно шли. В характере их атаки многое было необычным. Нелюбин это отметил сразу: вопреки тому, что он видел уже не раз во время атаки немцев, они не утаскивали своих раненых.

Когда до траншеи осталось метров восемьдесят, немцы начали сбрасывать с себя шинели. Теперь, последние десятки шагов, они бежали налегке.

Миномёты прекратили огонь.

Нелюбин, оценивая обстановку, успел заметить, что стреляет только одно ПТО, что артиллеристы и бронебойщики остановили Т-IV и теперь добивали его. Угловатая стальная коробка стояла метрах в тридцати от НП, немного развернувшись, и медленно разгоралась. Покинул ли машину экипаж, Нелюбин не видел. Подбитый танк со всех сторон обтекали пехотинцы, видимо, опасаясь взрыва боекомплекта и горючего. Теперь железная коробка танка для них уже не служила ни защитой, ни огневым усилением.

Вырвавшаяся вперёд «пантера» тем временем перевалилась через траншею метрах в пятнадцати правее. Туда Нелюбин послал Звягина с двумя противотанковыми гранатами. На линии окопов, чего больше всего боялся Нелюбин, она не задержалась. Видать, экипаж понял, что, под прицелам уцелевшего ПТО им не до «утюжки», и, взрёвывая мотором, танк пополз прямо на выстрелы «сорокапятки». Но в это время сзади и с боков в «пантеру» полетели гранаты и бутылки с КС, и через мгновение корма её окуталась дымом, по броне побежал огонь. Боковой башенный люк открылся и оттуда пулей, как мышь из горящей копны, выскочил танкист. Его тут же кинулись ловить. Обступили, навалились, подмяли.

– Рот-та! Примкнуть штыки! – закричал Нелюбин. Он уже стоял на бруствере. Как вылезал из окопа и каким образом вместо ППШ в его руках оказалась винтовка с примкнутым штыком, он не помнил. Действовал машинально. – В атаку! За мной!

Он знал, что поднимутся все. Потому что все из них понимали: это их последний бой. Другого не будет. Наступил именно тот момент, когда надо проявить себя в деле и что атаковать надо решительно, вкладывать в свой бросок вперёд все силы, всю ловкость и всю ярость.

Когда сходились, Нелюбин успел заметить, что на мундирах немцев не было погон и знаков различия. В какой-то момент его обогнали сразу несколько человек. Среди них он увидел Каца. Бывший младший политрук держал перед собой винтовку с примкнутым штыком и в его лице было столько решительности, что Нелюбин понял: поднялись все.

Поднялись все. Вся Третья рота по приказу старшего лейтенанта, которого только накануне назначили им ротным командиром, быстро покинула траншею и ячейки и, не соблюдая никакого строя, группами по нескольку человек, ринулась навстречу немецкой цепи. В рядах атакующих бежали даже легкораненые. Они знали, что их дело уже сделано, что можно переждать схватку в траншее, что после боя их в любом случае отправят в тыл, за Днепр, где произойдёт для них самое главное – будет снята судимость. Но знали они и то, что, если контратакой не удастся отбросить немцев назад, они ворвутся в траншею. Судьба давала им ещё один шанс выжить, но, по парадоксу войны, выжить означало для них идти на смерть.

А дальше произошло то, что всегда происходило во встречном штыковом бою. Рёв сотен глоток, глухие удары, хруст, вопли умирающих, скрежет металла по металлу. Никто не думал отступать. У одних был приказ: сбросить русских в Днепр. У других: любой ценой удержать плацдарм. Никому из них судьба не оставила выбора.

Ночью на плацдарм переправился батальон капитана Лавренова, состоявший из остатков Третьего стрелкового батальона, двух маршевых рот пополнения и артдивизиона усиления. Немцев потеснили. Вперёд бросили остатки штрафного батальона. А утром начала переправу дивизия.

Но основной прорыв произошёл всё же не здесь. И слишком поздно немецкое командование перебросило танковую дивизию и пехотные части СС на направление главного удара, поняв наконец, что плацдарм на этом участке «Восточного вала» всего лишь тактический ход русских, отвлекающий маневр…

Над бруствером качнулась и замерла едва различимая тень человека. Человек стоял в ячейке, всматривался в чёрный расплывчатый силуэт леса на другой стороне. Что он там хотел увидеть, понять было трудно. Почти невозможно. Трассирующая пуля калибра 7,92 пролетела над нейтральной полосой, над порванными заграждениями и остовом сгоревшего бронетранспортёра. Человек не видел её, но он почувствовал, в какой-то миг ощутил в пространстве перед собой её присутствие, её стремительный и беспощадный полёт. Пуля разбила в пыль комок сырой земли на бруствере, немного изменила траекторию и скользнула над самым плечом, только слегка задев погон с тремя звёздочками старшего лейтенанта. Старший лейтенант обернулся и увидел лишь фиолетовую точку в ночи. Она всё выше и выше поднимала над землёй свой одинокий полёт. Она завораживала его взгляд. И вдруг он тоже ощутил своё кромешное одиночество среди этой необъятной ночи. Среди войны. И понял, что теперь, в обозримом будущем, о котором на фронте лучше не задумываться, вряд ли кто его разрушит, кроме неё.

– Воронцов! – послышалось из узкой щели низкого лаза в землянку. – Ты где? Давай к столу! Всё уже готово!

И стоявший в ячейке вдруг вспомнил, что сегодня у него день рождения. Но сколько ему исполнилось, этого он вспомнить так и не смог. Ему казалось, что он прожил уже тысячу лет. Да, тысячу лет, два года и полтора месяца. На этой проклятой войне. А другой жизни у него и не было. В сущности, она когда-то была. Но он не мог её вспомнить.

Фиолетовая точка поднялась над лесом, который уже почти слился с небом, но глаз, привыкший к темноте, всё же мог различить ту черту, смутную грань, которая их разделяла; и именно там исчезала трассирующая пуля. Он знал, что она ещё вернётся…

30.11.09. г.

Таруса

Примечания

1

«Восточный вал» – после поражения под Курском и Орлом германское командование разработало план обороны, который предусматривал создание так называемого «Восточного вала» – оборонительной линии от Чёрного моря до Балтийского. Кодовое название плана – «Вотан». В свою очередь, вал делился на рубежи «Пантера» и «Вотан». Поэтому иногда в некоторых источниках «Восточный вал» называют «Линией Вотана» или «Линией Пантеры». Вотан – в древнегерманской мифологии бог грома и молнии, верховный бог, царь асов, хозяин Валгаллы, где пируют асы и куда попадают погибшие на поле битвы воины. «Линию Вотана» создавали и обороняли войска группы «Юг» и «А». «Линию Пантеры» – «Север» и «Центр». К строительству «Восточного вала» немцы приступали трижды: в 1941–1942 годах, когда операция «Тайфун» закончилась катастрофой у стен Москвы; весной 1943 года, после Сталинградского «котла»; осенью 1943 года, после провала операции «Цитадель». Оборонительная линия создавалась на высоком правом берегу Днепра, который господствовал над окрестностью и являлся естественным идеальным местом для длительной обороны. Оборонительная линия состояла: из противотанковых рвов, проволочных заграждений в 4–6 рядов, глубоких траншей и ходов сообщения полного профиля, блиндажей, минных полей, дотов и дзотов, железобетонных убежищ и командных пунктов. На каждый километр обороны приходилось в среднем 8 бронеколпаков и 12 дзотов. Самые мощные укрепления были созданы у Кременчуга, Никополя и в Запорожье. Левый берег Днепра на всём протяжении на несколько километров в глубину был опустошён в соответствии с тактикой «выжженной земли».

2

«Цепными псами» в вермахте называли военнослужащих немецкой полевой жандармерии. Жандармы носили на груди металлические бляхи-горжеты с орлом и надписью. Бляхи крепились на массивных цепях.

3

После Первой мировой войны Судетская область отошла к Чехословакии. На её территории проживало три с половиной миллиона этнических немцев. После прихода фашистов к власти Гитлер неоднократно заявлял о притеснениях соотечественников со стороны чехов в этой области. Приводились цифры: в Судетской области среди немецкой части населения самый высокий в Европе процент по числу самоубийств и по детской смертности. 30 сентября 1938 г. в Мюнхене состоялось соглашение между Великобританией, Францией, Италией и Германией о передаче Судетской области в состав Германии. Соглашение подписали Невилл Чемберлен, Эдуард Даладье, Бенито Муссолини и Адольф Гитлер. Вскоре в Судеты были введены германские войска.

4

В вермахте знак «За ранение» существовал в трёх степенях: чёрный – за одно ранение; серебряный – за несколько ранений; золотой – за пять и более ранений, а также за увечье, которое привело к полной потере дееспособности или утрате мужского достоинства.

5

О командире батальона особого назначения капитане Иване Георгиевиче Старчаке см. роман «Примкнуть штыки!».

6

В 1937 году в абвере под командованием полковника Эрвина фон Лахузена был создан отдел диверсий, террора и психологической войны. На советско-германском фронте этот отдел руководил действиями шести абверкоманд. Абверкоманды имели свои номера: с 201 по 206. В свою очередь, каждая команда имела в своём составе от четырёх до двенадцати абвергрупп. Абвергруппа «Чёрный туман» формирования 1941 года имела следующий состав: три взвода диверсантов, отряд полевой контрразведки, школа по подготовке диверсантов, хозяйственный взвод. Всего 180 человек. Абвергруппы набирались из белоэмигрантов, украинских, белорусских и прибалтийских националистов, агентов из числа перебежчиков, дезертиров и военнопленных, прошедших специальный курс диверсионной подготовки. Курс подготовки занимал от полутора до трёх месяцев и состоял из следующих дисциплин:

– парашютная подготовка;

– топография и ориентирование на местности;

– методы наблюдения и сбора разведданных;

– подрывное дело и методы саботажа;

– стрелковая подготовка;

– рукопашный бой;

– методы маскировки;

– методы отрыва от преследования и перехода линии фронта.

О стальные предметы вводились по мере надобности. К ним относились: радиодело, шифровальное дело, обращение с ядами, вождение автомобиля и т. д.

В задачи «Чёрного тумана» входило: проникновение в ближний тыл Красной армии на небольшой срок (обычно от трёх до пяти суток) и совершения там диверсий и террористических актов; действия непосредственно на линии фронта (например, скрытное проникновение на позиции Красной армии с целью захвата «языка», подрыва полевых укреплений и складов, разведки огневых позиций и т. д.); проведение контрразведывательных мероприятий в ближнем тылу своих войск. Характер проводимых операций «Чёрного тумана», задачи, которые ставило перед абвергруппами командование, сближало их с подразделениями из полка особого назначения «Бранденбург-800».

7

О событиях этого периода, о злоключениях Воронцова, Нелюбина, Радовского, об окружении 33-й армии под Вязьмой и гибели командарма М.Г. Ефремова см. роман «Иду на прорыв!».

8

О событиях вокруг гибели группы Самарина см. роман «Высота смертников».

9

Историю подполковника Турчина см. в романе «Иду на прорыв!».

10

О судьбе Степана Смирнова см. в романе «Высота смертников».

11

«Отрядами вознесения» в германской армии называли штрафные подразделения. Так же, как и штрафные роты и батальоны РККА, эти подразделения бросались на самые гиблые участки фронта. А поэтому солдаты и офицеры, попавшие в «отряд вознесения», воевали недолго.

12

6-я пехотная дивизия вермахта. Входила в состав 9-й полевой армии группы армий «Центр». Принимала участие в приграничных сражениях, а также Минской, Смоленской, Вяземской, Ржевской, Сычёвской операциях. Затем отступала на запад вместе с войсками 9-й армии. Первоначально сформирована в основном из Вестфалии и с Нижнего Рейна.

13

«Мороженым мясом» немецкие солдаты из числа ветеранов называли медаль зимней кампании 1941–1942 годов.

14

«Гориллами» немцы называли советских партизан.

15

Больной (нем.).

Content

Сергей Егорович Михеенков
Днепр – солдатская река

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Примечания