Дюморье Джордж

Трильби

ТРИЛЬБИ

Я знаю песенку: она

То весела, а то грустна…[1]

Перевод с английского Т. П. Лещенко-Сухомлиной.

Рисунки в тексте Джорджа Дюморье.

Государственное издательство

ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Москва, 1960

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Платьице да чепчик — вот и все богатство белокурой Мими Пэнсон.[2]

День в апреле выдался чудесный — то шумел весенний ливень, то вновь сияло солнце.

Легкий северо-западный ветерок струился в мастерскую сквозь открытую фрамугу огромного окна. По-видимому, все наконец было на своих местах и в порядке. Полуконцертный рояль Бродвуд прибыл из Англии малой скоростью. Его только что настроили и поставили у восточной стены, а на противоположной развесили рапиры, маски для фехтования и перчатки для бокса.

С массивной балки, проложенной под потолком, свисали трапеции, канат с узлами и кольца. Стены мастерской были, как обычно, мутно-красного цвета, но их оживляли белые гипсовые слепки рук и ног, маска Данте, горельеф «Леда и Лебедь» Микеланджело, кентавр с лапитом из коллекции мраморов Элджина,[3] — ни одна из этих вещей не успела еще покрыться пылью. Тут же висели этюды маслом с обнаженной натуры и копии картин Тициана, Рембрандта, Веласкеса, Рубенса, Тинторетто, Леонардо да Винчи, но школа Боттичелли, Мантеньи и др. совсем не была представлена — художников этого направления многие еще не оценили по достоинству.

Высоко вдоль стен на широких полках лежало множество других слепков в гипсе, терракоте, под бронзу; статуэтки Тезея, Венеры Милосской и Дискобола; фигурка какого-то жалкого человечка с содранной кожей, грозящего небесам (что в его состоянии казалось вполне оправданным и вызывало лишь сочувствие!); «Лев и кабан» работы Бари; анатомический муляж одноногой лошади с отбитыми ушами, голова коня — тоже безухого — с фронтона афинского Парфенона; и бюст Клитии, с ее прекрасным невысоким лбом, сладостно туманным взором и легким наклоном милых ее плеч, благодаря которому грудь ее кажется прибежищем и отдохновением — как воплощение всего извечно любимого и желанного, всего того, чего ищут и за что борются из рода в род сыны человеческие.

У печки висели рашпер, сковородка, длинная вилка, чтобы подрумянивать хлеб на огне, и ручные раздувальные мехи. Рядом в угловом буфете за стеклом лежали ножи с почерневшими черенками, простые ложки и трезубые вилки, стояли тарелки и стаканы, салатница, склянка с уксусом и бутыль с прованским маслом, две горчичницы (для французской и английской горчицы) и разная домашняя утварь, — все безукоризненно чистое. На полу, окрасить и навощить который стоило больших усилий, лежали две рысьи шкуры и большой персидский ковер. Часть пола (под трапецией в самом дальнем углу от окна, позади помоста для натуры) была покрыта циновками, чтобы можно было фехтовать и заниматься боксом, не рискуя поскользнуться, а уж коли упадешь — то чтобы не переломать костей.

Два других окна обычных размеров, со створчатыми ставнями и занавесями из грубой, простой ткани, выходили на восток и запад, чтобы по желанию впускать или не впускать в мастерскую лучи рассвета или заката. Различные ниши, закоулки и углубления в стенах со временем можно было заполнить всяческими мелочами и безделушками, давно привычными или вновь приобретенными, благодаря которым жилище становится уютным, родным и домашним, а когда расстанешься с ним, так приятно о нем вспомнить, и, вспоминая, вздохнуть с каким-то отрадным сожалением.

Необъятный диван раскинулся как раз под огромным северным окном — под рабочим окном, — диван такой поместительный и глубокий, что трое довольно упитанных и рослых англичан могли вместе развалиться на нем, отнюдь не мешая друг другу, и лениво покуривать, — частенько они так и делали.

В данную минуту один из этих англичан, уроженец Йоркшира, по имени Таффи, по прозвищу Знатный Малый (ходили слухи, что он дальний родственник какого-то баронета), занимался куда более важным делом, В рабочих штанах и рубашке с засученными рукавами он крутил над головой две увесистые гири. Лицо его горело, пот лил с него ручьями, и выглядел он весьма устрашающе. У этого молодого, очень высокого блондина с добрыми голубыми глазами, которые легко вспыхивали гневом, были загорелые руки и стальные мускулы. В течение трех лет он служил под знаменем ее величества и прошел всю Крымскую кампанию без единой царапины. Он безусловно стал бы одним из прославленных «Шестисот» при знаменитом штурме Балаклавы,[4] если бы не вывихнул себе лодыжку (плачевный результат, игры в чехарду в траншее), из-за чего весь тот знаменательный день пролежал в госпитале. Таким образом он упустил случай прославиться или пасть смертью храбрых, и эта досадная неудача навсегда отбила у него охоту к военной службе. Почувствовав к тому времени непреодолимое влечение к искусству, он вышел в отставку и теперь в Париже был занят по горло, как мы уже могли в этом убедиться.

Он был хорош собой, с правильными чертами лица, но должен сознаться, что, помимо пышных кавалерийских усов, он, к сожалению, носил еще огромные рыжие бакенбарды, известные под названием «плакучие ивы Пикадилли» и украшавшие впоследствии мистера Созерна в роли лорда Дундрири. Такова была мода в ту пору у тех представителей нашей золотой молодежи, у которых было достаточно времени (да и волос): чем пышнее были бакенбарды, тем красивее считался их обладатель! Это кажется невероятным в наши дни, когда даже у дворцовой охраны ее величества королевы Виктории гладковыбритые щеки и подбородки — совсем как у католических священников или актеров.

Что сталось с золотом,

На грудь их ниспадавшим?..

Второй жилец этой благословенной обители — Сэнди, или Лэрд, Боевой Петух, как его называли, — облаченный в такой же непритязательный костюм, как и его собрат по искусству, сидел за мольбертом и писал картину в натуральную величину: «Тореадор, поющий серенаду знатной испанке» (средь бела дня!). Лэрд никогда не бывал в Испании, но зато у него был настоящий костюм тореадора, купленный им за бесценок на бульваре Тампль, а также взятая напрокат гитара. В зубах у него была потухшая трубка, опрокинутая вниз чашечкой, и пепел сыпался на его штаны, что не раз бывало причиной появления в них новых дыр.

Внезапно он начал декламировать с приятным шотландским акцентом:

Есть улица одна в Париже,

К ней рифму подобрать нельзя,

Зовется Рю де Пети Шан,

Что значит — «Малые поля»…

В полном восторге от сего бессмертного четверостишия, он громко фыркнул, и на лице его отразилось такое блаженное удовольствие и неподдельное веселье, что на него приятно было смотреть.

Он тоже не сразу посвятил себя искусству. Его родители (добропорядочные, богобоязненные люди из Данди) намеревались сделать из него стряпчего, какими были его отец и дед. Но вместо этого он проживал в Париже, считался довольно известным художником, писал тореадоров, и часто от полноты сердца читал вслух «Балладу о буйабессе»,[5] бесспорно гораздо чаще, чем читал на ночь молитвы.

Третий, самый молодой из них, стоял на коленях на диване, облокотясь на подоконник северного окна. Его звали Маленький Билли. Отодвинув зеленую штору, он глядел во все глаза на крыши и трубы Парижа, задумчиво жуя бутерброд с колбасой, которая, судя по аромату, была обильно сдобрена чесноком. Он ел с нескрываемым удовольствием, ибо был очень голоден, — он провел все утро в студии Карреля, рисуя с натуры.

Маленький Билли был невысок и строен, лет двадцати или немногим более; у него был чистый высокий лоб с синими прожилками, большие темно-синие глаза, тонкие правильные черты лица и черные как смоль волосы. Он был хорошо сложен и грациозен, с маленькими руками и ногами, и одевался гораздо лучше своих друзей, которые изо всех сил старались перещеголять обитателей Латинского квартала в небрежной манере одеваться, что им вполне удавалось. В красивом и милом лице Маленького Билли был слабый намек на возможность происхождения от весьма отдаленного еврейского предка — капелька этой сильной, неукротимой, стойкой, непобедимой крови, в малых дозах столь же драгоценной, как и сухое испанское белое вино монтихо, которое обычно не пьют в чистом виде, но без законной примеси которого ни один херес в мире не сохранит своего букета в неприкосновенности, или же как прославленные наследственные качества бульдогов, сами по себе не столь уж прекрасные, однако необходимые любой борзой, если она питает надежду когда-либо завоевать медаль на собачьей выставке. Так по крайней мере говорили мне виноторговцы и любители собак — самые правдивые люди на свете. К счастью для вселенной и человечества, у большинства из нас есть хоть капелька этой драгоценной крови, заметно это или незаметно, знаем мы об этом или нет. Тем хуже для меньшинства!

Маленький Билли ел свой бутерброд и глядел вниз на людской муравейник — площадь св. Анатоля, покровителя искусств, и на старые дома напротив, многие из которых разбирали на слом, прежде чем они не рухнут по собственному почину. Через зиявшие трещины виднелись потускневшие мрачные стены, причудливые окна и заржавленные чугунные балконы, остатки глубокой древности, вид которых пробуждал грезы о любви, пороках и преступлениях средневековой Франции, о тайнах старого Парижа.

Сквозь широкий пролом он видел излучину реки, часть древнего Ситэ[6] и угол зловещего старого Морга, а немного правее серые башни Собора Парижской богоматери поднимались ввысь к легкому, покрытому курчавыми облаками весеннему небу. Казалось, перед ним лежит весь огромный Париж, и он созерцал его как нечто доселе невиданное, с жадным интересом и радостью, преисполненный чувством, выразить которое слова были бы бессильны.

Париж! Париж!! Париж!!!

В самом этом слове таилось нечто волшебное, представлял ли он его себе как звук, слетевший с губ, или как видимый взору магический знак. И вот наконец перед ним было живое воплощение этого слова, и он, собственной персоной, находился в самом его сердце, чтобы жить здесь и учиться столько, сколько ему заблагорассудится, и стать великим художником, как он мечтал.

Покончив с бутербродом, он закурил трубку, бросился на диван и глубоко вздохнул от избытка радости, переполнявшей его сердце.

Он чувствовал, что никогда не знал, никогда и мечтать не смел о возможности такого счастья, хотя в прошлом жизнь его протекала вполне безмятежно. Он был нежным, неискушенным юношей, наш Маленький Билли, в детстве не посещал школу, совсем не знал жизни и ее коварства, а французские нравы, дух Парижа и его Латинского квартала были ему и вовсе не знакомы. В Англии он воспитывался и учился дома, отрочество провел в Лондоне с матерью и сестрой. Обе они жили теперь на довольно скудные средства в Девоншире. Покойный отец его служил клерком в Лондонском казначействе.

Маленький Билли и его товарищи Таффи и Лэрд сняли эту мастерскую втроем. Лэрд ночевал в маленькой спаленке тут же. У Таффи была комната в отеле «Сена» на улице того же названия. Билли снимал номер в отеле «Корнель» на площади Одеон.

Глядя на своих друзей, он думал, что, пожалуй, ни у кого на свете нет таких чудесных товарищей, как у него.

Что бы они ни говорили, что бы ни делали — все казалось ему верхом совершенства. Они являлись не только его друзьями, но руководителями и наставниками и, со своей стороны, были горячо к нему привязаны.

Таффи и Лэрда умиляла его непоколебимая вера в них, хотя в глубине души они понимали, что она несколько преувеличена и что они не совсем ее заслуживают. Девическая чистота его помыслов забавляла и чаровала их, и они делали все от них зависящее, чтобы сохранить ее в неприкосновенности даже в Латинском квартале, где душевная чистота подвергается опасности, если ее хранят слишком долго.

Они любили его за доброе сердце, за жизнерадостность и врожденную деликатность — и восхищались им гораздо больше, чем он подозревал, безоговорочно признавая его острую проницательность и тонкое чувство цвета и формы, безусловную творческую одаренность, способность с легкостью воспроизводить натуру — восприимчивость ко всему прекрасному в природе и радостную готовность воплотить это прекрасное в искусстве, — словом, все то, что не было отпущено им самим такой полной мерой и что свидетельствовало (как они бескорыстно признавались в этом себе и окружающим) о подлинном таланте.

А когда один из наших ближних обладает им в такой неограниченной степени, мы либо любим, либо ненавидим нашего ближнего, пропорционально величине его таланта — так уж мы все устроены.

Итак, Таффи и Лэрд были очень привязаны к своему другу, они безусловно горячо любили его. Это не значит, что у Маленького Билли не было недостатков. Например, он не очень-то интересовался чужими картинами. По-видимому, он был вполне равнодушен к тореадору с гитарой и к его знатной даме, — во всяком случае, он никогда ничего о них не говорил — не хвалил и не хулил. Он молча созерцал реалистические произведения Таффи (ибо Таффи исповедовал реализм), а ничто не является таким испытанием для настоящей дружбы, как подобное молчание.

Но как бы желая искупить свое безразличие, он, когда они втроем отправлялись в Лувр, не проявлял большого внимания также и к Тициану, Рембрандту, Рубенсу, Веронезе, Веласкесу или Леонардо. Он глядел скорее на людей, рассматривавших картины, нежели на сами картины. Особенно на тех, кто их копировал. Среди них подчас были очаровательные молодые художницы — они казались ему еще более очаровательными, чем были в действительности. И он подолгу смотрел из окон Лувра, откуда было видно так много, ведь за окнами лежал Париж, — Париж, на который он никогда не мог вдоволь наглядеться.

Но когда, по горло насытившись классической красотой, они покидали Лувр и шли вместе обедать и Таффи с Лэрдом начинали произносить возвышенные речи о старых мастерах и спорили о них, Маленький Билли слушал их почтительно, с напряженным вниманием, благоговейно соглашаясь со всем, что они говорили. А спустя некоторое время делал прелестные, презабавные наброски (он отсылал их матери и сестре), изображая своих друзей как раз в те минуты, когда они произносят свои возвышенные речи, — наброски, полные такого живого сходства, выполненные с таким блеском, что, пожалуй, даже старые мастера не смогли бы нарисовать лучше, и притом такие заразительно веселые, что старым мастерам, конечно, не удалось бы так нарисовать, подобно тому как Мильтон не смог бы описать ссору Бетси Приг и Сары Гэмп.[7] Словом, наброски, каких не мог бы нарисовать никто другой, кроме самого Маленького Билли.

Когда Лэрд умолк, Маленький Билли подхватил «Балладу о буйабессе» и начал слагать стихи о будущем своем и своих друзей, о том отдаленном времени, когда им будет за сорок.

Его импровизацию прервал громкий стук в дверь, и в мастерскую вошли двое мужчин…

Первый — высокий костлявый человек неопределенного возраста, eivry могло быть от тридцати до сорока пяти лет, — с интересным, но сумрачным лицом еврейского типа. Он выглядел неряшливым и неопрятным. На нем был красный берет и широкая бархатная пелерина с крупной металлической застежкой у ворота. Его матово-черные, густые, лохматые волосы, зачесанные за уши, небрежно ниспадали на плечи в артистическом беспорядке, столь оскорбительном для каждого нормального британца. У него были дерзкие, блестящие черные глаза с тяжелыми веками и худое, желчное лицо. Черная с подпалинами борода росла почти из-под самых глаз; усы более светлого оттенка лежали поверх нее двумя длинными спиралями. Известный под именем Свенгали, он бегло говорил по-французски, но с немецким акцентом и пересыпал свою речь острыми словечками и прибаутками. Его высокий, хриплый, резкий голос часто срывался на неприятный фальцет.

Спутник его — невысокий, смуглый молодой человек, возможно цыган, с лицом, изрытым оспой, был тоже весьма плохо одет. Глаза у него были большие, карие, добрые, как у болонки; руки маленькие, нервные, с узловатыми синими жилками, с обкусанными ногтями. Под мышкой он держал скрипку со смычком, как если бы только что играл на улице.

— Добрый день, дети мои! — сказал Свенгали. — Я привел к вам своего приятеля Джеко — он играет на скрипке как ангел!

Маленький Билли очень любил всяких «милых музыкантов»; он вскочил и тепло приветствовал Джеко по-французски, хотя знал этот язык весьма посредственно.

— Ха! Рояль! — вскричал Свенгали, швыряя берет на крышку инструмента, а пелерину прямо на пол. — Надеюсь, его настроили, и он хорошо звучит!

Усевшись на табурет, он пробежал по клавишам уверенной властной рукой, но с тем мягким туше, которое отличает игру настоящего артиста.

Он стал играть «Impromptu» Шопена в ля минор так чудесно, что сердце Маленького Билли чуть не разорвалось от невысказанных чувств и восторга. Никогда раньше он не слышал музыки Шопена, не слыхал вообще никакой музыки, кроме провинциального английского «музицирования» — разных вариаций на тему песен: «Анни Лори», «Последняя роза прошедшего лета», «Полевые колокольчики Шотландии», — непритязательные пьески, придуманные для того, чтобы во время семейных празднеств гости чувствовали себя как дома, а самые застенчивые из них могли бы принимать участие в разговоре, — те самые, что боятся звука собственного голоса и чья оживленная болтовня сразу же умолкает, как только прекращается музицирование.

Он навсегда запомнил это «Impromptu», ему было суждено услышать его снова при очень странных обстоятельствах.

Затем Свенгали и Джеко стали играть вместе — божественно! Небольшие музыкальные фрагменты, подчас всего несколько тактов, но столь прекрасных и значительных! Отрывочные, короткие мелодии, предназначенные для того, чтобы увлечь, очаровать, опечалить, умилить или свести с ума на мгновение — и вовремя умолкнуть. Чардаши, цыганские танцы, венгерские любовные напевы, мало известные тем, кто не бывал в Восточной Европе в пятидесятых годах девятнадцатого столетия. Лэрд и Таффи пришли в такой же восторг, как Маленький Билли, — молчаливый восторг, слишком глубокий, чтобы выразить его словами. И когда два великих артиста остановились, чтобы покурить, трое англичан были настолько растроганы, что не могли последовать их примеру.

Наступила тишина.

Вдруг кто-то громко постучал в дверь и сильный, звучный голос, который мог бы принадлежать с одинаковым успехом и мужчине и женщине (и даже ангелу), выкрикнул по обычаю английских молочниц: «Кому молока!»

Прежде чем кто-либо из присутствующих мог произнести: «Войдите», — странная фигура появилась на пороге, на фоне темной маленькой передней.

Это была очень высокая, стройная молодая девушка, одетая весьма оригинально в серую шинель французского пехотинца и полосатую юбку, из-под которой виднелись ее белоснежные голые щиколотки и узкие, точеные пятки, чистые и гладкие, как спинка бритвы; пальцы ног ее прятались в такие просторные ночные туфли, что ей приходилось волочить ноги во время ходьбы.

Она держалась свободно, с грациозной непринужденностью, как человек, чьи нервы и мускулы в полной гармонии, кто всегда в великолепном настроении и, прожив долгое время в атмосфере мастерских французских художников, привык к ним и чувствует себя в любой из них как дома.

Маленькая непокрытая головка с коротко остриженными каштановыми, кудрями венчала фигуру в этом странном облачении. Юное, пышущее здоровьем лицо ее с первого взгляда, пожалуй, нельзя было назвать красивым: глаза были слишком широко расставлены, рот велик, подбородок тяжеловат, а кожа сплошь усеяна веснушками. К тому же, пока не попробуешь нарисовать чье-нибудь лицо, никогда нельзя сказать, красиво оно или нет.

Но из-под незастегнутого ворота шинели виднелась открытая шея такой ослепительной лилейной белизны, какую не встретишь у француженок и очень редко у англичанок. К тому же у нее был прекрасный, широкий и ясный лоб, красиво очерченные ровные брови, гораздо темнее волос, правильный нос с горбинкой, крепкие румяные щеки и чудесный овал лица. Она была похожа на отменно красивого юношу.

Пока это создание разглядывало собравшуюся компанию и, сверкая крупными белоснежными зубами, улыбалось всем невообразимо широкой и неотразимо приятной, доверчивой, простодушной улыбкой, всем стало сразу же ясно, что она умна, непосредственна, обладает чувством юмора, прямодушна, мужественна, добра и привыкла к дружескому приему, где бы она ни появлялась.

Закрыв за собой дверь и погасив улыбку, она стала вдруг очень серьезной. Слегка наклонив голову и подбоченившись, она приветливо воскликнула: «Вы все англичане, правда? Я услыхала музыку и решила зайти, провести с вами минутку, вы не возражаете? Меня зовут Трильби. Трильби О'Фиррэл».

Она сказала это по-английски, с шотландским акцентом и французскими интонациями, голосом таким звучным, глубоким и сильным, что он мог бы принадлежать драматическому тенору, и каждый инстинктивно почувствовал: как жаль, что она не юноша, славный был бы малый!

— Напротив, мы в восторге, — отвечал Билли и придвинул ей стул.

Но она сказала:

— О, не обращайте на меня внимания, слушайте музыку! — и села, скрестив ноги по-турецки, на помост для натуры.

Они глядели на нее с любопытством, в некотором замешательстве, она же невозмутимо вытащила из кармана шинели пакетик с едой и воскликнула:

— Я немного перекушу, если позволите. Знаете, я натурщица, а только что пробило двенадцать — время отдыха. Я позирую Дюрьену, скульптору, этажом выше. Позирую для всего вместе.

— Для всего вместе? — переспросил Маленький Билли.

— Да, для ансамбля, вы понимаете — голова, руки, ноги, все, особенно ноги. Вот моя нога, — сказала она, скидывая одну из своих туфель и вытягивая ногу — Это самая красивая нога в Париже. Во всем Париже найдется только одна под стать ей — а вот и она! — и, рассмеявшись от всего сердца (как веселый серебряный колокольчик), она вытянула вторую ногу. И вправду у нее были удивительно красивые ноги, такие бывают только у античных статуй или на картинах — прелестные по цвету и линиям, идеально пропорциональные, юные, бело-розовые, невинные. Такие, что Маленький Билли, который обладал острым, зорким глазом художника и, милостью божьей, знал, какой формы, размера и цвета должны быть (и бывают так редко) различные части тела мужчины, женщины и ребенка, был буквально потрясен тем, что живая, обнаженная человеческая нога может являть собой столь чарующее зрелище! И он почувствовал, что подобный цоколь или пьедестал придает олимпийское благородство фигуре, которая казалась почти комичной в костюме, состоящем всего только из солдатской шинели и полосатой юбки — и ничего более!

Бедная Трильби!

Слепки с ее стройных, прелестных ног, воспроизведенные в грязноватом, бледно-сером парижском гипсе, все еще живут на полках и стенах многих художественных мастерских всего мира, и многим, еще не родившимся скульпторам и художникам предстоит изучать с ревностным усердием и в полном отчаянии их непостижимое совершенство.

Ибо, когда матери-природе приходит в голову превзойти самое себя и уделить особое внимание какой-нибудь мелочи, как это иногда бывает — раз в тысячелетие, пожалуй, — она поднимается на такие высоты, куда жалкому человеческому искусству трудно добраться.

Удивительная штука человеческая нога, пожалуй еще более удивительная, чем человеческая рука, но в противовес руке, хорошо нам знакомой, нога редко бывает прекрасна у цивилизованных народов из-за тесной кожаной обуви.

Ее стыдливо держат как бы в изгнании и немилости, словно вещь, которую следует упрятать подальше и позабыть. Подчас нога бывает очень уродлива — самое уродливое из всего, что есть у прекраснейших, знатнейших, умнейших представительниц прекрасного пола, — до того уродлива, что при виде нее любовь может угаснуть, юные грезы померкнуть, а сердце чуть ли не вдребезги разбиться!

А все из-за высокого каблука и до смешного узенького носка — в лучшем случае чрезвычайно неудобных!

Но в то же время, если мать-природа приложила особые усилия к сотворению ноги, а соответствующий уход или счастливое стечение обстоятельств уберегли ее от плачевных искривлений, затвердений, изменений (последствий чудовищно тесной обуви, виновницы печального удела ноги!) — тогда вид ее, обнаженной, очаровательной, бывает редким, приятнейшим сюрпризом для того, кто умеет смотреть глазами художника!

Ничто в природе — даже божественно прекрасное лицо — не обладает столь вкрадчивой властью пленять воображение высоким физическим совершенством и не является столь убедительным доказательством превосходства человека над животным; превосходства человека над человеком; превосходства женщины над всеми!

Однако хватит рассуждений по поводу обуви!

Трильби с уважением относилась к особому дару, преподнесенному ей природой, — никогда не носила тесных башмаков или туфель, следила и ухаживала за ногами не менее тщательно, чем иная изящная дама ухаживает за своими руками. В этом заключалось ее единственное тщеславие, ее единственное кокетство.

Джеко, держа в одной руке скрипку, а в другой смычок, уставился на нее с нескрываемым восхищением, а она продолжала спокойно уписывать бутерброд с сыром.

Покончив с ним, она облизнула кончики пальцев, достала из другого кармана маленький кисет с табаком, свернула папиросу и закурила, глубоко затягиваясь, наполняя легкие дымом и выпуская его через ноздри с видом полного блаженства.

Свенгали заиграл «Розамунду» Шуберта и убийственно сверкнул в ее сторону томными черными глазами.

Но она даже не взглянула на него. Она рассматривала Маленького Билли, большого Таффи и Лэрда, слепки и этюды, небо, крыши, башни Собора Парижской богоматери, еле видные оттуда, где она сидела.

Но когда Свенгали перестал играть, она воскликнула:

— Ну и музыка! Вы хорошо играете. Но, знаете, это звучит как-то невесело. Как это называется?

— «Розамунда» Шуберта, мадемуазель, — отвечал Свенгали.

— А что такое «Розамунда»? — спросила она.

— Розамунда была кипрской принцессой, мадемуазель, а Кипр — это остров.

— Вот как! А Шуберт — где это?

— Шуберт не остров, мадемуазель. Шуберт был моим соотечественником и писал музыку. И играл на рояле, как я.

— А, значит, Шуберт человек. Не знаю такого, никогда о нем не слыхала.

— Очень жаль, мадемуазель. Он таки был талантлив. Вам, наверное, придется больше по вкусу вот это, — и он забренчал песенку:

Господа студенты

В кабачок идут,

Там они канкан

Танцуют и поют,

— умышленно фальшиво играя мотив и аккомпанируя на басах в совсем другой тональности, — сплошное издевательство!

— Да, это мне больше нравится. Звучит как-то веселее, знаете. Это тоже сочинил кто-нибудь из ваших соотечественников? — спросила она.

— Упаси боже, мадемуазель!

Все расхохотались, но не над Трильби, а над Свенгали. А самое смешное (если это вообще смешно) состояло в том, что она говорила совершенно искренне.

— Вы любите музыку? — спросил ее Билли.

— О, еще бы! — отвечала она. — Мой отец пел как птица. Он был образованным джентльменом, мой отец. Его звали Патрик Майкл О'Фиррэл, он учился в Кембриджском университете, в Тринити-колледже. Он часто пел «Бен Болта». Вы знаете песню про Бен Болта?

— Да, я ее хорошо знаю, — сказал Маленький Билли, — премилая песенка!

— Я могу ее спеть, — сказала мисс О'Фиррэл, — хотите?.

— О, конечно, если вы будете так любезны.

Мисс О'Фиррэл бросила окурок на пол, продолжая сидеть на помосте скрестив ноги, положила руки на колени, широко расставила локти, посмотрела в потолок с нежной, сентиментальной улыбкой и запела трогательную песню:

Ты помнишь Алису, мой старый Бен Болт?..

И темные волны кудрей…

Подчас слишком глубокое и горестное не вызывает слез, а слишком карикатурное и смешное не вызывает смеха. Так было и с пением мисс О'Фиррэл.

Из ее широкого рта лился поток звуков не оглушительных, но столь мощных, что казалось, они льются отовсюду, отзываясь эхом во всех уголках мастерской. Она приблизительно следовала за рисунком мелодии, повышая и понижая голос в нужных местах, но так отчаянно фальшивила, что это была не песня, а бог знает что! Она все время как бы сознательно уклонялась от правильного мотива и ни разу не взяла ни одной верной ноты даже нечаянно — по-видимому, у нее совсем не было музыкального слуха. Она была лишена его, хотя и обладала чувством ритма.

Она кончила петь. Воцарилось неловкое молчание.

Слушатели недоумевали, не зная, пела ли она всерьез, или в шутку. Можно было предположить, что она издевалась над Свенгали за дерзко исполненную им песенку о студентах. Если так, то она великолепно отплатила ему той же монетой, и в больших черных глазах Свенгали зажегся мстительный огонек. Он сам так любил насмехаться над другими, что терпеть не мог, когда смеялись над ним, — он не выносил насмешек!

Наконец Маленький Билли сказал:

— Благодарим вас. Превосходная песня.

— Да, — сказала мисс О'Фиррэл: — К сожалению — единственная, которую я знаю. Ее певал мой отец, вот так, запросто, после очередного стакана грога, когда он был навеселе. И люди вокруг плакали, да и сам он, бывало, плакал, когда пел. А я никогда не плачу. Некоторые считают, что я не умею петь, но, должна сказать: иногда мне приходилось петь «Бен Болта» по шесть, по семь раз подряд у многих художников. Я, знаете, каждый раз пою эту песню по-новому — не слова, но мотив. Не забудьте, я пристрастилась к пению совсем недавно. Вы знаете Литольфа? Он ведь настоящий композитор, и вот на днях он пришел к Дюрьену, и я спела при нем «Бен Болта». И что бы вы думали? Он сказал, что даже мадам Альбони не смогла бы взять таких высоких или таких низких нот, как я, и что голос ее наполовину меньше моего. Он поклялся, что это правда! Он сказал, что мое дыхание такое же естественное и правильное, как у ребенка, и что мне недостает только умения управлять своим голосом. Вот что он сказал!

— О чем она говорит? — спросил Свенгали.

И она повторила ему все слово в слово по-французски — на том образном французском языке, которым говорят парижане. Правда, она говорила отнюдь не так, как говорят в «Комеди Франсэз» или в Сен-Жерменском предместье. Язык ее был своеобразен и выразителен — забавен, но без малейшей вульгарности.

— Черт возьми! А ведь Литольф прав, — сказал Свенгали. — Уверяю вас, мадемуазель, я никогда не слыхал такого голоса, как у вас. Вы обладаете исключительным дарованием.

Она зарделась от удовольствия, а остальные про себя сочли его наглецом за то, что он насмехается над бедной девушкой. Осудили они и господина Литольфа.

Она поднялась, смахнула крошки с шинели, сунула ноги в шлепанцы Дюрьена и сказала по-английски:

— Ну, мне пора идти. Жизнь не только забава, а это очень жаль, право! Но какая разница, если все-таки на свете хорошо живется!

Уходя, она остановилась перед картиной Таффи — на ней был изображен тряпичник с фонарем и куча разного хлама. Ведь Таффи был или считал себя в те дни убежденным реалистом. Впоследствии он изменил своим убеждениям и теперь пишет лишь королей Артуров, разных Джиневр и Ланселотов и всяких средневековых красавиц.

— Корзина тряпичника прикреплена немного низко, — заметила она. — Разве он сможет открыть крышку своим крючком и сбросить в корзину тряпки, если корзина висит так низко за его спиной? И на нем не те башмаки, и фонарь не тот, — тут все не похоже на правду.

— Боже мой! — сказал, вспыхнув, Таффи. — Вы, кажется, хорошо знакомы с этой темой! Как жаль, что вы не живописец!

— Ну вот, вы и рассердились! — сказала мисс О'Фиррэл. — Ай, ай!

Она подошла к двери и задержалась на пороге, добродушно оглядывая всех.

— Какие у вас троих красивые зубы. Это, наверное, оттого, что вы англичане и чистите их дважды в день! Я тоже. Трильби О'Фиррэл — так меня зовут — улица Пусс Кайю, сорок восемь. Позирую для ансамбля; если захочу — могу сходить за покупками; делаю все что придется. Не забудьте! Благодарю вас всех, до свиданья.

— Оригинальная особа! — сказал Свенгали, когда она ушла.

— По-моему, она прелестна, — сказал Маленький Билли, юный и нежный. — О боже, да ведь у нее ноги ангела! Как мне жаль, что ей приходится позировать обнаженной. Я уверен, что она порядочная девушка.

И в несколько минут острием старого циркуля он нацарапал на красноватой стене очертание ноги Трильби, пожалуй еще более совершенной и поэтичной, чем оригинал.

Каким бы беглым ни был этот маленький эскиз, но по обаянию, по необыкновенному сходству, по тонкости, с которой Маленький Билли сумел передать свое впечатление, — это было произведением мастера. Нога эта могла принадлежать только одной Трильби, и никто, кроме Маленького Билли, не мог бы нарисовать ее так вдохновенно.

— А что такое «Бен Болт»? — поинтересовался Джеко.

И тогда Таффи усадил Билли за рояль и заставил пропеть эту песню. Тот спел ее очень мило, приятным, глуховатым баритоном. Таффи и Лэрд выписали рояль из Лондона, с большими издержками, только для того, чтобы их юный друг имел возможность проявлять свои музыкальные способности для собственного удовольствия и на радость своим друзьям. Рояль принадлежал покойной матери Таффи.

Не успел Билли пропеть второй куплет, как Свенгали вскричал:

— Какая прелесть! А ну, Джеко, сыграйте нам эту песню!

И, положив свои большие руки на клавиши, поверх пальцев Маленького Билли, он столкнул его с табурета своим крупным костлявым телом, сел за рояль и заиграл великолепное вступление. После дилетантской игры Билли звуки, которые Свенгали извлекал из инструмента, поражали своим многообразием, мощью и богатством.

Джеко любовно прижал к груди свою скрипку, закатил глаза и заиграл эту простую песню так, как ее, наверно, никто никогда раньше не играл, — с такой страстью, так вдохновенно и певуче! И они стали варьировать мелодию, переделывать ее, всячески жонглировать ею то в одной тональности, то в другой. Свенгали вел Джеко за собой, играл прелюдии, многоголосные фуги, импровизировал на басах и дискантах, громко и тихо, в миноре и в мажоре, отрывисто и глухо, адажио, анданте, аллегретто, скерцо. Он выявил до конца все, что в песне было прекрасного. Он играл до тех пор, пока его изумленные слушатели чуть не опьянели от восторга. Властный Бен Болт, и чрезмерно чувствительная Алиса, и его уступчивый друг, и старый учитель, и давно умершие школьные товарищи, и деревенское крылыцо, и мельница, и серая гранитная плита.

И милый сердцу уголок.

Где серебрился ручеек,

— все выросло в необычайную, благородную эпическую поэму, о которой и не помышлял тот неизвестный, кто сложил слова и мотив этой безыскусственной песни. Она трогала много простых сердец в Англии, а среди них когда-то и сердце пишущего эти строки, — о, как давно, давно это было!

— Канальство! Он хорошо играет, этот Джеко! А? — сказал Свенгали, когда они довели свою изумительную обоюдную импровизацию до апофеоза и завершения.

— Он мой ученик! Я заставляю его петь на скрипке — и будто сам пою! Ах, если б у меня был хотя бы маленький голос, я бесспорно стал бы первым певцом в мире! Но мне не дано петь! — продолжал он. (Я буду передавать его речь по-английски, не пытаясь воспроизвести его акцента. Он не выговаривал множество букв, произносил «б» как «п», а «д» как «т» и «г» как «х», уродуя мягкий, благозвучный французский язык.)

— Я не умею ни петь, ни играть на скрипке, но зато умею учить, правда, Джеко? И у меня есть ученица, не так ли, Джеко? Маленькая Онорина. — Тут он оглядел всех с неприятной усмешкой. — Мир еще услышит когда-нибудь о маленькой Онорине! Слушайте все, вот как я учу петь маленькую Онорину! Джеко, проаккомпанируй мне пиччикато!

И он вытащил из кармана маленький складной флажолет (очевидно, собственного изделия), свинтил его и приложил к губам. На жалком своем инструменте он начал играть «Бен Болта», а Джеко, глядя на своего маэстро обожающим, преданным взором, стал аккомпанировать ему на скрипке, играя на струнах не смычком, а пальцами, как на гитаре.

Бесполезно пытаться передать словами красоту, глубокое чувство, грацию, властный пафос и страсть, с которыми этот поистине гениальный артист исполнил эту бедную мелодию на своей жалкой дудочке (ибо его самодельный флажолет был немногим лучше) — с пронзительной, трогательной, волнующей нежностью. Он играл то громко, то тихо, и слышались в его игре то вопли отчаянья, то как бы мягкий шепот, мелодичное дыхание, звуки более певучие, чем самое человеческое пение, — играл с совершенством, превзойти которое не мог и сам Джеко, великолепный скрипач, мастерски владевший инструментом, который по праву считается королем инструментов!

Свенгали так играл, что слеза, стоявшая в глазах Маленького Билли во время игры Джеко, теперь задрожала у него на ресницах и вдруг тихо покатилась по носу. Подпершись кулаком, он украдкой смахнул ее мизинцем и закашлялся глухо и неестественно, делая вид, что ничего не случилось!

Никогда не слыхал он подобной музыки и не подозревал о ее существовании. Покуда она длилась, он сознавал, что глубже постигает все прекрасное и печальное, познает самую суть вещей и горестную их мимолетность, глядит за темную завесу, отделяющую нас от вечности, — смутное, космическое видение… оно растаяло, когда музыка умолкла, оставив по себе неизгладимое воспоминание и страстное желание выразить однажды все эти ощущения пластическими средствами его собственного прекрасного искусства.

Кончив играть, Свенгали посмотрел исподлобья на своих ошеломленных слушателей и сказал:

— Вот как я учу петь маленькую Онорину, а Джеко играть на скрипке; вот каким образом я преподаю бельканто. Оно было утеряно, бельканто, но я нашел его в сновидениях — я, и никто другой, я, Свенгали, я, я, я! Но довольно музыки, давайте играть на чем-нибудь другом, давайте играть в это! — вскричал он, вскакивая с табурета, и, схватив рапиру, с силой вонзил ее в стену. — Подите сюда, Билли, я научу вас еще кой-чему, чего вы не знаете…

Маленький Билли снял с себя куртку и жилет, надел маску, перчатку, башмаки для фехтования, и между ними начался поединок — «бой холодным оружием», как благородно именуют его во Франции. Билли потерпел полное фиаско. Свенгали не знал приемов, однако фехтовал хорошо.

Затем наступил черед Лэрда, ему тоже досталось, но за ним на арену выступил Таффи и восстановил честь Великобритании, как подобало бывшему британскому гусару, полностью оправдав свое прозвище Знатный Малый. Ибо Таффи благодаря длительным, усердным занятиям в лучших фехтовальных школах Парижа, а также благодаря своим природным данным, мог померяться силой с лучшим учителем фехтования во всей французской армии — и Свенгали получил по заслугам.

А когда настало время покончить с забавами и приняться за дело, явились еще гости — французы, англичане, швейцарцы, немцы, американцы, греки. Распахнули окна, раздвинули занавеси, мастерская наполнилась воздухом и светом, и остаток дня прошел в полезных занятиях атлетикой и гимнастикой, пока не настал обеденный час.

Но Маленький Билли, насытившись за день фехтованием и гимнастическими упражнениями, стал развлекаться тем, что зарисовал цветными карандашами очертание ноги Трильби на сцене, дабы недавнее впечатление не улетучилось, — оно все еще было таким живым и ярким, несмотря на то, что родилось от случайного взгляда, от случайного каприза судьбы!

Вошел Дюрьен, заглянул через его плечо и воскликнул:

— Вот как! Нога Трильби! Вы рисовали с натуры?

— Нет.

— По памяти?

— Да.

— Поздравляю! У вас счастливая рука. Хотел бы я уметь так рисовать! То, что вы сейчас сделали, — маленький шедевр, право, дорогой мой! Но вы начинаете слишком выписывать его. Умоляю вас, не трогайте больше рисунка, не надо!

Маленький Билли был очень польщен и больше не притрагивался к своему эскизу: ведь Дюрьен был великий скульптор и сама искренность.

А потом — нет, я позабыл, что именно произошло в тот день после шести часов.

Если погода стояла хорошая, они веселой гурьбой шли обедать в ресторан «Короны», хозяин которого, папаша Трэн (на улице Брата Короля), отпускал отличные кушанья и напитки за двадцать современных су или за один франк времен Империи. Вкусные, сытные супы, аппетитные омлеты, чечевица, красные и белые бобы, мясо, такое поперченное, приправленное и благоуханное, что трудно было угадать — говядина это или баранина, дичь или свежая рыба (а может быть, и несвежая), — ведь никто над этим особенно не задумывался.

Там подавали совершенно такой же салат, редиску и сыры гриэр или бри, как у «Трех Братьев Провансальцев», в ресторане через улицу (но не такое же сливочное масло!). А запивали все это обильным количеством вина в деревянных кружках, и если вино случайно проливалось, то на скатерти оставались пятна изысканного синего цвета.

Вы сидели бок о бок с натурщиками и натурщицами, со студентами юридического или медицинского факультета, с художниками и скульпторами, с рабочими, с прачками и гризетками и отлично чувствовали себя в их компании и шлифовали ваш французский язык, если у вас был обычный английский акцент, и даже ваши манеры, если они были чрезмерно британскими. Вечера вы невинно проводили за бильярдом, картами или домино в кафе «Люксембург» на противоположной стороне улицы; или в театре Люксембург на улице Мадам, где в смешных фарсах высмеивались карикатурные англичане; или еще лучше, в саду при кабачке «Жарден Бюлье» (около кафе «Клозри де Лила») и смотрели, как студенты пляшут канкан, и старались сплясать его сами (что дается не так-то легко); или, что было лучше всего, отправлялись в театр Одеон на какую-нибудь пьесу классического репертуара.

А если стояла хорошая погода, да притом была суббота, Лэрд надевал галстук и еще кое-что из принадлежностей туалета, и три друга шли под руку в отель на улицу Сены, где Таффи снимал комнату, и ждали, пока он не примет столь же приличный вид, как и Лэрд, что отнимало не слишком много времени. А затем (Маленький Билли выглядел всегда прилично одетым) они — все трое под руку, высокий Таффи посередине — шли по улице Сены, переходили через мост по направлению к Ситэ, заглядывали в Морг и направлялись дальше по набережной вдоль левого берега Сены к Новому мосту на запад. По дороге они заходили в лавки, где продавались картины и гравюры, и в лавчонки с разным старьем, — иногда они делали какую-нибудь удачную покупку. Потом переходили на другую сторону улицы, где у парапета набережной тянулись лотки букинистов, и рассматривали старые книги, торговались и даже покупали за бесценок одну-две из совершенно никому не нужных, с тем, чтобы никогда не прочитать и даже не раскрыть их.

На середине моста Искусств они останавливались у перил, чтобы посмотреть на восток, в сторону древнего Ситэ и Собора Парижской богоматери, мечтая о том, чего не выразишь словами, и пытаясь все же найти подходящие слова. Затем, обернувшись к западу, они глядели на пылающее небо и на расстилавшиеся перед ними Тюильри и Лувр, множество мостов, Палату депутатов, — а река в закатном золоте текла вдаль, то суживаясь, то расширяясь, вилась между Пасси и Гренель и текла все дальше, к Сен-Клу, к Руану, к Гавру, может быть до самой Англии, куда в данную минуту им вовсе не хотелось. И они пытались выразить словами, как необыкновенно хорошо жить на свете, когда живешь в этом городе, и особенно сейчас, в этот самый день, год, столетие, именно на этом этапе их собственной смертной и преходящей жизни.

А потом — под руку и весело болтая, через двор Лувра и его позолоченные ворота, которые так великолепно сторожат беззаботные императорские зуавы, — под своды улицы Риволи и дальше до улицы Кастильон, где на углу они останавливались перед зеркальной витриной большой кондитерской. Жадным взором смотрели они на великолепнейший выбор конфет, облизываясь на разные пралине, драже, каштаны в сахаре, на леденцы и марципаны всех сортов и всех цветов радуги, такие же восхитительные на вид, как праздничная иллюминация!

Хрупкие сахарные кристаллы и льдинки, как драгоценные камни — алмазы и жемчуга, — были разложены так заманчиво, что, казалось, готовы растаять во рту! Но поразительнее всего (ввиду предстоящей пасхи) выглядели огромные пасхальные яйца волшебных оттенков, покоящиеся, как сокровища, в роскошных гнездах из атласа, кружев и золота. И Лэрд, который был очень начитан, знал английских классиков и любил этим похвастать, важно провозглашал: «Такие вещи умеют делать только во Франции!»[8]

А потом — на противоположную сторону, через большие ворота, по улице Фейан до площади Согласия, поглазеть — без тени зависти! — на пышную, самоуверенную столичную толпу, возвращавшуюся в экипажах из Булонского леса. Но даже в Париже на лицах у тех, кто катается в колясках, лежит печать скуки, — развлечения им приелись, говорить не о чем, словно они потеряли всякий вкус к жизни и молчат печально и тупо, убаюканные монотонным шуршанием бесчисленных колес, катящихся изо дня в день все той же дорогой.

Наши три мушкетера палитры и кисти начинали размышлять вслух о суетности моды и злата, о пресыщенности, которая идет по пятам за избалованностью и настигает ее, об усталости, которая превращает удовольствия в непосильное ярмо, как если бы сами они, испытав все это, пришли к такому заключению, а никому другому оно и в голову не приходило!

Но вдруг они приходили к совсем другому заключению: муки голода нестерпимы! И потому спешили в английскую столовую на улице Мадлен (в самом конце, по левую руку). Там в течение часа или более они восстанавливали свои силы и угасший патриотизм при помощи английского ростбифа, запивая его элем, закусывали домашним хлебом, приправляли живительной, язвительной, жалящей желтой горчицей и зверским хреном и заканчивали пир вкуснейшим пирогом с яблоками и острым чеширским сыром. Все это поглощалось в том количестве, в каком позволяли им это сделать их несмолкаемые застольные разговоры, такие интересные и приятные, преисполненные сладостными надеждами, пылкими мечтаниями, снисходительными похвалами или дерзкими осуждениями всех художников подряд — живых или мертвых, — скромной, но неугасимой верой в собственные силы и силы друг друга, подобно тому как парижское пасхальное яйцо наполнено разными сластями и сюрпризами на радость всем юным!

А затем — прогулка по многолюдным, ярко освещенным бульварам, и стаканчик вина в кафе за мраморным треногим столиком прямо на тротуаре, и все те же разговоры решительно обо всем.

И, наконец, домой по темным, тихим, умолкнувшим улицам, через один из пустынных мостов к своему любимому Латинскому квар!алу. На стенах Морга, холодного, мертвого, рокового, дрожали бледные блики тусклых уличных фонарей. Собор Парижской богоматери как на страже возносил к небу свои таинственные башни-близнецы, которые в течение стольких веков глядят вниз на нескончаемую вереницу восторженных, пылких юношей, дружно идущих по улицам по двое, по трое, с вечными разговорами, разговорами, разговорами…

Лэрд и Билли доставляли Таффи в целости и сохранности к порогу его отеля на улице Сены, но там оказывалось, что перед тем, как пожелать «спокойной ночи», им надо еще так много сказать друг другу — поэтому Таффи и Билли провожали Лэрда до дверей мастерской на площади св. Анатоля, покровителя искусств. Там между Таффи и Лэрдом начинался спор о бессмертии души, например, или о точном смысле слова «джентльмен», или о литературных достоинствах Диккенса и Теккерея, или еще о чем-нибудь, столь же глубокомысленном, отнюдь не банальном. И Таффи с Лэрдом провожали Билли до его гостиницы на площади Одеон, а он, в свою очередь, провожал их обратно — и так без конца… Взаимные проводы длились до того часа, какой вам больше по сердцу.

Но если лил дождь и за окнами мастерской, как в свинцовом тумане, Париж вырисовывался неясно и зыбко; веселые черепицы его крыш казались пепельными и печальными; неистовый западный ветер, жалобно завывая, метался в печных трубах, а на реке беспорядочно перекатывались маленькие серые волны; Морг выглядел озябшим, потемневшим, промокшим насквозь и крайне негостеприимным (даже с точки зрения трех вполне уравновешенных англичан) — тогда они предпочитали пообедать и провести вечер дома.

Маленький Билли, с тремя, а то и с четырьмя франками в кармане, отправлялся в ближайшие лавки. Он покупал хрустящий, хорошо пропеченный свежий хлеб, кусок говядины, литр вина, картофель, лук, сыр, нежно-зеленый курчавый салат, укроп, петрушку, разную зелень и в качестве любимой приправы — головку чеснока, чтобы, натерев его на корочку хлеба, придать вкус и аромат любому кушанью.

Накрыв на стол «по-английски», Таффи делал салат. У него, как и у всех, кого я знал, был свой собственный рецепт для его изготовления (сначала следовало полить прованским маслом, а уже затем — уксусом); несомненно, его салаты были не менее вкусны, чем те, что были изготовлены по другим рецептам.

Лэрд, склонившись над плитой, искусно жарил мясо с луком, превращая их в такое благоуханное шотландское рагу, что различить по вкусу, где мясо, а где лук или чеснок, было, право, невозможно!

Обеды дома были еще вкуснее, чем в ресторанчике папаши Трэна, гораздо вкуснее, чем в английской столовой на улице Мадлен, — несравненно вкуснее, чем где бы то ни было на свете.

А какой кофе, только что поджаренный и смолотый, подавали после обеда! Какие сигареты Капораль и трубки — при свете трех ламп, затененных абажурами, в то время как дождь хлестал по стеклу огромного северного окна, а ветер выл и метался вокруг причудливой средневековой башенки на углу улицы Трех Разбойников. Как уютно шипели и трещали сырые дрова в печке!

Интереснейшие разговоры длились до самого рассвета. В который раз говорили о Теккерее и Диккенсе, о Теннисоне и Байроне (который не был еще забыт в те дни), о Тициане и Веласкесе, о молодом Милле и Холмане Гунте (начинавшем свою карьеру); об Энгре и Делакруа; о Бальзаке и Стендале, о Жорж Санд; о прославленных отце и сыне Дюма! И об Эдгаре Аллане По! И о былой славе Греции и былом величии Рима…

Простодушные, откровенные, наивные, безыскусственные речи, возможно, не из самых мудрых и изощренных, пожалуй, не свидетельствующие об очень высоком уровне культуры (которая, кстати, не всегда идет на пользу), не ведущие ни к каким практическим результатам, но глубоко трогательные по своей искренности, гордому сознанию своей правоты, преисполненные пламенной верой в незыблемость своих убеждений.

О, счастливые дни, счастливые ночи, посвященные музам Искусства и Дружбы! О, счастливое время беззаботного безденежья, юных надежд, цветущего здоровья, избытка сил и полной свободы в сердце Парижа, в милом, старом, бессмертном Латинском квартале, где так хорошо работалось, так беспечально жилось!

Притом ни у кого из них пока что не было никаких сердечных увлечений и любовных огорчений!

Нет, решительно нет! Маленький Билли никогда в жизни не был так счастлив, никогда и мечтать не смел о возможности такого счастья.

Прошло приблизительно около двух суток с того дня, который мы ранее описали. Фехтование и бокс уже начались, а гимнастика была в полном разгаре, когда за дверью раздался возглас: «Кому молока!» — и на пороге появилась Трильби, на этот раз вполне прилично одетая и, по-видимому, в очень серьезном настроении; рослая, плечистая, с высокой грудью, стройная юная гризетка в белоснежном гофрированном чепчике, в опрятном черном платье с белым передником, в старых, но аккуратно заштопанных, темных чулках и поношенных мягких серых туфлях без каблуков. Сами по себе бесформенные, туфли эти на ногах Трильби, как на безупречно правильной колодке, принимали благородную классическую форму, подобно тому как старая лайковая перчатка принимает идеальную форму на прекрасной руке, что не преминул отметить Маленький Билли с непонятным для самого себя щемящим волнением, которое было вызвано далеко не только причинами эстетического порядка.

Взглянув ей в лицо, усеянное веснушками, он встретился с приветливым, милым ее взором, с простодушной, радостной, обаятельной улыбкой — и ощутил уже не просто эстетическое, но явно сердечное волнение. В глубине ее сияющих глаз (отражавших в эту минуту крошечный его силуэт на фоне неба, видневшегося за широко распахнутым северным окном) он со свойственной ему чуткостью мгновенно угадал великодушие, благородное, отзывчивое сердце, теплое сестринское участие, но, увы, — на самом дне души ее какой-то осадок горя и стыда. Он был потрясен, и так же внезапно, как закипают слезы, в нем вспыхнула нестерпимая к ней жалость и горячее рыцарское желание помочь. Но он не успел разобраться в своих чувствах. Появление Трильби было встречено шумными восклицаниями и приветствиями.

— Да это наша Трильби! — прозвучал из-под фехтовальной маски глухой голос Жюля Гино. — Ты уже на ногах после вчерашнего? Ну и повеселились же мы у Матье на новоселье, животики надорвали! Дым стоял коромыслом, черт побери! Как твое здоровьице сегодня?

— Ну, ну, старина, — отвечала Трильби, — ты, видать, прыгаешь понемногу! Опять под мухой? А Викторина? Глупышка, здорово она клюкнула вчера, ну можно ли этак на людях! А вот и Гонтран! Зузу, мой дружок, как делишки?

— Как по маслу, козочка моя! — отозвался Гонтран, по прозвищу Зузу, так как он служил в зуавах. — Да, никак, ты в тряпичницы пошла? Опять без гроша?

(За спиной у Трильби болталась корзина тряпичника, а в руках она держала фонарь и палку с острым наконечником).

— Ну да, голубчик! — ответила она. — Сам видал, вчера я в пух и прах продулась! Осталась без гроша, на бобах сижу, а жить-то ведь надо, как ни крути, капральчик!

Все симпатии Маленького Билли мгновенно улетучились при этом обмене любезностями. Ему был крайне неприятен непонятный для него язык парижских улиц, на котором они говорили. Ему было ясно только одно: они были на «ты», и он достаточно знал французский, чтобы понимать значение этой фамильярности, но совершенно превратно истолковал ее.

Жюль Гино всего только заботливо осведомился о самочувствии Трильби после вчерашнего новоселья у Матье, где было превесело; Трильби спросила, как здоровье Викторины, которая выпила немного более, чем следовало, и добродушно посетовала на свой проигрыш, в силу которого ей приходилось теперь поправлять свои дела ремеслом тряпичницы, — а Маленький Билли воспринял всю эту невинную болтовню (которую я постарался передать в точности) как неудобопонятную, неприличную тарабарщину. Он негодовал и мучился ревностью.

— Добрый день, мистер Таффи, — сказала Трильби по-английски. — Я принесла вам эти предметы искусства, чтобы заключить с вами мир. Это подлинные инструменты. Я одолжила их у папаши Мартина, старого, опытного тряпичника — торговца оптом и в розницу, кавалера ордена Почетного легиона, члена Ученого совета, и так далее, и тому подобное. Адрес его — улица Кладезь Любви, дом тринадцать, нижний этаж, налево, в глубине двора, как раз напротив ломбарда. Он один из моих ближайших друзей и…

— Вы хотите сказать, что состоите в приятельских отношениях с каким-то ветошником? — воскликнул бедный Таффи.

— Ну да! А почему бы нет? Я никогда не хвастаю, да и знакомством с папашей Мартином нечего особенно хвастать, — сказала, лукаво прищуриваясь, Трильби. — Если бы вы были его близким приятелем, вы бы это быстро поняли. Вот как надо подвешивать корзину, видите? Наденьте, я помогу вам прикрепить ее сзади и покажу, как держать фонарь и пользоваться палкой. Знаете, вам может это когда-нибудь пригодиться — всякое в жизни бывает, ни за что нельзя ручаться. Если вы захотите, папаша Мартин согласен позировать вам. Обычно днем он не занят. Он беден, но честен, вот что я вам скажу, а к тому же любезен в обращении и чистоплотен: настоящий джентльмен. Он жалует художников, англичан особенно, — они хорошо платят. Жена его торгует всяким хламом, подержанными вещами и картинами старых мастеров, разными Рембрандтами, от двух франков и выше. У них есть внучек — чудесный малыш. Я прихожусь ему крестной матерью. Вы ведь, наверное, знакомы с французскими обычаями?

— Да, — сказал крайне сконфуженный Таффи, — я, безусловно, вам очень благодарен, но я…

— Ну, что вы! Не стоит благодарности! — отозвалась Трильби, освобождаясь от корзины и ставя ее вместе с фонарем и палкой в угол. — А теперь я с минуту покурю и побегу по делам. Меня ждут в австрийском посольстве. Не стесняйтесь, продолжайте ваши занятия, друзья мои. Да здравствует бокс!

Она уселась, поджав под себя ноги, на помост для натуры, скрутила папиросу и стала смотреть, как они фехтуют и боксируют. Маленький Билли подал ей стул, от которого она отказалась. Тогда он сам сел подле Трильби и начал разговаривать с ней, как разговаривал бы у себя на родине с какой-нибудь благовоспитанной девицей, — о погоде, о новой опере Верди (которую она никогда не слыхала), о внушительности Собора Парижской богоматери, о великолепных стансах Виктора Гюго (которых она никогда не читала), о таинственной чарующей улыбке Джоконды Леонардо да Винчи (которую она никогда не видала), — все это было ей, несомненно, очень приятно, она была польщена и немного смущена и, возможно, в глубине, души чуточку растрогана.

Таффи предложил ей чашку ароматного кофе и подчеркнуто любезно заговорил с ней по-французски, старательно выговаривая слова, у него было хорошее произношение; к нему присоединился и Лэрд, — его французская речь откровенно звучала на английский лад, однако его добродушие оживило бы и самую чопорную компанию англичан, а перед его приветливостью не могло устоять ни смущение, ни застенчивость, а тем более напыщенное высокомерие. В его присутствии каждый чувствовал себя легко и просто.

Из соседних мастерских пришли еще гости — художники разных национальностей. Обычно от четырех до шести сюда заходили все, кому заблагорассудится, — непрерывная вереница посетителей.

Появились дамы, в шляпках, чепчиках или без оных, многие из них были знакомы с Трильби и с дружеской фамильярностью говорили ей «ты»; другие были сдержанно вежливы, называли ее «мадемуазель», она обращалась к ним в том же духе: «Мадам!» «Мадемуазель!»

— Ну, точь-в-точь, как это бывает на приемах в австрийском посольстве, — заметил Лэрд, подмигивая Таффи с британской непринужденностью, отнюдь не принятой на великосветских раутах.

Пришел Свенгали и блистательно сыграл на рояле, но Трильби не обратила на него ни малейшего внимания, его игра была для нее, что слепому фейерверк, — она упорно молчала.

Казалось, ей гораздо больше по вкусу фехтование, бокс и гимнастика. Да и что говорить: для человека, лишенного музыкального слуха, гибкий Таффи, делающий смелый выпад с рапирой в руках, в полном расцвете молодости и сил, был зрелищем несравненно более приятным, чем Свенгали за роялем, сверкавший своими томными черными глазами и глядевший на всех с неприятной усмешкой, как бы говоря: «Ну, не хорош ли я? Ну, не гений ли? Ведь правда же, я непревзойденный пианист!»

А потом зашел скульптор Дюрьен, который достал ложу бенуара в театр Сен-Мартен на «Даму с камелиями». Он пригласил Трильби и еще одну даму отобедать с ним в ресторации, а затем пойти в театр.

— Так Трильби в конце концов и не поехала в австрийское посольство, — сказал Лэрд Маленькому Билли, и при этом так забавно передразнил ее манеру прищуриваться, что Билли волей-неволей пришлось рассмеяться.

Но ему было не до веселья: смутная, безысходная грусть сжимала его сердце. Ему было отчего-то мучительно жаль самого себя, и в памяти его звучало:

Мое сердце болит, как рана.

Тоскою оно полно.

Как сходен дождь с туманом,

Так боль и тоска — одно.

Он не знал, что смутная тоска его вызвана тем, что красивые молодые женщины с милыми, приветливыми лицами, с благородными фигурами и идеальными руками и ногами не всегда столь же добродетельны, как и прекрасны; он томился желанием, чтобы Трильби превратилась в молодую леди — такую, например, как подруга его сестры, дочь сельского священника в маленькой девонширской деревне, преподававшая в воскресной школе вместе с его сестрой, — благонравная, целомудренная, набожная девица из порядочной семьи.

Ибо ему страшно нравилась набожность в женщинах, хотя сам он ни в коей мере не отличался благочестием. Присущая ему бессознательная органическая способность к интуитивному познанию не ограничивалась рамками искусства; он не довольствовался тем, что с легкостью постигал тайну цвета и формы; с юношеской запальчивостью, не допускавшей никаких возражений и отвергавшей чужой опыт, ему хотелось заглянуть глубже в тайну самого бытия. Он льстил себе, воображая, что у него философско-научное мышление, гордился трезвостью своего ума и весьма нетерпимо относился к человеческой непоследовательности.

Тот небольшой участок его сверхдеятельного мозга, которому полагалось бы оставаться в покое, пока сам он был занят работой или удовольствиями, все время досаждал ему извечными вопросами о тайнах жизни и смерти и без конца изыскивал неопровержимые доводы против религии, хотя Маленький Билли и относился с подсознательной симпатией ко всем верующим.

К счастью для своих друзей, он был по своей натуре застенчив и скрытен, а кроме того, органически неспособен обидеть кого бы то ни было, поэтому он держал про себя свои незрелые юношеские домыслы и никому их не навязывал.

Но как бы для того, чтобы искупить свою нетерпимость, разительную и непохвальную в сердце столь юном и нежном, Маленький Билли был рабом многих мелких повседневных предрассудков, не имеющих под собой ни малейшей научной или философской основы. Например, он ни за что на свете не сел бы за стол, будучи по числу тринадцатым, не стал бы стричь волосы в пятницу, и очень сокрушался, если ему доводилось случайно увидеть молодой месяц через оконное стекло. Он верил в «счастливые» и «несчастливые» числа; он горячо любил звуки органа и запах ладана во время пышной обедни в каком-нибудь сумрачном старинном католическом соборе и находил в этом зрелище некое смутное утешение.

Будем надеяться, что иногда он, хотя бы украдкой, подсмеивался над самим собой!

Но, несмотря на всю свою чуткость и проницательность, он, как и все благовоспитанные англичане, принадлежащие к буржуазии, твердо и непреклонно веровал в то, что «хорошее происхождение» имеет чрезвычайно важное, решающее значение. К людям «хорошего происхождения» он причислял себя, Таффи, Лэрда и большинство из тех, с кем ему приходилось общаться на родине, в Англии. Точнее — всех тех, чьи отцы и деды были образованными людьми, так называемыми «интеллигентами», то есть занимались умственным трудом. Вместе с тем он питал (или считал, что питает) демократическую неприязнь ко всем чванным лордам и герцогам и даже к безобидным баронетам, включая и всю мелкопоместную знать, — в сущности к тем, кто по рождению стоял ступенькой выше его самого на иерархической лестнице.

Это довольно обычное кредо людей, принадлежащих к средним классам общества, только вряд ли им удается пронести его незыблемым через все житейские испытания. Подчас оно сопутствует чувству независимости и собственного достоинства, а также и еще кое-каким солидным практическим добродетелям. Во всяком случае, придерживаясь его, вы будете держаться подальше от «дурной компании», которая встречается как в высших, так и в низших слоях общества. О благополучная золотая середина!

Вот причины, по которым Маленький Билли был погружен в печальные размышления, а все из-за пары идеально красивых ног и своего сверхэстетического глаза художника, способного молниеносно загораться от восторга и любви при виде всего прекрасного!

Словом, форма диктовала ему содержание, а не наоборот!

Многие из нас, старше его по возрасту, люди, более умудренные опытом, склонны видеть прекрасную нежную душу за красивой женской внешностью. Инстинкт, который при этом руководит нами, подчас безошибочен. Однако чаще всего красивая женская внешность бывает ужасной помехой, путает все карты на нашем житейском пути и является опасным камнем преткновения. Особенно для обладательницы оной, если к тому же она еще и бедная, неискушенная и беззащитная девушка, слишком доверчивая и любящая. Все это настолько неоспоримо, что звучит как пошлость, и настолько банально, что представляет собой избитую истину!

Один современный повествователь, широко (и вполне заслуженно) известный, рассказывает нам о своих героях и героинях в Калифорнии, которые, наподобие байроновского Корсара, обладали одной непререкаемой добродетелью и тысячами всяческих пороков. Сей рассказчик так искусно плетет ткань своих сказок, что молодые особы, читая их, учатся только хорошему и черпают в них нравоучительные примеры.

Моя бедная героиня была полной противоположностью этим привлекательным злодеям. Она обладала всеми добродетелями, кроме одной, именно той самой, которая является главенствующей и ведет за собой на поводу все остальные. Я лишен возможности рассказать историю ее жизни таким образом, чтобы эта история стала подобающе-нравоучительным чтением для любознательных молодых особ, столь дорогих нашему сердцу.

Глубоко сожалею об этом, ибо всегда лелеял надежду заслужить когда-нибудь похвалу за то, что, каковы бы ни были мои остальные литературные погрешности, по крайней мере я никогда не написал ни одной строки, которую молодая целомудренная английская мамаша не могла бы прочитать вслух своему голубоглазому младенцу, сосущему сосочку в своей колыбельке.

Рок судил иначе.

О, если б только я мог описать этот единственный недостаток бедной Трильби каким-нибудь отвлеченным образом! Ну, скажем, на древнегреческом или латыни, на тот случай, если бы молодая особа (за любознательность которой воздадим хвалу всевышнему!) сунула свой носик в эту книгу, воспользовавшись тем, что матушка ее в эту минуту смотрит в другую сторону.

Молодым особам не следует знать латынь и греческий, оттого что это в высшей степени неприличные языки, совершенно заслуженно вышедшие из употребления, языки, на которых неосмотрительные барды древности часто воспевали греховную любовь своих языческих богов богинь.

Все же я достаточно знаю эти языки, чтобы привести по-латыни скромный довод в защиту Трильби — наикратчайший, наилучший, самый неоспоримый довод из всех, что приходили мне в голову. Когда-то его произнесли во отпущение грехов другой бедной, слабой женщины, по всей вероятности очень красивой. Она, несомненно, грешила гораздо больше, чем наша Трильби, но, как и Трильби, раскаялась, и ее справедливо простили.

«Quia multum amavit».

«Прощаются грехи ее многие за то, что она возлюбила много».[9]

Не знаю, усугубляет это ее вину или служит смягчающим обстоятельством, но ни нужда, ни жажда наживы, ни тщеславие, ни какие-либо другие искушения не играли никакой роли в греховных поступках Трильби. Первый ложный ее шаг на этой стезе был результатом ее неопытности, дурных примеров (и кого бы вы думали — ее собственной матери!) и низкого вероломства. Если бы только она захотела, то жила бы в роскоши, но ее потребности были очень скромными. Она не была тщеславной, вкусы у нее были самые непритязательные, она зарабатывала достаточно на кусок хлеба и могла даже немного откладывать про черный день.

Поэтому если она и любила время от времени, то во имя самой любви (как стала бы художницей ради самого искусства), — любила капризно, непостоянно, скорее в духе веселого содружества, чем романтически. Короче, как дилетант, художник-любитель, слишком гордый, чтобы продавать свои картины, но охотно дарящий одну-две из них кому-нибудь из своих искренних друзей и горячих поклонников.

Она была доброй, веселой девушкой и прежде всего — хорошим товарищем. Отказать настойчивым мольбам было свыше ее сил. Сердце ее было недостаточно вместительным, чтобы любить более чем одного человека зараз (что бывает в Латинском квартале, где сердца подчас так любвеобильны]), но оно вмещало много чисто дружеских, теплых привязанностей. Гораздо более серьезная и постоянная в дружбе, чем в любви, она умела быть преданнейшим, отзывчивым, воистину, верным другом.

Право, про нее можно было сказать, что сердце ее оставалось чистым и нетронутым, столь неискушенной была она в любовных переживаниях с их горестями, взрывами восторга и муками ревности.

Она легко сходилась и расходилась, но, раз покинув, никогда не возвращалась вновь, как пришлось убедиться в этом двум или трем молодым художникам к их вящему неудовольствию. То ли было уязвлено их мужское самолюбие, то ли были затронуты более глубокие чувства — кто знает?

Отец Трильби, сын знаменитого дублинского врача и друга короля Георга IV, был, как она сама говорила, образованнейшим человеком. Он окончил университет с отличием и стал священником. Наделенный прекрасными душевными качествами, он обладал одним неисправимым пороком — с молодости он был горьким пьяницей. Недолго пробыл он священником, стал заниматься преподаванием древних языков, но из-за своей «слабости» не справился с этим и впал в нужду.

Тогда он переселился в Париж, где поначалу обрел несколько учеников, но вскоре растерял их и стал жить случайными заработками, кое-как сводя концы с концами и опускаясь все глубже на дно.

А когда он окончательно опустился, то женился на хорошо всем известной служанке из бара «Горцы Шотландии», на улице Рыбачий Рай (безусловно рай весьма сомнительный). Эта шотландка из простонародья была замечательно красива. В течение десяти — пятнадцати лет супруги жили на ее заработки. Трильби была их дочерью. Умолчим о ее воспитании.

Патрик О'Фиррэл быстро научил жену топить все заботы и горести в вине, а последнее она всегда имела под рукой в достаточном количестве.

Он умер, оставив по себе память — второго ребенка, который родился, увы, спустя десять месяцев после его кончины. Рождение мальчика стоило жизни его матери.

А Трильби стала прачкой, и года через два-три с ней случилась беда: она слишком доверилась одному из друзей своей покойной матери. Вскоре после этого она стала натурщицей, зарабатывая достаточно на себя и на своего маленького братишку, которого горячо любила.

К началу нашего повествования маленький сиротка жил «на всем готовом» у папаши Мартина, тряпичника, и его жены, которая торговала старьем и недорогими картинами. Они были добрыми стариками и привязались к малышу, очень красивому, смышленому и забавному — всеобщему любимцу обитателей убогой улочки Кладезь Любви.

Трильби по какой-то странной прихоти называла себя его крестной матерью и говорила, что он внук папаши и мамаши Мартин. Добрые старики вскоре свыклись с мыслью, что это и на самом деле так.

Все же остальные, за малым исключением, были убеждены, что это ребенок самой Трильби (несмотря на то, что она была еще так молода). Она так горячо любила малютку, что не опровергала этих толков, и они ни в коей мере ее не смущали.

Мальчик мог бы расти и в худших условиях.

Мамаша Мартин была или притворялась очень набожной, а папаша Мартин — наоборот, был убежденным атеистом. Но они были хорошими людьми, хотя и грубоватыми, полуграмотными и не особенно щепетильными в некоторых вопросах (что, пожалуй, было только естественно). Но всеблагой дар милосердия и любви был в полной мере отпущен им, особенно ему. И если верить, что «да воздастся им по делам их», эта достойная пара вполне заслуживает рая на небесах за все свои испытания на земле.,

Вот все, что касается родственных уз Трильби.

Сидя в театре рядом с Дюрьеном и проливая слезы над бедной «Дамой с камелиями», она, как во сне, смутно припоминала то благородную осанку Таффи, с рапирой в руках смело сражающегося с противником, то прекрасное одухотворенное лицо Маленького Билли и его рыцарскую почтительность по отношению к ней.

А в антрактах сердце ее переполнялось дружеской теплотой к веселому шотландцу Лэрду, который способен был ни с того ни с сего отпустить отчаянное французское проклятие или крепкое словечко (да еще в присутствии дамы!), не имея ни малейшего представления о том, что оно означает.

Ибо Лэрд подхватывал иностранные слова на лету и превыше всего жаждал бегло изъясняться на «разговорном языке», а посему часто неуклюже и презабавно попадал впросак.

С ним происходило то же самое, как если бы вежливый француз сказал по-английски какой-нибудь прекрасной дочери Альбиона: «Лопни мои глаза, мисс, но ваш проклятый чай совсем остыл; я прикажу этому старому олуху Жюлю подать другую чашку чая, черт бы вас побрал!»

Пока время и опыт не пришли ему на помощь и не научили его великолепно говорить по-французски. Пожалуй, оно и лучше, что первые шаги на этом поприще он делал в непринужденном дружеском кругу на площади св. Анатоля, покровителя искусств.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Боже, как она прелестна, восхитительна на вид!

А к тому ж народ твердит, что и нрав у ней чудесный.

Никто толком не ведал, как жил Свенгали, и очень немногие знали, где именно и на какие средства. Он снимал просторную запущенную мансарду на улице Тирлиар, где вся обстановка состояла из убогой кровати и пианино.

Он был беден и, несмотря на свой талант, не успел еще завоевать себе имя в Париже. Возможно, виной тому была его крайняя бестактность и полное неумение вести себя в обществе. Он был временами заискивающе льстив, временами нестерпимо дерзок. У него было известное чувство юмора, но шутки его бывали скорее оскорбительными, чем остроумными, а высмеивал он то, что в сущности не было смешным. Остроты его звучали язвительно и злорадно, — он всегда шутил некстати и невпопад. Его эгоизм и мания величия были беспредельны, к тому же он был неряшлив, но одевался претенциозно, а потому выглядел грязным, лохматым — словом, таким, каким непростительно быть и самому прославленному музыканту, вращающемуся в самом избранном обществе.

Он был неприятным человеком, и бедность его не вызывала сочувствия, ибо ее могло и вовсе не быть. Он получал постоянную материальную поддержку от своих родных из Австрии — от стариков родителей, сестер, двоюродных братьев и теток, которые бились в нужде, работали и экономили для него, — ведь он был их гордостью и любимцем.

Но у него было одно неоспоримое достоинство — любовь к своему искусству или, лучше сказать, любовь к самому себе как к мастеру своего дела — великому мастеру. Он презирал или делал вид, что презирает, всех остальных музыкантов, и тех, кто был еще в живых, и тех кто уже умер, — даже тех, чьи произведения он сам так божественно исполнял на рояле.

Он пренебрежительно жалел их за то, что они не слышат, как он — Свенгали — передает их музыку, ведь сами они, конечно, не могли бы так играть.

«Все они умеют только бренчать на рояле, не боле!»

В свое время он считался лучшим пианистом в Лейпциге и, пожалуй, имел некоторые основания для своего горделивого самомнения, ибо действительно обладал способностью придавать особое, одному ему присущее, обаяние любой исполняемой им пьесе, за исключением самых выдающихся и возвышенных музыкальных произведений, которые ему явно не удавались.

Пределом для него был Шопен, играя его он достигал высочайшего мастерства. Ведь считается, что пианисту не годится привносить в творения Генделя, Баха, Бетховена личное свое толкование, а исполняя Шопена, это еще допустимо.

Он страстно жаждал петь и с этой целью усиленно занимался в Германии, Италии, Франции, тщетно пытаясь вызвать к жизни из каких-то неведомых тайников певческий голос. Однако неумолимая природа обошлась с ним в этом отношении чрезвычайно сурово: он был, что называется, совершенно «безголосым», а когда разговаривал, звук его речи напоминал отрывистое, хриплое глухое воронье карканье. Никакие вокальные методы не могли этому помочь. Зато с течением времени он постиг, что такое человеческий голос, как не постигал этого, пожалуй, никто другой ни до него, ни после.

Он постоянно пел в уме, пел про себя, не смолкая, как, вероятно, не пел во славу и на радость своим смертным собратьям ни один соловей в образе человека, ни один обладатель самого прекрасного голоса в мире.

У Свенгали за роялем был дар превращать вульгарнейшие, пошлейшие мотивы в неслыханную, небесную музыку. Кафешантанные куплеты, избитые мелодии, запетые салонные романсы, военные, школьные, кабацкие, уличные песенки — не существовало ничего самого ничтожного и низменного, что он не сумел бы волшебно преобразить в подлинный шедевр, не изменив при этом ни единой ноты. Я знаю, это кажется немыслимым. Но в этом и состояло его волшебство.

Этот единственный его талант полностью поглотил все, что было ему отпущено от рождения из духовных даров: состраданье, любовь, нежность, благородство, мужество, смирение, милосердие. Он вкладывал их целиком в свою игру на маленьком складном флажолете.

Свенгали, исполняющий на рояле Шопена, а в особенности на своей жалкой дудочке «Бен Болта», был непревзойденным, великим артистом.

Свенгали, рыскавший по свету в поисках, кого бы обмануть, предать, одурачить, у кого бы занять денег, над кем бы поиздеваться, на кого бы прикрикнуть, если он осмеливался, или к кому бы подольститься, если ему это было выгодно, — к мужчине ли, женщине, ребенку, собаке, — был препротивной личностью.

Чтобы раздобыть денег, если перехватить было не у кого, он аккомпанировал певцам в дешевых кафешантанах, но и там ухитрялся вести себя оскорбительнейшим образом. Испытывая полное презрение к солисту, он играл то слишком громко, то бурно импровизировал, то прерывал игру и вдруг стремительно колотил по клавиатуре в особо чувствительных местах, потрясая своей всклокоченной шевелюрой, пожимая плечами, ухмыляясь и подмигивая публике, — словом, делал всевозможное, чтобы отвлечь внимание от певца и сосредоточить его на себе. Было у него и несколько уроков музыки (надо надеяться, не в пансионе для благородных девиц), но оплачивали эти уроки, очевидно, плохо, ибо он постоянно сидел без гроша и был кругом в долгах, истощая карманы и терпение всех своих знакомых по очереди.

Друзей у него было всего двое: Джеко, живший неподалеку, на чердаке, в Тупике Трубочистов и работавший в ту пору в качестве второй скрипки оркестра театра Жимназ. Он делил скромные заработки со Свенгали и безусловно был обязан ему огромным своим мастерством, о котором пока что широкая публика и не подозревала.

Вторым его другом и ученицей была (вернее, была когда-то) таинственная Онорина. Свенгали любил похвастать знакомством с нею и намекал, что она «великосветская дама». На самом деле это было далеко не так. Мадемуазель Онорина Казн (широко известная в Латинском квартале как Замарашка Мими) — грязнуля, неряха, маленькая смазливая еврейка — была натурщицей и занимала в свете самое скромное место.

Однако у нее был веселый нрав и прелестный голосок. От природы ей было дано петь так очаровательно, что, слушая ее, вы забывали ее акцент, самый вульгарный, какой только можно себе представить.

Она позировала у Карреля и во время сеанса часто пела Когда Маленький Билли впервые ее услыхал, он был очарован и искренне сокрушался, что ей приходится позировать обнаженной, — впрочем, такова была его реакция каждый раз, когда позировала какая-нибудь особенно привлекательная представительница слабого пола, ведь он питал глубокое уважение к женщинам. А перед певицами буквально благоговел. Особенно действовало на него контральто — глубокий, низкий голос, который неожиданно на высоких нотах звучит, как великолепный ангельский альт мальчика. Такой голос трогал самые сокровенные струны его сердца.

Однажды ему довелось слушать мадам Альбони, и это стало событием в его жизни; сиренам не стоило бы никакого труда сделать его своей жертвой. Прекрасный голос женщины значил для него даже больше, чем ее красота, — Соловей побеждал Жар-Птицу.

Надо ли говорить, что бедная Замарашка Мими не обладала ни голосом мадам Альбони, ни ее умением петь; все же голосок у нее был прелестный, очень верный, а безыскусственное ее пение легко могло очаровать.

Она пела песенки Беранже: «Бабушка, о нем нам расскажите», или: «Ты помнишь, — вопрошал наш капитан», или: «Зовусь Лизеттой я, друзья!» — и тому подобные милые вещицы; у Маленького Билли (которого нетрудно было растрогать) при ее пении навертывались слезы на глаза.

Но от Беранже она быстро переходила к другим песенкам, уличный жаргон которых для Маленького Билли, не посвященного в тайны французского языка, оставался непонятным. По хохоту, который они вызывали у завсегдатаев студии Карреля, он догадывался об их неприличном содержании, хотя трогательный ее голосок не менял своей ангельской интонации, — тогда он испытывал горькое разочарование и краснел от стыда.

Свенгали, услыхав Онорину в кафе «Ломовых извозчиков» на улице Летучая Лягушка, вызвался учить ее пению. Она пришла в его мансарду, и он сыграл ей на рояле, причем строил ей глазки, скалил зубы и глядел на нее в упор наглым пронизывающим взором. В ответ она мгновенно прониклась благоговейным обожанием к своему выдающемуся новому знакомому.

Он пленил ее воображение и слух. Образ его наполнил-ее мелочную, слабую, жалкую душонку, он показался ей вдохновенным библейским пророком и героем, бряцающим на кимвалах, бьющим в тимпаны — одновременно и Давидом и Саулом!

А он начал прилежно учить ее, вначале милостиво и терпеливо, осыпал ласкательными именами, называл своей «Розой Саронских долин», «Жемчужиной Вавилона», «Иерусалимской ласточкой с глазами газели» и сулил, что она станет повелительницей всех соловьев — лучшей певицей в мире.

Однако ему предстояло отучить ее от прежних навыков. Дыхание, постановка голоса, звук — все было неправильным. Она работала неустанно, чтобы угодить ему, и вскоре начисто забыла те привлекательные певческие уловки и интонации, которым, научила ее сама природа.

Хотя слух у нее был изумительный, она не обладала подлинной музыкальной одаренностью. Во всем, что не касалось чисто материальных благ, она была тупицей, а пела (Свенгали далеко не сразу понял природу ее голоса) так же естественно, как щебечут птицы, как свистит певчий дрозд, — от избытка здоровья, молодости и веселого настроения. Этим же объяснялась и ее красота — задорная и манящая.

Она старалась изо всех сил, упражнялась, когда только могла, и пела до хрипоты, недосыпая и недоедая. Он становился все более грубым, нетерпеливым и придирчивым, обдавая ее холодом, и в ответ она, конечно, полюбила его с еще большим пылом, а чем сильней была ее любовь к нему, тем чаще она нервничала и тем хуже пела. У нее пропал голос, она стала фальшивить, ее попытки вокализировать производили почти столь же гнетущее впечатление, как и пение Трильби. Тогда он окончательно охладел к уроками: стал обрушиваться на нее лавиной праведного гнева, ругался, пинал ее, щипал своими длинными костлявыми пальцами, пока она не начинала плакать навзрыд еще горестнее, чем Ниобея. В довершение всего он занимал у нее деньги, брал по целых пять франков, не гнушаясь и более мелкой монетой, но никогда не возвращал ни гроша. Свенгали запугивал ее и мучил до тех пор, пока она чуть не рехнулась от любви к нему и, чтоб доставить ему минутное удовольствие, готова была выпрыгнуть из окошка шестого этажа его мансарды!

Он не изъявил к этому желанья — ему это не пришло в голову и вряд ли доставило бы удовольствие. Но в одно прекрасное субботнее утро он взял ее за шиворот и вытолкал за дверь, пригрозив ей строго-настрого не сметь попадаться ему на глаза, а не то он обратится в полицию, — для таких, как Замарашка Мими это было ужасной угрозой!

Ведь все эти пятифранковики, которыми она старалась оплатить свои уроки пения, так негаданно свалившиеся ей на голову, появлялись у нее не за то, что она всего лишь позировала художникам, не правда ли?

И вот «Иерусалимская ласточка с глазами газели» вернулась к разбитому корыту — серенькая пташка парижских трущоб, с помятыми крылышками и разбитым сердцем, — а петь она больше не могла, как не поют воробьи или сороки, — перестала петь навсегда.

Но довольно о бедняжке Онорине.

На следующее утро после ее изгнания Свенгали проснулся у себя на чердаке со страстной жаждой приятно провести денек — было воскресенье, и погода стояла чудесная.

Он дотянулся до жилета и штанов, валявшихся на полу, и высыпал содержимое их карманов на рваное одеяло: ни серебра, ни золотых, ничего, кроме нескольких мелких монет, которых едва хватило бы на весьма скудный утренний завтрак!

Накануне он обобрал Джеко и истратил за одну ночь все его деньги (целых десять франков) на кутеж, в котором Джеко не принимал участия. Он не мог придумать, у кого бы еще занять, кроме как у Билли, Таффи и Лэрда: последнее время он редко бывал у них и давно их не грабил.

Поэтому он напялил на себя одежду и, всмотревшись в осколок тусклого зеркальца, нашел, что хотя лоб его, пожалуй, чист, но глаза и виски помяты и чем-то сильно запачканы. Налив чуточку воды из маленькой кружки в мисочку, он обмотал вокруг грязного указательного пальца уголок носового платка, осторожно помочил его и вытер лицо. Считая, что руки могут обойтись без мытья еще день-два, он запустил пальцы в свою косматую черную гриву, откинул ее за уши и придал ей волнистый изгиб, который ему очень нравился (и крайне не нравился его приятелям-британцам). Затем он надел берет, накинул плащ и вышел на залитые солнцем улицы, всей грудью вдыхая аромат весны, свободу и светлую радость этого воскресного майского утра в Париже.

Он застал Маленького Билли в небольшой цинковой ванне, орудовавшего мылом и губкой. Это зрелище так озадачило и заинтересовало его, что на минуту он даже позабыл, зачем пришел.

— Господи! На кой черт вы это делаете? — спросил он на ломаном немецко-французском диалекте.

— Делаю что? — спросил Маленький Билли на своем франко-английском.

— Сидите в воде и забавляетесь куском мыла и губкой?

— Да просто стараюсь стать чистым!

— Ах, вот что! А как же вы делаетесь грязным?

На этот вопрос Маленький Билли не мог найти сразу подходящего ответа и продолжал заниматься омовением, отфыркиваясь и брызгаясь, с энергией, свойственной англичанам, а Свенгали долго и оглушительно смеялся, глядя, как маленький британец «пытается стать чистым»!

Когда Билли наконец достиг желанного предела чистоты, возможной при данных обстоятельствах, Свенгали попросил у него взаймы двести франков, и Билли дал ему пять.

Удовольствовавшись этой суммой за неимением лучшего, Свенгали спросил, когда Маленький Билли намерен «чиститься» снова, так как он хотел бы присутствовать и посмотреть еще раз, как это делается.

— Завтра утром я к вашим услугам, — сказал Маленький Билли, отвешивая почтительный поклон.

— Что? И в понедельник тоже? Вы моетесь каждый день?

Громко смеясь, он выкатился из комнаты и смеялся на всем протяжении своего пути до улицы Сены, где жил Таффи, которого он решил сначала позабавить рассказом о чудаке Билли, радеющем о своей чистоте, а затем перехватить у Знатного Малого еще франков пять, а то и десять.

Как, вероятно, догадался читатель, он застал Таффи тоже в ванне. У Свенгали сделались конвульсии от смеха, он корчился, кривлялся, хватался за бока и тыкал пальцем в огромного голого бритта, пока, наконец, Таффи не оскорбился и не вышел из себя.

— Какого черта вы гогочете, свинтус вы этакий! Хотите, чтобы я вас за окошко вышвырнул? Грязная швабра! Погодите-ка! Я вам намылю голову!

И Таффи выскочил из ванны. Он выглядел, как Геркулес в пылу праведного гнева. Свенгали струсил и обратился в бегство.

— Проклятье! — восклицал он на ходу, кубарем скатываясь вниз по узкой лестнице отеля «Сена». — Ну и дубина! Мерзкий грубиян! Безмозглый, тупой британец, черт бы его побрал!

Он приостановился в раздумье.

«Надо бы сходить теперь к шотландцу на площадь святого Анатоля за вторым пятифранковиком. Но пережду немного, чтобы он успел помыться и просохнуть!»

Свенгали зашел перекусить в молочную на улице Клопэн-Клопан и там, чувствуя себя в безопасности, хохотал долго и неудержимо.

Два голых англичанина — большой и маленький — в один и тот же день «стараются стать чистыми»!

Он самодовольно считал, что поступает разумнее их, и, со своей точки зрения, возможно, был прав: ведь за одну неделю можно выпачкаться не меньше, чем за целую жизнь, так стоит ли из-за этого волноваться? К тому же, если вы достаточно чистоплотны для тех, кто вас окружает, быть более чистоплотным, чем они, — невежливо, бестактно и глупо.

Как раз в ту минуту, когда Свенгали собирался постучать в дверь к Лэрду, по лестнице из мастерской Дюрьена спускалась Трильби. У нее был измученный вид, глаза с покрасневшими веками были обведены темными кругами, лицо, усыпанное веснушками, побледнело.

— Вы чем-то опечалены, мадемуазель? — спросил он.

Она отвечала, что страдает от невралгии, которой часто подвержена. Боль в глазах нестерпима и обычно длится целые сутки.

— Может быть, я смогу вас вылечить. Зайдемте сюда.

Если в это утро Лэрд и наслаждался омовением, то на сегодня оно, очевидно, было уже закончено. Он прихлебывал кофе собственного приготовления и закусывал хлебом с маслом. При виде страданий бедной Трильби он искренне огорчился и стал угощать ее виски, кофе и имбирными пряниками, но она к ним и не притронулась.

Свенгали усадил ее на диван, поместился напротив и велел ей смотреть прямо ему в глаза.

— Глядите пристальна на белки моих глаз!

Затем он начал слегка поглаживать ей лоб, щеки и затылок. Вскоре веки ее сомкнулись и на лице появилось спокойное выражение. Через некоторое время, приблизительно спустя четверть часа, он осведомился не болят ли у нее глаза по-прежнему.

— О, почти совсем не болят, месье! Это такое райское счастье!

Еще через несколько минут он спросил Лэрда, знает ли тот немецкий язык.

— Достаточно, чтобы понимать, — ответил Лэрд, проживший целый год в Дюссельдорфе. Тогда Свенгали сказал ему по-немецки: «Смотрите: хоть она и не спит, но открыть глаза не сможет. Спросите-ка ее».

— Вы спите, мисс Трильби? — осведомился Лэрд.

— Нет.

— Тогда откройте глаза и взгляните на меня.

Она попробовала открыть глаза, но не смогла и сказала об этом.

Тогда Свенгали снова сказал по-немецки:

— Она не сможет рта раскрыть. Спросите ее.

— Отчего вы не можете открыть глаза, мисс Трильби?

Она попыталась заговорить, но напрасно.

— Она не сможет встать с дивана. Попросите-ка ее встать.

Трильби не откликнулась — она была безгласна и недвижима.

— А теперь я освобожу ее, — сказал Свенгали.

И, о чудо! она вскочила с места, всплеснула руками и воскликнула: «Да здравствует Пруссия! Я выздоровела!» В благодарность она схватила руку Свенгали и поцеловала, а он осклабился, обнажив свои большие желтые зубы, и хрипло вздохнул, закатив к небу мутноватые белки своих больших черных глаз.

Побегу скорей позировать Дюрьену. Чем мне отблагодарить вас, месье? Вы вылечили меня!

— Да, мадемуазель, я вылечил вас и взял вашу боль себе, теперь она у меня в локте. Но она мне мила, ибо она ваша. Каждый раз, как вы будете страдать от нее, вы станете приходить ко мне на улицу Тирлиар, дом номер двенадцать, на шестой этаж, и я буду лечить вас и брать вашу боль себе.

— О, вы чересчур добры! — И от радости она завертелась на месте волчком, громко выкрикивая: «Кому молока!» Стены студии содрогнулись, а рояль гулко и торжественно откликнулся на ее возглас.

— Что это вы кричите, мадемуазель?

— Так кричат молочницы в Англии.

Это великолепный возглас, мадемуазель, прекраснейший возглас! Он исходит из глубины души, его издает весь ваш организм, и он звучит как музыка в устах ваших. Ваш голос подобен голосу Альбони — voce sulle labbre[10]. Великолепный голос — воистину крик души!

Трильби вспыхнула от удовольствия и гордости.

— Да, мадемуазель! Я знаю только одного человека на свете, который обладает столь же мощным голосом, как ваш. Даю вам честное слово.

— Кто же это? Вы сами, месье?

— Увы, нет, мадемуазель, я лишен этого счастья. К сожалению, у меня нет голоса… Это официант в кафе «Ротонда» в Палэ Руаяль. Когда ему заказывают кофе, он произносит «Бум» глубочайшим басом. У него бассо профундо, он берет ля первой октавы — феноменально! Как пушечный выстрел! У пушки тоже мощный голос, мадемуазель. За это он получает тысячу франков в год, так как привлекает массу клиентов в «Ротонду», где подают прескверное кофе, хотя он и стоит на три су дороже, чем в кафе «Ла Сури», что на улице Фламберж. Когда этот официант умрет, замену ему будут искать по всей Франции, а затем и по всей Германии, родине всех рослых официантов вроде него — и пушек, — но ему подобного нигде не найдут, и кафе «Ротонда» обанкротится, если только вы не согласитесь поступить на его место. Вы позволите мне осмотреть ваш ротик, мадемуазель?

Она широко разинула рот, и он осмотрел его.

— Бог мой! Нёбо вашего рта подобно куполу Пантеона, оно могло бы вместить славу всей Франции! Зев вашего рта подобен вратам собора святого Сульпиция, когда они раскрыты для верующих в день поминовения всех святых. Все ваши зубы целы? тридцать два безукоризненных английских зуба, белых как кипень, и крупных как сустав моего пальца! Ваш язычок похож на розовый лепесток, а линия вашего носа напоминает скрипку Страдивариуса — какой великолепный резонатор! В вашей прекрасной поместительной груди находятся легкие, крепкие, как кожаные мехи, а дыхание ваше благоуханно, как дыханье благородного белого оленя, возросшего на отечествённых ромашках и маргаритках! И у вас отзывчивое, мякое сердце — золотое сердце, мадемуазель, я читаю это на вашем лице!

Сердце ваше как лютня, Лишь к нему прикоснешься — Оно отзывается тотчас…

Как жаль, что при всем том вы не обладаете музыкальностью!

— Но я музыкальна, месье. Разве вы не слышали, как я пою «Бен Болта»? Почему же вы так говорите?

Свенгали на мгновение смешался. Потом он сказал:

— Когда я играю «Розамунду» Шуберта, мадемуазель, вы смотрите в другую сторону и курите папироску… Вы глядите на Таффи, на Билли, на развешанные по стенам картины или в окно на крышу Собора Парижской богоматери, но только не на Свенгали! Не на Свенгали, который глаз оторвать от вас не может и для вас играет «Розамунду» Шуберта!

— О, как красиво вы выражаетесь! — воскликнула Трильби.

— Но будьте покойны, мадемуазель, когда у вас начнет болеть голова, приходите опять к Свенгали, он снимет с вас боль и возьмет ее себе — на память о вас. И только для вас одной станет он играть сначала «Розамунду» Шуберта, а потом и песенку «Господа студенты в кабачок идут» — ведь это веселее! И вы не будете ни видеть, ни слышать, ни думать ни о ком, кроме Свенгали, Свенгали, Свенгали!

Почувствовав, что его красноречие возымело желаемый эффект, он решил немедленно уйти, дабы ничем его не нарушить. Поэтому он склонился над красивой веснушчатой рукой Трильби, приложился к ней губами, а затем с поклоном покинул студию, даже не попытавшись раздобыть предвкушаемый пятифранковик.

— Чудаковатый он какой-то, правда? — сказала Трильби. — Он напоминает мне большого голодного паука, и в его присутствии я чувствую себя мухой. Но он вылечил меня, он вылечил меня! Ах, вы себе представить не можете, как мне бывает больно!

— И все же на вашем месте я не стал бы связываться с ним, — сказал Лэрд. — Лучше терпеть любую боль, чем вылечиваться таким неестественным путем, да еще с помощью такого человека! Я уверен, что Свенгали — плохой человек. Он вас загипнотизировал — вот что он сделал! Это месмеризм. Я частенько об этом слышал, но никогда не видел, как это происходит. Вас подчиняют чужой воле и затем делают с вами все, что заблагорассудится: заставляют лгать, убивать, грабить — что угодно! А когда хотят от вас отделаться — могут в придачу принудить вас к самоубийству! При одной мысли об этом страшно становится!

Лэрд произнес свою тираду очень серьезно, торжественно, в необычной для себя манере — он был потрясен, и его впечатлительность только усугубляла все происшедшее. Он почти пророчествовал.

Дрожь пробежала по спине Трильби при его словах. Она была чрезвычайно восприимчива, как вы могли в этом убедиться, ибо мгновенно поддалась гипнотическому влиянию Свенгали. Она отправилась позировать Дюрьену (которому ни словом не обмолвилась о том, что с ней было), и целый день ее преследовало воспоминание о черных глазах Свенгали и о прикосновении его липких грязных пальцев к ее лицу, — в ней росло отвращение к нему и ужас.

«Свенгали, Свенгали, Свенгали!» — неотступно звучало в ее мозгу и отдавалось в ушах, подобно магическому заклинанию, постепенно становясь почти столь же нестерпимым, как и головная боль. Она чувствовала себя как бы во власти какого-то колдовства.

«Свенгали, Свенгали, Свенгали…»

Наконец она обратилась к Дюрьену с вопросом, знаком ли он с ним.

— Еще бы! Знаю ли я Свенгали!

— А что ты о нем думаешь?

— Когда он помрет, на свете будет одним прохвостом меньше!

У КАРРЕЛЯ

Студия, или школа живописи, Карреля помещалась на улице Нотр Дам де Потирон де Сен-Мишель, в глубине огромного двора. Множество больших грязных окон выходило на север, и свет небесный заливал вереницу больших грязных мастерских.

Студией Карреля называлась самая огромная и наиболее грязная из них, где учились тридцать или сорок молодых художников. Они рисовали с натуры или писали маслом ежедневно, кроме воскресений, с восьми утра до полудня, а после перерыва еще часа два. А субботы посвящали необходимой чистке сих авгиевых конюшен.

Натурщики и натурщицы чередовались еженедельно.

Одну неделю рисовали натурщиков, другую — натурщиц, и так в течение всего года.

Печь, помост для натуры, табуретки, ящики, около полусотни крепко сколоченных приземистых стульев, пара мольбертов и множество досок для рисования составляли необходимую обстановку.

Бесчисленные карикатуры и шаржи углем и мелом покрывали стены, разукрашенные также мазками бесчисленных палитр. Многоцветная гамма красок была весьма приятной для глаз.

За свободное пользование мастерской и натурой каждый ученик платил по десять франков в месяц и вносил деньги старосте, который являлся ответственным лицом. Кроме того, согласно обычаю, новичкам полагалось при поступлении в студию — при своем «посвящении в ученики» — устраивать для своих товарищей угощение, состоявшее из пунша и пирожных, что обходилось в тридцать, а то и пятьдесят франков.

По пятницам Каррель (знаменитый художник, представительный, элегантный, изысканно вежливый, с вполне заслуженной красной ленточкой Почетного легиона в петлице) появлялся в студии на два-три часа и обходил своих учеников, задерживаясь у каждой рисовальной доски или мольберта на несколько минут, причем, если ученик был прилежным и многообещающим, — минут на двадцать и даже более.

Делал он это из бескорыстной любви к искусству, отнюдь не из личной выгоды, и в полной мере заслуживал то глубокое уважение, которое питала к нему вся эта непочтительная и крайне бесшабашная компания, состоявшая из самых разношерстных людей.

Среди них были и пожилые, их называли «седобородыми», которые рисовали и писали маслом уже лет тридцать. Они знавали других маститых художников, помимо Карреля, и могли нарисовать или написать человеческий торс почти столь же хорошо, как Тициан или Веласкес, но не могли нарисовать или написать ничего другого и застревали у Карреля на всю жизнь.

Были тут молодые люди, которым года через два или лет через пять-шесть, а то и через десять — двадцать, суждено было оставить свой след в искусстве и стать такими же большими художниками, как и сам мэтр. Были и другие — явные неудачники, предназначенные для прозябания в неизвестности, которых ожидали в будущем больницы, ночлежки, река или морг, а то и еще хуже: котомка безвестного бродяги и даже унылое времяпрепровождение за прилавком отцовской лавчонки.

Беспечная молодежь, буйная, веселая богема, бойкие на язык парижане, проказники, остряки, задиры! Ленивые и прилежные ученики, дурные и хорошие, чистоплотные и неряшливые (в большинстве случаев последние) — всех их объединял некий дух солидарности. Чувствуя себя членами одной корпорации, они работали вместе дружно и весело и, если их просили об этом, весьма охотно помогали друг другу бескорыстным советом художника, хотя и делали это в весьма нелестных выражениях.

Прежде чем стать членом этого братства, Маленький Билли посещал года три-четыре одну из художественных школ в Лондоне, рисовал карандашом и писал маслом с натуры, а также с античных статуй в Британском музее, поэтому он не был новичком в своем деле.

Когда в одно прекрасное утро, в понедельник, он пришел в студию Карреля, то чувствовал себя сначала робко и не в своей тарелке. У себя, в Англии, он усиленно изучал французский язык, довольно прилично читал и писал, и даже мог кое-как изъясняться на нем, но французская речь, которая звучала в этой парижской мастерской, была совершенно не похожа на тот официальный, приглаженный язык, давшийся ему с таким трудом. Учебник, которым он пользовался, не годился для Латинского квартала.

По совету Таффи — ибо Таффи уже работал под эгидой Карреля — Маленький Билли вручил старосте огромную сумму в шестьдесят франков на всеобщее угощение. Этот щедрый жест произвел чрезвычайно благоприятное впечатление и ослабил то предубеждение, которое могло возникнуть в силу элегантности, вежливости и безупречной чистоплотности Маленького Билли. Ему отвели место, дали мольберт и рисовальную доску. Он пожелал работать стоя и начать с зарисовки мелом. Натурщика поставили в позу, и в полном молчании все принялись за дело. Утро понедельника всегда и повсюду кажется немного хмурым. Во время десятиминутного перерыва для отдыха несколько учеников подошли посмотреть на рисунок Маленького Билли. С первого же взгляда они поняли, что он владеет своим ремеслом, и преисполнились к нему уважением.

Природа одарила его необычайно „легкой рукой“ — даже двумя, ибо он с одинаковым умением и ловкостью пользовался ими обеими. Благодаря предварительной практике в лондонской художественной школе он полностью исцелился от неуверенного, робкого туше, часто изобличающего руку начинающего художника и остающегося на всю жизнь у художника-дилетанта. Легчайшие, самые небрежные из его карандашных набросков отличались завидной точностью и неподражаемым обаянием, присущим одному ему, — узнать их автора можно было с первого же взгляда. Его туше, или, иными словами, прикосновение к бумаге или полотну, напоминало собой прикосновение Свенгали к клавиатуре рояля и было также единственным в своем роде.

С приближением полуденного перерыва начались попытки завязать разговор, разбить лед молчания. Ламберт — юноша с необыкновенно веселым лицом — первым нарушил тишину, произнеся на ломаном английском языке следующее замечание:

— Видали ли вы старые туфли моего отца?

— Я не видел, старых туфель вашего отца.

Последовала пауза, а затем:

— Не видели ли вы старой шляпы моего отца?

— Я не видел старой шляпы вашего отца.

Потом кто-то сказал по-французски:

— Я нахожу, что у него красивая голова, у этого англичанина. А вы, Баризель?

— Но почему глаза у него как две плошки?

— Да потому что он англичанин!

— А почему у него рот, как у морской свинки, — два огромных зуба торчат спереди?

— Да потому что он англичанин.

— А почему у него спина такая прямая, будто он проглотил Вандомскую колонну еще со времен битвы под Аустерлицем?

— Да все потому, что он англичанин!

И так далее, пока все воображаемые недостатки внешности Маленького Билли не были перечислены. Затем:

— Папелар!

— Что?

— Мне хотелось бы знать, читает ли англичанин молитвы перед сном?

— Спроси-ка его!

— Сам спроси!

— Хотел бы я знать, есть ли у англичанина сестры, и если есть, сколько их, какого они возраста и пола.

— Спроси-ка его.

— Сам спроси!

— А я хотел бы услышать во всех подробностях историю первой любви англичанина, а также, каким образом он потерял свою невинность.

— Спроси-ка его! — и т. д. и т. д.

Маленький Билли, чувствуя, что является предметом этой беседы, стал несколько, нервничать. Вскоре с вопросом обратились прямо к нему.

— Скажите-ка, англичанин!

— Что? — отозвался Билли.

— Есть у вас сестра?

— Да.

— Она похожа на вас?

— Нет.

— Как жаль! А она читает на ночь молитвы?

Гневный огонек зажегся в глазах Маленького Билли, щеки его вспыхнули, и сия попытка вступить с ним в дружеские отношения и завязать первое знакомство была оставлена.

Вскоре Ламберт сказал:

— А не устроить ли нам «лестницу» англичанину?

Маленький Билли, заранее предупрежденный, хорошо знал, что это за испытание.

Новичка привязывали к лестнице и носили по двору, а если ему это было не по душе, то в придачу его поливали водой из насоса.

В следующий перерыв ему объяснили, что он должен покориться, и приготовили лестницу (ею пользовались чтобы доставать всякие предметы с высоких стеллажей, расположенных вдоль стен мастерской).

Маленький Билли улыбнулся подкупающей улыбкой и разрешил привязать себя с обезоруживающим добродушием, и потому они решили, что это вовсе не забавно, и сразу же отвязали его — таким образом, он не подвергся испытанию лестницей.

Таффи тоже избежал этого, но иным путем. Когда окружающие вознамерились подступиться к нему, он схватил первого же попавшегося из них и, размахивая им, как палицей, сокрушил столько студентов и заодно столько мольбертов, рисовальных досок и устроил такое ужасающее побоище, что все в мастерской возопили хором: «Мир! Мир!»

Затем Таффи проделал удивительнейшие, силовые трюки, показав себя при этом таким геркулесом, что память о нем жила в студии Карреля много лет, — он превратился в легенду, сказание, миф! И теперь еще говорят (там, где кое-что сохранилось от традиций Латинского квартала), что э тот человек гигантского роста швырял, бывало, по студии старосту и натурщиков, как бильярдные шары, пуская в ход одну левую руку!

Но вернемся к Маленькому Билли. Как только пробило двенадцать часов дня, появились пирожные и пунш (они выглядели превкусно), и все пришли в прекрасное настроение.

Пирожные были трех сортов — ромовые бабы, бисквиты и трубочки с кремом, по три су за штуку. Нет лучших пирожных во всей Франции, нет таких и в Латинском квартале, где они не хуже, чем в других местах; насколько я знаю, нет лучших пирожных во всем мире! Начинать следует с мадленов — жирных и тяжеловатых бисквитов, потом перейти к трубочкам с кремом, а заканчивать саваренами, круглыми, как бублики, воздушными и насквозь пропитанными ромом. Затем следует, безусловно, остановиться.

Пунш был очень теплым, очень сладким и ничуть не крепким.

На средину мастерской вытащили помост для натуры, на него поставили стул для Маленького Билли, который проявил себя перед этим как весьма любезный и гостеприимный хозяин. Сначала он угостил старосту, а потом и всех остальных, включая натурщика.

Наконец, как раз в ту минуту, когда он собирался угоститься сам, его попросили спеть какую-нибудь английскую песню. После некоторых уговоров он спел песенку про веселого испанского кабальеро, который отправился петь серенаду своей возлюбленной (и про веревочную лестницу, и про пару чужих мужских перчаток, обнаруженных веселым кабальеро, когда он наконец забрался к своей возлюбленной в спальню), — песенка была весьма незатейливая, но самая комичная из всех, что он знал. Состояла она из четырех куплетов, и каждый из них тянулся довольно долго. Для французских слушателей она звучала совсем не комично, тем более что Маленькому Билли не очень-то удавались шутливые песенки даже с точки зрения английской аудитории.

Все же после каждого куплета ему бурно аплодировали. Когда он кончил петь, его спросили, уверен ли он, что спел все целиком, ничего не пропустив, и выразили свое глубокое сожаление, когда он ответил утвердительно, а затем все студенты, один за другим, сидя верхом на стуле и держась за спинку обеими руками, промчались галопом с самым серьезным видом вокруг трона, на котором восседал Маленький Билли. Это была самая странная из всех виденных им процессий и так насмешила его, что он смеялся до слез и не смог уже ничего ни выпить, ни съесть.

Затем он снова обнес всех пуншем и пирожными и взялся уже сам за стакан, но в это время Папелар сказал:

— Не знаю, как все остальные, но лично я нахожу, что в голосе у англичанина есть что-то благородное и симпатичное, что-то трогательное, что-то такое…

Бушарди подхватил:

— Да, да, что-то такое! Вот именно! Не правда ли, друзья? Папелар подобрал удачное словцо, чтобы описать голос англичанина. Умница этот Папелар!

Хор голосов отозвался:

— Правильно, правильно! У него талант к правильным определениям, у Папелара! А ну-ка, англичанин! Повторите-ка эту красивую песню! Мы все просим вас об этом.

Маленький Билли охотно согласился и имел еще больший успех, а они снова промчались галопом вокруг него, но уже в другую сторону и гораздо быстрее. Маленький Билли захлебнулся от смеха, он хохотал до слез!

Тогда Дюбоск сказал:

— Я нахожу, что в английской музыке есть нечто пленительное и волнующее, нечто захватывающее. А вы, Бушарди?

— Ну еще бы, — оживился Бушарди, — но меня больше всего восхищают слова — в них есть страсть и романтика: «О, эти перчатки, эти перчатки — они вовсе не мои!» Мне непонятен смысл песни, но мне страшно нравится в ней что-то такое!.. Просим вас, англичанин, еще разок — все четыре куплета.

И он пропел песню в третий раз, все четыре куплета, пока они неторопливо пили, ели и курили, поглядывая друг на друга и покачивая головами в знак одобрения, особенно в некоторых местах: «Как хорошо! Прекрасно!», «Ах, как удачно!», «Восторг!», «Великолепно» — и т. д. и т. д. Ибо, воодушевленный успехом и стараясь изо всех сил, он превзошел самого себя, желая подчеркнуть жестами и интонациями весь комизм песенки, невзирая на то, что ни один из его слушателей и понятия не имел, о чем, собственно, он поет.

Это было очень жалкое зрелище.

И только пропев песенку в четвертый раз, он наконец догадался, что все это было шуткой, объектом которой был он сам, и что от роскошного пиршества ему не досталось ни крошки, ни капли.

Старая басня о вороне и лисице! Но надо отдать ему справедливость — он хохотал от души вместе со всеми остальными, как если б сам был в восторге от этой шутки, а когда человек относится к шуткам подобным образом, вскоре над ним перестают смеяться и оставляют в покое раз и навсегда. Это почти столь же выгодно, как и обладать таким же ростом, как Таффи, у которого голубые глаза мгновенно загорались гневом.

Таковы были первые шаги Маленького Билли в той самой студии Карреля, где в дальнейшем он провел столько счастливых дней и приобрел множество искренних друзей.

Самый пожилой из «седобородых» не мог бы припомнить более популярного ученика из всех, что учились в студии, ни более приветливого, дружелюбного, веселого, общительного, чуткого и, безусловно, ни одного более одаренного, чем наш Маленький Билли.

Каррель уделял ему каждый раз по меньшей мере минут пятнадцать и нередко приглашал его к себе, в собственную свою мастерскую. Часто к концу недели у мольберта Маленького Билли собирались студенты, с восхищением наблюдая, как он работает.

— Молодчина этот англичанин! Уж он-то по-настоящему грамотный художник!

Таков был общий приговор, вынесенный Маленькому Билли в студии Карреля, и более лестной похвалы я не могу себе представить.

Несмотря на свой юный возраст (ей было семнадцать или восемнадцать лет), несмотря на свое отзывчивое сердце (такое же, как у Маленького Билли), Трильби отдавала себе очень трезвый и ясный отчет во всем, что касалось ее вкусов, наклонностей или привязанностей. Она прекрасно знала, чего, собственно, ей хочется, и никогда подолгу над этим не раздумывала.

В тот первый свой визит в мастерскую на площади св. Анатоля ей понадобилось всего пять минут, чтобы прийти к выводу, что это самая приятная, милая, неподдельно веселая мастерская во всем Латинском квартале, да и за его пределами, а обитатели мастерской все вместе и каждый в отдельности пришлись ей по душе более, чем кто бы то ни было из тех, кого она доселе встречала.

Во-первых, они были англичане, а она любила слушать свой родной язык и говорить на нем. Он будил в ней светлые воспоминания, милую память о раннем детстве, о родителях и о старом домашнем очаге, каким бы он ни был, вернее о многих домашних очагах, ибо ее родное семейство переселялось с места на место бесчисленное количество раз, перелетало из одного бедного гнезда в другое. О'Фиррэлы воистину были перелетными птицами!

Она горячо любила своих родителей, и надо сказать что при всех своих недостатках они обладали многими достоинствами — такими, какие часто сопутствуют подобным недостаткам: обаянием, жизнерадостностью, отзывчивостью, сердечной теплотой, постоянным желанием нравиться и великодушной щедростью, при которой люди не всегда последовательны и подчас делятся последним грошем, забывая отдавать долги!

У нее было много знакомых художников среди англичан и американцев, и она часто позировала им для головы и рук; но, с ее точки зрения, никто из них не мог сравниться в отношении вежливых манер и располагающей внешности с доблестным, могучим Таффи, или с веселым, добродушным Лэрдом, или с изысканным, очаровательным и элегантным Маленьким Билли. Она решила видеться с ними как можно чаще, стать своим человеком у них в мастерской и постараться быть во всем полезной ее обитателям. Не будучи ни в коей мере ни самонадеянной, ни застенчивой, она тем не менее не сомневалась в силе своих чар и была уверена, что сумеет, если захочет, стать и полезной и приятной.

С этой целью она первым долгом одолжила у папаши Мартина (он владел несколькими комплектами орудий своего ремесла) корзинку, фонарь и палку для Таффи, но боялась, что, возможно, последний обиделся на нее за ее опрометчивое замечание по поводу его картины.

Время от времени, не слишком часто, чтобы не показаться назойливой, она испускала свой боевой клич у дверей мастерской и, входя, любезно осведомлялась о здоровье ее обитателей. Затем она садилась, поджав под себя ноги, на помост, съедала свой обычный бутерброд с сыром, выкуривала папиросу и «проводила с ними минутку», по ее выражению. Она рассказывала им новости Латинского квартала, касающиеся их собратьев по искусству. У нее всегда был про запас ворох разных историй о других художниках и, справедливости ради, нужно сказать, что рассказы ее бывали всегда незлобивыми и, по всей вероятности, правдивыми, во всяком случае когда дело касалось ее самой. Она передавала необычайно точным, своеобразным и презабавным языком всяческие эскапады, затеи и шалости своих знакомцев. Но достаточно было малейшей тени озабоченности или скуки на лице у одного из ее трех друзей, как она немедленно удалялась.

Вскоре ей представилась возможность быть не только приятной, но и полезной. Например, если им нужен был какой-нибудь костюм, она знала, где его одолжить, взять напрокат или купить по дешевке. Она доставала по сходной цене разные ткани и превращала их в драпировки или женскую одежду любого рода по мере надобности, позируя для Таффи как возлюбленная тореадора (испанскую мантилью смастерила она сама) и для Лэрда как бедная горемычная швейка, готовая утопиться в Сене. Позировала она и для Билли в качестве французской красавицы крестьянки. Он писал с нее эскизы для своей ставшей теперь такой знаменитой картины «Девушка у колодца».

Она штопала их носки и чинила им костюмы, заботясь о том, чтобы все было отлично постирано и выутюжено у ее приятельницы мадам Буасс, в прачечной на улице Келья св. Петрониля.

А когда им приходилось туго и необходимо было достать денег для какой-нибудь небольшой увеселительной поездки в Фонтенбло или Барбизон на два-три дня — выручала их опять та же Трильби. Она относила их часы и булавки для галстуков в ломбард на улице Кладезь Любви и раздобывала необходимую сумму.

Конечно, ей щедро платили за эти маленькие услуги, которые она оказывала с такой любовью и удовольствием, — платили слишком щедро, по ее мнению. Она действительно предпочла бы делать все это просто по дружбе, не за деньги.

Таким образом, в короткий срок она стала «персона грата» в мастерской трех англичан, солнечное, неизменно желанное воплощение цветущего здоровья, обаяния, жизнерадостности и непоколебимого добродушия, готовая сделать все на свете, чтобы угодить своим любимым «англиш», как называла их мадам Винар, красивая консьержка с пронзительным голосом, которая почти ревновала их к Трильби, ибо была тоже всей душой привязана к «англишам», как и сам господин Винар с маленькими Винарами.

Она знала, когда можно поболтать и посмеяться, а когда лучше держать язык за зубами, и являла собой столь приятное зрелище, когда сидела, скрестив ноги, на помосте для натуры, штопая носки Лэрда или латая его прожженные табаком штаны, что все трое охотно рисовали ее. Один из этих рисунков (акварель Маленького Билли) на днях продали у торговца картинами Кристи за такую баснословную сумму, что я не смею ее назвать. Маленький Билли сделал этот этюд за один присест.

Если на дворе шел дождь и они решали обедать дома, она сама покупала необходимое и стряпала еду, сама накрывала на стол и даже приготовляла салат. Она была лучшим «салатистом», чем Таффи, лучшим поваром, чем Лэрд, и лучшим поставщиком продуктов, чем Билли. На ее лице отражалось тогда такое беспредельное трепетное счастье, что больно было смотреть на нее! Три британских сердца растроганно понимали, о каком одиночестве, бездомности и неосознанном чувстве деклассированности свидетельствует ее пылкая, наивная, полудетская привязанность к ним. Без сомнения, именно в силу этого при всей интимности их отношений между ними не было и намека на флирт или влюбленность в какой бы то ни было форме — их связывала просто крепкая, преданная дружба. Если б она была сестрой Билли, к ней не могли бы относиться с большим уважением. А ее глубокая благодарность за это непривычное для нее отношение была во много крат выше и сильнее любой страсти, которую она когда-либо испытывала. Как прелестно сказал добряк Лафонтен:

Примером мог служить сей дружеский союз…

А главное, их беседы! Они звучали для нее, как возвышенные речи олимпийских богов, только были более земными, и она всегда их понимала. Ибо была очень умна, несмотря на свою полную необразованность, а кроме того, она горела желанием учиться — новым для себя желанием.

Поэтому они ссужали ее книгами английских авторов: Диккенс, Теккерей, Вальтер Скотт. Она зачитывалась ими в молчанье ночи, в одиночестве своей мансарды на улице Пусс Кайу, и перед ней открывались новые миры. С каждым днем она чувствовала себя все более англичанкой, и это шло к ней.

Трильби, говорящая по-английски, была совершенно другим человеком, чем Трильби, говорящая по-французски. Английский язык Трильби был приблизительно тот, каким говорил ее отец, высокообразованный человек. В говоре ее матери-шотландки, хотя и полуграмотной женщины, полностью отсутствовал тот неуклюжий оттенок, которым отличается речь многих англичанок-простолюдинок, — она хорошо выговаривала букву «х» и не путала «о» с «э».

Французский язык Трильби был языком Латинского квартала — остроумном, своеобразным, живописным, отнюдь не грубым, но едва ли в нем была хотя бы одна фраза, не изобличающая в ней безнадежную, безусловную «не даму из общества»! Речь ее звучала забавно, не будучи вульгарной, но была, пожалуй, подчас чересчур забавна!

Она пользовалась за обедом ножом и вилкой, как хорошо воспитанная англичанка, следуя, конечно, примеру своего отца. Бывая одна в их обществе, она держалась как подлинная леди. Странно было видеть ее в чепчике и переднике гризетки, хотя это и шло к ней. Вот и все, что можно сказать об ее английском воспитании.

Но стоило появиться в мастерской одному-двум французам, как она мгновенно преображалась и становилась совсем другой Трильби — такой смешной и острой на язык, что трудно было решить, которая из двух более привлекательна.

Следует признать, что у нее были и свои недостатки — так же как и у Билли.

Например, она терзалась невыносимой ревностью, если в мастерскую приходила какая-либо другая женщина — позировать, чистить, мыть, подметать, словом, делать что бы то ни было. Она ревновала даже к грязной, подвыпившей старушенции, которая пришла позировать Таффи для его картины «Утопленницу вытащили».

— Ведь позировать могла бы я сама!

При этом Трильби сердилась и дулась — но недолго, оскорбленная в своих лучших чувствах бедная страдалица, готовая простить сама и быть в свою очередь прощенной.

Она с готовностью отказывалась от работы с другими художниками, только бы почаще приходить позировать для своих друзей англичан. Даже Дюрьен имел серьезные основания быть ею недовольным.

Кроме того, она была требовательной в своей привязанности: ей хотелось, чтобы ей постоянно твердили, что ее любят, и она делала обязательно все по-своему, даже когда штопала носки или пришивала пуговицы, что, конечно, являлось довольно невинным упрямством. Но когда дело касалось кройки и шитья подвенечного платья для невесты очередного тореадора, это упрямство выводило Лэрда из себя.

— Откуда ей знать о невестах тореадоров и об испанских подвенечных платьях? — возмущенно вопрошал он, как если б, будучи сам тореадором, он отлично в этом разбирался! Такова была отрицательная черта в характере нашей неотразимой Трильби.

В порыве дружбы она глядела на всех трех одинаково ласковым взором, но подчас, когда она позировала Таффи или Лэрду, Маленький Билли, поднимая глаза от своей работы, встречал ее серые глаза, прикованные к нему, полные невыразимой нежности, голубиной кротости и теплого, мягкого сочувствия. В ответ сердце его начинало трепетать, рука так дрожала, что он не в силах был рисовать, и как бы в полусне ему вспоминались глаза его матери, которая часто глядела на него таким же взором, когда он был ребенком, а она — молодой красавицей, чью судьбу не омрачали еще ни заботы, ни горе. И слезы, всегда готовые подступить к глазам Билли, закипали в его душе, и он с трудом удерживал их.

В такие минуты мысль о том, что Трильби приходится позировать обнаженной, вонзалась в его сердце как нож.

Правда, она не позировала без разбору, кому придется, но по-прежнему была занята у Дюрьена и у знаменитого Жерома, а главным образом у Карреля, который почти никогда не писал других натурщиц, кроме нее.

Бедняжка Трильби превосходила, к сожалению, всех натурщиц, как Калипсо превосходила своих нимф; и то ли вследствие долгой привычки, то ли в силу какого-то недомыслия или Отсутствия воображения она с одинаковым безразличием относилась к тому, одета она или нет. Нагая, она воистину не испытывала никакого стыда, то есть была в этом отношении совершенной дикаркой.

Подобно леди Годиве, она проехала бы через весь Ковентри, с той только разницей, что не придала бы этому никакого значения и, пожалуй, удивилась бы, что улицы пусты, лавки заперты, а занавески на окнах спущены, и, наверное, поглядела бы на окно Пипинг Тома и дружески кивнула ему, если б знала, что он спрятался за занавеской.

Она была совсем лишена чувства стыдливости подобного рода, так же как и была совершенно бесстрашна. Но вскоре ей было суждено познать и стыд и страх.

Кстати, здесь будет уместно упомянуть о факте, хорошо известном всем художникам и скульпторам, ваявшим или писавшим нагую модель (за исключением тех самозванцев, чья сомнительная чистота нравов, далеко не первосортная, подвергалась опасности от слишком пристального разглядывания нагого женского тела), а именно: ничто не является столь непорочным, как нагота. Сама Венера, сбрасывающая с себя покровы, чтобы взойти на помост для натуры, оставляет позади себя на полу все орудия своего арсенала, которыми возбуждала животные страсти мужчин. Ее неприкрытая нагота тем сильнее взывает к его лучшим, высшим инстинктам, чем эта нагота совершеннее. А в тех случаях, когда красота ее не идеальна (как почти всегда бывает у Венер, что позируют по найму), это такое плачевное, неприглядное зрелище в мастерской художника при ярком освещении, сконцентрированном на помосте, что сам Дон-Жуан, который может разрешить себе не углубляться в рисование, прикрыл бы глаза рукой, разочарованный, опечаленный, и поспешил бы удалиться.

Красота не имеет пола в глазах художника, поглощенного своей работой, будь то красота мужчины, женщины или райская красота ребенка, самая чарующая из всех. -

Но чаще всего именно красота женщины, прелестной женщины, бывает несовершенна всего лишь из-за отсутствия физической тренировки.

Что касается до Трильби, то художник Г., которому она позировала для его «Фрины», сказал мне однажды, что, нагая, она представляла собою зрелище, способное воспламенить сердце неприступного сэра Галлахада, отрезвить Силена, обуздать самого неистового развратника — словом, превратить современного французского живописца в Дон-Кихота! Я всецело этому верю. Лично я могу говорить лишь о той Трильби, которую видел сам: одетой и вполне благопристойной. Она никогда не позировала мне в образе Фрины, никогда не обнажалась для меня, да мне и самому никогда не приходило в голову просить ее об этом. Скорей я попросил бы разрешения у королевы испанской рисовать ее голые ноги! Но мне приходилось писать многих натурщиц в разных странах, иногда и самых известных из них. Как и Свенгали, я тоже видел Таффи в часы омовения либо у него на дому, либо в купальне на берегу Сены, и ни одна натурщица не могла бы сравниться по грации, законченности, великолепию форм с этим могучим йоркширцем, когда он сидел в ванне или загорал, как Одиссей, на солнце в купальне Генриха IV, или одним прыжком бросался в воду с трамплина в купальне Делиньи, а вокруг стояла толпа восторженно глазеющих на него французов.

Он взлетал на воздух как пружина и, проделав на фоне неба великолепное сальто-мортале, падал вниз головой, непреклонный и прямой как стрела, погружаясь в воду без единого всплеска, без единого звука, а потом выплывал на расстоянии сотни метров!

— Вот дьявол! Ну и молодчина этот англичанин, правда, а?

— Видели ли вы когда-нибудь подобный торс?

— А руки-то!

— А ноги, громы небесные! Не хотелось бы мне, чтобы такой полез со мной в драку! — и т. д. и т. д.

Omne ignotum pro magnifico![11]

Если бы наш климат позволял, мы, вероятно, ходили бы безо всякой одежды и потому, хотя мы по-прежнему убивали бы, лгали, грабили, клеветали на наших ближних, нарушали день субботиий и произносили имя господа бога нашего всуе, все-таки множество других прискорбных пороков перестало бы существовать просто в силу того, что не стало бы ничего тайного, и христианские миссионеры избавились бы от одной из своих самых непосильных задач на этой грешной земле, а Венера-Афродита (она же Асельгейя) стояла бы с протянутой рукой в одном ряду с портными, портнихами, сапожниками; и, может быть, все мы были бы сложены как Тезей или Венера Милосская, которую возвели в ранг богинь только за то, что она была так хороша!

Во всяком случае, не стало бы больше никаких наглых, коварных надувательств, искусных соблазнов, преждевременных горьких пробуждений от юношеских любовных грез, и потомству не доставались бы в наследство скрытое уродство, хилое телосложение и еще кое-что похуже!

И множество цветов, рождающихся сейчас в безвестности для того, чтобы отцвести украдкой в уединенном уголке, не радуя ничей глаз, заняли бы подобающее им место в. цветущем розовом саду. А бедной мисс Гейль, натурщице, разрешили бы пополнить свои скудные заработки преподаванием искусства быть красивой и умению красиво вести себя дочерям богатых английских буржуа в пансионе для молодых девиц у мисс Пинкертон, в местечке Мол, графство Чизвик.

Покорнейше прошу моего случайного читателя великодушно простить меня как за самую тему, так и за длинное и, наверное, никому не нужное отступление. Тем, кто, возможно, узрел повод для искреннего негодования или серьезного порицания в факте, который лично для меня всегда представлял собою нечто обыденное, понятное и не требующее доказательств, я в свое оправдание могу только сказать, что испытываю столь же глубокое, искреннее уважение и любовь к милому творению, которое, как говорят, бог создал по своему образу и подобию во имя цели, ведомой лишь ему одному.

Отнюдь не ратую я также за такие пагубные и крайние меры, как полное упразднение всех решительно одежд, будучи самым зябким из смертных и совершенно непохожим ни на мистера Тезея, ни тем более на мистера Одиссея.

Трильби приводила порой в мастерскую на площадь св. Анатоля маленького своего братика, разодетого как на светлое Христово воскресенье, в локонах и напомаженного, с тщательно вымытой рожицей и ручонками.

Это был очень привлекательный малыш. Лэрд наполнял его карманы разными шотландскими сластями и писал с него маленького испанца в картине под названием «Сын тореадора» — милого маленького испанца с голубыми глазами, льняными локонами и бело-розовым цветом лица в виде пикантного контраста смуглым его родителям.

Таффи размахивал им взамен булавы или гири, к непередаваемому восторгу мальчугана, а также качал его на трапеции и учил боксу.

А заразительная веселость его звонкого, счастливого, детского смеха (которая была как бы отголоском смеха Трильби, только октавой выше) так умиляла, трогала и восхищала их, что Таффи, едва он его слышал, приходилось принимать свой наиболее грозный вид, чтобы скрыть за ним необъяснимый прилив нежности, переполнявший его могучую грудь (из опасения, что Билли и Лэрд сочтут его мокрой курицей), но чем грознее выглядел Таффи, тем меньше боялся его малыш.

Билли написал его акварелью и подарил этот прелестный этюд Трильби, которая в свою очередь отдала его папаше Мартину, а тот — своей жене со строжайшим приказанием не продавать его под маркой «старого мастера». Увы, теперь он считается этюдом «старого мастера», и один господь ведает, в чьих он руках.

Это были счастливые дни для маленького братика Трильби, счастливые дни для самой Трильби, которая бесконечно любила его и очень им гордилась. Но самым счастливым был тот день, когда трое англишей взяли с собой Трильби и Жанно (так звали малыша) на воскресный пикник в Медонский лес и они завтракали и обедали в саду у домика лесника. Качели, театр марионеток, катанье на ослике, стрельба в цель из лука и из рогатки, попадание в гипсовые фигурки, и призы за это в виде миндальных пряников; блуждание по красивейшему лесу; ловля маленьких водяных ящериц, головастиков и лягушат; игра на дудке! Немыслимо было позабыть — хотели вы этого или нет! — Трильби, исполняющую на дудке «Бен Болта»!

В тот день она предстала перед ними в новом воплощении «как молодая девица из общества», в черном капоре и сером жакете, которые смастерила своими собственными руками.

Ее можно было принять за дочь какого-нибудь английского священнослужителя, — вид этот нарушали только просторные, тупоносые ботинки на шнурках без каблуков, — пока она не начала учить Лэрда излюбленным па канкана. Должен признаться, что когда Лэрд танцевал, он был совершенно не похож на сына почтенного, богобоязненного шотландского стряпчего.

Танцы начались после обеда, в саду, перед домом лесника; Таффи, Жанно и Билли играли соответствующую музыку на своих дудках; вскоре затанцевали все присутствующие. И было кому посмотреть на это: у лесника по воскресным дням обедало летом много посетителей.

Можно без преувеличения сказать, что Трильби, несомненно, была королевой этого бала и что в самом высшем обществе балы бывали похуже, а женщины — менее красивы!

Трильби, легко и воздушно танцующая канкан (ведь его можно танцевать по-разному), выглядела необычайно обаятельно и мило — et vera incessu patuit dea![12] — и опять-таки была презабавной, не будучи вульгарной. По грациозности (даже в канкане!) она могла бы считаться предшественницей Кэйт Воган, а по неподдельному комизму — предвестницей Нелли Фаррен.

Лэрд, старательно выделывавший па «кон-кона» (как он его называл), выглядел неописуемо смешно, и если огромнейший успех является пробным камнем для комического актера, то ни один более талантливый комик, чем он, не танцевал на сцене соло.

Вот что способны были выделывать англичане во Франции в пятидесятых годах нашего века, ухитряясь яри этом не терять чувства собственного достоинства и самоуважения, а также уважения их уважаемых друзей французов!

— Вот я каков! — приговаривал Лэрд, каждый раз как он кланялся в ответ на взрывы аплодисментов, прерывавших его выступление с разными сольными па его собственного изобретения в стиле, шотландских народных плясок, чрезвычайно увлекательных.

Однажды Лэрд заболел (очевидно, в наказание за свои прегрешения). Послали за доктором, и тот велел, чтобы подле него дежурила сиделка. Но Трильби и слышать не хотела ни о какой сиделке. Она стала сама ухаживать за больным и не смыкала глаз в течение трех суток.

На четвертый день Лэрд был уже вне опасности и перестал бредить. Доктор застал бедную Трильби спящую глубоким сном у изголовья кровати своего пациента.

Мадам Винар на пороге спальной приложила палец к губам и шепнула: «Какое счастье! Он спасен, месье доктор, прислушайтесь — он молится по-английски, этот славный юноша!»

Добрый старый доктор, не понимавший по-английски ни слова, услышал, как Лэрд слабым, приглушенным, но ясным голосом торжественно и с воодушевлением декламировал:

В таверне Трэна — буйабесс

Не суп, а чудо из чудес!

В нем снедь морская, зелень, травы,

Коренья, пряности, приправы.

— Ах, как это мило с его стороны, — воскликнул доктор, — Достойнейший молодой человек! Он благодарит небо за свое спасенье! Прекрасно! Прекрасно!

Несмотря на то, что сам он был скептиком, вольтерианцем и враждовал с церковью, добряк доктор растрогался до глубины души, ибо был стар, а потому отличался терпимостью и снисходительностью.

И после он наговорил столько приятного Трильби и по поводу этого, и по поводу ее замечательного ухода за своим пациентом, что она даже всплакнула от радости — как та темнокудрая Алиса, которую любил Бен Болт.

Хоть это и звучит весьма сентиментально, однако все это на самом деле было так, как здесь описано.

Легко понять, следовательно, почему трое англичан с течением времени стали питать к Трильби совершенно особое чувство. Им было грустно думать, что настанет день, когда этому необычному и прелестному дружескому квартету наступит конец и каждый из них расправит крылья и улетит своей дорогой, а бедная Трильби останется одна. Они даже строили планы, как ей лучше устроить свою жизнь, чтобы избежать коварных сетей и ловушек, которые, безусловно, усеют ее одинокую стезю в Латинском квартале, когда их не будет подле нее.

Трильби никогда не думала о подобных вещах, она жила сегодняшним днем, не заботясь о будущем.

На ее безоблачном небе была, однако, тень, некая зловещая фигура, постоянно встречавшаяся на ее пути, заслонявшая от нее сиянье солнца, — это был Свенгали.

Он тоже был частым гостем в мастерской на площади св. Анатоля, где ему прощали многое за его игру на рояле, особенно когда он приходил вместе с Джеко и они музицировали вдвоем. Но в скором времени выяснилось, что оба они приходят вовсе не для того, чтобы услаждать своей игрой трех англичан, а чтобы видеть Трильби, в которую им обоим вздумалось влюбиться — каждому на свой лад.

Джеко любил ее со смиренным, преданным собачьим обожаньем, с безмолвным, трогательным благоговением, и во взоре его сквозила немая мольба простить его недостойную особу, как если б единственным вознаграждением, о котором он смел мечтать, было просто вежливое слово, беглый приветливый взгляд — всего только кость, брошенная собаке.

Свенгали был более дерзким поклонником. В его раболепии таилась насмешка, его подобострастие было полно саркастических угроз, в его игривости было нечто зловещее: игра кошки с беззащитной мышкой, — отвратительной грязной кошки; назойливой, надоедливой большой кошки-паука, если такой зверь существует не только в кошмарах.

Для него было большим огорчением, что головная боль не мучает ее больше. С ней это случалось по-прежнему, но она предпочитала терпеть, лишь бы не искать облегчения у Свенгали. Поэтому он иногда игриво пытался гипнотизировать ее, стараясь подойти поближе к ней, делая руками пассы и контрпассы и сверля ее своим упорным, повелительным взглядом, пока она не начинала дрожать от страха, чувствуя, как безотчетно, словно в ночном бреду, поддается его влиянию. Громадным усилием воли она заставляла себя очнуться и убегала.

Если это происходило при Таффи, он вмешивался, дружелюбно восклицая: «Полно, старина! будет вам!» — и так шлепал Свенгали по спине, что тот кашлял целый час, и гипнотическая его власть оставалась на неделю парализованной.

Свенгали неожиданно повезло. Он дал три больших концерта вместе с Джеко и имел заслуженный успех. Затем он выступил с сольным концертом, произвел фурор и стал появляться в красивых дорогих костюмах, таких оригинальных по цвету и покрою, что на улицах все обращали на него внимание и глазели ему вслед, — Свенгали страшно это нравилось. Он почувствовал, что будущее его обеспечено, и начал делать заказы в кредит у портных, шляпных фабрикантов, сапожников, ювелиров, не возвращая прежних долгов ни одному из своих, приятелей. Карманы его были набиты битком газетными вырезками — отзывами о его концертах, — он читал эти выдержки вслух всем знакомым и особенно Трильби, когда она, бывало, сидела на помосте, штопая носки, а фехтование и бокс были в разгаре. Он готов был бросить свою славу и состояние к ее ногам, с условием что она согласится разделить с ним жизнь.

— О Господи, Трильби, разве вы не понимаете, что значит быть таким великим пианистом, как я, а? — говорил он подчас. — Ну, что представляет из себя ваш Билли, когда безмолвно сидит в углу за своим промасленным мольбертом, с жалкой палитрой в одной руке и убогой кистью из свиной щетины в другой! Разве он может произвести фурор, иметь успех? Закончив свою дурацкую картину, он повезет ее в Лондон, и ее повесят на стенку в один ряд с другими картинами — как новобранцев, выстроенных для осмотра, а зевающая публика будет проходить мимо и восклицать: «Ну и ну!» Погодите, Свенгали сам отправится в Лондон. Один на сцене, он заиграет так, как не может играть никто другой, и сотни красавиц англичанок сойдут с ума от любви к нему — разные принцессы, баронессы, знатнейшие герцогини! Они отрекутся от своих титулов и знатности, когда услышат Свенгали! Они наперебой станут приглашать его в свои дворцы и платить ему тысячи франков, только бы он играл для них, а Свенгали развалится в самом лучшем кресле, а они усядутся на скамеечках у его ног и станут угощать его чаем, джиной, пирожными, каштанами в сахаре, суетиться вокруг него, обмахивать его веером — ибо он утомится, играя им Шопена за тысячу франков в вечер! Ха-ха! Я все знаю наперед, а?

А он даже и не взглянёт на них! Он будет созерцать про себя свою мечту — мечтать о Трильби, о том, как он положит свой талант, свою славу и богатство к ее прекрасным белоснежным ногам!

Их толстые, безмозглые, тупоносые дураки-мужья, безумствуя от ревности, будут жаждать избить его, но не посмеют! Ах, прекрасные англичанки! Они будут считать за честь чинить ему рубашки, пришивать пуговицы к его брюкам, штопать ему носки, как вы это сейчас делаете для этого проклятого глупца шотландца, который вечно пытается изобразить на полотне тореадоров! Или для тупоголового быка англичанина, который вечно старается выпачкаться, чтобы затем отмыться… И так без конца! Праведное небо! Ну что за олухи!

Поглядите-ка на вашего Таффи! Какой в нем прок! Куда он годится! Разве что шлепать по спине великих музыкантов своими медвежьими лапами! И он находит это забавным, бык этакий!

Поглядите-ка на ваших французов, на ваших проклятых чванных французов — Дюрьена, Баризеля, Бушарди! О чем может говорить француз? Только о себе! Он презирает всех остальных! Его самомнение выводит меня из себя! Французы считают, что весь мир занят только ими, дураки! Они забывают, что на свете есть человек по имени Свенгали! И вот что я вам скажу, Трильби, весь мир говорит только обо мне и ни о ком другом — только обо мне.

Послушайте-ка, что пишет «Фигаро». Читайте!

Ну, что вы скажете, а? Что сказал бы ваш Дюрьен, если бы о нем так писали?

Но, проклятье! Вы не слушаете меня! Как вы глупы! У вас овечьи мозги, черт бы вас побрал! Вы глядите на печные трубы на крышах в то время, как с вами разговаривает сам Свенгали! Посмотрите-ка вниз, видите, там, среди домов на другом берегу реки, стоит уродливое серое здание. Внутри него по стенам тянутся рядами ржавые железные нары, как кровати в дортуаре пансионерок. В один прекрасный день вы будете лежать там и спать вечным сном — вы, Трильби, ибо вы не слушали Свенгали и потому его потеряли!.. На ваше тело положат маленький кожаный передник, а над головой у вас будет маленький жестяной кран, днем и ночью ледяная вода будет капать — кап-кап — на ваше прекрасное беломраморное лицо и стекать к вашим прекрасным, белым, как снег, ногам, пока они не позеленеют… Ваши убогие, жалкие, нищенские лохмотья будут свисать над вами с потолка, чтобы ваши друзья могли по ним опознать вас. Кап, кап, кап… Но у вас не будет друзей.

И разные люди, чужие люди станут глазеть на вас через огромное зеркальное окно — англичане, старьевщики, художники, скульпторы, рабочие, солдаты, старые, грязные прачки — они скажут: «Ах, какая это была красавица! Посмотрите-ка! Ей бы кататься в коляске, запряженной рысаками!» А в это время Свенгали промчится мимо в роскошной коляске, запряженной рысаками, закутанный в дорогие меха, покуривая настоящую гаванскую сигару. Он войдет, оттолкнет всех этих каналий и скажет: «Ха-ха! Это та самая Трильби, которая не слушала Свенгали, а глядела на печные трубы и крыши, когда он говорил ей о своей пылкой любви, и…»

— Эй, черт бы вас побрал, Свенгали, о чем это вы толкуете Трильби? Ей тошно от вас, разве вы не видите? Отстаньте от нее и идите к роялю, или я снова шлепну вас по спине!

Таким образом тупоголовый бык англичанин прекращал любовные излияния Свенгали и освобождал Трильби от получасового кошмара.

А Свенгали, который ужасно боялся тупоголового англичанина, подходил к роялю и брал немыслимо фальшивые аккорды, приговаривая: «Дорогая Трильби, подите-кa сюда и спойте нам „Бен Болта“! Я жажду прекрасных грудных звуков. Ну, идите!»

Бедную Трильби не приходилось долго уговаривать, когда ее просили петь, и она охотно соглашалась, к великому неудовольствию Билли. Пение ее было сплошным гротеском, чему немало способствовал аккомпанемент Свенгали, — это был триумф какофонии!

Когда она кончала петь, Свенгали снова — в который раз! — проверял ее слух, как он выражался. Он брал ноту соль средней октавы, затем фа диез и спрашивал, какой тон выше, а она отвечала, что они оба звучат одинаково. Только когда он брал басовую ноту, а затем дискантовую, могла она уловить некоторую разницу между ними и говорила, что первая похожа на воркотню папаши Мартина, когда он сердится на жену, а вторая звучит так, будто ее маленький крестник старается их помирить.

Она не отдавала себе отчета в том, что у нее нет никакого музыкального слуха, а Свенгали делал ей комплименты по поводу ее «таланта», пока Таффи не прерывал его возгласом: «А ну-ка, Свенгали! Вот мы послушаем, как вы сейчас запоете!»

И принимался щекотать его так усердно, что тот захлебывался, извивался и хохотал до колик.

В отместку Свенгали начинал насмехаться над Билли, крутил ему руки за спину и вертел волчком, приговаривая: «Боги небесные! Что за слабые руки! Совсем как у девушки»

— Они достаточно сильны, чтобы рисовать, — отвечал Билли.

— А ноги! Как палки!

— Они достаточно сильны, чтобы лягнуть вас, если вы не отстанете!

И Билли, юный и нежный, изо всех сил отбивался от Свенгали; и когда тот готов был пойти на попятную, Таффи крутил ему самому руки за спину и заставлял петь другую песенку, несравненно более нестройную, чем пение Трильби, ибо Свенгали не смел и подумать о том, чтобы дать сдачи Таффи, — в этом вы можете не сомневаться!

Таков был Свенгали, терпеть которого можно было только ради его игры на рояле, готовый всегда дразнить, пугать, задирать, мучать кого угодно, кого бы то ни было из тех, кто был меньше и слабее, чем он сам, начиная с женщины и ребенка, кончая мышью или мухой.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Проплыви все моря, океаны,

Обойди все дальние страны,

Нигде не найдешь ты девицы,

Что с нею могла бы сравниться.

Думать о ней наслаждение!

Глядеть на нее упоение!

Прелестным сентябрьским утром, около одиннадцати часов, Таффи с Лэрдом сидели в мастерской, каждый перед своей картиной. Они покуривали, задумчиво поглаживая себя по колену, и молчали. По случаю понедельника оба были в подавленном настроении, тем более что накануне поздним вечером вернулись втроем из Барбизона и Фонтенбло, где провели целую неделю — изумительную неделю — среди художников, предположим, таких знаменитых, как Руссо, Милле, Коро, Добиньи и других, не столь прославленных на сей день. Особенно очарован был Маленький Билли. Жизнь богемы пленила его своим артистизмом, ему захотелось носить простые блузы, ходить в деревянных башмаках и широкополых соломенных шляпах. Он поклялся себе и своим друзьям, что когда-нибудь поедет туда и останется жить там до самой смерти, — он станет писать лес таким, каков он есть, и населять его прекрасными людьми, выдуманными им самим. Он будет вести здоровую жизнь на свежем воздухе, простую по своим материальным запросам, но возвышенную по духовным стремлениям.

Наконец Таффи сказал:

— Мне что-то не работается сегодня. Так и тянет погулять в Люксембургском саду и позавтракать в кафе «Одеон», где вкусные омлеты, а вино не синее.

— То же самое приходило в голову и мне, — признался Лэрд.

Таффи накинул на плечи старую охотничью куртку, нахлобучил потрепанный картуз, козырек которого торчал почему-то кверху, а Лэрд облачился в видавшее виды пальто, достававшее ему до пят, водрузил на голову древнюю соломенную шляпу, обнаруженную ими в мастерской, когда они пришли ее нанимать, и оба направились в путь по ласковому солнышку к студии Карреля. Им хотелось соблазнить на прогулку Маленького Билли. Они надеялись уговорить £го бросить работу и разделить с ними их лень, аппетит и общий упадок духа.

Каково же было их удивление, когда, спускаясь по узенькой, кривой улочке Трех Разбойников, они увидели самого Билли, шедшего им навстречу с таким трагическим видом, что они даже встревожились. В одной руке он держал кисть и палитру, в другой — свой небольшой саквояж. Он был бледен, шляпа сдвинута на затылок, волосы торчали во все стороны, как у взъерошенного шотландского терьера.

— Господи! в чем дело? — спросил Таффи.

— О-о-о! Она позирует у Карреля!

— Кто позирует?

— Трильби! Позирует этим разбойникам! Не успел я открыть дверь, как увидел ее; она была там, я видел! Меня будто по глазам ударили, я удрал! Я никогда не вернусь в эту проклятую дыру! Я еду в Барбизон, буду писать лес! Я шел предупредить вас. Прощайте!

— Подождите минутку. Вы сошли с ума? — сказал Таффи, хватая его за шиворот.

— Пустите, Таффи, пустите меня, черт побери! Я вернусь через неделю. Но сейчас я еду! Пустите, слышите?

— Постойте, я поеду с вами.

— Нет! Я хочу быть один, совсем один. Пустите меня, говорю вам!

— Не отпущу, пока вы не поклянетесь, — дайте честное слово, что напишете нам, как только туда приедете, и, пока не вернетесь, будете писать ежедневно. Клянитесь!

— Хорошо: я клянусь — честное слово! Ну же! До свиданья, до свиданья! До следующего воскресенья! Прощайте! — И он исчез.

Черт возьми, что все это значит? — воскликнул взволнованно Таффи.

— Наверное, он был потрясен, когда увидел, что Трильби, одетая, переодетая или неодетая, позирует в студии Карреля, — он ведь такой чудак. Но, должен сказать, я удивляюсь Трильби. На нее дурно влияет наше отсутствие. Что ее принудило к этому? Она никогда не позировала в подобных мастерских. Я считал, что она позирует одному лишь Дюрьену да старику Каррелю.

Они прошли несколько шагов в молчании.

— Знаете, мне пришла в голову страшная мысль — этот глупец влюблен в нее!

— Мне давно приходила в голову страшная мысль, что она влюблена в него.

— Как это было бы глупо! — откликнулся Таффи.

Они пошли дальше, раздумывая над своими страшными догадками, и чем больше они раздумывали, соображали и вспоминали, тем сильнее убеждались, что оба правы.

— Хорошенькая заварилась каша! — сказал Лэрд. — Кстати о каше — пойдем позавтракаем.

Они были настолько деморализованы, что Таффи задумчиво съел три омлета подряд, Лэрд выпил две бутылки вина, Таффи — три, а потом они целый день бродили по городу, боясь, что Трильби забежит к ним в мастерскую, — и оба чувствовали себя глубоко несчастными.

Трильби пришла позировать в студию Карреля вот по какой причине: Каррелю вдруг вздумалось писать с натуры в течение целой недели в кругу своих учеников, чтобы они могли смотреть и писать с ним вместе и, если возможно, писать, как он. Он попросил Трильби оказать ему любезность и позировать в студии, а Трильби чувствовала такое преданное расположение к великому Каррелю, что охотно согласилась. Поэтому в понедельник утром она пришла в студию, и Каррель поставил ее на помост в позе девушки на прославленной картине Энгра «Источник», с глиняным кувшином на плече.

Работа началась в благоговейной тишине. Приблизительно минут через пять после этого в студию вбежал Билли. При виде Трильби он остановился как вкопанный и замер на пороге, с ужасом глядя на нее. Потом всплеснул руками, повернулся и исчез.

— Какая муха его укусила, этого Билли? — осведомился один из учеников (они выговаривали его английское прозвище на французский лад).

— Может быть, он что-то забыл, — отозвался другой. — Забыл почистить зубы или сделать пробор в волосах!

— Или прочитать утреннюю молитву, — сказал Баризель.

— Надеюсь, он вернется! — воскликнул сам мэтр.

Комментариев по поводу инцидента больше не последовало.

Но Трильби очень встревожилась и стала размышлять, в чем же дело.

Сначала она думала по-французски — на французском диалекте Латинского квартала. Перед этим она целую неделю не видела Билли и беспокоилась теперь, уж не заболел ли он. Ей так хотелось, чтобы он писал ее; она мечтала, что он напишет прекрасную картину, и надеялась, что он, не теряя времени, вернется.

Затем она стала думать по-английски — на чистейшем английском языке, который был в ходу в мастерской, что на площади св. Анатоля, — на языке своего отца, и вдруг ее осенила внезапная догадка, дрожь пробежала по ее телу, холодный пот выступил на лбу.

У Маленького Билли было необычайно выразительное лицо, а у нее — прекрасное зрение.

Неужели он пришел в ужас от того, что она позирует здесь?

Она знала, что в его характере есть странности. Ей припомнилось, что ни он, ни Таффи с Лэрдом никогда не просили ее позировать им обнаженной, хотя она сама была бы в восторге услужить им. Она вспомнила, каким молчаливым становился Маленький Билли, когда подчас она упоминала вскользь о том, что позирует «для всего вместе», как она выражалась, каким опечаленным он выглядел при этом и каким серьезным.

По мере того как догадка ее росла, ее бросало то в жар, то в холод; вскоре неотступная мысль стала мучительной.

Новое, не изведанное дотоле чувство стыда было не выносимым — оно потрясло каждый фибр ее существа, никогда в жизни не испытывала она такой агонии страдания.

— Что с вами, дитя мое? Вы больны? — спросил Каррель, очень любивший ее, как и все, кто ее знал, Каррель, которому она позировала ребенком для его «Юной Психеи»; эта картина находится теперь в Люксембургском музее.

Трильби отрицательно покачала головой, и работа продолжалась.

Вдруг она уронила кувшин — он разбился вдребезги, — закрыла лицо руками и заплакала навзрыд, к великому удивлению всех присутствующих. Стоя на помосте, она рыдала, всхлипывая, как дитя, как подлинный «Источник слез».

— Что с вами, моя бедная, дорогая малютка? — взволнованно спросил Каррель, вскакивая и помогая ей сойти с помоста.

— Не знаю, не знаю… Я больна… очень больна… позвольте мне уйти!

Заботливо, торопливо ей помогли одеться; Каррель послал за экипажем и сам отвез ее домой.

По дороге она уронила голову ему на плечо и, рыдая, рассказала ему обо всем, как умела. У месье Карреля стояли слезы в глазах, и он от души пожалел, что уговорил ее позировать. Погруженный в глубокие и печальные размышления о своей серьезной ответственности (у него были взрослые дочери), он вернулся к себе в студию; через час нашли другую натурщицу, другой кувшин и принялись за работу. Словом, кувшин опять отправился по воду.

А безутешная Трильби провела в постели целый день, и следующий, и еще весь следующий, думая о прошлой своей жизни, испытывая такой невыносимый стыд и раскаяние, что головная боль показалась ей долгожданным облегчением. Ибо боль пришла и мучила ее сильнее и дольше, чем когда бы то ни было. Но вскоре она убедилась, к своему великому изумлению, что муки душевные гораздо хуже телесных.

Тогда она решила написать одному из трех англичан и остановила свой выбор на Лэрде.

Она была с ним в более близких отношениях, чем с двумя остальными: не быть в близких отношениях с Лэрдом было невозможно, если вы ему нравились, таким он бывал добродушным и непосредственным, несмотря на то что был истым шотландцем. К тому же она ухаживала за ним во время его болезни, часто она дружески обнимала его и целовала при всех, когда мастерская была полным-полна гостей, и даже когда оставалась наедине с ним, считая это совершенно естественным, подобно тому как ребенок ластится к молодому дядюшке или старшему брату. Добряк Лэрд, самый стоический из смертных, все же часто находил эти невинные ласки до некоторой степени утомительными. Она никогда не позволяла себе таких вольностей с Таффи; а что касается Билли — она скорей бы умерла!

Итак, она написала Лэрду. Я привожу здесь это письмо, сохраняя обороты ее речи, не всегда правильные, хотя чтение по ночам и пошло ей на пользу.

«Мой дорогой друг, я очень несчастна. Я позировала у Карреля на улице Потирон де Сен-Мишель, а Маленький Билли вошел и так удивился и возмутился, что убежал и больше не вернулся.

Я все поняла по его лицу.

Я пришла позировать в студию, потому что Каррель попросил меня об этом. Он всегда был очень добр ко мне с тех пор, как я была маленькой, и я сделала бы все на свете, чтобы доставить ему удовольствие, но позировать я больше никогда, никому не буду.

Прежде я позировала и не задумывалась над этим. Ребенком я позировала Каррелю. Меня заставила мама и взяла с меня слово не говорить папе, и я ничего ему не сказала. Скоро это стало для меня таким же простым делом, как и стирать кому-то белье, ходить за покупками или штопать. Папе тоже не понравилось бы, что я делаю все это, хотя мы очень нуждались. Но он так никогда и не узнал.

Я позировала для всего вместе еще нескольким художникам: Жерому, Дюрьену, обоим Эннекинам и Эмилю Баратье, а для головы и рук — многим, а для ног — только Шарлю Фору, Андрэ Бессону, Матье Дюмулену и Коллинэ. Больше никому.

Я позировала, как если б я была мужчиной натурщиком. Теперь я поняла, какая это ужасная разница.

К тому же, как вы должны это знать и как знает весь Латинский квартал, я делала еще и другие ужасные вещи. Баратье и Бессон, но не Дюрьен, хотя многие так считают. А больше никто, клянусь, кроме, вначале, старого месье Пэнка, который был маминым другом.

Я умираю от стыда и печали при мысли об этом, ведь это не то, что позировать. Я всегда понимала, как это нехорошо, и мне нет оправдания, никакого. Хотя многие так поступают, и никто в Латинском квартале их не осуждает за это.

Если вы с Таффи и Маленьким Билли отвернетесь от меня, я знаю, что вправду сойду с ума и умру. Без вашей дружбы мне незачем жить на свете. Дорогой Санди, ваш мизинец дороже мне, чем любой мужчина или женщина, которых я знала, и мизинец Таффи и Маленького Билли тоже.

Что мне делать? Я не смею выйти из дому от страха, что повстречаю одного из вас. Неужели вы не придете навестить меня?

Позировать я больше никогда не буду даже для головы или рук. Я стану снова прачкой, как моя давнишняя подруга Анжель Буасс, которая сейчас хорошо зарабатывает в прачечной, что на улице Келья св. Петрониля.

Вы навестите меня, ведь правда? Я буду все время дома, пока вы не придете. Или встречу вас где-нибудь, если вы напишете мне, когда и где, или приду повидать вас в мастерскую, если вы уверены, что будете одни. Прошу вас, ответьте мне поскорее.

Вы не знаете, как я страдаю.

Навсегда преданный и любящий друг ваш

Трильби О'Фиррэл».

Она отослала письмо с посыльным. Не прошло и десяти минут, как в ответ на него явился сам Лэрд; она бросилась ему на шею, целуя и обливая его слезами; он и сам чуть не заплакал, но вместо того принялся смеяться, что было несравненно успокоительнее и более в его характере. Он отнесся к ней с такой добротой, так мило и просто поговорил с ней, что к тому времени, как он покинул ее скромную обитель на улице Пусс Кайу, самый облик ее, поразивший его, когда он вошел, принял уже нормальный вид, и она стала почти похожа на самое себя.

Маленькая комнатушка под самой крышей с покатым потолком и чердачным окном была такой безукоризненно чистой и аккуратной, как будто тут жила монахиня, обучающая знатнейших девиц Франции в каком-нибудь благочестивом монастыре. На подоконнике росли настурции и гвоздики, а за окошком вился зеленый плющ.

Она сидела рядом с ним на узкой белой кровати, то и дело пожимая, гладя и целуя его руку, перепачканную краской и скипидаром, а он говорил с ней по-отечески — как он сказал потом Таффи — и бранил ее за то, что она так неразумно не послала за ним немедленно или же не пришла в мастерскую. Он сказал, как он рад, как рады будут они все трое, что она перестанет позировать, — не потому, конечно, что в этом есть нечто предосудительное, но лучше этого не делать. Они будут счастливы, что она наконец пойдет по правильному жизненному пути. Пускай Билли пробудет еще некоторое время в Барбизоне, но она должна обещать, что сегодня же придет отобедать с ним и Таффи и сама приготовит обед. Когда он ушел, торопясь к своей картине «Свадьба тореадора», сказав ей на прощанье: «Итак, до вечера, громы небесные» он оставил счастливейшую женщину во всем Латинском квартале: она раскаялась, и ее простили!

А вслед за стыдом, раскаянием и прощеньем в ее душе родилось новое странное чувство: зачатки самоуважения.

До сих пор самоуважение означало для Трильби немногим более, чем физическая чистота, которую она неукоснительно соблюдала. Увы, чистоплотность была непременным условием ее рода занятий. Теперь же самоуважение подразумевало другую чистоту: духовную, и она решила блюсти ее вечно; она должна искупить постыдное прошлое; сама она никогда его не забудет, но, может быть, со временем оно изгладится из памяти окружающих.

Вечер того дня навсегда запомнился Трильби. Перемыв и убрав всю посуду после обеда в мастерской, она села за штопку белья. Она даже не выкурила своей обычной папироски, напоминавшей о ненавистных ей теперь занятиях и происшествиях. Трильби О'Фиррэл покончила с курением.

Разговор шел о Маленьком Билли. Она узнала о том, как его воспитывали с детства, о его матери и сестре, о людях, среди которых он рос. Услышала она также (сердце ее при этом то ликовало, то больно сжималось) и о том, какой будет, вероятно, его дальнейшая судьба, об его таланте, великом таланте, если можно было верить словам его друзей. Вскоре его безусловно ждут почет и слава, какие выпадают на долю немногим — если только ничто непредвиденное не собьет его с пути, не омрачит его будущее и не погубит блестящую его карьеру. При мысли о нем сердце ее ликовало, а при мысли о себе — больно сжималось. Смела ли она мечтать о дружбе с таким человеком? Могла ли надеяться стать хотя бы его служанкой, его верной, преданной служанкой?

Маленький Билли провел в Барбизоне целый месяц; вернулся он таким загорелым, что друзья с трудом его узнали, и привез с собой такие этюды, что друзья его опешили от изумления.

Гнетущее сознание своей собственной безнадежной бездарности в сравнении с его блестящей одаренностью растворилось в искреннем восторге при виде его мастерства, в любви к нему и уважении к его таланту.

Их друг Маленький Билли, такой юный и нежный, такой слабый физически, но такой сильный духом, отзывчивый, чуткий, зоркий, проникновенно умный, был старшим над ними по праву своего мастерства, его следовало поставить на пьедестал и поклоняться ему, беречь его, охранять, почитать.

Когда в шесть часов вечера Трильби пришла с работы и он пожал ей руку со словами: «Привет, Трильби!» — она побледнела, губы ее задрожали; влажными, широко раскрытыми глазами она уставилась на него (глядя на него сверху вниз, ибо по росту была одной из самых высоких представительниц своего пола) с жадным, молящим, трепетным обожанием. Лэрд почувствовал, что его худшие опасения оправдались, а доблестное сердце Таффи исполнилось одинаковым с ним убеждением, когда он перехватил взгляд, которым ей ответил Билли.

Потом они пообедали вчетвером у папаши Трэна, после чего Трильби вернулась в свою прачечную.

Назавтра Билли отправился показывать свои работы Каррелю, и тот предложил ему пользоваться личной его студией, чтобы Билли мог закончить там свою картину «Девушка с кувшином». Это было неслыханной милостью, и юноша, взволнованный, гордый оказанной ему честью, принял ее с почтительной благодарностью.

Вот почему на некоторое время Маленький Билли стал редким гостем в мастерской на площади св. Анатоля, так же как и Трильби, ведь у прачки мало свободного времени. Но они часто встречались за обедом, а по воскресным утрам Трильби, как всегда, приходила чинить белье Лэрда, штопать его носки, убирать мастерскую и возиться по хозяйству и была счастлива. А по воскресным дням в мастерской царило обычное веселье; фехтовали, занимались боксом, играли на рояле и скрипке — словом, все было по-прежнему.

Проходили дни за днями, и друзья стали замечать постепенную, неуловимую перемену в Трильби. Она больше не употребляла озорных словечек, когда разговаривала по-французски, разве что они вырывались у нее случайно; перестала быть чересчур веселой и забавной, однако выглядела гораздо счастливее, чем раньше.

Она сильно похудела, овал лица ее стал тоньше, скулы обозначились резче, но все ее черты (лоб, подбородок, переносица) были столь безукоризненно пропорциональны, что в результате ее внешность изменилась к лучшему разительно, прямо-таки неизъяснимо.

К тому же, по мере того как угасало лето и она реже бывала на воздухе, у нее почти не стало веснушек. Она отпустила волосы и теперь закладывала их в узел на затылке, открывая маленькие уши, прелестные по форме, и как раз на должном месте — далеко сзади и довольно высоко; сам Маленький Билли не мог бы поместить их более удачно. Кроме того, рот ее, немного большой, принял более четкие и мягкие очертания, а крупные ровные английские зубы блистали такой белизной, что даже французы мирились с ними. Глаза ее излучали новый, мягкий свет, которого в них никто никогда дотоле не видел. Они сияли, как звезды, как две серые звезды, или, вернее, планеты, только что оторвавшиеся от какого-то солнца, ибо постоянный, нежный свет, который они излучали, был как бы отражением чьих-то других сияющих глаз.

Излюбленный тип красоты меняется с каждым новым поколением. То были дни аристократических, надменных красавиц из альбома Букнера: высокий лоб, овальное лицо, маленький нос с горбинкой, крошечный ротик сердечком, мягкий подбородок с ямочкой посредине, покатые плечи и длинные локоны — разные леди Арабеллы, Клементины, Мюзидоры, Медоры!.. Тип, который, возможно, снова возродится в один прекрасный день.

Да будет автор сей книги к тому времени уже в могиле.

Тип красоты, которую олицетворяла собою Трильби, имел бы теперь несравненно больший успех, чем в пятидесятые годы. Ее фотографии украшали бы зеркальные витрины. Сэр Эдуард Берн Джонс — прошу прощения за свою дерзость! — возможно, признал бы в ней свой идеал, несмотря на ее бьющую через край жизнерадостность и неукротимое жизнелюбие. Россети, может быть, сделал бы из нее новый образец красоты, а сэр Джон Милле — старый образец из тех, что всегда новы и никогда не надоедают и не пресыщают, как, например, «Клития» — извечно прекрасная, как сама любовь!

Тип красоты Трильби был полной противоположностью тем красоткам, которых Гаварни сделал столь популярными в Латинском квартале в период, о котором здесь идет речь. Поэтому те, кто безотчетно попадали под власть её обаяния, не всегда понимали, в чем же, собственно, оно заключается. К тому же считалось, что рост ее слишком высок для женщины, для повседневной жизни, для ее положения в обществе, а главное — для страны, в которой она живет. Она почти доставала до плеча молодцеватому жандарму а молодцеватый жандарм был почти такого же роста, как драгун королевской гвардии, который, в свою очередь, был почти таким же высоким, как заурядный английский полисмен. Конечно, она ни в коей мере не была великаншей. Она была приблизительно такого же роста, как мисс Эллен Терри[13], — а с моей точки зрения, это прелестный рост!

Однажды Таффи заметил, обращаясь к Лэрду:

— Черт возьми! Будь я проклят, если Трильби не самая красивая из всех женщин, каких я знаю! Она выглядит, как великосветская дама, переодетая в костюм гризетки, а временами почти как жизнерадостная святая. Она восхитительна! Господи боже! Если б она обнимала меня, как вас, я бы не вытерпел! И разразилась бы трагедия — ну, скажем, драка с Маленьким Билли!

— Ох, Таффи, дорогой мой, — отвечал Лэрд, — когда эти точеные руки по-сестрински обвиваются вокруг моей шеи — она обнимает не меня!

— И притом, — подхватил Таффи, — какой же она молодец! Ведь она справедлива, прямодушна и благородна, Как мужчина! А когда рассуждаешь с ней о разных разностях — так приятно ее слушать! Наверное оттого, что она ирландка. К тому же она всегда правдива.

— Как если б она была шотландкой! — сказал Лэрд и хотел подмигнуть Билли, но Билли в это время отсутствовал.

Даже Свенгали заметил происшедшую с ней странную метаморфозу.

— Ах, Трильби, — говорил он по воскресеньям, — какая вы красавица! Вы сведете меня с ума! Я обожаю вас! Мне нравится, что вы похудели: у вас такие красивые кости! Почему вы не отвечаете на мои письма? Что?! Вы их не читаете? Вы сжигаете их не читая.? А я-то… Проклятье! Я забыл! Гризетки Латинского квартала не умеют ни читать, ни писать; они умеют только отплясывать канкан с грязными, мелкими, паршивыми обезьянами, которых они принимают за мужчин. Дьявольщина! Мы, немцы, научим когда-нибудь плясать под другую дудку этих паршивых обезьян! Мы им сыграем музыку для танцев! Бум! Бум! Получше, чем возглас этого лакея из кафе «Ротонда», а? И гризетки Латинского квартала будут наполнять наши стаканы белым винцом, «милым белым вином», как говорил ваш жалкий поэт, проклятый де Мюссе, «который оставил позади такое блестящее будущее»! Ба! Что вы, Трильби, знаете об Альфреде де Мюссе? У нас тоже есть поэт, моя Трильби. Его зовут Генрих Гейне. Он еще жив, он живет в Париже на маленькой улице неподалеку от Елисейских полей. Весь день он лежит в постели и щурит глаза, как какой-нибудь граф, ха-ха! Он обожает французских гризеток. Он женился на одной из них. Ее зовут Матильда, и у нее такие же чудесные ножки, как у вас. Он и вас обожал бы за ваши прекрасные косточки; он пересчитал бы их все — он такой же весельчак, как я. Ах, какой из вас выйдет прекрасный скелет! И очень скоро, потому что вы не хотите даже улыбнуться Свенгали, который сходит с ума от любви к вам. Вы сжигаете его письма не читая! У вас будет премиленький стеклянный ящик — для вас одной — в музее медицинского института, и Свенгали явится в своей новой шубе на меху, покуривая большую гаванскую сигару, и оттолкнет с дороги грязных эскулапов и заглянет через ваши глазницы в глупый пустой ваш череп, и в ноздри вашего большого, костлявого, гулкого носа, и в нёбо большого рта, с тридцатью двумя большими английскими зубами, и поглядит сквозь ваши ребра в грудную клетку, где находились когда-то могучие легкие, и скажет: «Ах, как жаль, что она была не музыкальнее, чем кошка!» А потом взглянет на ваши безжизненные ноги и скажет: «Ах, как она была глупа, что не отвечала на письма Свенгали!» И грязные эскулапы…

— Замолчите, идиот проклятый, или я немедленно переломаю ваши собственные кости! — заявлял, услыхав его речи, вспыльчивый Таффи.

И Свенгали, ворча, садился играть похоронный марш Шопена, исполнял его божественно, лучше чем когда бы то ни было, а когда начиналась прелестная певучая медленная часть, он шептал Трильби: «Это Свенгали приходит поглядеть, как вы лежите в вашем стеклянном ящике!»

Разрешите мне прибавить, что этот злобный бред, который кажется здесь довольно безобидным, производил самое зловещее впечатление, когда Свенгали бормотал по-французски с сильным акцентом, хриплым, гнусавым скрежещущим голосом, напоминавшим воронье карканье, и при этом скалил большие желтые зубы, щуря наглые черные глаза под тяжело нависшими веками.

К тому же под звуки прелестной мелодии он, отвратительно гримасничая, изображал, как с жадным одобрением перебирает все ее косточки. А когда взор его опускался к ее ногам, он паясничал столь откровенно, что это становилось уже совершенно нестерпимым.

Трильби была неспособна оценить его остроумие, от его язвительных шуток ее бросало в дрожь.

Он казался ей могущественным злым демоном, и когда Таффи подле не было (один Таффи умел держать его в повиновении), он угнетал и подавлял ее как кошмар — и снился ей гораздо чаще, чем Таффи, Лэрд и даже Маленький Билли.

Так текли дни за днями, приятно и безоблачно, без особых перемен и происшествий, до самого рождества.

Маленький Билли редко говорил о Трильби, так же как и Трильби о нем. В мастерской на площади св. Анатоля по-прежнему работали каждое утро, начинали и заканчивали картины — небольшие полотна, не отнимавшие много времени. Лэрд писал сценки боя быков, в которых бык никогда не фигурировал. Он отправлял их в Данди, откуда был родом и где их охотно покупали. Таффи рисовал трагические небольшие картины из жизни парижских трущоб: нищих, утопленников, самоубийц, отравления газом или ядом; отсылал свои' произведения куда придется, но никто их не покупал.

Все это время Билли работал в личной мастерской Карреля и выглядел озабоченным и вполне довольным, когда все они встречались за обеденным столом, но был менее разговорчив, чем обычно.

Он всегда был наименее словоохотливым из трех, больше слушал, чем говорил, и, безусловно, больше думал, чем его друзья.

Днем, как всегда, в мастерскую приходили гости, фехтовали, занимались гимнастикой или боксом и ощупывали бицепсы Таффи, которые к тому времени были под стать бицепсам самого мистера Сондоу![14]

Некоторые из посетителей были приятнейшими, замечательными людьми. Кое-кто из них потом прославился в Англии, Франции, Америке, кое-кто умер или женился, пришел к хорошему или плохому концу — каждый по-своему, совсем как об этом пелось в «Балладе о буйабессе».

Мне кажется, стоило бы описать некоторых из них теперь, когда мое повествование немного замедлилось, — как замедляет ход поезд во Франции, когда машинист (как и я!) мчится по извилистому длинному туннелю, — а в конце его не видит просвета.

Мои скромные попытки дать им характеристику послужат, возможно, полезным вспомогательным материалом для их будущих биографов. К тому же, как убедится вскоре читатель, у меня есть на это и другие причины.

Был среди них Дюрьен, самый преданный из поклонников Трильби — в силу понятных причин! Выходец из народа, великолепный скульптор и прекрасный человек во всех отношениях, такой хороший человек, что о нем можно рассказывать короче, чем о ком бы то ни было. Скромный, серьезный, простой, непритязательный, высоконравственный, неустанный труженик. Он жил для искусства и, пожалуй, немного для Трильби, жениться на которой почел бы за счастье. Он был Пигмалионом, а она его Галатеей, но, увы, ее мраморное сердце никогда не забилось для него!

Теперь дом Дюрьена один из лучших особняков близ парка Монсо; жена его и дочери одеваются лучше всех в Париже, а он — один из счастливейших людей на свете, но никогда не позабудет он свою бедную Галатею…

«Красавицу с беломраморными ногами и ступнями, как розовые лепестки!»

Был там и Винсент, янки, студент-медик, — вот уж кто умел и работать и веселииься!

Он стал одним из знаменитейших окулистов, и многие европейцы пересекают теперь Атлантический океан, чтобы посоветоваться с ним. Он все еще умеет веселиться, и когда с этой целью сам пересекает Атлантический океан, ему приходится путешествовать инкогнито, дабы не омрачать часы досуга докучливой работой. Дочери его так красивы и образованны, что даже английские герцоги вздыхают по ним понапрасну и не годятся им в мужья. Молодые красавицы проводят свои осенние каникулы, отвечая отказами на предложения руки и сердца со стороны британских аристократов, по крайней мере так рассказывает светская хроника в газетах, и я вполне верю ей. Любовь не всегда слепа, а если б это и было так, то Винсент именно тот эскулап, кто мог бы излечить сей недостаток.

В прошлом он лечил нас всех даром, выстукивал, выслушивал, заставлял высовывать языки, прописывал лекарства, назначал диету, предостерегал от опасностей и даже указывал, где именно они таятся. однажды, глубокой ночью, Маленький Билли проснулся весь в холодном поту и решил, что умирает. Перед этим он целый день хандрил и ничего не ел. Кое-как одевшись, он потащился в отель, где жил Винсент, разбудил его со словами: «О Винсент, я умираю!» — и чуть не грохнулся в обморок у его кровати. Винсент подверг его тщательному осмотру и заботливо расспросил. Затем, взглянув на свои часы, он изрек: «Уже половина четвертого! Поздновато, но ничего. Послушайте, Билли, вы знаете Центральный рынок по ту сторону реки, где торгуют овощами?»

— О да, да! Какой же овощ…

— Погодите! Там есть два ресторана; «Бардье» и «Баррат» Они открыты всю ночь. Немедленно отправляйтесь в один из них и ешьте до отвала! Кое-кто предпочитает ресторан Баррата, мне больше по вкусу Бардье. Пожалуй лучше всего начните с «Бардье» и закончите «Барратом». Во всяком случае, не теряйте ни минуты, отправляйтесь!

Таким образом он спас Маленького Билли от преждевременной кончины.

Был среди них и один грек, шестнадцатилетний юноша огромного роста. Он выглядел гораздо старше своего возраста, курил табак покрепче, чем Таффи, и восхитительно раскрашивал трубки. В мастерской на площади св. Анатоля он был всеобщим любимцем благодаря своему добродушию, веселости и остроумию. В этом избранном кругу он слыл богачом и щедро сорил деньгами. Звали его Полюфлуабуаспелеополодос Петрилопетроликоконоз (так окрестил его Лэрд), ибо настоящее его имя считалось в Латинском квартале слишком длинным и слишком благозвучным, а кроме того, напоминало название одного из островов греческого архипелага, где когда-то воспевала любовь пламенная Сафо.

Чему он учился в Латинском квартале? Этого никто не знал. Французскому языку? Да ведь он говорил на нем, как прирожденный француз! Но когда его парижские друзья перекочевали в Лондон, где, как не в его родовитейшем английском замке, чувствовали они себя наиболее дома — и где их лучше кормили?!

Замок этот принадлежит теперь ему самому и выглядит еще родовитее, чем прежде, как и подобает жилищу богача и лондонского магната, но его седобородый владелец остался таким же веселым, простым и гостеприимным, каким был некогда в Париже, — только он больше не раскрашивает трубки.

Был там и Карнеги из Балиоля в Шотландии, недавний студент Оксфордского университета. В ту пору он собирался стать дипломатом и приехал в Париж, чтобы научиться бегло разговаривать по-французски. Большую часть времени он проводил среди своих великосветских английских знакомых на правом берегу Сены, а остальное время с Таффи, Лэрдом и Маленьким Билли на левом берегу. Вероятно, именно поэтому ой так и не стал британским послом. Теперь он всего-навсего сельский священник и говорит на самом скверном французском языке, какой мне доводилось слышать, но говорит на нем при каждом удобном случае где только придется.

По-моему, так ему и надо!

Он любил лордов, водил знакомство с ними (по крайней мере делал вид, что это так), частенько поминал их и так хорошо одевался, что затмевал даже Маленького Билли. Лишь Таффи в своей потрепанной, залатанной охотничьей куртке и засаленном картузе да Лэрд в ветхой соломенной шляпе и старом пальто Таффи, доходившем ему до пят, осмеливались прогуливаться под руку с ним — вернее, настаивали на прогулках с ним — во время вечерней музыки по аллеям Люксембургского сада.

Его бакенбарды были еще пышнее и гуще, чем у Таффи, но ему делалось дурно при одном намеке на бокс.

Был там также белокурый Антони, швейцарец, ленивый ученик, «король бродяг», как мы его прозвали, которому все прощалось (как когда-то Франсуа Вийону) за его подкупающее обаяние, и, право, несмотря на свои достойные всяческого порицания выходки и проказы, не было среди обитателей царства Богемы, да и за его пределами, более милого, более очаровательного существа, чем он.

Всегда в долгах, как и Свенгали, ибо он имел не больше представления о ценности денежных знаков, чем колибри, и вечно ссужал всех своих друзей суммами, которые по праву принадлежали его кредиторам, как и Свенгали, остроумный, насмешливый, тонкий, своеобразный художник, он тоже одевался несколько эксцентрично (хотя всегда безупречно опрятно) и привлекал к себе внимание где бы ни появлялся, но воспринимал это как личное оскорбление. К тому же, в отличие от Свенгали, он был воплощением деликатности, благородства и лишен какого бы то ни было самодовольства. Несмотря на свой рассеянный образ жизни — сама честность и прямота, добряк, рыцарь и храбрец; отзывчивый, верный, искренний, самоотверженный друг и, пока кошелек его не опустошался, наилучший, наивеселейший собутыльник в мире! Но таковым он пребывал весьма ненадолго.

Когда деньги иссякали, Антони забивался на какой-нибудь нищенский чердак, затерянный в парижских трущобах, и писал великолепные эпитафии в стихах самому себе по-французски или по-немецки (и даже по-английски, ибо был удивительным полиглотом!), в которых описывал, как его позабыли и покинули родные, друзья и возлюбленные и как он «в последний раз» глядит на крыши и трубы Парижа, прислушиваясь напоследок к «извечной гармонии» и оплакивая свои «горестные заблуждения», и, наконец, ложился умирать с голоду.

А пока он лежал так и ждал избавления, которое все не приходило, он услаждал докучные часы, жуя черствую корочку, «политую горькой слезой», и украшал собственную эпитафию фантастическими рисунками, изысканными, остроумными, прелестными. Эти разрисованные надгробные надписи молодого Антони, многие из которых сохранились и поныне, теперь стоят баснословных сумм, как это известно коллекционерам всего мира!

Он угасал день за днем, и наконец — приблизительно на третий день — приходил чек от какой-нибудь многотерпеливой его сестры или тетки из Лозанны, или же ветреная возлюбленная, а то и неверный друг (который в это время разыскивал его по всему Парижу) обнаруживали его тайник. Великолепную эпитафию несли к папаше Маркасу на улице Гетт и продавали за двадцать, пятьдесят, иногда даже за сто франков, и Антони возвращался обратно в свою Богему, дорогую, родную Богему, с ее бесчисленными радостями, где веселились, пока не иссякнут деньги… а затем все начиналось заново!

Теперь, когда имя его гремит по всему свету, а сам он стал гордостью страны, которую избрал своей родиной, он любит вспоминать обо всем этом и глядит с вершины своей славы на прошлые дни безденежья и беспечного ученичества, на «те счастливые времена, когда мы были так несчастны!..»

Несмотря на свою донкихотскую величественность, он такой знаменитый остряк, что когда острит (а делает он это постоянно), то люди сначала хохочут, а уже после спрашивают, над чем, собственно, он пошутил. Вы сами можете вызвать взрыв смеха собственной непритязательной остротой, если только начнете словами: «Как сказал однажды Антони…»

Автор частенько так и делал.

А если в один прекрасный день вам посчастливится самому придумать нечто остроумное, достойное быть произнесенным во всеуслышание, будьте уверены, что через много дней ваша острота вернется к вам с предисловием: «Как сказал однажды Антони…»

Он шутит так незлобиво, что чувствуешь себя чуть ли не обиженным, если он сострит по поводу кого-то другого, а не тебя! Антони никогда не произнес бесцельной насмешки, жалящей больно, о которой он сам пожалел бы невольно.

Право, несмотря на свой жизненный успех, он не нажил себе ни одного врага.

Разрешите мне присовокупить (дабы никто не усомнился в подлинности его образа), что в настоящее время он высок, дороден и поразительно красив, хотя и лысоват, а вид у него, осанка и манеры столь аристократичны, что вы скорей сочтете его потомком рыцарей-крестоносцев, чем сыном почтенного бюргера из Лозанны.

Был там еще Лорример, прилежный ученик, тоже достигший славы: он столп лондонской королевской академии и, вероятно, если проживет достаточно долго, — ее будущий президент, по праву возведенный в ранг старшего лорда «всех пластических искусств» (за исключением двух-трех, которые тоже имеют некоторое значение).

Да не будет этого еще многие-многие годы! Лорример первый воскликнул бы так!

Высокий, рыжеволосый, даровитый, трудолюбивый, серьезный старательный, молодой энтузиаст своего дела, не по летам образованный, он запоем читал нравоучительные книги и не принимал участия в увеселениях Латинского квартала, но проводил вечера дома, на правом берегу изучая Генделя, Микеланджело и Данте. Временами он бывал в «хорошем обществе» — при сюртуке и белом галстуке, с прямым пробором в волосах.

Вопреки этим темным пятнам на своей во всем остальном безукоризненной репутации молодого живописца, он был милейшим молодым человеком, преданным, услужливым и отзывчивым другом. Да живет он и процветает многая лета!

Несмотря на свою восторженность, он умел поклоняться лишь одному богу зараз. Очередным богом был кто-нибудь из старых мастеров: Микеланджело, Фидий, Паоло Веронезе, Тинторетто, Рафаэль, Тициан, но только не современник! Современные художники просто не существовали для него. И он был таким убежденным богоборцем и так неистово провозглашал превосходство своего идола, что сделал всех этих бессмертных мастеров крайне непопулярными на площади св. Анатоля. Мы вздрагивали от ужаса при одном упоминании их имени. Он целиком посвящал себя одному из них месяца на два, затем давал нам месяц передышки и переходил к следующему.

В те дни Антони с Лорримером не придавали большого значения таланту друг друга, хотя и были близкими приятелями. Не придавали они значения и гениальности Маленького Билли, чья вершина славы (чистой, неподдельной) оказалась самой высокой из всех, пожалуй высочайшей, какая только возможна для художника!

А особенно приятно теперь, когда Лорример убелен сединами, стал академиком и принадлежит к самому избранному кругу, то, что он искренне восторгается талантом Антони и читает занимательнейшие рассказы Редьярда Киплинга так же охотно, как и «Ад» Данте, и с восхищением слушает мелодичные романсы синьора Тости, которые отнюдь не похожи на симфонии Генделя, — и от души хохочет, слушая комичные куплеты, и любит даже негритянские песни, конечно только в том случае, когда их исполняют в воспитанном, хорошем обществе, ибо Лорример отнюдь не принадлежит к богеме.

Оба этих знаменитых художника весьма удачно и счастливо женаты, имеют уже, несомненно, внуков и вращаются «в избранном кругу» (Лорример, насколько мне известно, постоянно, а Антони — по временам), в «высшем»! — как говорила парижская богема, подразумевая герцогов, лордов и, вероятно, даже членов королевской семьи. Словом, они поддерживают знакомство со «всеми, кому они по нраву и кто по нраву им»!

Ведь это и является критерием для великосветского общества, не так ли? Во всяком случае, нас уверяют, что так оно было в прошлом, очевидно задолго до того, как автору (человеку скромному, довольно наивному и отнюдь не светскому) довелось поглядеть на «высший свет» собственными глазами.

Не думаю, чтобы при встрече Лорример с Антони бросались друг другу в объятия или, захлебываясь, говорили о старине. Сомневаюсь, чтобы жены их стали близкими приятельницами, — никто из наших жен не дружит с женами остальных наших друзей, даже жены Лэрда и Таффи.

О прежние Оресты и Пилады!

О безвестные бедняки, юные неразлучники, восемнадцати, девятнадцати, двадцати и даже двадцати пяти лет! У них общие стремления, кошельки и одежда, они умеют постоять друг за друга, клянутся именем своих друзей, относятся с почтением к их возлюбленным, хранят их тайны, хохочут над их остротами и закладывают друг для друга часы, а затем кутят все сообща; просиживают ночи напролет у изголовья заболевшего друга и утешают друг друга в горестях и разочарованиях с молчаливым, стойким сочувствием — «Погодите! вот когда вам минет сорок лет…»

Погодите, пока каждый или один из вас достигнет предназначенной ему вершины — пусть и самой скромной!

Погодите, пока каждый или один из вас не женится!

История повторяется, так же как и романы, это избитая истина, ведь нет ничего нового под солнцем.

Но все это (как говорил Лэрд на языке, который он так любил) не относится к делу.

Был среди них Додор, красивый гвардейский драгун, простой рядовой с безбородым румяным лицом, тонкой талией в рюмочку и ступней, узенькой, как у знатной дамы, который, как это ни странно, говорил по-английски, как англичанин.

И его приятель Гонтран, он же Зузу, — капрал зуавов.

Оба этих достойных лица познакомились с Таффи во время Крымской кампании и стали завсегдатаями мастерской в Латинском квартале, где они обожали (а им платили взаимностью) гризеток и натурщиц, особенно Трильби.

Они считались самыми отъявленными вертопрахами в своих полках, однако оба были признанными любимцами не только своих сослуживцев, но и командиров, начиная с полковников.

Оба давно привыкли к тому, что на другой же день после производства в капралы или сержанты, они снова бывали разжалованы в солдаты за дебош и бесчинство, которое являлось следствием чрезмерного ликования (бурного кутежа) по случаю повышения в чине.

Ни тот, ни другой не знали страха, зависти, коварства или уныния; никогда не высказали, не свершили, не замыслили ничего злобного и не имели врагов, кроме себя самих. Оба вели себя либо изумительно, либо отвратительно, в соответствии с тем, в каком кругу общества они в данную минуту находились и чьим манерам подражали, — эти двое были истыми хамелеонами!

Оба готовы были поделиться последним сантимом (если таковой у них имелся, хоть это и трудно себе представить!) друг с другом и с кем бы то ни было; или чьим-то чужим сантимом с вами; они предлагали вам не свои сигары, приглашали вас отобедать к любому из своих знакомых; могли во мгновение ока подраться с вами или из-за вас. Оба искупали бесчисленные треволнения, беспокойство и горе, которые причиняли своим родным, теми безудержно веселыми развлечениями, которые доставляли своим друзьям.

Они вели крайне беспутный образ жизни, но трое наших друзей с площади св. Анатоля, отличавшиеся большой терпимостью, искренне любили их обоих, особенно Додора.

Однажды в воскресенье Билли отправился изучать парижский быт и нравы на праздничном гулянье в предместье Сен-Клу и повстречал там Зузу и Додора, которые восторженно его приветствовали.

Мы собираемся здорово кутнуть, черт подери! — вскричали они и настояли на том, чтобы Маленький Билли разделил с ними все удовольствия и, разумеется, оплатил их. Карусель, разные игры, качели, цирковые приманки: великан и карлик, силач, толстуха, которой они объяснились в любви и, как потом выяснилось, были восприняты ею всерьез; зверинец с дикими зверями, которых они дразнили и разъяряли, пока не вмешалась полиция. А затем танцы. Канкан, который они отплясывали, отличался невообразимо буйным и необузданным характером, но едва вдали показывался какой-нибудь офицер или жандарм — они начинали танцевать чрезвычайно сдержанно и скромно («как паиньки», по их выражению) к великой радости все растущей вокруг них толпы и к досаде всех почтенных буржуа.

Они заставили Маленького Билли идти в середине под руку с ними, и каждый раз, как вдали показывалось какое-нибудь чопорное английское семейство со взрослыми дочками, начинали говорить по-английски. Драгун Додор был в полном восторге, когда прекрасные дочери Альбиона таращили на него глаза, услыхав столь же безукоризненную английскую речь, как их собственная, — ведь для французского солдата это являлось редким достижением! А зуав Зузу ликовал, что его сочли за англичанина, хотя он знал лишь одну фразу: «Я не буду! Я не буду!» Он подхватил ее в Крыму, и когда какая-нибудь хорошенькая английская мисс была поблизости, без конца повторял эти слова.

В подобных случаях Маленький Билли чувствовал себя неловко. Не будучи снобом, он был хорошо воспитанным юным бриттом из высших кругов буржуазии. Ему было не по душе, что его красивые соотечественницы видят его в компании развеселых французских солдат, — да и притом еще в воскресный день!

К вечеру они вместе вернулись в Париж на самом верху дилижанса, среди простонародья. Удалые вояки немедленно вступили в приятельские отношения со всеми окружающими и сразу же завоевали популярность, особенно среди женщин и детей, но должен признаться, что произошло это вовсе не в силу утонченности, благопристойности, приличия и скромности их поведения; Билли решил про себя никогда больше не принимать участия в их развлечениях.

Но он никак не мог отвязаться от них! Они ни за что не желали с ним расстаться и проводили через мост Согласия по улице Лилль через Сен-Жерменское предместье до самого Латинского квартала.

Маленькому Билли очень нравилось Сен-Жерменское предместье, особенно улица Лилль. Он любил подолгу глазеть на великолепные особняки французских аристократов, особенно на стены, окружавшие эти старинные здания, и на прекрасные скульптурные порталы с гербами их владельцев, носителей исторических, именитейших фамилий, разных принцев или герцогов, будь то Роган Шабо, Монморанси, Ларошфуко Лианкур, Ла Тур д'Овернь;

Он забывался в романтических грезах о давно прошедшем, позабытом рыцарском благородстве французов, о котором гласили эти прославленные имена; он немного знал историю Франции и зачитывался произведениями Фруассара, Сен-Симона и увлекательного Брантома.

Остановившись перед воротами одного из самых красивых и старинных особняков, которые ему полюбились, с большим каменным гербом и надписью тусклым золотом над герцогской короной «Дворец де ла Рошмартель», он начал распространяться перед Зузу об его архитектурных достоинствах и благородных пропорциях.

— Еще бы, — воскликнул Зузу, — чудак вы этакий, все это мне давно известно! Я родился здесь шестого марта тысяча восемьсот тридцать четвертого года, в пять тридцать утра. Счастливый день для Франции, не так ли?

— Родился здесь? Вы хотите сказать — в швейцарской?

В этот момент массивные ворота распахнулись, помнился швейцар в ливрее, и на улицу выехала запряженная парой открытая коляска, в которой сидели две пожилые дамы и одна молодая.

К возмущению Маленького Билли оба неисправимых воина отдали честь, на что три дамы ответили чопорным поклоном.

Одна из них при этом обернулась, и Зузу как ни в чем не бывало послал ей воздушный поцелуй к вящему ужасу Билли.

— Вы знакомы с этой дамой? — спросил он строго.

— Еще бы! Очень хорошо знаком! Ведь это моя мать! Мила, не правда ли? Последнее время она все на меня сердится.

— Ваша мать! Что вы этим хотите сказать? Как могла попасть ваша мать в этот дом и в эту коляску?

— Ну и шутник же вы, ей-богу! Она живет здесь.

— Живет здесь? Да кто же она наконец? Кто ваша мать?

— Герцогиня де ла Рошмартель, черт побери! С ней была моя сестра, а другая дама — моя тетка, принцесса де Шевалье Боффремон! Этот шикарный экипаж принадлежит ей. Моя тетка Шевалье — миллионерша!

— Вот так история! Как же вас зовут в таком случае?

— О, мое имя! Черт возьми, как оно… а, вот: Гонтран-Ксавье-Франсуа-Мари-Жозеф д'Амори де Биссак де Ронсево де ла Рошмартель Буасегюр, к вашим услугам!

— Правильно, — сказал Додор, — устами младенца глаголет истина.

— Ну, знаете… А ваше как, Додор?

— О! Я человек маленький и отвечаю на кличку Теодор Риголо[15] де Лафарс. Зато Зузу преважная персона: его брат — герцог!

Маленький Билли не был снобом. Но он был воспитанным молодым британцем из высших кругов буржуазии, и это открытие, которому он не мог не верить, поразило его. Он онемел от изумления. Как ни уверял он себя, что презирает надутую аристократию, титул все же остается титулом, даже французский. А когда дело доходит до герцогов и принцесс, живущих в особняках, подобных дворцу де ла Рошмартель!..

Этого достаточно, чтобы поразить воображение всякого молодого хорошо воспитанного британца.

Вечером, в тот же день, при виде Таффи он воскликнул:

— Мать Зузу — герцогиня!

Да, герцогиня де ла Рошмартель Буасегюр.

— Вы никогда мне об этом не говорили!

Вы меня никогда не спрашивали. Он носит одно из знаменитейших имен Франции. Они, кажется, очень бедны.

— Бедны? Посмотрели бы вы на дом, в котором они живут.

— Я был приглашен к ним обедать. Обед был не очень хорош. Они сдают большую часть дома и живут главным образом в деревне. Брат Зузу — герцог, но совсем на него не похож. У него чахотка, и он холост. Это самый уважаемый человек в Париже. В один прекрасный день Зузу станет герцогом.

— А Додор? Он, наверное, дюже важная птица. По его словам, у него дворянская приставка к фамилии: де…

— Да, его зовут Риголо де Лафарс. Не сомневаюсь, что и он ведет свой род от рыцарей-крестоносцев, как и многие в этой стране; во всяком случае, судя по его фамилии, это так. У него мать англичанка, ее девичья фамилия просто Браун. Он учился в школе в Англии — вот почему, он так хорошо владеет английским и, возможно, так дурно ведет себя! Сестра его красавица и замужем за Джеком Ривли из Шестидесятого стрелкового полка. Он сын лорда Ривли, сухой эгоист! Вероятно, он не очень-то жалует своего «бофрера». Бедняга Додор! Пожалуй, единственный человек, помимо Зузу, к которому он по-настоящему привязан, это его сестра.

Хотел бы я знать: жизнерадостный остряк месье Теодор, он же наш давнишний приятель Додор, — теперешний младший компаньон крупной галантерейной фирмы «Пассфиль и Риголо» (что помещается на бульваре Капуцинов) и столп англиканской церкви на улице Марбеф, — очень ли придирчив он к служащим, когда они запаздывают выстроиться за свои прилавки по понедельникам?

Хотел бы я знать: чванный скупердяй, надутый ханжа, льстивый подхалим, напыщенный старый фат, тупой солдафон, расстреливавший коммунаров, месье маршал герцог де ла Рошмартель Буасегюр, рассказывал ли он хоть раз своей жене, мадам герцогине (урожденной Хонкс из Чикаго), как когда-то он вместе с Додором…

Но не станем выносить сор из избы. Стоит ли тревожить тени минувшего!

Автор сей книги не сноб. Он старый бритт, воспитанный в строгих традициях добропорядочной английской буржуазии — во всяком случае, он льстит себя надеждой, что это так. Он пишет для себе подобных старых филистеров, молодость которых протекала в те времена, когда титулы еще не расценивались столь дешево, как теперь. Увы, по-видимому, почтение ко всему возвышенному, достопочтенному, прекрасному немного ослабело.

А потому он приберег к концу Зузу — этого проходимца-зуава из герцогского рода — в виде лучшего украшения своей портретной галереи, как самое лакомое блюдо в своем меню из представителей богемы, чтобы оно пришлось по вкусу тем, кто смотрит на добрый старый Латинский квартал (от которого почти ничего не осталось) как на жалкую, вульгарную, плебейскую часть города, которую снесли по заслугам и где господа студенты (безобразники и бездельники) не находили ничего лучшего, как вечно шататься в богомерзкий кабачок под названием «Сельская хижина».

Чтобы там плясать канкан

Днем и ночью, тру-ля-ля!

Где Робэр Макэр был пьян

Днем и ночью, гоп-ля-ля!

Приближалось рождество.

Бывали дни, когда густой туман, почти такой же непроницаемый, как и тот, что иногда стоит над Темзой между Лондонским мостом и Вестминстерским аббатством, набрасывал свое покрывало на беззакония Латинского квартала, и за окнами мастерской простиралась унылая пустота. Не видно было ни Морга, ни башен Собора Парижской богоматери, ни печных труб на крышах через дорогу, ни даже средневековой башенки на углу старой улицы Трех Разбойников, которой так восхищался Билли.

Печь приходилось топить до тех пор, пока стенки ее не становились багровыми. Только тогда пальцы были в состоянии держать кисть и выдавливать краски из тюбика. Боксировать и фехтовать приходилось с раннего утра, чтобы немного опомниться после омовения ледяной водой и разогреться на остаток дня.

Таффи с Лэрдом стали' задумчивыми, мечтательными, ребячливыми и кроткими. И когда прерывали молчание, то чаще всего говорили о рождественских каникулах у себя дома в веселой, доброй Англии, обетованной стране кексов и пудингов, и о том, как там бывает хорошо на праздники, — охота, вечеринки и пирушки, беспрерывное веселье!

Один вздыхал о своем милом Вест Реддинге, другой — о родном Данди, пока щемящая тоска по родине не охватывала их и они чувствовали, что готовы сорваться с места, сесть в первый поезд и мчаться домой.

Но они не совершили подобной глупости, а написали друзьям в Лондон с просьбой выслать им самую огромную индейку, какую только можно достать, а также пудинг с цукатами и орехами, пирог с мясом, ветки остролиста и омелы, жесткие, жирные, коротенькие сосиски, круг стилтонского сыра и ростбиф или лучше целых два ростбифа, ибо одного могло и не хватить.

Таффи, Лэрд и Маленький Билли решили устроить в мастерской лукуллово пиршество по случаю рождества и пригласить всех милых сердцу приятелей, которых именно поэтому я ранее и описал, — Дюрьена, Винсента, Антони, Лорримера, Карнеги, Петроликоконоза, Додора и Зузу.

Готовить кушанья и подавать ужин должны были Трильби, ее подруга Анжель Буасс, супруги Винары и те из маленьких Винаров, которым можно было доверить стаканы, посуду и мясной пирог, а если б помощников оказалось недостаточно — хозяева были намерены готовить и подавать сами.

Решено было, что ужин последует почти сразу же после обеда, а к ужину собирались пригласить Свенгали, Джеко и, может быть, еще пару приятелей. Но больше никого из дам!

Ибо, как сказал бесчувственный Лэрд, употребляя при этом выражение одного парня, с которым повстречался однажды на танцульке в какой-то шотландской деревушке: «Бабы любой бал испортят».

Разослали нарядные пригласительные билеты, которые Таффи с Лэрдом (Маленькому Билли было некогда) тщательно разрисовали и разукрасили, истощив на них всю свою фантазию.

Раздобыли с большими издержками вино, виски и английское пиво в лавке Делавиньи на улице Сен-Оноре, а также всевозможные ликеры: шартрез, кюрасо, смородиновую наливку и анисовую настойку, — с затратами не считались!

Прикупили также: галантин из индейки с трюфелями, копченые языки, ветчину, паштеты из свинины, из гусиной печенки и телячьих ножек, итальянский сыр (не имевший ничего общего с обычным), арльские и лионские колбасы с чесноком и без оного, разнообразные холодцы и заливные — словом, все, что умеют приготовлять французские колбасники и их искусные жены из свинины, говядины, любой дичи или птицы (включая кошек и крыс). Не забыли и десерт: желе, пирожные, печенья, всевозможные лакомства и сласти из знаменитой кондитерской на улице Кастильон.

Целыми днями все с наслаждением предвкушали тот миг, когда наконец они приступят к вечернему пиру. Приятно вспомнить об этом теперь, когда миновала молодость и аппетиты наши поубавились. Увы… на всех языках мира я хочу сказать именно одно только слово: увы!..

Наступил сочельник. Основные блюда, а также пудинг с цукатами и орехами и мясной пирог пока не прибыли из Лондона. Но времени оставалось еще достаточно.

Как обычно, трое англичан пообедали у папаши Трэна, а потом сразились в домино и бильярд в кафе «Люксембург», вооружившись терпением, пока не наступит время идти к полнощному богослужению в церковь Мадлен. Прославленный оперный баритон Рокули должен был петь там знаменитую рождественскую молитву композитора Адана.

В сочельник вечером никто из обитателей Латинского квартала не ложился спать. Стояла ясная морозная ночь, яркая луна сияла в небе, и так весело было идти сначала вдоль набережной по левому берегу Сены, а затем через мост Согласия и площадь того же названия по многолюдной, кишащей прохожими улице Мадлен к огромному величественному зданию с колоннами в античном стиле, посвященному христианской религии, но у которого всегда такой современный, светский, роскошно языческий вид!

Мужественно проталкиваясь, они отвоевали себе местечко, где могли преклонить колена в толпе молящихся, и прослушали торжественное богослужение с чувством некоторого презрения, как и подобало истым британцам с весьма передовыми, и либеральными взглядами на религию и церковные обряды, — словом, как настоящие английские пуритане, которые без сомнения все до единого присутствовали в тот вечер в церкви.

Но их чуткие сердца быстро растаяли при звуках восхитительной музыки, и они слились в едином порыве упоительного умиления с остальной толпой верующих.

Ибо когда часы пробили двенадцать, раздались звуки органа, и прекраснейший во Франции голос полетел ввысь:

Полночь, христиане!

Торжественный час,

Когда появился спаситель средь нас!

Волна религиозных чувств захлестнула сердце Маленького Билли, поглотила его, сбила с ног, опрокинула, наводнила кипучей жаждой любви к ближним, к самой любви, к жизни и смерти, ко всему, что было, есть и уйдет, — любви слишком большой даже для сердца Маленького Билли.

И мысленно ему казалось, что он протягивает руки к той единственной, кого он любил превыше всех, — к той, чьи руки тянулись к нему с ответным чувством; не к горестному образу Христа в терновом венце, а к женщине, но вовсе не к матери нашего спасителя.

К Трильби, Трильби, Трильби! К бедной грешнице, затерявшейся где-то на дне самого греховного города в мире. К Трильби, молящей о прощении, слабой и смертной, как и он сам. В ее лучезарных кротких серых глазах он видел сияние огромной любви, и сердце его замирало, ибо он понимал, что любовь эта устремлена к нему и вечно будет принадлежать ему одному, что бы ни случилось в будущем.

Ликуйте, народы, и бога хвалите!

Рождество! Рождество! Родился спаситель!

— так пел и рвался ввысь, отдаваясь эхом под куполом собора, мощный, глубокий, звучный баритон, покрывая орган, улетая в дыму кадил под небеса, все громче и громче, пока не показалось, будто вся вселенная дрожит от громоподобного гласа, вещающего миру о любви и всепрощении!

Так по крайней мере показалось Маленькому Билли, которому было свойственно все превозносить и преувеличивать, особенно в мире звуков. Певческий голос имел над ним магическую власть и волновал его до глубины души, — даже мужской голос.

А чем, как не глубоким, проникновенным, прекраснейшим человеческим голосом можно выразить подобные отвлеченные, эпические чувства, в которых, как в фокусе, отразилось все лучшее, на что только способна коллективная мудрость людей!

В ту ночь Маленький Билли возвращался к себе домой в отель «Корнель» в очень восторженном расположении духа — в самом высоконравственном и возвышенном!

Но посмотрим теперь, как низко мы иногда падаем, какими бываем подчас пошлыми и тривиальными!

На ступеньках подъезда сидел и курил две сигары сразу Рибо, знакомый Билли; он жил в отеле, и комната его находилась как раз под комнатой нашего героя этажом ниже. Рибо был настолько под мухой, что не смог позвонить. Но петь он мог и во все горло орал отнюдь не рождественский гимн, так как провел вечер сочельника не в церкви.

С помощью заспанного слуги Билли водворил повесу в комнату, зажег для него свечу и, с трудом высвободившись из его пьяных объятий, предоставил ему валяться там в одиночестве.

Лежа в постели и стараясь воскресить в душе возвышенные переживания сегодняшнего вечера, он слышал, как пьянчуга бродил, спотыкаясь, по комнате, и неустанно затягивал бессмысленную шансонетку:

А ну, налей!

Пой веселей!

Пусть до утра гуляет душа!

За общим столом

Мы вместе споем

С вакханкою милой, что так хороша!

Через некоторое время беспорядочное пение утихло, его сменили другие звуки, напоминающие пыхтенье грузового катера, когда тот плывет по каналу. Негодный гуляка!

И вдруг Билли пришло в голову, что в комнате под ним могут загореться занавески. Со всеми возвышенными переживаниями на эту ночь было покончено.

Наш герой, дрожа от страха и негодования, не смыкал больше глаз, стараясь уловить запах тлеющего муслина, и поражался, как может образованный человек — Рибо учился на юридическом факультете — довести себя до такого возмутительного состояния! Какой скандал! Позор! Это недопустимо! Он этого не простит Рибо даже ради сочельника. Он обо всем расскажет хозяйке, мадам Поль; Рибо немедленно выставят из отеля, или он — Билли — переедет сам, завтра же! Наконец он заснул, придумывая, что бы еще сделать с этим распутным кутилой. Так нелепо и отвратительно закончился для Билли сочельник.

На следующее утро он пожаловался мадам Поль, и хотя не пригрозил ей, что переедет, и не настаивал, чтобы Рибо выгнали на улицу, но с ледяным равнодушием выслушал, что тому было очень плохо наутро.

Билли сухо выразил свое крайне отрицательное отношение к непристойному поведению сего господина и долго говорил о пожарах, возникающих оттого, что пьяницы остаются одни в комнатах, где висят легковоспламеняющиеся занавески и горит свеча! «Если б не я, — строго сказал он хозяйке, — Рибо до утра валялся бы на ступеньках, и поделом ему!» Он был великолепен в праведном гневе, несмотря на то, что довольно-таки плохо изъяснялся по-французски. Мадам Поль, глубоко огорченная за своего провинившегося квартиранта, приносила извинения, уговаривала не сердиться… Так Маленький Билли встретил свое двадцать первое рождество, возблагодарив свою звезду, как фарисей, за то, что он не такой, как Рибо!

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Блаженство прошлых дней

Уж не вернется вновь…

О, горькая судьба!

Душа души моей,

Разбилася любовь,

Я потерял тебя!

Часы пробили полдень. Но ожидаемая посылка все еще не прибыла на площадь св. Анатоля.

Вся батарея кухонных принадлежностей мадам Винар была наготове. Трильби и Анжель Буасс пришли в мастерскую, засучили рукава и ждали сигнала к началу действий.

В первом часу трое художников и две обворожительные прачки, крайне обеспокоенные, сели завтракать и прикончили паштет из гусиной печенки, с горя запив его двумя бутылками бургундского.

Гостей ожидали к шести часам.

Стол накрыли нарядной скатертью, одолжив ее в отеле «Сена», распределили, кто с кем будет сидеть рядом, затем переменили распорядок и перессорились, но Трильби, со свойственным ей упрямством в такого рода делах, одержала верх, и, хотя не имела на это никакого права, последнее слово осталось в конце кондов за нею.

— Всегда она так! — заметил при этом Лэрд.

Два часа… три… четыре… Но посылки все не было. Смеркалось. Вдоль набережной один за другим зажглись газовые фонари. Друзья встали коленями на диван, облокотились на подоконник и, вглядываясь в вечернюю темноту, старались различить, не едет ли карета с посылками с Северного вокзала, и при этом мрачно размышляли о Морге, силуэт которого смутно вырисовывался на другом берегу реки.

Наконец Лэрд и Трильби взяли кеб и отправились на вокзал — довольно далекий путь, — но, о радость! не успели они вернуться, как ровно в шесть прибыла посылка.

А с нею и Дюрьен, Винсент, Антони, Лорример, Карнеги, Петроликоконоз, Додор и Зузу, двое последних, как обычно, в военной форме.

И мастерская, перед этим такая тихая, сумрачная и унылая, где у печки в одиночестве беспомощно и безнадежно сидели Таффи с Маленьким Билли, внезапно наполнилась громким говором, оживленной, веселой суетой. Зажгли три лампы и все китайские фонарики. Трильби, мадам Анжель и мадам Винар поспешили унести главные блюда и пудинг за пределы досягаемости — в привратницкую и в студию Дюрьена (предоставленную в полное их распоряжение). Все занялись приготовлениями к банкету. Свободных рук не осталось, дела хватило на каждого. Надо было поджарить сосиски и положить их вокруг индейки, сделать начинку и соус, приготовить пунш и салат. Остролист и омелу повесили гирляндами по стенам — словом, хлопот было по горло.

Все работали так споро и ловко, с такой веселой готовностью, что никто друг другу не мешал, даже Карнеги, который пришел в вечернем костюме (к восторгу Лэрда), и потому его заставили исполнять обязанности судомойки и кухонного мужика — чистить, мыть, скрести.

Готовить обед было еще интереснее и занимательнее, чем есть его. И хотя поваров было с избытком, однако не испортили даже бульона (из петушьих гребешков по рецепту Лэрда).

Было десять часов, когда они сели за это столь памятное им всем пиршество.

Зузу и Додор, наиболее энергичные и опытные из поваров, по-видимому, начисто позабыли, что именно к этому часу обязаны явиться в свои казармы, ведь отпуск им дали лишь до десяти вечера! Но если они и помнили об этом, то даже твердая уверенность, что на следующее же утро Зузу в пятый раз разжалуют в солдаты, а Додора на целый месяц посадят на гауптвахту, ни капельки их не расстраивала.

Обслуживание было таким же отличным, как обед. Красивая, живая, повелительная мадам Винар поспевала повсюду и бойко командовала своим запуганным мужем, который после хорошей головомойки стал проявлять надлежащую расторопность. Хорошенькая маленькая мадам Анжель двигалась бесшумно и юрко, как мышка. Все это, конечно, не мешало им обеим участвовать в общем разговоре, как только он переходил на французский язык.

Трильби, грациозная, статная и не менее проворная, чем они, но скорей Юнона или Диана, чем Геба, сосредоточила все внимание на своих любимцах и подавала им самые вкусные блюда: Дюрьену, Таффи, Лэрду и Билли, а также Зузу с Додором, с которыми была на «ты» и в самых приятельских отношениях.

Двое маленьких Винаров оказались на высоте; они стоически не притрагивались к мясному пирогу и разлили всего две бутылки с прованским маслом (да одну из-под острого соуса), чем страшно разгневали свою маменьку. Чтобы их утешить, Лэрд посадил их к себе на колени и отдал им свою порцию пудинга, а также массу других непривычно вкусных вещей, крайне вредных для их маленьких французских животиков.

Карнеги, привыкший к светским раутам, ни разу в жизни не присутствовал на столь странной вечеринке, она очень расширила его горизонт. Его посадили между Зузу и Додором (Лэрд решил, что Карнеги полезно посидеть бок о бок с рядовым пехотинцем и скромным капралом). От них он набрался больше французских слов, чем за все свое трехмесячное пребывание в Париже. Они приложили к тому особые старания, и хотя речь их была более образной и живой, чем это принято в дипломатических кругах, но зато быстрей и крепче запоминалась. В будущем, однако, это не помешало Карнеги посвятить себя церкви.

Он очень оживился и первый добровольно вызвался спеть что-нибудь (без всякой просьбы с чьей-либо стороны), когда закурили сигары и трубки, покончив с обычными тостами: за здоровье ее величества королевы, за Теннисона, Теккерея и Диккенса, а также за Джона Лича.

Прерывающимся голосом и глухо икая, он спел единственную песню, которую знал, — английскую песню, но, как он пояснил, с французским припевом:

Виверли, виверли, виверли, ви!

Виверли ла компани!

Зузу с Додором рассыпались в таких комплиментах по поводу его «блестящего французского выговора», что окружающие с трудом смогли удержать его от вторичного выступления.

Затем все стали петь поочередно.

Лэрд затянул приятным баритоном:

Хэй дидл ди, шотландские холмы! —

и его заставили спеть на бис.

Маленький Билли спел песенку про некоего Билли.

Винсент спел:

В пляс пустился старый Джон,

пол под ним трясется,

Негритянка вкруг него

так юлой и вьется! —

отменная песня, с высокопоэтическим содержанием!

Антони спел «Сеньор из Фрамбуази». Ему с энтузиазмом хлопали, и он бисировал.

Лорример, без сомнения вдохновившись его примером, спел: «Грянем аллилуйя!», аккомпанируя сам себе на рояле, но не вызвал оваций.

Дюрьен спел:

Любви утехи длятся миг единый,

Любви страданья длятся долгий век…[16]

Это была его любимая песня — одна из прекраснейших на свете. Он спел ее очень хорошо, и с тех пор она стала очень популярной в Латинском квартале.

Грек не умел петь и мудро воздержался.

Зузу пел отлично, и он исполнил отличную песенку про «вино за четыре гроша».

Таффи, голосом, звучащим как порывы могучего ветра, искусно подражая йоркширскому акценту, спел старую охотничью песню, кончавшуюся словами:

И если б ты меня спросил, о чем сейчас я загрустил,

Я б отвечал: «Не знаю… о Нанси я мечтаю!»

Замечательная песенка, я храню память о ней до сегодняшнего дня; чувствовалось, что Нанси — прелесть и душечка, где бы и когда бы она ни жила. Поэтому Таффи заставили дважды бисировать: сначала в честь Нанси, а потом в честь него самого.

И, наконец, к общему изумлению, драгун Додор пропел по-английски «Моя дорогая сестра» — арию из Мазаниелло — с таким пафосом и таким приятным высоким тенором, что в разгаре веселья его слушатели чуть не прослезились. В них пробудилась сентиментальность, свойственная англичанам за границей, когда они, будучи под хмельком, слушают приятную музыку и вспоминают своих родных сестер по ту сторону моря или же сестер своих друзей.

Мадам Винар, обедавшая на помосте для натуры, даже перестала есть, заслушавшись его. Она откровенно расплакалась и, утирая слезы, заметила мадам Анжель Буасс, сидевшей подле нее:

— Что за прелесть этот драгун! Бог мой, как он поет! Он тоже как будто англичанин. Как они все хорошо воспитаны — один лучше другого! А что касается месье Билли, то это сущий ангел!

И мадам Буасс согласилась с нею.

В это время пришли Свенгали с Джеко, и надо было заново накрывать на стол для ужина.

Ужин был еще веселее, чем обед, за которым уже успели заморить червячка. Теперь все говорили одновременно, что является пробным камнем для успешной вечеринки. Умолкали лишь для того, чтобы послушать рассказы Антони о некоторых его похождениях в стране Богемы, например как он, просидев дома целый месяц, чтобы не встретить кого-нибудь из своих кредиторов, в одно прекрасное воскресенье осмелел, решил выкупаться и отправился в купальню Делиньи. Прыгнув в бассейн, он по ошибке попал в самое глубокое место и чуть не утонул, но его спас от смерти какой-то отважный пловец, оказавшийся сапожником Сатори — одним из тех, кому Антони больше всего боялся попасться на глаза, ибо был ему должен целых шестьдесят франков! Антони с трудом удалось от него отделаться.

На что Свенгали заметил, что тоже должен Сатори шестьдесят франков: «Но так как я никогда не купаюсь — опасаться мне нечего!»

Грянул взрыв хохота, и Свенгали, считая, что все смеются над Антони, решил, что на этот раз он перещеголял его остроумием.

После ужина Свенгали и Джеко играли дуэты для рояля и скрипки так изумительно, что все отрезвели и снова почувствовали жажду. Чашу с пуншем, украшенную омелой и остролистом, водрузили на средину стола, а вокруг расставили стаканы.

Додор и Зузу пригласили танцевать канкан Трильби и мадам Анжель, и хотя все они выделывали презабавные па, однако в их танце не было ничего нескромного, ничего такого, за что им пришлось бы краснеть.

Лэрд исполнил «танец с саблями», прыгая через табуретки, и сломал две из них. А Таффи закатал рукава до плеч, обнажив свои могучие мускулы к восторгу присутствующих, и проделал силовые трюки с Маленьким Билли вместо гири. Он чуть не уронил его в чашу с пуншем! Потом он взял у Додора саблю и пытался разрубить пополам оловянный ковш для пунша, но тот отскочил и упал за окно. Это страшно рассердило Таффи; ругая на чём свет стоит французские сабли, он заявил, что они сделаны из еще более мягкого олова, чем французские ковши, на что Лэрд сентенциозно ответствовал, что эти вещи делают лучше в Англии, и подмигнул Маленькому Билли.

Потом они все стали играть в «петушиный бой». Это замечательная игра. Двум противникам привязывают каждому руки крест-накрест к коленям, просовывают под веревку метлу; они становятся лицом друг к другу и стараются повалить один другого на пол. Драгун и зуав пришли в неистовство и представляли из себя такое невообразимо комичное зрелище, что громовые раскаты хохота доносились до противоположного берега реки. Тут явился полицейский и вежливо потребовал вести себя потише. Они шумят на весь квартал, сказал он, и на улице под их окнами собралась целая толпа. Поэтому его тут же напоили, как и второго полицейского, который пришел посмотреть, что сталось с его товарищем, а за ними еще и третьего. Сих блюстителей порядка заставили играть в «петушиный бой», причем они были еще комичнее, чем их предшественники, и хохотали громче и шумели больше всех остальных, так что мадам Винар пришлось вмешаться и призвать их к порядку. Вскоре они так напились, что уже и говорить не могли, крепко заснули, и всех их положили рядком за печку.

Мой цивилизованный читатель «конца нашего века», возмущенный вышеописанной оргией, должен не упускать из виду, что она происходила в середине века, когда те, кого называли джентльменами и кои считались ими, были еще способны на бесчинства и приезжали с дерби вдребезги пьяные, и даже после обеда, прежде чем присоединиться к дамам, пили иногда сверх меры, как это документально зафиксировано Джоном Личем в бессмертных бытовых картинках в журнале «Панч».

Наконец супруги Винары, Трильби и Анжель Буасс пожелали всем доброй ночи. Трильби уходила последней.

Маленький Билли проводил ее до лестничной площадки, и там он сказал ей:

— Трильби, я просил вас девятнадцать раз, и вы мне отказывали. Трильби, еще раз — в рождественскую ночь — я спрашиваю: станете ли вы моей женой? Если нет — завтра же утром я уеду из Парижа и никогда больше не вернусь. Даю вам в этом честное слово!

Трильби побледнела и прислонилась к стене, закрыв лицо руками.

Маленький Билли отвел их от ее лица.

— Отвечайте мне, Трильби!

— Господи, прости мне — да! — сказала Трильби и, плача, побежала вниз по лестнице.

Было уже очень поздно.

Вскоре выяснилось, что Билли в необыкновенно веселом настроении и возбужден сверх меры.

Он вызвал Свенгали на кулачки, в кровь разбил ему нос и до смерти перепугал. Он неожиданно проделал замечательные силовые трюки. Он поклялся в вечной дружбе Зузу и Додору и без устали наполнял их стаканы, а также (по наивности) свой собственный, чокаясь с ними без конца. Они ушли втроем последними (если не считать трех окончательно вышедших из строя полицейских) и часов в пять-шесть утра, к крайнему изумлению Билли, оказалось, что он идет между Зузу и Додором при тусклом свете предрассветной луны по улице Трех Разбойников, — то по одной, то по другой стороне замерзшей сточной канавки, время от времени останавливаясь, чтобы пылко высказать им, какие они хорошие и как горячо он их любит.

Тут с него слетела шляпа и покатилась, подпрыгивая и подскакивая, по узкой улочке, но, к их удивлению, они обнаружили, что как только пытаются оторваться друг от друга, чтобы побежать за нею, им приходится почему-то садиться прямо на землю.

Поэтому Додор и Билли, крепко обнявшись, так и остались сидеть на краю канавки, свесив в нее ноги, пока Зузу на четвереньках ловил шляпу и принес ее обратно в зубах, как охотничья собака. Билли зарыдал от любви и благодарности, назвал его почему-то «кариатидой» и в восторге от собственного остроумия громко захохотал, хотя Зузу так его и не понял. «Ни у кого никогда не было таких чудесных товарищей! Никто никогда не был так счастлив, как я!»

Посидев так некоторое время, в дружбе и согласии, им, наконец, удалось с взаимной помощью встать на ноги, и непонятно каким образом — они и сами не помнят как — они добрались до отеля «Корнель».

Усадив Маленького Билли на ступеньки подъезда, они стали стучать в дверь, но тут увидели, что кто-то идет по площади Одеон. Боясь, что это, возможно, полицейский, они горячо пожелали Билли спокойной ночи, крепко расцеловали его в обе щеки, как это принято у французов, скользнули за угол и скрылись из виду.

Маленький Билли затянул любимую песенку Зузу:

Нет лучше вина,

Чем вино за четыре гроша!

Так гуляй же, душа…

Незнакомец приблизился. По счастью, это был не полицейский, а Рибо, возвращавшийся с рождественской елки и семейной вечеринки у своей родной тетки мадам Кольб (жены эльзасского банкира, проживающей на улице Шоссе д'Антэн).

На следующее утро бедному Билли было очень плохо.

Он провел ужасную ночь. Его кровать колыхалась, как океанские волны, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Он забыл погасить свечу, но, к счастью, Рибо сделал это за него, уложил его в постель и подоткнул под него одеяло, как добрый самаритянин.

И на следующее утро, когда мадам Поль принесла ему чашку горячего лимонада (который называют «собачий зуб», хотя это вовсе не значит, что вас укусила собака), она вежливо и сухо высказала ему свои взгляды по поводу позора и опасностей, связанных с пьянством, и долго по-матерински журила его.

— Если б не любезность месье Рибо, — строго сказала она ему, — вам пришлось бы просидеть всю ночь на ступеньках и всякий сказал бы: поделом ему! И подумайте, как опасно оставлять пьяного одного в комнате, где висят легковоспламеняющиеся занавески и горит свеча!

— Но Рибо был так добр, что задул мою свечу, — униженно пролепетал Билли.

— А как же! — многозначительно ответила мадам Поль. — У него по крайней мере доброе сердце, у месье Рибо!

Но горше всего было то, что добродушный, неисправимый повеса Рибо заботливо навестил его и посидел у его постели, выражая ему полное сочувствие, и даже достал ему необходимое противоядие у аптекаря (без ведома мадам Поль).

— Черт побери! Вы здорово кутнули вчера! Ну и пирушка! Держу пари, там было веселее, чем у моей тетушки Кольб!

Не стоит приводить буквально те выражения, которые он употребил, кроме, пожалуй, слова «босс» (шишка), означающее по-французски безудержно веселое времяпрепровождение.

За все свое безгрешное непродолжительное существование Маленький Билли не имел и понятия о таком страшном унижении, о таких безднах падения, позора и угрызений совести, которые сейчас испытывал. Ему не хотелось больше жить. Его томило лишь одно желание: чтобы Трильби, добрая, любимая Трильби пришла, прислонила его бедную голову к своей прекрасной белоснежной английской груди и положила ласковую прохладную руку на его лоб, чтобы он мог заснуть — и умереть во сне!

Он заснул мертвецким сном, уронив голову, за неимением лучшего, на подушку, принадлежавшую хозяйке отеля «Корнель», и на этот раз остался в живых. А когда спустя двое суток он выспался достаточно, чтобы прошли винные пары достопамятного рождественского кутежа, оказалось, в нем произошла непонятная и печальная перемена!

Как если б чье-то злое дыхание омрачило зеркало его души, и все, что произошло с ним, потускнело и больше никогда не обрело первоначальной своей ясности.

Как если б свойственное ему умение воскрешать в воображении очарование прошлого, постигая самую его сущность, притупилось.

Как если б счастливый дар, которым он обладал, сам того не зная, — одним усилием воли заново переживать все прежние свои ощущения и настроения в соответствующей ситуации, — этот дар иссяк, улетучился.

К нему никогда уже не вернулась с прежней силой эта драгоценная особенность, спутница счастливого детства и юности, дарованная ему в такой исключительной, полной мере. Ему было суждено утерять и другие особенности своей несметно богатой и сложной натуры, но зато его творческий гений в живописи развился на просторе до предельной степени, ведь иначе мы не увидели бы леса из-за деревьев. (Или наоборот. Что из двух правильнее?)

В первый день Нового года Таффи с Лэрдом сидели за работой в мастерской. Вдруг в дверь постучали, и на пороге показался господин Винар с кепкой в руках. Он почтительно пропустил вперед двух посетителей — даму англичанку в сопровождении джентльмена.

Джентльмен был священником, щуплый, маленький, с длинной шеей, близорукий, с вежливыми, но сухими манерами. Дама, седая, но очень моложавая на вид, была красива, очень изящно одета, с порывистыми, нервными движениями и с крошечными ручками и ножками. Это была мать Маленького Билли, а преподобный Томас Багот приходился ей деверем.

У них был настолько встревоженный и озабоченный вид, что наши художники даже позабыли извиниться за свои небрежные костюмы и табачный дым, наполнявший комнату. Мать Билли с первого же взгляда узнала их по описаниям и рисункам своего сына.

Все сели.

После краткого неловкого молчания миссис Багот взволнованно воскликнула, обращаясь к Таффи:

— Мистер Уинн, мы в страшном смятении. Не знаю, сказал ли вам об этом мой сын, но на рождество он сделал предложение и собирается жениться.

— Жениться! — вскричали Таффи и Лэрд, для которых это было полнейшей неожиданностью.

— Да, он женится на мисс Трильби О'Фиррэл. Как явствует из его письма, она занимает более скромное общественное положение, чем он. Вы знакомы с ней, мистер Уинн?

— О, конечно! Я прекрасно знаю ее, мы все ее знаем.

— Она англичанка?

— По-моему, она английская подданная.

— Она протестантка или католичка? — осведомился священник.

— А я, честное слово, не знаю!

— Вы прекрасно знаете ее — и не знаете этого, мистер Уинн! — укоризненно заметил преподобный Багот.

— Она настоящая леди, мистер Уинн? — нетерпеливо спросила миссис Багот, как если б это интересовало ее гораздо больше.

К этому времени Лэрд предательски покинул своего друга; он улизнул в спальню, оттуда через другую дверь на улицу — и был таков.

— Леди? — переспросил Таффи. — А… знаете ли, это зависит от того, какое значение вы придаете этому слову. Здесь, во Франции, совсем другие понятия. Ее отец, насколько мне известно, был джентльменом — он кончил Кембридж и стал священником, если это имеет какое-нибудь значение!.. Он был неудачник. К сожалению, он пил, ему не повезло в жизни. Он скончался лет шесть или семь тому назад.

— А ее мать?

— Право я почти ничего не знаю о ее матери, кроме того что она была красавицей и по происхождению стояла ниже своего мужа. Она тоже умерла, вскоре после него.

— Чем же занимается эта молодая девушка? Она английская гувернантка или что-нибудь в этом роде?

— О нет, нет, ничего подобного, — сказал Таффи и мысленно прибавил: «Низкий трус этот олух Лэрд, взвалить все на меня одного!..»

— Вот как! У нее есть средства к существованию?

— А этого я не знаю… Вернее, конечно, нет.

— Кто же она? Надеюсь, она, во всяком случае, добропорядочная девушка?

— В настоящее время она… гладильщица тонкого белья — здесь это считается вполне приличным занятием.

— Значит, она прачка — так ведь?

— Ну, что вы! Это гораздо выше! Тонкого белья, понимаете! В Париже другие понятия, совершенно другие! Вы никогда не приняли бы ее за прачку по внешности.

— Она очень красива?

— О да, чрезвычайно. Могу определенно сказать — она очень красива, вне всякого сомнения!

— И у нее безупречная репутация?

Таффи, красный, потный, как если б он проделывал самые трудные гимнастические упражнения, молчал, на лице его отражалось мучительное замешательство. Но ничто не могло сравниться с страдальческим выражением материнских глаз, так жадно и вопросительно прикованных к нему.

После нескольких минут тяжелого молчания леди сказала:

— Можете ли вы, о! ради бога, можете ли вы ответить на мой вопрос, мистер Уинн?

— Право, миссис Багот, вы поставили меня в ужасное положение! Я люблю вашего сына как родного брата. Его помолвка — полная неожиданность для меня, грустный сюрприз! Я был готов ко многому, но только не к этому! Я не могу — я не смею скрывать от вас, что для вашего сына этот брак будет страшным мезальянсом, с общественной точки зрения, знаете ли, хотя и я и мистер Мак-Аллистер питаем глубочайшее уважение к бедной мисс Трильби О'Фиррэл, безусловно глубочайшее восхищение, привязанность и уважение! Она была натурщицей.

— Натурщицей, мистер Уинн? В каком смысле? Наверное, есть разного рода натурщицы?

— Ну, натурщицей для всего, в полном смысле этого слова — для головы, рук, ног, всего!

— Натурщицей для фигуры?

— Ну да!

— О боже мой, боже! — вскричала миссис Багот и, вскочив с места, заметалась по мастерской вне себя от волнения, а ее деверь ходил за ней по пятам, умоляя ее успокоиться и взять себя в руки. Он был крайне шокирован ее поведением, но, по-видимому, это было ей глубоко безразлично.

— О мистер Уинн, мистер Уинн! Если б вы только знали, как много значит для меня мой сын, — для всех нас! Он всю жизнь прожил с нами, пока не уехал в этот безнравственный, страшный город! Мой бедный муж и слышать не хотел о том, чтобы он посещал какую-нибудь школу, боясь, что это его испортит, что он научится там плохому. Мой сын был неиспорченным, как чистая девушка, мистер Уинн, я была в нем так уверена, я считала, что могу за него не бояться, — вот почему я уступила его настояниям и отпустила сюда, в этот город одного! О, если б только я поехала с ним! Что я наделала, глупая, глупая!

Мистер Уинн, он не хочет видеть ни меня, ни своего дядю! Он оставил для нас письмо в отеле и написал, что уехал из Парижа, — я не знаю даже куда!.. Мистер Уинн, не можете ли вы, ради бога, не можете ли вы сделать что-нибудь, чтобы предотвратить эту страшную катастрофу? Вы не знаете, как он любит вас обоих, вы бы посмотрели, что он писал о вас мне и своей сестре! Его письма были полны вами!

— Безусловно, миссис Багот, мы с Мак-Аллистером сделаем все, что в наших силах, вы можете на это рассчитывать. Но повлиять на вашего сына мы не можем — это бесполезно, я совершенно в этом уверен! Надо говорить не с ним, а с нею!

— Мистер Уинн! С прачкой, с натурщицей! Бог знает с кем! Когда перед ней открывается такая блестящая перспектива…

— Миссис Багот, вы не знаете ее. Она безусловно, как вы правильно сказали, натурщица и прачка. Но как ни странно будет вам услышать это, как это ни странно мне самому, она… она… даю вам слово, я действительно считаю, что она лучшая из всех женщин, каких я знаю, самая бескорыстная, самая…

— Ах, она красива — мне это ясно!

— У нее душа красивая, миссис Багот, верьте мне или нет, как хотите, — и вот почему я, как друг вашего сына, всем сердцем заботясь о его будущем, считаю, что говорить надо именно с ней. И разрешите прибавить, что, как ни сочувствую я вам и вашему горестному положению, я огорчен и обеспокоен главным образом за нее.

— Что! Огорчены за нее, когда она собирается выходить замуж за моего сына!

— Нет, не потому, конечно, но в том случае, если она откажется от брака с ним. Правда, она может этого не сделать, но инстинктивно я чувствую, что она это сделает!

— Как, мистер Уинн, неужели это возможно?

— Я постараюсь, чтобы это было так, полностью полагаясь на ее самоотверженную доброту и горячую любовь к вашему сыну…

— Откуда вы знаете, что она горячо любит его?

— Мак-Аллистер и я давно догадались об этом, хотя мы никогда не предполагали, к чему это приведет. Думаю, что прежде всего вы должны повидать ее сами, — у вас будет совершенно новое представление о ней, вас ждет большая неожиданность, уверяю вас.

Миссис Багот нетерпеливо пожала плечами. Последовало молчание.

И вдруг, совсем как в театральной пьесе, за дверью раздался возглас Трильби: «Кому молока!» — и она появилась на пороге. При виде посетителей она хотела было повернуться и уйти. На ней было воскресное платье гризетки и прехорошенький белоснежный чепчик на голове (ведь был первый день Нового года!), и она выглядела как нельзя лучше.

Таффи позвал:

— Войдите, Трильби!

H Трильби вошла в мастерскую.

Как только она увидела лицо миссис Багот, она остановилась как вкопанная — выпрямившись, откинув плечи, с полуоткрытым ртом, с расширенными от ужаса глазами, без кровинки в лице, — трогательный образ, невольно внушавший уважение, так она была прекрасна и полна достоинства, несмотря на скромный свой костюм.

Маленькая леди встала, подошла к ней и, откинув голову, так как Трильби была гораздо выше ее, посмотрела ей прямо в лицо. Трильби прерывисто дышала от волнения.

— Вы — мисс Трильби О'Фиррэл?

— Да, да, я Трильби О'Фиррэл, а вы — миссис Багот, я это сразу поняла!

Новые нотки зазвучали в ее сильном, глубоком, мягком голосе, такие трагичные, проникновенные, так странно созвучные со всей ее внешностью в ту минуту, созвучные с тем, что в эту минуту происходило, что Таффи почувствовал, как холодеют его губы и щеки, по его могучему телу пробежала дрожь.

— О да, вы очень, очень красивы — в этом нет никакого сомнения. Вы хотите выйти замуж за моего сына?

— Я отказывала ему девятнадцать раз, ради него; он сам может это подтвердить. Я неподходящая для него жена. Я знаю это. В рождественскую ночь он сделал мне предложение в двадцатый раз; он поклялся, что назавтра же навсегда покинет Париж, если я откажу ему. У меня не хватило храбрости. Это было малодушием с моей стороны. Страшной ошибкой.

— Вы так его любите?

— Люблю его? Но ведь и вы…

— Милая моя, я его мать!

На это Трильби, казалось, не нашлась ничего ответить.

— Вы только что сами сказали, что вы неподходящая жена для него. Если вы так его любите, неужели вы хотите погубить его замужеством с ним, помешать его карьере, уронить его в глазах общества, разлучить его с сестрой, с семьей и друзьями?

Трильби перевела страдальческий взор на страдальческое лицо Таффи и сказала:

— Неужели все это и вправду будет так, Таффи?

— О Трильби, положение безнадежно, и помочь ничем нельзя! Боюсь, что все это правда. Дорогая Трильби, я не в силах передать вам, что я чувствую, но я не могу лгать, вы знаете!

—

— О нет, Таффи, вы никогда не лжете!

Трильби дрожала всем телом, и Таффи хотел усадить ее, но она осталась на ногах. Миссис Багот глядела ей в лицо, задыхаясь от волнения и мучительной тревоги, почти с мольбой.

Трильби кротко посмотрела на миссис Багот, протянула ей дрожащую руку и сказала:

— Прощайте, миссис Багот. Я не выйду замуж за вашего сына. Обещаю вам. Я никогда его больше не увижу.

Миссис Багот схватила ее руку, сжала и пыталась поцеловать, восклицая:

— Погодите! Не уходите, дорогая моя, милая! Я хочу поговорить с вами. Я хочу сказать вам, как глубоко…

— Прощайте, миссис Багот, — повторила Трильби и, высвободив свою руку, быстро вышла из комнаты.

Миссис Багот, растерянная, ошеломленная, казалось была лишь наполовину довольна своей быстрой победой.

— Она не выйдет замуж за вашего сына, миссис Багот. Господи, как я хотел бы, чтобы она стала моей женой!

— О, мистер Уинн! — отозвалась миссис Багот и залилась слезами.

— Вот как! — воскликнул священник с легкой саркастической усмешкой, кашлянув и фыркнув явно несочувственно. — Конечно, если б это произошло — а я не сомневаюсь, что леди не стала бы возражать (при этом он слегка поклонился с иронической любезностью), — это очень устроило бы всех!

— Чрезвычайно любезно с вашей стороны интересоваться моими скромными делами, — сказал Таффи. — Послушайте, сэр, я далеко нe так гениален, как ваш племянник, и что станется со мной в жизни, никого, кроме меня, особенно не заботит. Но, уверяю вас, если б Трильби любила не его, а меня, я почел бы за счастье разделить с нею свою судьбу. Она редкий человек. Она именно та самая грешница, которая раскаялась, знаете ли!

— О, без сомнения! Без сомнения! Все это мне известно, но факты остаются фактами, а мир таков, каков он есть, — ответствовал преподобный Багот, чья саркастическая усмешка погасла под гневным взглядом вспыльчивого Таффи.

И тогда наш добрый Таффи сказал, хмурясь на священника, у которого был злой и глупый вид, как бывает иногда с людьми даже в тех случаях, когда правда на их стороне:

— А теперь, мистер Багот, мне трудно передать вам, сколько я выстрадал сейчас во время этого… этого… чрезвычайно тяжелого свиданья, так как питаю глубочайшее уважение к Трильби О'Фиррэл. Поздравляю вас и вашу свояченицу с полным успехом. Но, глубоко принимая к сердцу все, что касается вашего племянника, я не уверен, что он не остался в проигрыше благодаря успеху этого… ну, короче — этого свиданья!

Красноречие Таффи иссякло, и вспыльчивая сторона его характера начинала брать верх.

Тогда миссис Багот вытерла глаза, подошла к нему и с ласковой простотой взяла его за руку со словами:

— Мистер Уинн, мне кажется, я понимаю все, что вы сейчас чувствуете. Но будьте к нам снисходительны. Я уверена, что, когда мы уйдем и у вас будет время все хорошенько обдумать, вы поймете нас. А что касается той благородной, прекрасной девушки, то я одного хотела бы: чтобы мой сын мог жениться на ней, но, к сожалению, ее прошлое… Ее скромное общественное положение вовсе не испугало бы меня, — поверьте, я говорю совершенно искренне, — и не судите слишком строго мать вашего друга. Подумайте, сколько мне предстоит еще пережить: ведь мой бедный сын безумно влюблен в нее — и не удивительно! — и в свою очередь любим такой женщиной, как она! Он не сможет сейчас понять, каким несчастьем для него был бы брак с нею. Я вижу все ее очарование и верю, что она хороший человек, несмотря ни на что. А как она красива, какой у нее голос! Это много значит, не так ли? Я не могу передать вам, как мне грустно за нее! Чем я могу ее вознаградить — разве можно вознаградить за это? Я даже и пытаться не буду! Но я напишу ей и скажу все, что думаю и чувствую. Вы простите нас, хорошо?

Она говорила все это с такой непосредственностью и искренним чувством, была так мила и так напоминала Билли, что тронула сердце Таффи, и он простил бы ей все что угодно, а прощать ведь было нечего.

— О миссис Багот, ведь дело совсем не в прощении! Господи боже мой! Все это так печально, знаете ли! Винить тут некого, по-моему. Всего хорошего, миссис Багот, всего хорошего, сэр. — И он проводил их вниз до коляски, в которой сидела прехорошенькая молодая девушка лет семнадцати, бледная и встревоженная, и до такой степени напоминавшая Маленького Билли, что великодушное сердце Таффи дрогнуло опять.

Когда Трильби вышла со двора на площадь св. Анатоля, она увидела мисс Багот, выглядывавшую из окна кареты. При виде Трильби на лице девушки отразилось смешанное чувство приятного удивления и восхищения — она приоткрыла рот, брови ее поднялись, совсем как у Билли, — именно с таким выражением он нередко смотрел на Трильби. Она сразу же узнала его сестру. Сердце ее мучительно заныло.

Трильби пошла дальше, говоря себе: «Нет, нет! Я не разлучу его с сестрой, с его семьей и друзьями. Этого не будет никогда! Уж это-то решено во всяком случае!»

Чувствуя, что ей нужно прийти в себя и хорошенько подумать, она свернула на улицу Трех Разбойников, обычно пустынную в этот час. Улица действительно была совершенно пуста, если не считать одинокой фигуры, которая сидела на тумбе, болтая ногами, засунув руки в карманы брюк, с потухшей перевернутой трубкой в зубах, в рваной соломенной шляпе на затылке и длинном сером пальто до пят. Это был Лэрд. При виде нее он спрыгнул с тумбы и подошел к ней.

— О Трильби, в чем дело? Я не мог выдержать и убежал! Там мать Маленького Билли!

— Да, Сэнди, дорогой, я только что видела ее.

— Ну, и что?

— Я обещала ей больше никогда не встречаться с Билли. Я была безрассудна, когда дала ему слово выйти за него замуж. Последние месяцы я ему все время отказывала, а в тот раз, когда он сказал, что покинет Париж навсегда, я, глупая, уступила. Я предлагала ему просто жить с ним, заботиться о нем, быть его служанкой, всем, чем он захочет, только не женой! Но он и слышать об этом не хотел! Милый, милый Билли! Он ангел, я сделаю все на свете, чтобы у него не было огорчений из-за меня! Я уеду из этого ненавистного города в деревню: ничего не поделаешь, придется как-нибудь жить дальше…

Дни бесконечно долго тянутся, правда? Их так много! У меня есть одни знакомые, они бедные люди и были когда-то ко мне очень привязаны, я могу поселиться у них, зарабатывать себе на пропитание и помогать им. Самое трудное, как быть с Жанно. Я все заранее продумала, еще до того, как это случилось. Видите, я была хорошо подготовлена.

Она улыбнулась какой-то потерянной, жалкой улыбкой, верхняя губа ее туго обтянула зубы, будто кто-то тянул ее за мочки ушей.

— О! Но, Трильби, что же станется с нами без вас? С Таффи и со мною, понимаете! Вы стали нам так близки!

— Ну, как это мило и хорошо с вашей стороны! — воскликнула бедная Трильби с глазами, полными слез. — Ведь я тоже жила только для вас до тех пор, пока не случилось это. Но все невозвратно кончилось, не так ли? Все вокруг изменилось для меня — даже небо кажется — мне другим. Ах! Вы помните песенку, которую распевал Дюрьен: «Любви утехи, любви страданья», — ведь это правда, разве нет? Я немедленно уеду и возьму с собой Жанно, так я полагаю.

— Но куда же именно вы думаете ехать?

— Ах, этого я не скажу вам, Сэнди, дорогой, еще долгое время не скажу! Подумайте, к чему это может привести. Ну, не будем время терять. Надо сразу брать быка за рога.

Она сделала попытку засмеяться, затем ухватила его за бакенбарды, поцеловала в глаза и в губы, залила слезами все его лицо. Потом, не в силах вымолвить ни слова, она кивнула ему головой на прощанье и быстро пошла вперед по узкой кривой улице. Дойдя до поворота, она обернулась, помахала рукой, послала два-три воздушных поцелуя и исчезла.

Лэрд несколько минут глядел ей вслед. Улица опустела. Он чувствовал себя глубоко несчастным, душа его была полна печали и сочувствия к Трильби. Затем он набил табаком трубку, зажег ее, взгромоздился на другую тумбу и уселся, болтая ногами и постукивая каблуками, в ожидании отъезда матери Билли, после чего он поднимется наверх и мужественно встретит, как подобает мужчине, справедливый гнев Таффи и стерпит его горькие упреки в трусости и дезертирстве перед лицом неприятеля.

На следующее утро Таффи получил два письма: первое, очень длинное, было от миссис Багот. Он перечитал его дважды и вынужден был признать, что письмо хорошее, написанное умной, сердечной и доброй женщиной, но женщиной, для которой сын ее был дороже всего на свете. Чувствовалось, что она готова содрать живьем кожу со своего лучшего друга, чтобы сделать из нее пару перчаток для Билли, если бы ему таковые понадобились; но чувствовалось также, что при этом она очень горевала бы за пострадавшего друга. Она немного напоминала Таффи его собственную мать, которой ему так недоставало каждый день его жизни.

Миссис Багот, отдавая должное достоинствам Трильби — ее уму, сердцу и внешности, в то же самое время доказывала, искусно пользуясь казуистической логикой, свойственной ее полу (даже в тех случаях, когда правда на его стороне), к каким неминуемым последствиям привел бы этот брак через несколько лет, даже раньше! Быстрое обоюдное разочарование, всю жизнь сожаление о непоправимом!

Чем мог он опровергнуть ее аргументы, — разве что внутренним своим убеждением в том, что Маленький Билли и Трильби исключительные, совершенно особенные люди и это роднит их; но смел ли он думать, что знает, в чем счастье Билли, лучше, чем собственная мать мальчика!

И если б он был его старшим братом по крови, а не только по дружбе и искусству, мог ли он, должен ли был по-братски дать свое согласие на подобный брак?

Как друг его и брат, он чувствовал, что об этом не могло быть и речи.

Второе письмо, от Трильби, написанное ее решительным, небрежным, размашистым почерком, занимало целую страницу. Грешившее несколькими случайными ошибками, оно гласило:

«Мой дорогой, дорогой Таффи, это мое прощальное письмо. Я уезжаю совсем, чтобы положить конец этому несчастью, в котором виновата я одна!

В ту самую минуту, когда я сказала Билли „да“, я поняла, какую глупость я совершила, и с тех пор мне было стыдно за себя. Я провела ужасную неделю, поверьте мне. Я знала, как все это может обернуться.

Я страшно несчастна, но гораздо меньше, чем если бы он, женившись на мне, потом сожалел об этом и стыдился меня; а это неминуемо случилось бы, хотя, возможно, он никогда не показал бы этого, ведь он такой добрый и хороший, настоящий ангел!

К тому же я никогда не смогла бы быть леди, конечно нет! Хотя, кажется, мне полагалось ею быть. Но, по-видимому, все в моей жизни сложилось неудачно. Раньше я над этим не задумывалась, но все равно теперь ничего уже нельзя изменить.

Бедный мой отец!

Я уезжаю вместе с Жанно. Я постыдно забросила его. Теперь я надеюсь это исправить.

Вы не должны пытаться выяснить, куда я уезжаю; я знаю, что если я попрошу, то ни вы, ни кто-либо другой не станет этого делать. Вы сами понимаете, мне было бы еще тяжелей!

Анжель знает; она обещала никому не говорить. Мне очень хочется получить от вас хотя бы строчку. Передайте ей, она перешлет мне.

Дорогой Таффи, после Билли я люблю вас и Лэрда больше всех на свете. До встречи с вами я не знала, что такое счастье. Вы сделали меня другим человеком — вы, и Сэнди, и Маленький Билли.

О, какое это было чудесное время, хотя оно и недолго длилось. Мне его хватит на всю жизнь. Итак, прощайте. Никогда, никогда я вас не забуду и остаюсь неизменно любящая, ваш навсегда верный и преданный друг

Трильби О'Фиррэл.

Если когда-нибудь все утихнет и успокоится, я, может быть, вернусь в Париж и снова увижу вас».

Бедный Таффи долго сидел над этим письмом, он читал его и перечитывал по крайней мере раз шесть. Затем он поцеловал его, вложил обратно в конверт и запер в ящик. Он чувствовал, какая глубокая, неизбывная тоска скрывалась под почти банальными строками.

Таффи понимал, насколько сдержаннее, чем другие женщины при подобных обстоятельствах, была Трильби, детски непосредственная и импульсивная в обычных проявлениях дружбы. Он написал ей нежное, длинное, ласковое письмо и переслал его, как она велела.

Лэрд тоже послал ей большое письмо, полное выражений преданной дружбы и искренних пожеланий. Оба писали, что они надеются на скорую встречу, когда пройдет первая горечь ее страдания, и верят, что старые, дорогие для всех отношения восстановятся.

После этого, унылые и подавленные, они отправились в кафе «Одеон», где молча позавтракали хорошим омлетом и запили его стаканом крепкого вина.

В этот вечер они засиделись допоздна за чтением. Без Маленького Билли, такого прекрасного слушателя, разговор как-то не клеился — иногда двух человек недостаточно, чтобы составить веселую компанию.

Внезапно они услышали, как кто-то с грохотом взбегает по темной лестнице; дверь распахнулась, и в комнату, как смерч, ворвался задыхающийся, обессиленный Билли, почти потерявший от волнения дар речи.

— Трильби! Где она?.. Что с ней?.. Она убежала… О! Какое письмо она мне написала!.. Мы должны были обвенчаться… в посольстве… моя мать… она вмешалась… и этот проклятый старый осел… эта скотина… мой дядя!.. Они были здесь! Я все знаю… Почему вы не заступились за нее?..

— Я заступился… как умел. Сэнди не выдержал и удрал.

— Вы заступились за нее… вы… О, вы согласились с моей матерью, что Трильби не должна выходить за меня замуж! Вероломные друзья — вот кто вы такие. А она ангел, она слишком хороша для таких, как я, — вы сами это знаете… А… а ее общественное положение и тому подобное — отвратительная чепуха! Ее отец был таким же человеком, как мой… и вообще, какое мне дело, черт возьми, до ее отца?.. Мне нужна она, она, она — она, говорю вам… Я не могу жить без нее… Я должен вернуть ее… я должен ее вернуть… вы слышите? Мы хотели поселиться в Барбизоне… на всю жизнь… и я писал бы потрясающие картины… как другие тамошние художники. Кто интересуется их общественным положением, хотел бы я знать… или происхождением их жен? К черту общественное положение!.. Ведь мы всегда так считали, всегда! Художник должен удалиться от светской суеты, стать выше всех этих ничтожных, пустых мелочей… уйти с головой в свою работу. Как же! Общественное положение! Ведь мы без конца повторяли, что это зловонная, мерзкая ерунда, от которой тошнит, от нее нужно бежать за тридевять земель… Значит — говорить одно, а делать — другое?.. Любовь превыше всего, она уравнивает всех и вся — любовь и искусство… и красота! Перед такой красотой, как у Трильби, уничтожаются все различия, все ранги. Мой ранг тоже! О господи! Я не нарисую ни одного штриха, пока не верну ее… Ни одного, никогда, никогда, я вам говорю! Я не могу, я не хочу!..

Бедный мальчик не умолкал. Он пришел в неистовство, расшвыривал стулья и мольберты, кричал и задыхался, обезумев от возбуждения.

Друзья пытались успокоить его и заставить себя слушать, старались доказать, что не только общественное положение делало ее неподходящей для него женой, будущей матерью его детей, и т. д.

Ничто не помогало. Он все больше терял над собой власть, речь его становилась бессвязной, он заикался так, что страшно было его слушать, жалко было на него смотреть!

— О господи, разве вы оба так безупречны и безгрешны, что смеете забрасывать камнями бедную Трильби! Какой позор, какой страшный позор, что для мужчины одни законы, а для женщины совсем другие… Бедные, слабые женщины… бедные, нежные, любящие создания, их всегда преследуют мужчины, мучают их, губят и топчут. О, как я страдаю, как я страдаю! — Он задыхался. Вдруг он вскрикнул и в припадке упал на пол.

Послали за доктором. Таффи в карете помчался в гостиницу за его матерью. Бедный Билли был без сознанья. Сэнди и мадам Винар раздели его и уложили в постель Лэрда.

Пришел доктор, вскоре приехали и миссис Багот с дочерью. Болезнь оказалась очень серьезной. Пришлось вызвать еще одного врача. В мастерской приготовили постели для двух убитых горем женщин. Так закончился канун того дня, который, по-видимому, должен был стать днем свадьбы Маленького Билли.

Припадок был эпилептического характера и перешел в воспаление мозга с различными осложнениями. Болезнь была изнурительной и долгой. Прошло много недель, прежде чем миновала угроза смерти, и выздоровление было также утомительным и долгим. Казалось, Маленький Билли в корне изменился. Он лежал безмолвный, ко всему безучастный, и никогда не произносил имени Трильби, не считая одного раза, когда спросил, не вернулась ли она, знает ли кто-нибудь, где она живет, и писала ли она кому-нибудь.

Нет, не писала. Миссис Багот считала, что лучше не говорить ему о письме Трильби, и Таффи с Лэрдом согласились с ней, полагая, что ничего хорошего это сообщение Билли не принесет.

Мать Маленького Билли горько упрекала в душе «эту женщину», считая ее виновницей всех несчастий, но так же горько она упрекала и себя за эту несправедливость. Это были тяжелые для всех дни.

Но их подстерегало еще большее несчастье.

Однажды в феврале к Таффи и Лэрду в их временную мастерскую, где они работали, пришла Анжель Буасс. Она была крайне взволнована.

Маленький брат Трильби умер от скарлатины, его похоронили, а Трильби на следующий же день после похорон ушла и больше не вернулась. Все это произошло неделю назад. Трильби с братом жили в деревне Вибрэ, у одних бедных людей, давнишних знакомых Трильби. Она зарабатывала до болезни мальчика стиркой и шитьем.

Когда он заболел, она ни на минуту не отходила от него, ни днем, ни ночью, а когда он умер, горе ее было так велико, что все думали — она сойдет с ума. На другой день после похорон ее нигде не могли найти. Она скрылась, ничего не взяв с собой, даже платья, — просто исчезла, не оставив никакого следа, никакой записки. Обыскали все пруды, все колодцы, речушку, протекавшую через Вибрэ, и старый лес.

Таффи съездил в Вибрэ, расспросил всех, знавших Трильби, заявил в парижскую полицию, но все безрезультатно, и каждый день после обеда он с бьющимся сердцем отправлялся в Морг…

Все это, само собой разумеется, тщательно скрывали от Маленького Билли, что, впрочем, было нетрудно; он никогда ни о чем не спрашивал и почти все время молчал. Когда он в первый раз поднялся и его перенесли в мастерскую, он попросил показать ему его картину «Девушка с кувшином»; долго смотрел на нее, потом пожал плечами и засмеялся жалким смехом, мучительным для слуха, смехом старого человека с охладевшими чувствами, — так смеются, чтобы не разрыдаться! Затем он посмотрел на свою мать и сестру и, казалось, впервые заметил на их лицах печальные следы пережитого горя и тревоги.

Как во сне, ему чудилось, будто в течение многих лет он был сумасшедшим, беспрерывно находился в ужасном, безвыходном отчаянии и вот, наконец, бедный его рассудок вернулся к нему, а с ним и жестокие угрызения совести и воспоминания о терпеливой любви и ласке, которыми его окружали — так много лет — его милая сестра, дорогая, многострадальная мать! Что же произошло? Отчего они так изменились?

И, обняв их своими слабыми руками, он заплакал горько и безнадежно. Он плакал долго.

Наконец рыданья его утихли, он выплакался и заснул.

Но, проснувшись, он понял, что в нем произошла печальная перемена: способность любить не вернулась к нему вместе с рассудком, осталась где-то в прошлом; ему показалось, что он утерял ее навсегда, безвозвратно, он больше не любил ни мать, ни сестру, не любил даже Трильби! В его душе, там, где когда-то жила любовь, образовалась теперь брешь, пустота, холод…

Воистину, если Трильби и сама много выстрадала, то все же была невольной причиной мучительных страданий. Бедная миссис Багот в глубине сердца не могла ей этого простить.

Я чувствую, что мой затянувшийся рассказ о болезни Билли становится слишком печальным, пора его сократить.

С наступлением теплой погоды, когда здоровье его немного окрепло, мастерская опять оживилась. Кровати миссис Багот и ее дочери перенесли в другую, незанятую, мастерскую этажом выше; Билли стали навещать друзья, всячески старавшиеся услужить чем-нибудь ему и его семье. Что же касается до Таффи и Лэрда, то они уже давно стали для миссис Багот чем-то вроде костылей, их бесценное внимание помогло ей держаться на ногах и устоять под градом обрушившихся на нее несчастий. Кроме того, своего любимого ученика ежедневно навещал Каррель и тем радовал сердце миссис Багот. Приходили Дюрьен, Карнеги, Петроликоконоз, Винсент, Антони, Лорример, Додор и Зузу. Миссис Багот нашла последних двух совершенно неотразимыми, особенно когда узнала, что, несмотря на их не внушающую доверия внешность, они настоящие джентльмены по происхождению. Они действительно показали себя с самой лучшей стороны, и, хотя были полной противоположностью Билли во всех отношениях, она испытывала к ним почти материнскую нежность и давала им наивные добрые советы, — они проглатывали их с умилением и даже забывали при этом перемигнуться друг с другом. Они помогали миссис Багот разматывать шерсть и слушали псалмы мисс Багот, воздевая очи к небу, как люди, которые и воды не замутят, в то время как на самом деле готовы вот-вот выкинуть какую-нибудь проказу.

Хорошо быть солдатом-сердцеедом! Покорять женские сердца и очаровывать старух и молодых, простых и знатных дам (за исключением, может быть, тех, у которых дочери на выданье), словом, тех представительниц прекрасного пола, кто принимает дерзкие ухаживания за проявления искреннего чувства.

Действительно, сколько хороших женщин, с той самой поры, как создан мир, охотно попадались на удочку этим бравым, веселым, нагловатым молодчикам, бедным, как церковные крысы (что очень трогательно), храбрецам, жизнь которых, как нам кажется, подвергается опасности на каждом шагу даже в наиспокойнейшие времена. Впрочем, увлекались ими и некоторые дурные женщины, такие, за которых, кстати, самые лучшие и умные из нас подчас готовы жизнь отдать!

На счастье дамам, — говорят,

Военный-душка дан!

Красив наряд и пылок взгляд,

На кивере султан!

Чего еще вам, милочка,

Чего еще вам надо?

В самом деле, всего этого достаточно и даже с избытком! Билли с трудом верилось, что сии воспитанные, сдержанные и деликатные сыны Марса его друзья Додор и Зузу — те самые лихие удальцы, которые развлекали — да еще как! — публику на крыше омнибуса, когда они возвращались из Сен-Клу. И он восхищался еще одним их качеством или пороком — лицемерием!

Свенгали уехал, по-видимому, в Германию, конечно набив карманы луидорами и гаванскими сигарами и закутавшись в огромную шубу на меху, которую он, вероятно, намеревался носить и летом. Но маленький Джеко часто приходил со своей скрипкой. Казалось, его игра — лучшее лекарство для Билли: она пробуждала в нем мысли о любви, чувствовать которую неспособно было теперь его сердце. Нежная мелодия под рукой этого несравненного артиста целительно действовала на Маленького Билли, была для него как небесная манна в пустыне. Это была единственная радость, доступная ему, — наслаждаться красотой звуков, пока целы его барабанные перепонки.

Бедный Джеко смотрел на двух английских леди, как на богинь, даже когда они прескверно аккомпанировали ему на рояле! Он просил у них прощения за каждую их фальшивую ноту, приспосабливался к их «темпу» (это подлинный технический термин, я полагаю) и, чтобы сделать им приятное, исполнял скерцо и аллегретто как похоронные марши; он соглашался с ними, жалкий, маленький лгунишка, что так звучит гораздо лучше.

О Бетховен! О Моцарт! Вам на небесах, пожалуй, было не по себе в это время!

В хорошую погоду Маленький Билли с матерью и сестрой ездил кататься в Булонский лес, обычно их сопровождал Таффи. Ездили они также в Пасси, Отей, Булонь, Сен-Клу, Медон — ведь вокруг Парижа так много очаровательных окрестностей!

Иногда Таффи или Лэрд ходили с миссис и мисс Багот в Люксембургский музей, в Лувр, в Палэ Руаяль; раз или два были в «Комеди Франсэз», а по воскресеньям часто посещали англиканскую церковь на улице Марбеф. Все это было очень приятно, и мисс Багот хранит самые счастливые воспоминания о днях выздоровления своего брата. Они обедали впятером в мастерской. Прислуживала мадам Винар, готовила ее мать (искусная повариха). Весь вид их жилища изменился: женские руки и женское присутствие сделали его уютным и приветливым.

Какое это ни с чем не сравнимое удовольствие — наблюдать зарю и расцвет юной любви, особенно когда сила и красота трогательно встречаются у одра больного.

Конечно, догадливый читатель уже видит, как могучий Таффи с готовностью падает жертвой очарования прелестной сестры своего друга, как мало-помалу она начинает отвечать на его более чем братские взгляды и как в один прекрасный вечер, когда месяц март приходит к концу (освобождая место первому апреля), Маленький Билли соединяет их руки и дает им свое благословение.

В действительности ничего подобного не случилось. Всегда случается непредвиденное. Терпение!

Однажды, в чудесный день в апреле, когда то шумел весенний ливень, то вновь сияло солнце и легкий северо-западный ветерок струился в мастерскую через открытую фрамугу огромного окна — совсем как и в начале нашей повести, — у ворот одного из домов на площади св. Анатоля остановился омнибус и увез на Северный вокзал Маленького Билли, его мать, сестру и все их имущество (знаменитую картину отправили раньше). Таффи и Лэрд поехали их провожать. Печально смотрели они на дорогих друзей, ставших им такими близкими, и на поезд, который увезет их из Парижа. Маленький Билли, обладавший острым глазом художника; восприимчивый ко всему прекрасному, кидал долгие, задумчивые, прощальные взоры на свои любимые места начиная с серых башен Собора Парижской богоматери. Одному Богу было известно, когда он увидит их вновь. Ему хотелось как можно лучше запечатлеть в памяти их очертания и цвет, чтобы созерцать их в уме, когда к нему вернется его утраченная способность любить и вспоминать и он будет лежать ночью с открытыми глазами, прислушиваясь к плеску волн Атлантического океана, набегающих на пологие песчаные берега его родины.

Билли смутно надеялся, что разлука с Таффи и Лэрдом его опечалит.

Но когда настало время прощаться, он, несмотря на все свои старания и усилия, не почувствовал ни малейшего огорчения.

Все же он без устали, искренне благодарил их за доброту, внимание и любовь (так же, как его мать и сестра); сердца Таффи и Лэрда были так переполнены, что они не могли ничего ответить, они были даже грубоваты — так они вели себя всегда, когда бывали глубоко растроганы и не хотели этого показать.

А когда поезд тронулся и Маленький Билли посмотрел из окна вагона на две растерянные фигуры, глядящие ему вслед, скорбь от того, что он не чувствует никакой печали, придала его лицу такое измученное, удрученное выражение, что Таффи и Лэрд были не в силах снести это зрелище и тут же решили, что со следующим же поездом отправятся за ним в Девоншир, чтобы утешить и его и себя.

Но они не поддались этой вполне простительной слабости. Грустные, взявшись под руки, волоча за собой зонты, пересекли они мост и поплелись в кафе «Одеон», где в молчании съели множество порций омлета и в унынии выпили самое лучшее вино, какое там нашлось. Они действительно очень горевали.

Прошло почти пять лет с тех пор, как мы расстались с Таффи и Лэрдом на Северном вокзале в Париже и пожелали Маленькому Билли, его матери и сестре счастливого пути в Девоншир. Бедный страдалец долго отдыхал там, ничего не делая, стараясь вернуть утраченные силы и энергию, чтобы двигаться дальше по столь прекрасно начатому пути. Картина его принесла ему первый и вполне заслуженный успех, что, возможно, также содействовало его выздоровлению.

Многие из моих читателей помнят его блестящий дебют в Королевской академии на Трафальгар-сквере со ставшим теперь знаменитым полотном «Девушка с кувшином». Помнят они также, как картина трижды перепродавалась в утро закрытого просмотра, в третий раз за тысячу фунтов, — в пять раз больше, чем он сам за нее получил. В те дни считалось, что это большие деньги за картину размером в два фута на четыре, а к тому же начинающего художника.

Я прекрасно понимаю, что такое вульгарное мерило вовсе не критерий для настоящей ценности этой картины. Она известна теперь всему миру и в прошлом году была продана у Кристи (более чем через тридцать шесть лет после ее написания) за три тысячи фунтов.

Тридцать шесть лет! Испытание временем, конечно, несравненно больше говорит о значимости этого художественного произведения, чем пошлая денежная мера даже и в три тысячи фунтов.

«Девушка с кувшином» сейчас находится в Национальной галерее, так же как и другое полотно, «Лунные часы», написанное той же рукой. Они висят рядом, и все желающие могут увидеть первую и последнюю из его картин — цветущую юность и зрелость его таланта.

Он прожил недолгую жизнь, и ему очень повезло по сравнению с другими художниками, чьи произведения, возможно, тоже бессмертны, — он испытал успех на первых же порах. И успех этот был очень большим и чрезвычайно для него лестным.

Начавшись, как и полагается наверху, в среде его соратников, по искусству, слава его, проникнув быстро к ниже стоящим, широко распространилась в самых разнообразных кругах общества. Она прошла через фильтр нападок, подлости и грубых оскорблений, вполне достаточных, чтобы очистить ее от всяких подозрений в неустойчивости и низкопробности. Существует ли лучшее дезинфицирующее средство, чем глубокая ненависть обывателя? Существует ли на свете более нежная, более приятная, более целительная музыка, чем звук обывательского голоса, задыхающегося от ярости?

Да! Это отличные звуки! Как сказал бы Свенгали: «Настоящий крик души!»

А потом, когда широкое признание повлекло за собой крупных покупателей и большие деньги, начался, как всегда, печатный вой бездарных тупиц, «злобный крик уязвленных людей», — людей, которые всецело посвятили себя искусству, рассчитывая стать преуспевающими и самодовольными толстосумами, и вдруг обнаружили, что не умеют рисовать. Понимая что создать себе имя в живописи им никогда не удастся, они в конце концов неизменно обращаются к писанию статей против тех, кому это удалось, — и каких статей!

Писать, шипя и брызгая слюной, язвительные статьи о своих более удачливых товарищах по профессии и о тех, кто ими восхищается, — нечистоплотно и некрасиво. Но, увы! очевидно, это очень легко и многим доставляет большое удовольствие. Для этого не нужны знания, вкус, талант, ум, юмор, даже не требуется особой грамотности. Но зато это хорошо оплачивается, достаточно хорошо, чтобы имело смысл основать и издавать журнал, например, где все это будет печататься! Это похоже на фабрикацию порнографических открыток. Кое-кто из нас рассматривает их, смеется и даже покупает. Приобретать эти открытки — достаточно скверно, но производить их — просто отвратительно!

Какой-нибудь несчастный кастрат с надтреснутым сопрано (сохранились ли еще такие?), выгнанный из хора папы римского за то, что он не может взять ни одной верной ноты, — представьте себе, как он визжит, в бешеной ярости негодуя на таких певцов как Сантли, Симз Ривс, Лаблаш!

Бедное, безбородое, жалкое создание неопределенного пола! Почему бы тебе не уйти от людей куда-нибудь подальше, где бы ты мог по крайней мере скрыть от всех твой горестный недостаток и сохранить его в тайне! Разве в Стамбуле не осталось гаремов для таких, как ты, где бы ты мог убирать, чистить и взбивать женские постели, выносить помои, охранять и запирать двери и окна, заниматься сплетнями и завоевывать доверие и расположение паши? Даже такое занятие достойнее и чище, чем угождать за плату самым низким инстинктам, потворствовать мерзкому удовольствию, которое мы испытываем (некоторые из нас), видя, как забрасывают грязью, дохлыми кошками и тухлыми яйцами тех, которыми мы не можем не восхищаться, — втайне завидуя им!

Все это красноречие направлено к тому, чтобы объяснить, что Маленький Билли подвергался весьма сильным нападкам и справа и слева, так же как и неумеренному восхвалению. Но и хула и похвала стекали с него, как вода с дубленой кожи.

Это было счастливое лето для миссис Багот, щедро вознаграждавшее ее за перенесенные зимой страдания. Ее возлюбленные дети, оба, у нее под крылом, а вокруг нее весь мир (так ей казалось) воздает хвалу ее бесценному мальчику, счастливо избежавшему когтей смерти и других опасностей, почти столь же страшных для ее свирепо-ревнивого материнского сердца.

Его любовь к ней, казалось, тоже воскресала, по мере того как к нему возвращалось здоровье. Но, увы! он уже не был тем беспечным, наивным, восторженным юношей, каким был год назад до роковой поездки в Париж.

Закрылась первая глава его жизни, чтобы никогда не быть перечитанной вновь. Ни мать, ни сын никогда к ней не возвращались. Мать не могла ни простить, ни забыть, ей оставалось только молчать.

Внешне Билли был очень спокойным и покладистым. Все было сделано для того, чтобы он чувствовал себя дома как можно приятнее, и его любящей матерью, и его прелестной сестрой, и не менее прелестными сестрами других молодых людей, готовых поклоняться этому юному, уже прославленному таланту. В одно прекрасное утро, в деревне, он проснулся знаменитостью, но отнесся к этому равнодушно и остался таким же скромным, как был. Среди прочих девушек была дочь священника, подруга его сестры, вместе с ней преподававшая в воскресной школе. «Простая, скромная, набожная девушка из хорошей семьи». Звали ее Алисой, и была она очень мила, и головка ее была темнокудрой, такой темнокудрой…

И если бесхитростные сельские развлечения, пикники и вечеринки, гулянье в саду и простенькие музыкальные вечера не доставляли ему удовольствия, как раньше, он все равно никогда этого не показывал.

По правде сказать, было многое, чего он никогда не показывал и что тщетно пытались разгадать его мать и сестра, — очень многое.

Но больше всего занимало его и печалило то, что он никого не любил. Он бывал ласков с матерью и сестрой, будто он внутренне совсем не изменился, ласков просто в силу старой привычки, и даже еще ласковее, чем прежде, из чувства благодарности к ним и угрызений совести, а на самом деле не испытывал ничего, кроме равнодушия.

Увы! он чувствовал, что в сердце у него нет к ним ни малейшей привязанности! Как нет ее ни к Таффи, ни к Лэрду, ни к себе, даже к Трильби, о которой он беспрестанно думал, но думал бесстрастно, ничего при этом не ощущая. Он знал о ее странном исчезновении, о ее жизни в деревне, ему написала об этом во всех подробностях Анжель Буасс, к которой он обратился.

Казалось, именно та часть его мозга, где находилась его способность любить, была парализована, в то время как остальной мозг сохранил свою активность и силу. Он чувствовал себя как несчастная подопытная птица, животное или пресмыкающееся, у которого вивисекторы для проведения научного опыта удалили часть мозга (или мозжечка, или как его там называют?). И самым сильным чувством, на какое он был теперь способен, были его тревога и озабоченность по поводу этого странного симптома. С беспокойством спрашивал он себя, стоит ли говорить об этом своим близким, или нет.

Из боязни причинить им горе и в надежде, что болезнь со временем пройдет, он скрыл ее от них, удвоив свое ласковое обращение с матерью и сестрой. Он стал каким-то настороженным внутренне и внешне; в мыслях, поведении, словах и действиях гораздо больше, чем прежде, считался с другими, как будто, постоянно стараясь проявлять утраченное им свойство, он мог постепенно его вернуть! Чтобы доставить удовольствие самому скромному из людей, он готов был идти на любые трудности.

Его честолюбие также угасло, и он тосковал о нем почти столь же сильно, как и по утраченной им способности любить. Все же он непрестанно твердил себе, что он большой художник и что не пожалеет никаких трудов, чтобы достичь еще большего мастерства, а для этого ему не приходилось прилагать особых усилий, ведь у него был прирожденный талант.

Два плюс два — четыре, так же, как и дважды два. У четверки нет никаких оснований зазнаваться: ведь она в обоих случаях только результат!

Он был подобен этой четверке: как неизбежный результат обстоятельств, не поддающихся его контролю, как простая сумма или произведение сумм. И хотя он намеревался предельно возвеличить эту четверку, совершенствуя свой дар, он не ощущал больше ни честолюбия, ни гордого удовлетворения своей работой, доставлявших ему когда-то столько радости, и без них ему было очень трудно.

Где-то глубоко, на дне, дремала смутная, мучительная грусть, постоянная тревога.

Он думал, что, к сожалению, отныне это самое сильное ощущение, на которое он способен; оно вечно будет ему сопутствовать, и духовное его существование навсегда предопределено как длинный, унылый и мрачный путь в пустоте, в мерцании сумерек. Не встречать ему больше радостного, солнечного утра!

Так обстояло дело с выздоровлением Маленького Билли.

Через некоторое время, поздней осенью, в один прекрасный день он расправил крылья и улетел в Лондон. Там уже ждали с распростертыми объятиями знаменитого художника Уильяма Багота, или Маленького Билли!

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

МАЛЕНЬКИЙ БИЛЛИ

ИНТЕРЛЮДИЯ

Увы, настал конец любви, порывам и мечтам,

И не волнует больше то, что было близко нам…

Опустошенная душа остыла навсегда.

Нет слез в очах. Но блеск в них есть — холодный  отблеск льда.

Пускай мы в обществе порой смеемся и острим,

Но страшно нам наедине в ночи, когда не спим.

Так мертвые руины плющ обвил своей листвой,

Скрывая их от глаз людских под зеленью живой.[17]

Когда Таффи и Лэрд вернулись к своей обычной жизни в мастерской на площади св. Анатоля, покровителя изящных искусств, их охватило такое чувство уныния, сиротливости и грусти, о каком они и представления до сих пор не имели. Проходили дни, недели, месяцы, но тоска их не ослабевала.

Только теперь они впервые поняли, каким сильным, неотразимым и постоянным было очарование двух главных действующих лиц этой повести — Трильби и Маленького Билли — и как тяжело жить в разлуке с ними после столь длительной и тесной близости.

«О, это было веселое время, хотя оно и недолго длилось!» — написала Трильби в своем прощальном письме к Таффи.

Таффи и Лэрд были вполне с ней согласны.

Но в том-то и заключается главный недостаток всех этих милых людей, обладающих очарованием: к ним привыкаешь, и без них жизнь становится невыносимой.

А когда они не только очаровательны, но, сверх того, просты, умны, привязаны к вам, верны и искренни, как Трильби и Маленький Билли! Тогда горестную пустоту, образовавшуюся после их исчезновения, ничем уже нельзя заполнить. Тем более, если они талантливы, как Маленький Билли, и забавны без вульгарности подобно Трильби! Такой она всегда казалась Лэрду и Таффи даже тогда, когда говорила по-французски, несмотря на галльские вольности ее образа мыслей, выражений и жестов.

Теперь все вокруг как будто изменилось. Даже заниматься боксом и фехтованием они стали небрежно, делая это только ради поддержания здоровья, и тонкий слой жира начал уже отлагаться на могучей мускулатуре Таффи.

Додор и Зузу бывали у них гораздо реже с тех пор, как уехали милый Билли, его прелестная мать и еще более прелестная сестра. Реже заходили Карнеги и Антони, Лорример, Винсент и Грек. Джеко совсем перестал появляться. Чувствовалось отсутствие даже Свенгали, хотя его здесь не очень-то жаловали. Как печально и угрюмо выглядит рояль, на котором никто больше не играет! Он, как некий мавзолей, хранит в себе все былые звуки и воспоминания! Кривобокий гроб на подпорках! Его отправили обратно в Лондон «малой скоростью», тем же путем, каким он прибыл.

Таффи и Лэрд впали в меланхолию. Каждый день они завтракали в кафе «Одеон», так что в конце концов тамошний превосходный омлет стал им приедаться, а от красного вина у них багровели лица и слипались глаза. Они спали затем до самого обеда, а проснувшись, переодевались, принимали респектабельный вид и шли обедать «как настоящие джентльмены» в дорогие рестораны Палэ Руаяля, пассажа Шуазель или пассажа Панорамы — за три франка, за три пятьдесят и даже за пять франков с человека, не считая пятидесяти сантимов на чай официанту! После обеда они почти каждый вечер отправлялись в какой-нибудь театр на правом берегу Сены и по большей части возвращались домой в фиакре, с сигарой в зубах, ценой двадцать пять сантимов в пять су — в два с половиной пенни!

Понемногу они начали появляться во вполне приличном обществе — подобно Лорримеру и Карнеги, — стали носить фрак с белым галстуком и по тогдашней английской моде зачесывать волосы назад, с пробором посредине. Они подписались на журнал «Галиньяни мессенджер», выставили свои кандидатуры в Английский клуб на улице Сен-Нитуш, клуб самых закоснелых британских обывателей, и по воскресеньям ходили к обедне в англиканскую церковь на улице Марбеф!

К концу лета они дошли до такого подавленного состояния, что почувствовали настоятельную необходимость переменить окружающую обстановку. Они решили покинуть мастерскую на площади св. Анатоля и уехать из Парижа на зиму в Дюссельдорф — место, весьма приятное для английских художников, не желающих чересчур обременять себя работой, что было хорошо известно Лэрду, прожившему там когда-то целый год.

Кончилось все это тем, что Таффи отправился в Антверпен на ярмарку писать фламандских пьяниц нашего времени, а Лэрд — в Испанию, чтобы получить возможность изучать тореадоров в подлинном виде.

Я должен заметить здесь, что, пока Лэрд писал своих тореадоров на площади св. Анатоля, его картины имели большой успех в Шотландии, но после того, как он побывал в Севилье и Мадриде, они совершенно перестали нравиться и продаваться, поэтому он принялся писать, со всей присущей ему добросовестностью, римских кардиналов и неаполитанских дудочников, и так успешно, что дал себе слово ни в каком случае не ездить в Италию, чтобы не лишиться покупателей.

А посему он поехал писать кардиналов и дудочников в Алжир, где к нему присоединился Таффи, который рисовал там алжирских евреев — такими, какими они бывают в действительности (никто их поэтому у него не покупал), после чего они провели год в Мюнхене, год в Дюссельдорфе, зиму в Каире и т. д.

В течение всего этого времени Таффи, относившийся ко всему чрезвычайно добросовестно, особенно к требованиям и обязанностям дружбы, регулярно переписывался с Маленьким Билли, который отвечал ему пространными и забавными письмами, подробно рассказывая о своей жизни в Лондоне, о непрерывной серии своих художественных и светских успехов, и можно было заключить из этих писем, при всей их скромности, что на свете нет более счастливого и всем довольного молодого человека.

В Англии тогда были хорошие времена для одаренных молодых художников, время эволюции и революции в живописи, перемен и роста, появления новых школ и крушения старых. Шла острая борьба за существование, в которой выигрывали люди одаренные, и можно было надеяться, что в конечном итоге победят наиболее талантливые.

Среди многих знаменитостей этого замечательного времени особенно выделялись два имени. Их слава и влияние живы до наших дней.

Мир не скоро забудет Фредерика Уокера и Уильяма Багота, двух гениальных юношей, которых уже тогда было модно сравнивать и противопоставлять друг другу, как это делали с Диккенсом и Теккереем, Карлейлем и Маколеем, Теннисоном и Браунингом. Пустое, но приятное занятие! По-видимому, невозможно не поддаться его соблазну.

А между тем к чему сравнивать лилию с розой?

Этим двум талантливым молодым мастерам выпало счастье стать зачинателями художественного движения, которое дало Англии в течение последних тридцати лет лучшие произведения искусства в станковой живописи, акварели и графике.

Оба они были англичанами до глубины души и подлинными сынами своего века; у обоих было свое лицо в искусстве, оба получали свои впечатления непосредственно от самой природы. Будучи независимы от влияния какой бы то ни было художественной школы, старой или современной, они создали свое собственное направление в искусстве, и каждый из них, не признавая никаких иных законов, кроме своих личных, стал законодателем для многих других живописцев. Оба с одинаковым совершенством писали пейзажи, живую натуру, птиц, животных и рыб. Кто не помнит рыбной лавки Ф. Уокера или маленьких пестрых поросят У. Багота с их почтенной черной мамашей и розовым папашей устрашающей тучности? Каждому из этих мастеров было присуще невыразимое обаяние, в их произведениях была поэзия, изысканность, сочетание благородства, тепла и тонкого юмора, несравненная легкость и грация. Тем не менее разве они не были столь же далеки друг от друга, как два полюса, и разве они не дополняли друг друга, хотя каждый из них был вполне законченным художником сам по себе!

По странному совпадению, внешне они были удивительно похожи: оба невысокие, худощавые и стройные, с маленькими руками и ногами, всегда изящно одетые, несмотря на то, что работали много и упорно. У обоих были правильные, благородные черты лица, хороший характер, прекрасные манеры без всякой аффектации и уменье быстро и надолго завоевывать самые горячие симпатии.

Que la terre leur soit légère![18]

И кто может утверждать, что один из них более знаменит, чем другой?

Я осмеливаюсь предположить, что когда их двойная слава достигла апогея, она была одинакового веса, одинаковой ширины и объема у обоих, подобно их телам в этой жизни. В одном лишь отношении их слава не походила на их бренные тела, ибо была бессмертна. Ни один из живописцев нашего времени не достиг, думается мне, таких вершин, как они, и никто не имеет более законного права на бессмертие.

Но в этой скромной повести искусство Маленького Билли и его слава как художника нас интересуют лишь постольку, поскольку они отразились на его характере и судьбе.

«Я хотел бы услышать во всех подробностях историю первой любви этого англичанина, а также, каким образом он потерял свою невинность!»

«Спроси его!»

«Сам спроси!»

Такими замечаниями обменялись Папелар и Бушарди в то утро, когда Билли впервые появился в студии Карреля на улице Потирон де Сен-Мишель.

Автор старается по мере сил ответить на поставленный ими вопрос.

Красивого, известного, благовоспитанного и хорошо одетого молодого человека лондонское общество охотно принимает в свою среду, ему не приходится долго добиваться этой чести; а во всем Лондоне трудно было найти молодого человека более красивого и состоятельного, более знаменитого и благовоспитанного, элегантного и, по-видимому, счастливого, обладающего более привлекательными достоинствами и извинительными недостатками, чем Билли. Таким его застали Таффи и Лэрд, когда вернулись на родину после четырех или пяти лет странствий за границей.

У него была прекрасная мастерская и изящная квартира на Фицрой-сквере. На стенах мастерской были развешаны великолепные образцы его неоконченных бесчисленных этюдов. Все остальное было чрезвычайно мило — мебель, безделушки, антикварный хлам, заграничные и восточные художественные изделия, драпри, занавеси и ковры, пианино средней величины, марки Коллара.

На мольберте стояло его бессмертное полотно «Лунные часы», только что начатое, но уже взятое на комиссию известным торговцем картинами Мозесом Лайоном. Никто не трудился с большим ожесточением, чем Билли, когда он был за работой, и никто не отдыхал и не веселился благоразумнее, чем он, когда наступало время отдыхать или забавляться.

Пригласительные билеты, напоминания, надушенные записки, розовые, сиреневые, лиловые, многие из них украшенные коронами, наполняли хрустальную вазу на его камине.

Он окончательно преодолел свое мнимое отвращение к надутым герцогам, лордам и прочим (рано или поздно мы все так поступаем, если наши дела процветают), в особенности к их женам и сестрам, дочерям и кузинам, даже к их матерям и теткам. По правде сказать, несмотря на свой юный возраст, он в известной степени подвергался опасности (как художник) превратиться в тип молодого человека, столь обожаемого милыми скучающими дамами, которые ничем не заняты, рискуя стать их домашним живописцем, платоническим любовником, дамским угодником, притом вполне надежным, которого могут не опасаться мужья и братья, деликатным, безобидным учеником Эроса, нежным пастушком, который обитает dans le pays du tendre[19] — и никогда не переходит границ!

Женщине полагается обнадеживать, а мужчине надеяться, в этом нет, как я слышал, никакой реальной опасности, и я этому очень рад!

Один человек любит свою скрипку (или, увы! иногда скрипку своего соседа) за все те мелодии, которые он из нее извлекает, но это эгоистическая любовь.

Другой, не будучи скрипачом, может тоже любить скрипку — за ее цвет, изящество, красоту линий, так сказать ради нее самой. Он может любить целую галерею скрипок этой платонической любовью — настоящий гарем! — и вместе с тем не знать ни одной музыкальной ноты и даже не интересоваться музыкой. Он будет сдувать с них пыль, гладить их, снимать со стены и пытаться их настроить — pizzicato — и снова класть на место, давать им ласковые, экзотические уменьшительные имена: viol, viola, viola d'amore, viol di gamba, violino mio! Он будет шептать им свои маленькие горести, а они будут отзываться еле слышным сочувственным эхом, подобно грустной эоловой арфе, но никогда не ударит он смычком по струнам и не извлечет из скрипки ни малейшего аккорда — или диссонанса!

А разве кто вправе сказать, что он не сын своего века? Утверждать, что скрипки сделаны только для того, чтобы играть на них, могут лишь сторонники устаревших взглядов; сами скрипки начинают этим возмущаться, и они правы, как я погляжу.

Подобная невинная дружба связывала Билли со многими прекрасными дамами лондонского высшего света.

Правда, его собратья по кисти, более близкие к богеме, упрекали его в том, что он стал «дамским угодником», чем-то вроде прихвостня. Но это было чрезвычайно несправедливо. Ничто не оскорбляет так сильно наших неудачливых собратьев, — кто бы они ни были, богема или добропорядочные буржуа, — как наша внезапная близость с так называемой знатью, с маленькими лордами и леди нашего маленького мирка! Им легче простить нам даже нашу славу и те радости, которые ей сопутствуют, чем наши светские связи, — их уязвленные, завистливые сердца полны тогда чувством горького унижения.

Увы, бедное человечество! Малейшее внимание вышестоящих лиц (если они действительно стоят выше) воспринимается как бесценное благодеяние, как высочайшее достижение, как венец славы!

Окурок грязный, корочка лимона

Совсем другой приобретает вид,

Коль под каблук сиятельной персоны

Окурок или корка угодит!

Маленький Билли никогда не был ни дамским угодником, ни прихвостнем. Ни за кем не охотились высокопоставленные лица с такой настойчивостью, никого так упорно к себе не приглашали, как этого молодого баловня судьбы.

Сначала он находил их чрезвычайно приятными, какими и в самом деле так часто бывают эти изящные, любезные, веселые, добродушные стоики и варвары, манеры которых столь же непринужденны и просты, как их мораль — но несравненно лучше ее! — и очарование которых состоит в том, что они умеют купаться в золоте — когда оно у них есть — так, что его дурной запах к ним не пристает. Да, они грациозно переносят свое богатство и еще более грациозно — его отсутствие; этому искусству должна еще научиться наша новая торговая и денежная аристократия, еврейская или христианская, которая всюду непреодолимо проталкивается вперед и вверх как у нас, так и за границей.

Затем он обнаружил, что, сколько бы с ними ни общаться, все равно не станешь равноправным членом их общества, разве только сочетавшись браком с какой-нибудь засидевшейся в девицах дурнушкой их круга! Но и в этом случае, как я слышал, не всегда бывает сладка жизнь для человека, пришедшего извне. Билли понял, что вовсе не хочет принадлежать к их кругу, особенно такой ценой, и что частое общение с ними может так же надоесть, как и все остальное!

Притом он нашел их среду весьма разнокалиберной. Между ними были люди хорошие, скверные и средние, не всегда разборчивые во вкусах, ибо они принимали порой у себя странных личностей только для того, чтобы немного позабавиться, и потому никак не следует считать за особую честь их капризное благорасположение, если только вообще можно такими вещами гордиться.

А чего стоило их непостоянство!

Вообще он пришел к заключению — или так ему казалось, — что люди умны, терпимы, учтивы, изысканны, или, наоборот, ограниченны, наглы, хвастливы, грубы и вульгарны, красивы или уродливы, грациозны или неуклюжи, скромны или высокомерны независимо от того, к какому классу общества — высшему или низшему — они принадлежат.

Красивые молодые женщины, научившиеся писать миленькие пейзажики с заросшими плющем руинами в отдалении, вели с ним технические беседы о живописи, как если бы находились на одном с ним художественном уровне, несмотря на разделявшую их пропасть.

Отталкивающие старые прелестницы (костлявые или тучные) с непозволительно обнаженными шеей и плечами, от которых его тошнило, покровительствовали ему, давали благие советы, рекомендовали соревноваться с мистером Бакнером как в отношении живописи, так и в отношении манер, потому что мистер Бакнер был единственным «джентльменом», писавшим картины за деньги, и сулили ему одинаковый с ним успех!

Время от времени его сердце покоряла какая-нибудь милая приветливая старушка вроде вдовствующей леди Чайсельхорст своей любезностью, грацией, знанием жизни, нежной женской симпатией или какая-либо молодая дама, как, например, обворожительная герцогиня Тауэрская, своей красотой, остроумием, веселостью. Она проявляла родственный интерес ко всему, что он делал, и отдаленно и смутно напоминала ему Трильби, несмотря на всю разницу в их положении.

Но и в менее высоких сферах он встречал таких же милых особ, старых и молодых, с еще более возвышенными идеалами. При этом общение с ними было более непринужденным, так как между ними и художником не лежало глубокой классовой пропасти. В этой среде никто не пытался ему покровительствовать; как мужчины, так и женщины ограничивались тем, что проявляли к нему уважение, ценили его талант и тонко льстили ему, а престарелые красавицы, чья весна расцветала в дни Ватерлоо, прикрывали надлежащим образом свои исторические руины.

На самом деле, хотя это может показаться невероятным и даже противоестественным, он устал от великих мира сего раньше, чем успел им надоесть, благодаря чему избежал многих огорчений; он перестал появляться на модных светских раутах и разного рода приемах, за исключением одного-двух домов, где его особенно любили и принимали ради него самого. Он продолжал бывать, например, у лорда Чайсельхорста на Пикадилли, в чьем доме «Лунные часы» нашли приют на несколько лет раньше, чем попали в место последнего успокоения — в Национальную галерею; бывал он у барона Стоппенгейма, на Кэвендиш-сквере, где многочисленные прелестные акварели, подписанные У. Б., занимали почетное место на раззолоченных стенах, и в роскошных холостяцких аппартаментах мистера Мозеса Лайона, торговца картинами на Аппер-Кондуит-стрит, ибо Маленький Билли (хотя мне и очень жаль говорить это о герое моего романа) умел прекрасно вести свои материальные дела. Бесконечно малая капля неукротимой древней восточной крови, которая текла в его жилах, неукоснительно вела его по правильному пути в этом отношении, и он не только не сбавлял ни пенса с цены, которую назначал за картину, но имел дело только с теми, кто мог эту цену заплатить.

Ему нравилось зарабатывать как можно больше денег, чтобы тратить их по-царски на щедрые подарки матери и сестре, которые стали жить несравненно лучше благодаря его быстрым успехам. Мир не знал более великодушного сына и брата, чем Маленький Билли, чье израненное сердце больше не способно было любить!..

Как бы в противовес окружавшему его великолепию ему доставляло удовольствие время от времени погружаться в жизнь лондонских трущоб в самой восточной части города. Вскоре он стал своим человеком в Уайтчепеле, Доках, Ратклиф Хайвей, Ротерхизе и рабочих предместьях. Многое интересовало его, и многое ему нравилось среди населявших эти кварталы выходцев из разных стран. У него появилось такое же множество друзей среди корабельных плотников, таможенных служащих, грузчиков, старых моряков и тому подобных людей, как и в великосветских кварталах Бейсуотера и Блумсбери.

Особенно он любил посещать кабачки, где вечерами собирались славные парни выпить, раскурить трубку и спеть песню за столом, заставленным пенящимися кружками, на одном конце которого восседал во всей своей славе мистер председатель вечеринки, а на другом — мистер его заместитель. Они принимали в свою компанию каждого, у кого была трубка, щепоть табаку, кто мог заплатить за пинту пива и охотно пел.

Никаких рекомендаций не требовалось: как только новоприбывший усаживался на свободное место поудобнее, мистер председатель ударял по столу своей длинной глиняной трубкой, водворял тишину и обращался к своему визави: «Мистер заместитель, сдается мне, у только что пришедшего джентльмена такая наружность, будто он умеет петь. Может быть, вы будете так любезны попросить вышеупомянутого джентльмена не отказать нам в удовольствии послушать его?»

Мистер заместитель передавал эту просьбу новоприбывшему, который притворялся удивленным, скромно отнекивался, но в конце концов соглашался. Прочистив как следует горло, он устремлял взор в потолок и после двух-трех неудачных попыток бодро запевал трогательно сладким тенорком «Кэтлин Мавурнин»:

Кэтлин Мавурнин, рассвет наступил!

Охотничий рог на холме затрубил!

Маленький Билли не обращал внимания на ирландский акцент, если голос был приятен, а певец не фальшивил и пел о простых, нежных, искренних чувствах.

В другой раз кто-либо затягивал громоподобным басом:

Отвагой пылает душа моряка,

Привык сокрушать он повсюду врага!

И, по мнению Билли, простонародный выговор ни на йоту не преуменьшал британского удальства, которое находило свое выражение в подобных песнях, и ровно ничего не прибавлял к их хвастливой и нелепо агрессивной вульгарности.

Выступление заканчивалось под общие оглушительные аплодисменты. Дальше, согласно ритуалу, председатель предлагал тост: «За вас и вашу песню, сэр!» — и пропускал стаканчик. Все следовали его примеру.

Потом мистер заместитель спрашивал в свою очередь: «А кроме этой премилой песенки, какой поговоркой можете вы порадовать нас, сэр?» И зардевшийся от смущения певец, если он был знаком с правилами, отвечал: «Подали в Ньюгейте жареную баранью ногу, да. некому ее съесть!», или: «Да не повстречается тому, кто взбирается на вершину благополучия, друг, катящийся под гору!», или: «Выпьем за ту, что разделяет наши печали и приумножает наши радости!», или: «Выпьем за ту, кто разделяет наши радости и удваивает наши расходы!» — и так далее.

Снова пили и аплодировали, повторяя: «Внимание, слушайте!» А затем мистер заместитель обращался к новоприбывшему: «Теперь ваш черед, сэр, попросить кого-либо из джентльменов спеть — для общего удовольствия!»

Так проходил вечер.

И едва ли на этих вечеринках бывал человек популярнее Маленького Билли; песня его была лучше, а тост сердечнее всех, и председательствовал он с таким благодушием и приятностью, что любо было смотреть! Даже Додор или Зузу не смогли бы превзойти его в этом.

Он чувствовал себя так же легко, свободно и непринужденно на этих скромных собраниях, как и на концертах в роскошных гостиных высшего света, где за великолепными роялями сидели аккомпаниаторы-профессионалы, а высокооплачиваемые певцы развлекали пением гостей, занятых в это время болтовней.

Присущее Маленькому Билли умение привлекать всеобщую симпатию все более расширяло круг его знакомых, как бы вознаграждая его за утраченную им способность любить кого-нибудь в отдельности. У него не было закадычных друзей, он решительно пресекал все попытки к сближению, все проявления чувства, на которые он, как и сам понимал, не смог бы ответить. Многие из пламенных почитателей его таланта, испытавшие на себе его обаяние, были вынуждены в конце концов признать, что, несмотря на высокую одаренность, Маленький Билли капризный и холодный человек, который легко сходится с людьми и так же легко расходится с ними.

Его привлекало любое общество, он с одинаковым удовольствием катался как на маленьком речном пароходике, так и на яхте миллионера; на крыше переполненного омнибуса или в коляске сиятельного знакомого; ему было приятно чувствовать тепло и локоть соседа, гримаса брезгливости никогда не появлялась на его лице. Вот почему, по-моему, такой настоящей, глубокой симпатией к человеку, такой искренней, сердечной любовью к ближнему проникнуто все его творчество.

Однако он предпочитал бывать среди лучших и образованнейших представителей своего класса, людей, которые по роду своей профессии занимаются умственным трудом, начиная от лорда верховного судьи Англии и ниже. В его глазах они были солью земли, и он старался общаться главным образом с ними.

В конце концов среда, к которой мы принадлежим, кажется нам всегда наиболее симпатичной и близкой, даже если это преступная среда. Нигде в другом обществе нас не принимают столь радушно и приветливо; наибольший успех мы имеем все-таки в своей среде, если у нас есть хоть какие-либо данные для этого; а память о нас живет там дольше, чем за ее пределами (если, конечно, мы оставляем по себе хоть какую-то память).

Поэтому часы отдыха и развлечений, короткие остановки на жизненном пути, полном трудов, забот и напряженных усилий, Билли проводил в кругу людей, близких ему по духу и занятиям. Их общество являлось для него как бы оазисом, прохладным и тенистым, где можно было отдохнуть душой и вкусно поесть, хоть это и не были раззолоченные палаты. Дружеские беседы больше отвечали его вкусам, чем великосветская болтовня на спортивные, узко политические или придворные темы, чем разговоры о новой красавице или о ближайшем матче сезона, об обращении герцога в католическую веру или о последнем скандале в аристократическом кругу.

В домах его друзей часто исполняли произведения великих композиторов, творивших во имя искусства, а не ради наживы, и слушатели понимали музыку, внимали ей в религиозном молчании и были глубоко благодарны за дарованную им радость.

Таких домов было немало в Лондоне — и, слава богу, они есть и теперь. Двери их были широко открыты для Маленького Билли. Он то купался в волнах сладчайших звуков или в потоке живой, интересной беседы, то погружался в океаны нежного женского поклонения, которое было ему иногда приятно, как теплая ванна. На краткий миг он забывал о бесчувственности своего сердца, о гнетущем хроническом недуге, который не поддавался ни объяснению, ни излечению врачей и с которым он постепенно свыкся, как свыкаются с глухотой, слепотой или с расстройством координации движений. Ведь это длилось почти пять лет! Но иногда, во сне, в часы благодетельного забвения, к нему возвращалась утраченная сердцем способность любить мать, сестру, друга. Так порой снится ночью слепцу, что он прозрел! От счастья Маленький Билли просыпался, возвращаясь к печальной действительности. Но мало-помалу он перестал обманываться даже во сне, ибо понял, что бесценный дар ему лишь снится! Изо всех сил он старался подольше не просыпаться в такие ночи — благословенные, памятные…

Но нигде Маленький Билли не чувствовал себя так хорошо, как в доме видных хирургов или врачей, которых очень интересовала его странная болезнь. Когда Маленькие Билли нашего мира болеют, великие хирурги и врачи (так же как великие музыканты и певцы) просто из сочувствия и любви к ним прилагают для облегчения их страданий гораздо больше усилий, чем делают это для коронованных властителей земли, которые платят им тысячи гиней за это и осыпают их почестями.

Из всех известных в Лондоне домов самым приятным был дом знаменитого скульптора Корнелиса, где Билли всегда был желанным гостем. В первый же день по прибытии его друзей Таффи и Лэрда в Лондон он повел их на музыкальный вечер к Корнелису.

Перед этим они пообедали втроем в уютном франко-итальянском ресторанчике около Лестер-сквера, где их накормили настоящим буйабессом (вообразите себе восторг Лэрда!), а кроме того, подали спагетти и жареного цыпленка, что несравненно вкуснее, чем жареная дичь! Да еще и салат, причем Таффи разрешили приготовить его собственноручно. Покончив с едой, они тут же, не вставая с места, закурили, как в старые, добрые времена в Париже.

Обед показался очень приятным Таффи и Лэрду — ведь с ними снова их Маленький Билли. Он почти не изменился, все такой же приветливый, живой и сердечный, без тени чванства, как и был. А сколько интересного о совершенно незнакомых для них вещах рассказал он им! В свою очередь им тоже было о чем порассказать, однако о Париже они упомянули вскользь, боясь разбудить бог знает какие дремавшие в нем чувства!

Но минутами в разгаре дружеской беседы с близкими друзьями Билли чувствовал себя снова во власти своего душевного недуга, который вонзался в его мозг как отравленная стрела. Он ловил себя на мысли, что Таффи раздобрел, стал суетлив и придает слишком важное значение всякой ерунде. А Лэрд! Какой никчемный, недалекий и тщеславный тупица! Как прожорливы оба, как багровеет их шея во время еды, как лоснятся лица! И как ему было бы безразлично, если бы их внезапно хватил удар и они свалились бездыханными под стол! Понимая, что подобные мысли лишь результат его болезни, остановить развитие которой он был не в силах, и ужасаясь своему лицемерию, он заставил себя быть подчеркнуто внимательным, любезным и ласковым с Таффи и Лэрдом и выглядел оживленным и веселым.

Вдруг он случайно увидел в зеркале свое отражение и проклял свой маленький рост и тщедушность; он показался себе жалким недоноском, каким-то заморышем по сравнению с геркулесом Таффи и молодцеватым Лэрдом. Несчастный, бездарный, захваленный дилетант, занимающийся пустячным ремеслом! Какое вообще имеют значение картины, хорошие или плохие, безразлично?! Ими интересуются лишь шалопаи, создающие их; дельцы, торгующие ими, да богачи, невежественные снобы, которые покупают их и развешивают по стенам своих салонов только оттого, что это модно!

Он подумал, что, если бы под столом находился динамитный патрон, грозящий вот-вот взорваться, он, зная об этом, не шевельнул бы пальцем, чтобы предотвратить гибель свою и своих товарищей. Пусть все летит к черту!

Он досадовал на все и вся, и это как будто подстегивало его; он говорил с таким блеском н живостью, был так изысканно остроумен, что Таффи с Лэрдом пришли в восторг; их друг переменился к лучшему благодаря успеху и жизненному опыту, они радовались его счастливому жребию, и в глубине их любящих и преданных сердец зашевелилось нечто похожее на зависть.

И вдруг, когда им подали десерт и между ними на краткий миг воцарилось молчание, они услышали, как какой-то иностранец, сидевший за соседним столом в шумной компании, сказал по-французски:

— Еще раз повторяю, я слышал ее — Ла Свенгали! Она пела «Impromptu» Шопена без слов, совершенно так, как его исполняют на рояле! Право!

— Шутник! Здорово выдумывает! — сказал другой; тут завязался общий, очень громкий разговор, за которым ничего нельзя было разобрать.

— Свенгали! Как странно слышать снова это имя! Хотел бы я знать, что сталось с нашим Свенгали? — заметил Таффи.

— Помнится, он ведь тоже играл иногда «Impromptu» Шопена, — сказал Билли, — какое странное совпадение!

Совпадений в ту ночь было много, как выяснилось в дальнейшем, — целый ливень!

Итак, наши три друга выпили кофе с ликером, сели в кеб и отправились к Корнелису.

Сэр Луи Корнелис, как всем известно, живет на Камден-хилле, в роскошном особняке. В доме множество окон, и в которое бы он ни поглядел, перед ним открывается чудесный вид на окружающий парк. Несмотря на свои восемьдесят лет, сэр Корнелис трудолюбив, как и прежде, рука его не утеряла своей уверенности. Но он больше не устраивает тех блестящих приемов, которые создали этому знаменитому скульптору громкую славу гостеприимнейшего хозяина.

После смерти красавицы жены он, уйдя от света, замкнулся в своем одиночестве и не выходит из дому. Он бывает только в Королевской академии, когда это необходимо, да раз в год на обеде во дворце у королевы.

Но в шестидесятые годы все было иначе. Его дом считался самым веселым, самым блестящим домом в Лондоне, и двери его были широко открыты для гостей в любое время года. Не было хлебосольнее хозяина, чем сэр Корнелис, как не было хозяек более неотразимых, чем его жена и прелестные дочери, и если музыка бывает изумительной, то именно такую вы слушали в его доме субботними вечерами в разгаре лондонского сезона, когда залетные певчие птицы прилетают к нам из чужих стран.

Таффи с Лэрдом под предводительством Маленького Билли ехали в «Мичлен-Лодж» впервые и попали на один из самых блестящих вечеров. В дверях большого концертного зала их встретили высокий представительный человек с чудесными глазами, с седой бородой, в маленькой бархатной ермолке и греческая матрона, такая величественная и красивая, так роскошно одетая, что они чуть было не распростерлись перед ней ниц, как перед какой-то сказочной владычицей Востока. По-видимому, только ее сердечное, простое и ласковое приветствие удержало их от этого.

И с кем бы вы думали они тут же повстречались? С Антони, Лорримером и Греком, которые отрастили себе бороды и усы пятилетней давности!

Но не успели они обменяться взаимными восторженными приветствиями, как раздался громкий аккорд рояля, и все стихло. Воцарилась тишина такая, что пролети муха — и ту было бы слышно. Синьор Джиулини с несравненной Аделиной Патти запели «Мизерере» из знаменитой оперы Верди к восторгу всех присутствующих, кроме нескольких отдельных лиц, которые, только что прочитав (вернее, недочитав) письма Мендельсона, смотрели на всех свысока, чувствовали полное презрение к итальянской музыке и особенно к «виртуозности» как вокальной, так и инструментальной.

Когда дуэт окончился, Маленький Билли стал называть своим друзьям фамилии самых именитых гостей, начиная от премьер-министра и ниже, кончая автором настоящей повести, которого очень обрадовала встреча с ними. Они потолковали о добром, старом времени, и он представил их дочерям хозяина и другим прелестным дамам.

Затем Рукули, знаменитый французский баритон, спел любимую песню Дюрьена:

Любви утехи длятся миг единый,

Любви страданья длятся долгий век…

Он пел негромко, но столь же восхитительно, как в памятный для наших друзей сочельник, когда во всю силу своего мощного голоса исполнял в церкви Мадлен рождественскую молитву.

Затем молодой Иоахим, первый скрипач своего времени, сыграл соло на скрипке, а после него на рояле сыграла госпожа Шуман, единственная равная ему по высокому мастерству. Их выступление не только послужило как бы вразумляющим примером для тех, кто относится к музыке легкомысленно, считая, что она является лишь приятным времяпрепровождением и дает чисто эмоциональное наслаждение, в котором не участвует разум, но, кроме того, их игра заслуженно посрамила виртуозов, которые увлекаются фортепьянной техникой до такой степени, что совершенно забывают донести до слушателя замысел композитора.

Иоахим и госпожа Шуман — оба первоклассные артисты — ни на мгновение не давали вам забыть о Себастьяне Бахе, которого исполняли с высоким совершенством. Полное растворение собственного «я» в творении композитора отличало их игру, и, если вы не любили Баха, вам безусловно пришлось поскучать!

Но если вы любили его (или притворялись, что это так), вы имели возможность слушать их, держа перед глазами партитуру. Ваша сосредоточенность, суровая неподвижность вашей позы, созерцательный взгляд и молчаливый восторг — все выражало немой укор тем, кто был настроен легкомысленно, так же как перед этим ваш скучающий и рассеянный вид доказывал тем же лицам, что фиоритуры и трели синьоры Патти и французский стиль исполнения Рукули оставляют вас совершенно равнодушными.

В зале было просторно, что очень способствовало успеху этого замечательного концерта. Гости не чувствовали себя сардинами в коробке, как это обычно бывает на музыкальных вечерах. Приглашенных было сравнительно немного, в перерывах они могли прохаживаться по залу, беседуя с друзьями, бродить по другим комнатам, рассматривая всевозможные редкости, украшавшие это жилище, или же прогуливаться в чудесном парке, озаренном луной, звездами и китайскими фонариками.

Вот где находили себе приют легкомысленные гости; в то время, как в зале исполняли Баха, они сидели в парке, болтая, смеясь и флиртуя, а те, кто были посерьезнее, медленно прохаживались по сумрачным, тенистым аллеям и укромным дорожкам, куда не долетали звуки французско-итальянского щебетания, и важно рассуждали с единомышленниками о великом Золя, Мопассане или Пьере Лоти и на изысканнейшем английском языке возмущались отсталостью английской литературы и ругали на чем свет стоит английское искусство, английскую музыку и вообще все английское.

Эти высокоинтеллектуальные, глубокомысленные люди, которые признают только классическую живопись и только музыку классиков, не считают для себя обязательным чтение классической литературы на каком бы то ни было языке. Что им Шекспир и Данте, Мольер и Гете! Они знают кое-что получше!

Надо сказать, что имена трех бессмертных французских авторов «легкой литературы» в ту пору были еще никому не известны; я назвал именно их, но не в именах дело, ведь у них были схожие с ними предшественники, фамилии которых я позабыл… В конце концов нет ничего нового под небесами, а пустить пыль в глаза можно любым способом.

Предположим, это были Фейдо или Флобер, а для тех, кто не знал французского языка и радел о чистоте нравов — мисс Остен, а кроме того, Себастьян Бах и Сандро Боттичелли — вот кем в представлении «глубокомысленных людей» исчерпывалось все искусство. Конечно, все вышеупомянутые мастера сильно отличались друг от друга, но чтобы пустить пыль в глаза, можно было назвать любого из них; если вы пели им дифирамбы и хорошо изучили (или делали вид, что это так), вы могли в те времена прослыть широко образованным человеком и чувствовать себя на равной ноге с избранниками интеллектуальных кругов Лондона, а всех, кто не мыслил одинаково с вами, причислять к обывателям.

К концу вечера в зале появился высокий, смуглый, красивый иностранец со свернутыми нотами в руках. Его приход вызвал большое оживление; со всех сторон и на всех языках слышалось без конца: «Вот Глориоли!» Прекрасные дамы, жены послов, знаменитые красавицы, все женщины вообще теснились вокруг него, осыпали его комплиментами, награждали улыбками, всячески проявляя свое восхищение. Эти «принцессы, баронессы, высокомерно равнодушные аристократки», как говорил Свенгали, в присутствии Глориоли чрезвычайно быстро утратили и свое высокомерие и свое равнодушие!

А Глориоли неторопливо взошел на эстраду, его аккомпаниатор сел за рояль. В руках у певца были ноты, но он ни разу не взглянул на них. Он смотрел на красивых женщин, строил им глазки и улыбался; и вот из его полуоткрытых влажных толстых губ, которые он, перед тем как запеть, всегда облизывал, полились такие дивные звуки, что едва ли вы когда-либо слышали подобные от женщины, мужчины или мальчика! Он умел петь высоко и низко, тихо и громко. Не только слушатели, принадлежавшие к разряду легкомысленных, были заворожены его пением, как этого от них и следовало ожидать, но даже глубокомыслящие особы, захваченные врасплох, потрясенные, ошеломленные, всячески деморализованные и низведенные до простого естества, не могли скрыть своего восторга!

И Себастьян Бах (особенно любимый всеми по-настоящему большими музыкантами, а также, увы! многими чопорными невеждами, ничего не смыслящими в музыке, не знающими ни единой ноты, ни одного мотива) был совершенно забыт! Но кто же, кто выражал самый большой восторг по поводу пения Глориоли? Двое настоящих музыкантов, исполнявших в этот вечер Баха! Ибо они по крайней мере сохраняли широту взглядов всегда и при всех обстоятельствах и любили все прекрасное искренне и до глубины души, в чем бы оно ни находило свое выражение.

Глориоли пел простенькую песенку, живую и грациозную, почти достойную слов, написанных бессмертным Мюссе. Я так люблю эти строфы, что не могу удержаться от искушения процитировать их, это доставляет мне такое удовольствие, будто я сам их сочинил:

Привет, Сюзон, цветок лесной,

Ты хороша ли, как бывало?

Гляди, вернулся я домой,

По свету побродив немало.

Я шел по всем путям земным,

Я сам любил и был любим,

Но то, что было,

Не будем вспоминать теперь, —

О друг мой милый.

Открой мне дверь!

Я помню дней весенних цвет,

Когда глаза ты опустила

И скромно мне сказала:

«Нет, моя пора не наступила!»

Увы, тогда я ждать не стал,

Ужель теперь я опоздал?

Но то, что было,

Не стоит вспоминать теперь.

О друг мой милый,

Открой мне дверь![20]

Когда выступал Глориоли, вам казалось, что в сравнении с ним все певцы в мире достойны лишь жалости.

В тот вечер больше никто не пел. Глориоли устал, а петь после него ни у кого не хватило наивности или смелости.

Возможно, кое-кто из моих читателей помнит эту певчую птицу Глориоли, промелькнувшую как метеор. Не будучи профессиональным певцом, он иногда снисходительно соглашался выступить за сотни гиней в залах великих мира сего, но он пел во много раз лучше, просто из одной любви к искусству в студиях своих друзей.

Глориоли — самый высокий, красивый и представительный из всех евреев, один из сефардимов[21] (вернее, один из серафимов) — приехал из Испании, где был младшим компаньоном крупной фирмы Моралес, Пералес, Гонзалес и Глориоли. Они были виноторговцами из Малаги, и он путешествовал как представитель своей фирмы, вина которой были превосходны и имели большой сбыт в Англии. Но за месяц, который он провел в Лондоне, голос его принес ему гораздо больше золотых, чем его товар, так как испанские вина имели себе равных — да не прозвучит это клеветой на них! — но подобного голоса не было ни у одного мужчины во всем мире, как не было и певца законченнее, чем Глориоли.

Так или иначе, на Билли пение его подействовало сильнее любого вина; перед этим в течение многих дней он бредил одним Глориоли и теперь так щедро выражал свое восхищение и благодарность, что тот почувствовал к Маленькому Билли искреннюю, симпатию (особенно когда узнал, что его юный и пылкий почитатель один из известнейших художников Англии). В знак своей приязни к Билли он доверительно поведал ему за ужином в этот вечер, что каждое столетие имеет своих двух соловьев — только двух! — мужчину и женщину, певца и певицу. И вот в наш девятнадцатый век, он, Глориоли, и есть тот самый соловей!

— Я охотно этому, верю! А женщина, певица, так сказать «соловьиха», кто она? — спросил Маленький Билли.

— Ах, друг мой… прежде это была Альбони, до тех пор, пока года два назад не появилась маленькая Аделина Патти, а теперь это Ла Свенгали.

— Ла Свенгали?

— Да, дружок! Вы когда-нибудь ее услышите и тогда посмотрите, что это за певица!

— Неужели вы хотите сказать, что. у нее голос лучше, чем у мадам Альбони?

— Дружок мой, яблоко кажется прекрасным плодом, пока вы не попробовали персик! А голос Ла Свенгали — это персик по сравнению с яблоком, то есть с голосом Альбони, клянусь вам честью! Но, ба! голос это еще не все, а вот то, что она им делает, — уму непостижимо! Она потрясает своим пением! Сводит с ума! Исторгает потоки жгучих слез! А это, мой мальчик… Послушайте! Так трогать сердце мне не дано, я играю на других струнах! Я возбуждаю безумную любовь — и только! А Ла Свенгали!.. Растрогав вас до глубины души, она вдруг заставляет вас смеяться — и каким чудесным смехом! Подумайте: заставить смеяться, когда глаза еще полны слез! Нет, это выше моего понимания! Друг мой, знаете, услыхав ее, я поклялся, что не стану больше петь, таким ничтожным я себе показался в сравнении с нею! И я держал слово по крайней мере с месяц. А вы понимаете — я ведь цену себе знаю!

— Держу пари, вы говорите о Ла Свенгали, — сказал сеньор Спарима.

— Да, черт возьми, вы слышали ее?

— Конечно, в Вене, прошлой зимой, — подхватил величайший в мире учитель пения. — Я совершенно потерял голову! До встречи с ученицей этого проходимца Свенгали я не сомневался, увы! что умею учить, как надо петь. Говорят, он женился на ней!

— Этого «проходимца Свенгали»? — вскричал Маленький Билли. — Да это, должно быть, тот самый Свенгали, которого я знал в Париже, известный пианист! Мой приятель!

— Он самый! Большой пройдоха (с вашего разрешения), настоящее имя его Адлер; мать его была польской певицей, он учился в Лейпцигской консерватории. Он, конечно, большущий артист и великий учитель, если смог научить так петь! И какую женщину! Прекрасную как ангел — но непроходимо глупую! Я пытался завязать с ней разговор, но она могла сказать мне в ответ по-немецки всего лишь: «Конечно» или: «Да неужели?» И ни слова ни на каком другом языке: английском, французском, итальянском, хотя она поет на них! И как поет! Божественно! Она воскресила настоящее бельканто, которого никто не слышал уже сотню лет…

— Что же у нее за голос? — спросил Билли.

— Самый необыкновенный, которым когда-либо обладала обыкновенная смертная, диапазон три октавы — четыре! И такого тембра, что при первых же его звуках даже люди, абсолютно лишенные слуха, не отличающие одной ноты от другой, плачут от восторга наряду со всеми остальными слушателями. Все, что передавал Паганини своей скрипкой, — она передает голосом, только лучше! И каким голосом! Настоящий эликсир жизни!

— Я готоф поспорить, што ви гофорите о Ла Сфенкали, — сказал подошедший Крейцер, знаменитый композитор. — Какое чуто, а? Я слышал ее в Петербурга в Винтер Паласэ. Все женщины сошли с ума, снимали свои шемчуга и брильянти и дарили ей; патали на колени, кланялись и целофали ей руки. Она не происнесла ни слофа, таже не улыбнулась. Мушини сабились по углам. Смотрели на эту картину, стараясь скрить слезы — таже я, Иоханн Крейцер! Таже сам император!

— Вы шутите, — сказал Билли.

— Друк мой, я никогта не шучу, когта гофорю о пении. Вы сами ее когта-нибудь услышите и согласитесь со мной, что есть дфа класса пефцов. В одном классэ Сфенкали, в тругом все остальные.

— Она исполняет только классическую музыку?

— Не знаю… Фсякая музыка хороша, когта ее поет Ла Сфенкали. Я забиваю песню: я могу думать только о — пефце. Фсякий хороший пефец может спеть красифую песню и, конешно, достафить удофольствие! Но я предпочитаю Ла Сфенкали, поющую гамму, пефцу, исполняющему самую прекрасную песню на сфете — таже, если я сам ее написал! Так пели, фероятно, феликие итальянские пефцы прошлого столетия. Их искусство было утеряно, она фозродила его! Наферное, она научилась петь прежде, чем гофорить, иначе у нее не хватило бы фремени изучить фсе, что она знает, — феть ей нет еще тридцати! Сейчас она поет, слафа богу, в Париже — в Гранд-Опера! И после рошдества приедет сюда, штоби петь в Трури-Лэйн. Шульен платит ей десять тысяч фунтов за концерт.

— Вот как! Да это, вероятно, та певица, которую я слышал в Варшаве года три тому назад, — сказал молодой лорд Уитлоу. — Ее открыл граф Силложек. Однажды он услышал, как она поет на улице. Ей всегда аккомпанировал на гитаре высокий чернобородый бродяга, с ними ходил еще маленький цыган, скрипач. Красивая женщина! Длинные волосы ниспадают ей до колен, но глупа как пробка. Она пела у графа Силложека, и все просто обезумели, снимали с себя часы, брильянтовые запонки, золотые булавки и дарили ей. Бог мой! Ничего подобного я никогда не видал и не слыхал! Я очень мало смыслю в музыке и не мог бы отличить «Пиф-паф, веселей!» от «Боже, храни короля!», если б люди не вставали и не снимали шапок при звуках гимна, но и я совсем голову потерял! Еще бы! Я ей тут же подарил серебряный флакон с нюхательной солью, который купил для жены, — черт бы меня побрал, — а я ведь, знаете, тогда только что женился! Это, наверное, все оттого, что в голосе у нее какое-то особое звучанье!

Наслушавшись этих разговоров, Маленький Билли пришел к выводу, что жизнь все-таки чего-нибудь да стоит, если в запасе у нее есть такой приятный сюрприз: он побывает когда-нибудь на концерте Ла Свенгали! Во всяком случае, до тех пор стреляться он не станет!

Вечер подходил к концу. Герцогини, графини и другие высокопоставленные леди (а также леди рангом ниже) разъехались по домам в каретах и экипажах. Хозяйка дома с дочерьми удалилась в свои покои. Засидевшиеся гости мужчины снова сели за ужин; они курили и болтали, слушали комические куплеты или декламацию известных актеров. Родовитые герцоги чокались с безродными комедиантами; всемирно известные художники и скульпторы любезничали с финансовыми магнатами и миллионерами из разночинцев. Судьи, министры, выдающиеся врачи, воины и философы увидели, как заря воскресного дня взошла над Камден-хиллом и первые лучи солнца прокрались в зал через многочисленные окна «Мичлен-Лоджа»; они услышали чириканье просыпающихся птиц, и свежесть утра пахнула на них своим ароматным дыханьем.

Когда на рассвете Таффи с Лэрдом шли пешком домой, им обоим показалось, что вчерашняя ночь, когда они попали в «самое избранное лондонское общество», была давным давно… Поразмыслив, они пришли к заключению, что, в сущности, огромное большинство из тех, кто принадлежит к этому «самому избранному лондонскому обществу», так и осталось чужим для них, они знают этих избранных только понаслышке, ибо перезнакомиться со всеми у них просто не хватило времени. Настроение у них упало, и им даже показалось, что они провели вечер совсем уж не так хорошо. К тому же они никак не могли найти кеб, и у них немилосердно жали башмаки.

Перед тем как уйти, Таффи и Лэрд разыскали своего маленького друга в будуаре леди Корнелис. Он был поглощен игрой в бильбоке — ставка шесть пенсов — с Фредом Уокером. Оба так увлеклись, что не замечали никого вокруг, и так мастерски играли поочередно то правой, то левой рукой, что могли бы сойти за профессиональных чемпионов!

Мрачный молодой костоправ Джек Толбойс (ныне его величают «Сэр Джек» и он один из самых талантливых хирургов при дворе ее величества королевы Виктории), склонный иногда после ужина с шампанским к глубоким, острым, но незлобивым замечаниям над своими ближними, сказал веселым шепотом Лэрду:

— Вот парочка, достойная зависти! Вместе им около сорока восьми лет, общий их вес не превышает девяноста пяти килограммов, и у обоих не хватило бы силенок сдвинуть с места ни вас, ни меня, но если сложить вместе мозги всех присутствующих под этой крышей, то в сумме они не дадут и крохи той гениальности, что заложена в каждом из этих двух… Интересно, который из них несчастнее!

Лондонский сезон пришел к концу. Певчие птицы улетели, лето шло на убыль. Отправив свое оконченное полотно «Лунные часы» к Мозесу Лайону (торговцу картинами на Кондуит-стрит), Билли почувствовал, что настало время навестить матушку и сестру в Девоншире и осчастливить их, прогостив у них с месяц. Он знал, что в его присутствии солнце светит им ярче, дни летят веселее.

Поэтому в одно прекрасное августовское утро он оказался на Большом Западном вокзале, самом красивом в Лондоне, по-моему, если не считать, конечно, тех вокзалов, откуда вы отправляетесь во Францию или другие дальние края.

Всегда приятно двигаться на Запад! Маленький Билли любил этот вокзал и часто приходил побродить по платформе, посмотреть на тех, кто ехал навстречу Бог весть каким радостям и печалям, вслед уходящему солнцу. Он завидовал их радостям, их печалям, как завидовал всяким печалям и радостям, если в основе их лежало не только чисто физическое ощущение, вроде вкуса шоколада или приятного мотива, противного запаха или зубной боли.

Маленький Билли занял уголок в вагоне второго класса (в наши демократические дни он назывался бы третьим), спиной к паровозу. Он взял с собой в дорогу «Сайлес Марнер»,[22] «Происхождение видов» Дарвина (которого перечитывал в третий раз), журнал «Панч» и другую литературу, чтобы скрасить часы путешествия. Он с горечью подумал, каким счастливым чувствовал бы себя, если бы маленький комок, клубок, узелок или сгусток, парализующий тот участок его мозга, где сосредоточивалась его способность любить и чувствовать, мог быть уничтожен посредством какого-нибудь волшебства!

У него самые любящие в мире дорогие мать и сестра, живут они в прелестнейшем местечке на берегу моря. Есть и другие милые сердцу люди — особенно Алиса, милая темнокудрая Алиса, подруга его сестры, скромная, чистая, набожная девушка, воплощение его юношеских грез, — и если бы не проклятый маленький сгусток в мозгу, убивающий всякую радость, он сам был бы здоров, нормален, полон жизни и энергии, как раньше!

Когда Маленький Билли переставал читать «Сайлеса Марнера» или отрывался от мелькающего за окном пейзажа, который, казалось, вращался вокруг собственной оси, он внимательно разглядывал своих соседей и слегка завидовал без разбора всем и каждому из них.

Вот толстый, ворчливый старик, одноглазый, с носом-луковицей, а рядом с ним дочь, некрасивая, болезненная на вид, и он, по-видимому, предан ей душой и телом; а там старушка украдкой утирает платком слезы, вспоминая о разлуке с внуками и прощании с ними на вокзале (как обычно все внуки, они вели себя при этом стоически); чахоточный священник сидит напротив, с ним его любящая, встревоженная жена; все ее помыслы заняты мужем; глаза полны нежной заботы; они светят ему как звезды утешения, и он к ним оборачивается почти ежеминутно, будто черпая в них душевные силы. Что может сравниться с этим лучистым взглядом!

Маленький Билли уступил ей свое место, чтобы несчастному страдальцу было удобнее глядеть на звезды.

Вскоре Маленький Билли, по своему обыкновению, сумел стать приятным и полезным всем пассажирам, оказывая каждому из них какую-либо услугу. Таким образом, задолго до того, как окончился путь каждого из них, они полюбили его, как старого друга. Им очень хотелось узнать, кто же он, этот необыкновенно обаятельный и блестящий молодой человек, добрый, изящный приветливый принц, такой внимательный к окружающим, так изысканно одетый и почему-то путешествующий инкогнито во втором классе?! Им казалось, что само его существование должно делать его счастливым, и за шесть часов, проведенных вместе в вагоне, они поверили ему столько своих горестей, сколько не поверяли старому другу за год.

Но Маленький Билли ничего не рассказал им о себе — о своем «я“, которое так ему опостылело, и предоставил им строить о нем всевозможные догадки.

Он ехал дальше всех, и его собственное путешествие закончилось встречей с матерью и сестрой. Они ждали его в нарядной коляске, запряженной пони (его последний подарок), и с ними была милая Алиса, в глазах которой на мгновение промелькнула еще не осознанная ею самою любовь к нему. Незабываемый взгляд, смысл его понятен только глазам избранника, он запоминается на долгие годы! Говорят, такой мгновенный взгляд любви одинаков у всех женщин, и Билли показалось, что на секунду Алиса поглядела на него глазами Трильби или глазами его матери, когда он был крошечным мальчуганом!

В сердце его чуть не шевельнулся тот живительный восторг, которого он так жаждал. Еще одна доля секунды, и, может быть, он излечился бы от своего душевного недуга, в силу которого он был ко всему равнодушен, вновь стал бы самим собой, обрел способность любить.

Чудесен человеческий глаз! И не только человеческий, а всякий — собаки, оленя, осла, даже совы! Подумать только, сколько он может выразить, сколько замечательного видит сам! Это царь драгоценных каменьев! Звезда!

Но прекраснее всех те глаза, которые концентрируют свои теплые, мягкие, вдохновенные лучи во взгляде, полном лучезарного света, и изливают его в чье-то одинокое, неприютное сердце, — поистине они обладают целительной силой!

Увы! только подумать, что такая драгоценность, как человеческие глаза, может потускнеть и ослепнуть!

Но какими бы ни стали они тусклыми или незрячими, все равно они могут созерцать внутренним оком и прошлое и будущее, видеть все бездны и вершины бытия, могут изойти в слезах и все же продолжать жить! А это печальнее всего…

Но это совершенно, непрошеное отступление, и я никак не пойму, отчего, собственно, я отвлекся и сбился с пути (к глубокому моему сожалению). Ведь в сущности:

Если б ты меня спросил, о чем я вдруг так загрустил,

Я б отвечал: «Не знаю… о Нанси я мечтаю!»

— Как Алиса похорошела, мама! По-моему, она просто очаровательна! И какая она милая, впрочем она всегда была премилой!

Так говорил вечером Билли своей матери, когда они сидели в саду и глядели, как двурогая луна погружается в Антлантический океан.

— О Билли, мой дорогой! Если бы ты полюбил Алису, ты не можешь себе представить, как счастлива была бы твоя бедная старая мать… И Бланш тоже! Какая это была бы для нее радость!

— Боже мой, мама… Алиса не для таких, как я. Она предназначена какому-нибудь великолепному, молодому сквайру из Девона, которого природа с избытком наделила высоким ростом, земельными угодьями и бакенбардами…

— Дорогой мой, ты не из тех, кто понапрасну молит о взаимности. Если бы ты только знал, как она верит в тебя! В этом она превосходит даже твою старую мать.

Всю ночь ему снилась Алиса — он грезил, что любит ее, как должно любить ласковую, нежную женщину, но даже во сне он понимал, что это только сон! Упоительный сон! Ему удалось не проснуться. Такие ночи надолго остаются в памяти.

Во сне Алиса поцеловала его и навсегда излечила мучительный его недуг. Но, проснувшись утром, он понял, что болезнь его не прошла, увы! и что никакие сны ему не помогут. Лишь живое, реальное прикосновение чистых уст Алисы могло бы его исцелить!

Он встал с думой об Алисе и, пока одевался и завтракал, мысль о ней не покидала его. Как она мила и невинна, как хорошо воспитана, как тщательно подготовлена к пути, который ей предназначен, — вот идеал жены… Неужели она действительно может полюбить его — такого заморыша!

Влюбленный в прекрасное и преклоняясь перед внешней формой, Маленький Билли не представлял себе, как женщина, умеющая видеть, может полюбить мужчину за ум и талант, если он физически немощен и слаб.

Подобно античным грекам, он преклонялся перед атлетами и был убежден, что все женщины без исключения — в особенности англичанки — разделяют его вкус.

Он был однажды настолько тщеславен и наивен, что поверил в любовь Трильби, когда рядом был Таффи — неотразимый, неуязвимый, могучий, как олимпийский бог! Достаточно было одного слова, одного намека, чтобы Трильби покинула его, Билли, несмотря на то что он был исступленно к ней привязан!

Она никогда не покинула бы Таффи из-за такого пустяка! С такими, как Таффи, «только свистни, и я приду к тебе, дружок»… но Таффи даже не свистнул!

Однако Билли продолжал думать об Алисе и почувствовал, что ему нужно уединиться, чтобы спокойно предаться мыслям о ней. В раннее солнечное утро, взяв трубку и книгу Дарвина, он вышел на прогулку. Проходя зеленой тропинкой мимо сельской церкви, настоятелем которой был отец Алисы, он заметил у ограды ее собаку, своего старого приятеля. Пес сидел, терпеливо ожидая выхода своей госпожи, и, увидев Билли, радостно его приветствовал. Маленькому Билли невольно припомнились прелестные строки Теккерея из «Пенденниса»:

Она явилась и прошла,

Благослови ее господь…

В сопровождении пса он прошел к скамье на краю крутого берега, откуда было видно окно Алисиной комнаты. Эту скамью называли: «Приют молодоженов».

— Этот взгляд… Этот взгляд! Ах, но ведь так глядела на меня и Трильби! А в Девоне много разных Таффи…

Он сел и закурил, глядя на расстилавшееся внизу море. Восходящее солнце еще не успело затопить своим сиянием его сапфировую синеву, по которой пробегали то пурпурные, то зеленоватые тени, как это бывает иногда поутру на этом прекраснейшем побережье.

С запада дул свежий бриз, и плавный неторопливый прибой разбивался в желтоватую пену, которая отливала обратно в море, призрачно белея на синеве волн.

Небо было бы сплошь бирюзовым, если бы не дымок далекого парохода — длинная, тонкая, темноватая полоска, тающая в воздухе; белые и коричневые паруса рассыпались по глади морской, как горошины — величественно проплывали корабли…

Маленький Билли изо всех сил старался воспринять эту красоту не только зрительно, но и сердцем, как воспринимал ее когда-то мальчиком, и громко, пожалуй в тысячу первый раз, проклинал свою бесчувственность.

Почему эти потоки воздуха и воды не могли превратиться в чудесный поток звуков, чтобы проникнуть в душу и пробудить уснувшие чувства? Звуки — вот единственное, на что он откликался всей душой, одна эта радость и была ему оставлена, но, увы! он умел писать лишь картины, а не музыку!

Он процитировал строки из поэмы Теннисона о морских волнах Алисиному псу, смотревшему на него ласковыми, умными глазами. Его звали просто «Трэй» — кличка, которой часто наделяют собак в романах, но редко в действительности. У Маленького Билли была склонность произносить вслух монологи и пространно декламировать стихи любимых им бардов.

Всякий, кто сидел на этой скамье, считал своим долгом вслух или про себя произносить строки из этой поэмы — кроме, конечно, тех немногих приверженцев старины, которые все еще повторяют: «Стремите, волны, свой могучий бег!» — или людей самой высшей культуры, которые цитируют лишь восходящее светило: Роберта Браунинга, или, наконец, людей некультурных, которые просто-напросто молчат — и тем сильнее чувствуют!

Трэй молчаливо слушал.

— Ах, Трэй, пожалуй, лучшее, что можно сделать с морем — это написать с него картину. Неплохо — выкупаться в нем. Но самое, самое лучшее — навеки уснуть на дне его. А ты как считаешь?

…Прилипли раковины к ребрам…

Где сердце билось — краб ползет…

Хвост Трэя изобразил виляющий вопросительный знак, он повернул голову сначала в одну, затем в другую сторону. С устремленными на Билли глазами он был неотразим в своей добродушной, собачьей задумчивости.

— Ты необыкновенно приятный слушатель, Трэй, у тебя исключительно хорошие манеры! Как у всех псов вообще, я полагаю, — сказал Маленький Билли и, помолчав, нежно воскликнул: — Алиса! Алиса! Алиса!

В ответ Трэй издал мягкий, воркующий, носовой стон на высоком регистре, хотя по природе своей обладал баритоном и обычно издавал внушительные, воинственные грудные звуки, как истый ура-патриот.

— Трэй, твоя госпожа — дочь священника, поэтому она для меня еще загадочнее, чем любая другая женщина в этом непонятном мире!

Если бы мое сердце, Трэй, не было глухим, как уши у спутников Одиссея, когда они плыли мимо сирен, — ты слышал что-нибудь об Одиссее, Трэй? Он любил собак! — Так вот, если бы сердце мое не было глухим, я бы полюбил твою госпожу; может быть, она вышла бы за меня замуж — о вкусах не спорят! Я достаточно хорошо себя знаю, и смею утверждать, что был бы хорошим мужем, сделал бы ее счастливой и тем самым осчастливил бы еще двух других женщин!

Что же касается лично меня, Трэй, это не имело бы большого значения. Мне все равно — не эта, так другая, только бы она была красива. Ты сомневаешься? Погоди, пока не заведется у тебя сгусток внутри… внутри… где оно у тебя?.. Ну, там, где ты хранишь свою нежность.

Теперь ты понимаешь, в чем дело со мной, — сгусток! Малюсенький кровяной тромб на корешке нерва, не больше булавочной головки!

Подумать только — такая малость, а причинила столько горя, сломала человеку жизнь, разве не так? О, будь она проклята!

И, как мне сказали, такая же малость может меня излечить!

Ведь и крупица песка или алмаза — все малость. Но как нужна мне та песчинка любви, которую мне может дать Алиса! Одна она во всем мире может излечить меня прикосновением своих рук, губ, глаз! Я знаю, я чувствую это! Мне приснилось прошлой ночью, что она посмотрела мне в лицо, взяла за руку, поцеловала и сказала о своей любви! Какой это был чудесный сон! Маленький сгусток растаял, как на губах снежинка, и после стольких лет я снова стал самим собой — а все от поцелуя чистых девичьих уст.

Никогда в жизни меня не целовали чистые девичьи уста, кроме, конечно, моей матушки и сестры, но они не в счет, когда дело касается поцелуев.

Нежный мой врач, врачующий лучше всех в мире! Сразу все вернется ко мне, как мне снилось, и нам всем будет хорошо вместе.

Но, Трэй, твоя госпожа — дочь священника и безоговорочно верит всему, чему ее учили с детства, так же, как и ты, надеюсь! И за это она мне нравится — и ты тоже! Она верит своему отцу — поверит ли она мне, который мыслит совсем по-иному? И если так, хорошо ли это будет для нее? Как быть тогда с ее отцом?

Ведь жить и больше не верить своему отцу — ужасно, Трэй! Сомневаться либо в его честности, либо в его уме! Ведь он (с помощью матери) учил самому лучшему — если он вообще хороший отец, — пока не появился кто-то другой и не начал учить совершенно иному…

А если с детства она затвердила уроки отца, то сумеет ли понять, на чьей стороне правда. Молись по-прежнему, моя милая! Что касается меня, я никогда не потревожу твою веру в отца земного или небесного!

Да, я явственно вижу, как она стоит на коленях в церкви, склонив хорошенькою головку на руки. Складки ее платья спокойно улеглись вокруг нее. А под ними существо из плоти и крови, тихое, милое, ласковое, — вечная женщина с любвеобильным сердцем и беспомощным разумом, всегда порабощенная или сама порабощающая, всегда не довольная собой, никогда не свободная до конца… слабое, хрупкое создание, которое я так часто изображал, так хорошо изучил и так люблю! Только художникам и скульпторам дано познать всю полноту этой чистой любви!

Она склонилась в молитве, кроткая и покорная, и шепчет слова благодарности или мольбы; может быть, молится за меня.

Не тревожь ее за молитвой…

Она не сомневается, что ее услышат где-то на небесах. Невозможное свершится. Она так горячо молит об этом!

Она верит, верит, чему она только не верит, Трэй?

Мир был сотворен в шесть дней, и ему всего шесть тысяч лет. Когда-то на него обрушились потоки ливней и затопили всю землю — а все из-за скверных, безнравственных людей, живших где-то там, в Иудее, которые ничего не знали о том, что им следовало знать! Довольно дорого стоящий способ разъяснения! А не безнравственный и не скверный Ной — и его уважаемая семья спаслись в ковчеге. Был еще и Иона с китом, и Иисус Навин с солнцем — чего только там не было. Ты видишь, я помню все это. Для тех, кто не верит, как верит она, во все эти чудеса, приуготовлены вечные муки, но это не мешает ей быть счастливой, хотя она очень добра, ведь при одной мысли, что кому-то больно, она страдает!

Ну что ж, в конце концов если она верит в меня, то, очевидно, способна верить во что угодно!

Я даже не убежден, что хорошенькой женщине пошло бы неверие во всю эту старую, наивную вселенскую чепуху. Как ребенку, наверное, не идет, если он не верит в существование Красной Шапочки, в истинность сказок. Мы слушали их, сидя на коленях у наших матерей, — в них много очарования! Будем же верить во все сказки, пока мы можем, пока не вырастем и не умрем, пока не поймем, что все это вымысел.

Да, Трэй, я стану бесчестным — ради нее. Мне придется преклонить колени рядом с ней, если мне посчастливится, а затем проделывать это ежедневно утром и вечером, да и в воскресный день тоже! Чего я только не сделаю для этой девушки, единственной, которая поверила в меня? Я буду уважать и эту веру и сделаю все, чтобы ее оправдать. Эта милость, дарованная мне на земле, слишком драгоценна, чтобы играть ею…

Вот все, что касается Алисы, Трэй, твоей милой госпожи — и моей.

Но у Алисы есть еще отец, а это совсем другой коленкор, как говорят французы.

Следует ли из любых соображений притворяться перед другим человеком — даже если это священник и, возможно, ваш будущий тесть? Вопрос этот — дело вашей совести!

Если я попрошу у него руки его дочери, как мне хочется, — а он спросит меня о моих религиозных убеждениях, как он не преминет сделать, что мне сказать ему? Правду?!

(Тут я должен с огорчением признаться, что скрытный Билли открылся во всем своему четвероногому другу и обнажил перед ним одну из самых непривлекательных сторон своей многосторонней натуры: мрачный современный скептицизм, свой личный печальный вклад в болезнь века.)

— Что тогда ответит он мне? Отнесется ли снисходительно к робкому, благонамеренному, бесприютному художнику, как я, которому предоставлен один-единственный выбор между Дарвином и римским папой и который давно его сделал — раз и навсегда — даже раньше, чем услышал имя Дарвина.

К тому же, что мне до его снисхождения? Мне это безразлично. Священники занимают меня столь же мало, как и его — художники.

Но что подумает он о человеке, который говорит: «Послушайте, бог, в которого вы верите, не мой бог и никогда им не будет, но я люблю вашу дочь, она любит меня, и лишь один я могу сделать ее счастливой!»

Он не святой пророк, он сам из плоти и крови, хоть и священник, и любит свою дочь не меньше, чем Шейлок любил свою.

Скажи мне, Трэй, ты ведь живешь в их семье, — кто может предугадать мысли обыкновенного, заурядного священника, который столкнулся с такой проблемой?

Может ли он, смеет ли так же просто и прямо подходить к вопросу, как и все остальные люди, если он отгородился от жизни всякого рода предрассудками?

Ведь, несмотря на свою профессию священнослужителя, он так же хитер, тщеславен, своекорыстен, честолюбив, лицемерен, как я или ты, Трэй, — и не меньше нашего печется о земных благах.

Он считается джентльменом, — это одно из преимуществ его профессии, — а возможно, мы с тобой не являемся таковыми, ибо ведем себя иначе, чем он и его присные. Может быть, он священником для того и стал, чтобы считаться джентльменом. Это, пожалуй, такой же путь, как и всякий иной к этому званию; во всяком случае, гораздо безопаснее, дешевле и ничем не хуже, чем, например, взять патент на чин офицера, путь, доступный сыновьям самых преуспевающих мясников, булочников и торговцев подсвечниками.

Еще в детстве он связал себя накрепко с определенными верованиями. Ему платят за то, что он привержен к ним, проповедует и проводит их в жизнь и везде и всегда, при всех обстоятельствах, не отступает от них перед лицом окружающих — он не отступится от них даже для самых близких и дорогих, даже для жены, разделяющей с ним ложе.

Эти верования — его хлеб насущный, человеку не приходится ссориться с тем, что его кормит. Но священник обязан ссориться с тем, кто не разделяет тех верований, которые он проповедует.

Однако вполне естественно, что несколько лет размышлений, чтение книг и жизненный опыт могут пошатнуть его веру (как если бы он был не священник, а… скажем, лудильщик, портной, солдат, матрос, аптекарь, пахарь, рядовой человек) и открыть ему глаза на некоторые стороны религии, подчас наивные и очень жестокие, а иногда совершенно безнравственные.

Скверно и в высшей степени безнравственно верить, или притворяться верующим, или заставлять верить других в то, что невидимая нам, необозримая и невообразимая Необъятность, частью и созданием которой являемся мы, этот источник вечной, несокрушимой и беспредельной жизни, создан каким-то злым, прославляемым и требующим прославления великаном-людоедом в человеческом обличии, наделенным человеческими страстями и бесчеловечной ненавистью, который внезапно — из прихоти — в один прекрасный день вылепил нас из ничего, и так плохо, что мы на следующий же день стали разваливаться, а он тут же бросил нас на произвол судьбы и проклял от рождения до скончания веков! Ха-ха! И предоставил нам самим выпутываться из этого скверного положения, пальцем не пошевельнув, чтобы нам помочь!

Милосердный отец, как же! О, по сравнению с ним Князь Тьмы был просто ангелом (и притом джентльменом).

Подумай только, Трэй, на всем следы его пальцев, его незримое око и ухо у каждой замочной скважины, даже у двери кладовой! А все для того, чтобы подсмотреть, и подслушать, и выяснить, достаточно ли громки наши восхваления, достаточно ли низко мы стелемся и достаточно ли жестоко морим себя постом во имя его, мы, бедные, покинутые богом червяки!

А если мы капризны и непослушны, нас ждут вечные муки, такие злодейские пытки, которым мы сами ни на минуту не подвергли бы самого закоренелого преступника!

Но если мы послушны и выполняем все, что от нас требуется, нам уготовано вечное блаженство — такое праздное, бездарное и скучное, что мы не выдержали бы и недели, если бы не мысль о перспективе еще более ужасной, той, которой подвергся бедняга грешник — наш ближний, поджариваемый на вечном огне и с воем вымаливающий каплю воды, которую он все равно не получит.

Вечные муки или вечное бесславное прозябание — середины нет!

Не правда ли, нелепо и грустно? При мысли об этом невольно хихикаешь сквозь слезы. И не смертный ли это грех и стыд верить в такие вещи, обучать им, проповедовать их и получать за это деньги! Хорошенькое наследство получаем мы из рода в род!

Поразительно плохими художниками были сначала бедные, старые, впавшие в слабоумие иудеи, а затем все последующие священники, фанатики и монахи — ревнители мрачной религиозной эпохи! Они совсем не умели рисовать: ни перспективы, ни структуры, ни светотени. И какую удручающе бездарную картину они изготовили в недрах своего безмерного невежества, для того чтобы удержать нас подальше от всех запретных плодов, к которым нас влечет, ибо мы так созданы! И кем же? Нашим создателем, насколько мне известно. (Кстати, он создал также и сам запретный плод, сделав его чрезвычайно вкусным и поместив так близко от нас с тобой, что мы можем видеть его, слышать его запах, касаться рукой, Трэй, и иногда даже, увы, схватить!)

Но преподнесенная нам религия не возымела должного успеха! Только очень глупые маленькие пичужки испугались и заботятся о своем хорошем поведении, а непослушные смеются, перемигиваются, дергают это пугало за седую бороду, когда никто не видит, и вьют себе гнезда из той соломы, которой оно набито (особенно дерзкие птички в черном), выхватывают у него из-под носа все, что им заблагорассудится, и преуспевают. А добрые птахи улетают далеко, может быть, они когда-нибудь найдут себе приют в какой-нибудь счастливой разумной стране, где создатель совсем не похож на нашего. Кто знает?

Я принадлежу к добрым птахам, Трэй, во всяком случае надеюсь, что это так. Во мне живет творческое начало, независимо от того, хочу я этого или нет. Я люблю его в себе — и ничего не могу с этим поделать — самой преданной и мужественной любовью из всех, любовью совершенной, ибо она беззлобна, бескорыстна, бесстрашна. Я сам создатель моего творческого «я», так же как и оно — мой создатель, ибо мое представление о нем никем мне не навязано!

Оно живет и в тебе, Трэй, и в тебе подобных, Да, мой добрый пес, собаки — лучшие в мире звери, я вижу это по твоим глазам…

Ах, отче наш, бог добрых людей! О, если бы мы только были уверены, что он добрый, Трэй! На какие муки мы бы ни пошли, ты и я, со счастливой улыбкой и благодарным сердцем — во имя любви к такому отцу! Как мало дорожили бы мы земными радостями!

Ну, а бедный священник?

Что же, ему ничего не остается, как волей-неволей продолжать верить или притворяться, что он верит всему тому, чему его учили, иначе — прощай, хлеб насущный для жены и детей, продвижение по службе и, возможно, дворянство (которое, кстати, мало беспокоило самого господа бога, но весьма заботило его приверженцев), а может быть, даже сан архиепископа кентерберийского — самая вершина церковной карьеры, жезл маршала, спрятанный в кармане рясы каждого священника.

Какое это искушение! А ведь все мы люди, все мы человеки!

Предположим, он честный и верующий человек, но в таком случае он верит тому, чему по существу может верить лишь неразумное дитя! Кстати, ему очень умно рекомендуется быть таковым в некоторых отношениях. «Будьте как дети!» В свою очередь он учит этому нас, но сам так редко уподобляется малому дитяти… Отвлекают своекорыстные интересы, дела ближних, мирские заботы, искушения плоти и дьявол! Очень умно!..

Если он наивен как ребенок, то почему бы мне не отнестись к нему соответственно, для его же собственной пользы, и не одурачить его хорошенько, чтобы сделать счастливой его дочь, а значит, осчастливить тем самым и его самого?

А если он совсем не такой простачок и ловко вступает в мелкие компромиссы со своей совестью, с благими целями, конечно, почему бы мне не пойти на мелкий компромисс с еще более благой целью и попытаться добиться того, что мне нужно, пользуясь его же методом? Мне хочется жениться на его дочери, наверное, неизмеримо сильнее, чем ему хочется жить во дворце, ездить в карете и красоваться в митре архиепископа.

Если обманывает он, почему не обманывать и мне?

Своим обманом он дурачит весь свет, и самого себя в придачу. Я же обману только его одного!

Если он обманывает, то во имя самых ничтожных мирских благ — дохода, почета, влияния, власти, авторитета, общественного внимания и уважения, не говоря уже о хлебе насущном! Я же обману его только из любви к прекрасной даме, отплачу ему той же монетой, но все же, по-моему, я честнее, чем он.

Итак, обманывает он или нет, я пойду на…

Черт возьми! Интересно, как поступил бы в таком случае старина Таффи?

Но к чему ломать себе голову над тем, как бы он поступил?

Таффи не собирается жениться на чьей бы то ни было дочери; ему не захотелось бы даже ее нарисовать! У него одно желание: изображать своих отвратительных оборванцев, воров и пьяниц и чтобы его оставили в покое. Кроме того, Таффи сам прост, как дитя, и никого не сумел бы одурачить, даже священника — да и не стал бы этого делать. Ну, а если бы кто-нибудь попытался одурачить его самого, берегись! Он бы живо понял, в чем дело, поднял бы крик и даже полез в драку! С такими лучше не связываться. Такие, как Таффи, слишком хороши для этого мира и слишком серьезно ко всему относятся. С ними трудно, им не хватает чувства юмора. Но одно бесспорно: Таффи — настоящий человек, вот и все!

Я не наивен, к сожалению, и не умею лезть в драку, хотя очень хотел бы уметь! Я могу только рисовать людей, да и то не такими, какими они являются в действительности!.. Дорогой старина Таффи!..

Слабому сердцем никогда не завоевать прекрасной дамы!

Я буду смелым и завоюю — вот счастливая мысль! Я не умею сбивать с ног и совершать геройские подвиги, но постараюсь быть смелым по-своему, как умею…

Я буду лгать вовсю — я должен! — и никто никогда и не догадается об этом. Ложью я сделаю больше добра, чем если буду говорить правду, осчастливлю людей, достойных счастья, включая себя и милую девушку. Цель оправдывает средства — это мое единственное оправдание! И этой лжи мне хватит на всю жизнь, так она безмерна… а больше я ни в чем никогда не солгу!..

И теперь, когда мне стало понятно, что такое искушение, я не посмею осудить ни одного священника… никогда!

Так рассуждал этот наивный юноша, которому казалось, что он прекрасно разбирается во всем и что подобные мысли пришли в голову ему первому, а до него никто об этом не думал! Я не несу ответственности за его взгляды (которые не обязательно совпадают с моими).

В его оправдание следует принять во внимание, что он был очень молод и, следовательно, не умудрен житейским опытом; он не был ни философом, ни ученым — он был просто художником, писавшим прекрасные картины, и только. К тому же он в третий раз перечитывал бессмертную книгу мистера Дарвина, и это было слишком большой нагрузкой для его ума. Кроме того, все это происходило в начале шестидесятых годов, задолго до того, как Религия решила встретиться на полпути с Наукой, чтобы поговорить с ней по душам, расцеловаться и подружиться. Увы! Прежде чем когда-либо осуществится это возлежание льва рядом с агнцем, Религии придется проделать больше чем половину своего пути. Вот чего я боюсь.

Увлекшись потоком собственного красноречия (ему никогда в жизни не представлялся ни столь блестящий случай, ни столь превосходный слушатель), Билли снова обратился к собаке, начинавшей проявлять некоторые признаки невнимания (очевидно, так же, как и читатель), и заговорил еще более высокопарным языком:

— О, быть таким, как ты, Трэй, и изливать любовь и всепрощенье с утра до ночи и с ночи до утра на все вокруг без всяких усилий, даже в горе и унижении! Это лучше, чем быть любимым, Трэй, — любить самому, как ты, любить естественно и постоянно! Легко и искренне прощать обиды, небрежность, несправедливость — и никогда не забывать ласки! Пес, ты просто счастливец!

О, если б чувствовать я мог, как чувствовал когда-то,

И вновь рыдать, увы, над тем, чему уж нет возврата!

Источник пусть солоноват — он сладостен в пустыне, —

Так в жизни горестной моей мне были б слезы ныне!

Что ты думаешь об этих строках, Трэй? Я люблю их, потому что их читала мне моя мать, когда я был приблизительно твоего возраста, шести или семи лет! И до того как погиб, подобно Люциферу, сыну Зари, написавший их поэт. Ты слышал когда-нибудь о лорде Байроне, Трэй? Он так же, как и Одиссей, любил собак, и многие считают, что это все, что можно о нем сказать хорошего! Бедный Йорик! Какой это был блестящий человек!

Тут Трэй неожиданно вскочил при виде одного из тех, к кому он питал привязанность, и стрелой помчался навстречу священнику, вышедшему из своего дома. У священника была очень приятная наружность: свежий, румяный, живой, с загорелым от солнца и ветра лицом, моложавый, высокий, статный, представительный, себе на уме, приветливый, немного напыщенный и весьма властный. Он не слишком предавался отвлеченным размышлениям, и ему гораздо больше по душе были молодые сельские сквайры, правоверные спортсмены, щедро наделенные высоким ростом, земельными угодьями и бакенбардами, чем все художники вместе взятые.

«Когда греки столкнулись с греками, вспыхнула война», — подумал Маленький Билли и почувствовал себя не совсем в своей тарелке. Никогда отец Алисы не выглядел столь внушительно, величественно и, к сожалению, столь хорошо, как сейчас.

— Приветствую вас, мой Апелес! Добро пожаловать в родные пенаты, которые начинают прямо-таки гордиться вами. О да! Молодой лорд Арчи Уоринг только вчера говорил, что хотел бы обладать половиною вашего таланта! Он совершенно помешался на живописи и, представьте, действительно хочет стать художником! Бедная, старая, дорогая маркиза прямо заболела из-за этого.

С этим удачным предисловием священник остановился, чтобы пожать руку Билли, и оба постояли несколько минут, любуясь морем. Священник сказал о море все, что обыкновенно принято говорить о нем: о синеве, изумрудности, стальном отливе, красоте, грусти и коварстве:

Кто в утлом челне на беду и на горе

Отважится выйти в суровое море?

— Действительно, кто? — мягко спросил Билли. — Ручаюсь, что не мы с вами, во всяком случае!

Они повернули обратно. Священник сказал о местности все, что обыкновенно принято о ней говорить (с точки зрения сельского джентльмена), и полилась приятная беседа, как подобает, с цитатами из всем известных поэтов; приводились, конечно, лишь начальные строки.

Они были знакомы много лет, встречались и в Девоншире и в Лондоне; кроме того, священник когда-то был учителем Билли.

Дружески беседуя, они вошли в маленькую рощицу в ложбине. И тут внезапно, обратив властные голубые глаза на художника, священник строго сказал:

— Что за книга у вас, Билли?

— А-а… это «Происхождение видов» Чарльза Дарвина. Она мне о-о-очень нравится. Я перечитываю ее в третий раз… Очень хорошая к-к-книга. Знаете, она многое объясняет…

Последовала пауза, а затем голос произнес еще строже:

— Какую лондонскую церковь вы посещаете чаще всего, особенно вечерние богослужения, Уильям?

Тут Маленький Билли стал заикаться еще сильнее и окончательно пал духом.

— Я н-н-не хожу ни на какие богослужения ни утром, ни в полдень, ни вечером. Я вообще давно прекратил посещать церковь. Я буду откровенен с вами, я объясню вам почему…

Они продолжали идти вперед, и разговор перешел на чрезвычайно серьезные темы. К сожалению, он привел к серьезному разногласию, в котором, наверно, повинны были оба, и закончился самым плачевным образом внезапно и неожиданно, о чем очень тяжело рассказывать, на опушке рощицы. Когда они вышли на открытую тропинку, священник был бледен как мел, а художник покраснел до корней волос.

— Сэр, — сказал священник, с достоинством вытянувшись во весь свой рост, на лице его отражался праведный гнев, в голосе слышалась суровая угроза, — сэр, вы… вы… вы вор, сэр! Вы пытались отнять у меня моего спасителя! Не смейте показываться мне на глаза! Я вас на порог не пущу!

— Сэр, — отвечал с поклоном Билли, — если уж дело дошло до бранных слов, то вы… вы… нет! вы отец Алисы! Я бы вам сказал, кто вы, но сам я не лучше вас, потому что сделал попытку быть честным со священником! Итак, прощайте!

И, отвернувшись друг от друга, выпрямившись, будто проглотили аршин, они разошлись в разные стороны, а Трэй так и застыл на дороге, не зная, за кем побежать, с отчаянием глядя на их удалявшиеся фигуры.

Таким образом, Маленький Билли выяснил, что лгать он способен не больше, чем летать. Он так и не женился на милой Алисе, что, безусловно, было на благо им обоим. Но в доме Баготов в течение многих дней было невесело, а одно чистое, нежное и набожное сердце загрустило на многие месяцы.

Но самое интересное вот что: несколько лет спустя после событий, описанных выше, наш симпатичный священник, более удачливый, чем большинство духовных особ, занимающихся биржевыми операциями, благодаря удачной спекуляции на ирландском пиве неожиданно разбогател и столь же неожиданно и весьма серьезно занялся размышлениями над некоторыми вопросами (как и подобает деловому человеку). Так, во всяком случае, рассказывают в Северном Девоне; это уже старая история, и можно не сомневаться в ее правдивости. Мелкие сомнения его переросли в большие, а большие разрешились сами собой: разрывом отношений. Он поссорился со своим епископом, поссорился с церковным старостой и, наконец, даже со своей «бедной, старой дорогой» маркизой, которая скончалась, так и не успев с ним помириться. В конце концов он счел долгом совести порвать с церковью, которая стала слишком для него тесной, и перебрался со всем имуществом в Лондон, где по крайней мере он мог свободно дышать. Но здесь им овладело беспокойство: длительная привычка постоянно быть на виду, ловить почтительно обращенные взоры, говорить, не встречая в слушателях возражений, пользоваться влиянием и авторитетом в духовных делах (и даже в мирских), производить впечатление, особенно на женщин, своим властным видом, красивым, звучным голосом, высоким безмятежным челом, плавными движениями мягких больших рук, вскоре потерявших свой деревенский загар, — все это стало как бы его второй натурой, тем воздухом, без которого он не мог существовать. Постепенно он стал самым популярным в ту пору проповедником позитивизма и весьма преуспевал на этом поприще.

А его дорогая дочь Алиса, продолжая придерживаться старой веры, вышла замуж за почтенного архидиакона англиканской церкви. Он очень ловко сумел подхватить и удержать ее возле себя в тот момент, когда она, дрожа, стояла на краю пропасти, то есть намеревалась перейти в католичество. Брак их не был ни счастливым, ни несчастливым — обычный буржуазный брак, вполне благополучный, но безрадостный.

Так, увы! распались духовные узы, столь важные для покоя и мира в семье, объединявшие отца и дочь. Распря на почве религиозных убеждений разъединила их сердца. Таковы мы, люди! Какая жалость!

Нам нечего больше сказать о милой темнокудрой Алисе.

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

Клянусь, королеву она затмевала

Своею красой,

Когда по Толедо шла, бывало,

Вечерней порой!

Четки на шее… в корсаже черном…

О ночи тьма…

От воя ветра в ущелье горном

Сойду с ума!

Поют и пляшут вдали поселяне.

Сабины нет.

Променяла на перстень графа Салданьи

Любви обет.

Голубку в сети ловил он упорно.

О ночи тьма!

От воя ветра в ущелье горном

Схожу с ума![20]

Посмотрите-ка на наших трех мушкетеров палитры и кисти: они стали известными художниками и снова в Париже после долгих лет.

В подражание славному Дюма назовем эту главу «Пять лет спустя», хотя прошло немногим больше.

Таффи — это Портос и Атос в одном лице; как и они, он могучего сложения, обладает прекрасным характером и достаточно силен, чтобы «ударом кулака оглушить человека». Кроме того, у него романтически-аристократическая наружность, величественная, гордая осанка, он полноват, но в меру, не откажется от бутылки вина, даже двух, и выглядит человеком с интересным прошлым.

Лэрд, конечно, д'Артаньян. Его картины пошли в ход, и к этому времени он уже член Королевской академии. Как и Квентин Дорвард, этот д'Артаньян — шотландец:

Ах, каким был удальцом этот парень из Данди!

А Маленький Билли, изысканный друг герцогинь? Боюсь, что ему придется сойти за Арамиса. Но не будем преувеличивать это сходство; кроме того, в отличие от славного Дюма, у нас есть совесть. Нельзя подтасовывать исторические факты или подменять исторические личности. А если Атос, Портос и компания к нашему времени не стали историческими личностями, то кто же таковым стал, хотелось бы мне знать?

А что касается Таффи, Лэрда и Маленького Билли — они самые что ни на есть исторические личности!

Наши три друга, отменно элегантные, одетые по последнему слову моды, в сюртуках, с тугими воротничками, грозящими удавить их, с подобающими случаю галстуками и булавками к ним, с бутоньерками в петлицах, в цилиндрах, похожих на печные трубы, в изящнейших брюках и лакированных туфлях, пьют кофе и едят булочки с маслом за маленьким столиком в обширном дворе огромного караван-сарая с асфальтированным полом, с застекленной крышей, которая пропускает лучи солнца, но предохраняет от дождя и… свежего воздуха.

Великолепный старик, рослый, как Таффи, в черном бархатном камзоле и черных шелковых чулках, с большой позолоченной цепью на груди, глядит вниз с широкого пролета мраморной лестницы. Он как бы приветствует прибывающих гостей, которые проезжают в экипажах и омнибусах под гигантской аркой со стороны бульвара, или поторапливает отъезжающих в сторону арки меньшего размера, которая ведет в боковую улицу.

«Счастливого пути, господа и дамы!»

Бесчисленные столики вокруг заняты путешественниками: они заказывают завтрак либо уже позавтракали, курят, болтают и посматривают вокруг. Здесь царит невероятное смешение языков и самая оживленная, деловая и веселая атмосфера во всем мире, так как это излюбленное место для деловых встреч богачей Европы и Америки; здесь пахнет банкнотами и золотом.

Таффи уже узнал в толпе (и его узнали!) с полдюжины старых соратников по Крымской кампании, — у них не вызывающая сомнений военная выправка, как и у него. Три сдержанных шотландца уже скромно приветствовали Лэрда. Что же касается до Билли, он беспрестанно вскакивает и подбегает то к одному, то к другому столику, притягиваемый неотразимой английской улыбкой и восхищенными восклицаниями дам, узнавших его: «Как, вы здесь?! Вот замечательно! Приехали, конечно, на концерт Ла Свенгали?»

Мраморная лестница наверху выходит на широкую террасу, где стоят кресла для посетителей. Оттуда большие, затейливо инкрустированные застекленные двери ведут в роскошные салоны, столовые, читальни, почтовые и телеграфные конторы. Повсюду расставлены огромные четырехугольные вазоны с тропическими вечнозелеными растениями, красивые названия которых я забыл. У вазонов стоят плакаты с афишами о сегодняшних спектаклях и концертах в Париже. Самая большая из этих афиш (фантастически разукрашенная) сообщает космополитам всего света, что сегодня вечером мадам Свенгали впервые выступит перед парижской публикой ровно в девять часов вечера в концертном зале Цирка Башибузуков, на улице Сен-Оноре.

Хотя наши друзья прибыли только накануне, они заблаговременно позаботились о приобретении кресел в партере. Теперь уже ни за какие деньги и никоим образом нельзя достать билета. Многие известные меломаны и музыканты из Англии и других стран, приехавшие в Париж специально, чтобы послушать Ла Свенгали, вынуждены ждать следующих концертов.

Слава о ней, подобная снежной лавине, прокатилась за последние два года по всей Европе, повсюду, где достаточно золотых дукатов.

Покончив с завтраком, Таффи, Лэрд и Маленький Билли с сигарами во рту, взявшись под руки, — могучий Таффи, как и в прежние времена, посредине, — пересекли залитый солнцем бульвар и по теневой стороне направились по улице Мира, через Вандомскую площадь и улицу Кастильон, к улице Риволи. Они шли не торопясь, с приятным ощущением свободы, и на каждом шагу восхищались решительно всем.

Дойдя до кондитерской на углу, они докурили сигары и остановились у памятной им витрины; затем вошли, заказали пирожные, каждый согласно своему вкусу, и выпили, — отмечаю с прискорбием, — по рюмке ямайского рома.

После этого они побродили по парку Тюильри, прошли по набережной к своему любимому мосту Искусств и постояли, глядя вверх и вниз по течению реки, — совсем как тогда!

Этот вид очарователен при всех обстоятельствах и в любое время; но в солнечное октябрьское утро, после того, как вы не видели его пять лет и еще молоды! Когда каждая пядь земли, каждый камень, на который упал ваш взгляд, каждый звук и запах будит в душе вашей драгоценные, милые сердцу воспоминания…

Пусть читатель не пугается. Я не сделаю попытки описать все это. Я бы не знал, с чего начать и чем кончить!

Но сколько они повстречали перемен! Недоставало многих старых зданий, и к их числу, как они отметили, к своему большому огорчению, несколькими минутами позднее, принадлежал и добрый, старый Морг!

Они спросили полицейского, и тот сообщил им, что новый Морг, «чудесный морг, честное слово», гораздо вместительнее и комфортабельнее, чем старый, выстроили за Собором Парижской богоматери, немного правее.

— Господам следовало бы ознакомиться с ним, там прекрасно себя чувствуешь.

Но Собор Парижской богоматери, Святая часовня, Новый мост и конная статуя Генриха IV были на своих местах. И на том спасибо!

На правом берегу реки город мало изменился.

Они глядели на Париж, а воображение их унеслось к родным местам: припомнилась Темза, мост Ватерлоо, собор св. Павла в Лондоне, но ни тоски по родине, ни нетерпеливого желания немедленно вернуться домой они не ощутили.

На левом берегу сад и террасы особняка де ла Рошмартель (чей скульптурно оформленный подъезд выходил на улицу Лилль) по-прежнему затмевали все соседние дома. Высокие деревья отбрасывали тень на набережную, осенняя листва желтела на мостовой и усыпала весь тротуар перед этим величественным особняком.

— Интересно, получил ли Зузу герцогство? — сказал Таффи. И наш реалист Таффи, самый современный из современников, высказал много превосходных мыслей о старинных исторических герцогских владениях во Франции, которые, несмотря на свою многочисленность, все же гораздо живописнее, чем английские, и более чем они связаны поэтическими и романтическими узами с прошлым отчасти благодаря прекрасному и возвышенному звучанию фамилий их владельцев.

— Амори де Бриссак де Ронсево де ла Рошмартель Буасегюр — как благозвучно! Великолепное имя! От него так и веет двенадцатым веком! Даже Говард Норфолькский не выдерживает с ним сравнения.

Ибо Таффи стала надоедать «наша отвратительно худосочная эпоха», как он с грустью отзывался о ней (согласно выражению из не совсем понятной, но очень красивой поэмы «Фаустина», которую только что напечатали в журнале «Спектейтор» и которую наши три энтузиаста успели выучить наизусть), и он начал увлекаться темной стариной, царственной, разбойничьей, угасшей, позабытой, изнывая от желания изображать ее на холсте такой, какой она была в действительности.

— Да, французские имена звучат лучше; во Франции знали толк в этом деле, особенно в двенадцатом веке и даже в тринадцатом, — сказал Лэрд. — Все же Говард Норфолькский — это не так уж плохо на крайний случай, — продолжал он, подмигивая Билли. И они решили занести свои визитные карточки Зузу и, если он еще не стал герцогом, пригласить его отобедать с ними, так же как и Додора, если они его разыщут.

Затем они прошли вдоль по набережной к улице Сены и хорошо памятными им переулочками добрались до своей старой мастерской на площади св. Анатоля, покровителя искусств.

Здесь они застали большие перемены: ряд новых домов на северной стороне и новый бульвар, пересекающий площадь, по проекту известного барона Оссмана. Но старый дом, где когда-то была их милая обитель, уцелел. Взглянув вверх, они увидели огромное окно мастерской — мутное, тусклое, такое грязное, что оно казалось бы слепым окном, если б не белевшее на нем объявление на картоне: «Сдается мастерская и спальная комната».

Через маленькую дверь привратницкой они вошли во двор и увидели мадам Винар, стоящую на пороге своего жилья; подбоченившись, она командовала мужем: он пилил, как и всегда в это время года, большие чурбаны на дрова, а она убеждала его в том, что он самый бестолковый и бесполезный из всех чурбанов на белом свете.

Мельком взглянув в их сторону, она вдруг всплеснула руками и бросилась к ним с криком: «Ах, боже мой, трое англиш!»

Сетовать на то, что мадам и месье Винар встретили их недостаточно тепло, не приходилось.

— Ах, как я вам рада! Как вы прекрасно выглядите! И месье Билли! Да он вырос! — и т. д. и т. д. — Прежде всего все вы должны прочистить горло — живо, Винар! Наливку из черной смородины, ту, что Дюрьен прислал нам на прошлой неделе!

Их приветствовали, как блудных сынов, и повели в привратницкую, где, вместо упитанного тельца, угостили наливкой. Их появление выросло в событие, волнение охватило весь квартал.

Трое «англишей» вернулись через целых пять лет!

Мадам Винар рассказала им все новости: о Бушарди, Папеларе, Жюле Гино, который работал теперь в военном министерстве, о Баризеле, распростившемся с искусством и ставшем компаньоном в деле отца (зонтики), о Дюрьене, который шесть месяцев назад женился, снял превосходную мастерскую на улице Тэтбу и ныне прямо загребает деньги лопатой! Не забыла сообщить и свои домашние новости: Аглая просватана за сына торговца углем на углу улицы Каникюль, «превосходный брак, очень солидный»; Ниниш занимается в консерватории и награждена серебряной медалью; Исидор, увы! совсем сбился с пути: «Погубили его женщины! Такой красавец, представьте себе! Не принесло это ему счастья, вот что!» И все же она гордилась им и говорила, что его отец никогда не был таким молодцом!

— В восемнадцать лет, подумайте только!

А добрый месье Каррель, он умер, вы знаете! А, вы уже об этом слышали? Да, он умер в Дьеппе, на своей родине, зимой, от последствий несварения, что поделаешь! Он всегда страдал желудком. Какие блестящие похороны, господа! Пять тысяч человек, несмотря на проливной дождь! Ливмя лило! Сам мэр с помощником шли за катафалком, и жандармерия, и таможенники, и десятый батальон пеших егерей с музыкой, и все саперы и пожарники в полной форме, в красивых медных касках! Весь город провожал его, некому было даже поглазеть со стороны на похоронную процессию! Чудесно! Боже мой, как это было чудесно! Сколько я плакала, глядя на все это! Не так ли, Винар?

— Черт возьми, моя козочка! Еще бы! Будто хоронили самого мэра!

— Ну, это уж слишком, Винар! Не собираешься ли ты сравнивать мэра города Дьеппа с художником, вроде месье Карреля?

— Конечно, нет, моя козочка! Но все же месье Каррель был, по-своему, большим человеком. Кроме того, ни я, ни ты не были на похоронах, если уж на то пошло!

— Боже мой, ну что за идиот этот Винар — хоть святых выноси! Ну да! Небось ты и сам мог бы стать мэром, как же! Такой болван, как ты!

Тут между супругами завязалась оживленная дискуссия по поводу достоинств мэра, с одной стороны, и знаменитого художника, почетного члена академии, с другой. Три англичанина на время были забыты. Когда мадам Винар наголову разбила своего мужа, что заняло не очень много времени, она снова обратилась к друзьям и сообщила, что открыла лавку подержанных вещей: «Вы ее сами увидите!»

Да, мастерская уже три месяца, как сдается. Не хотят ли они взглянуть на нее? Вот ключи. Они, конечно, предпочтут пойти туда одни, без провожатых: «Я понимаю. Там вас ждет сюрприз». А потом они должны обязательно вернуться, выпить стаканчик и посмотреть ее лавку.

Они поднялись наверх и вступили на старое пепелище, где провели столько счастливых дней и где один из них был так несчастлив!..

Оно действительно очень изменилось. Без признаков мебели, пустая, убогая и грязная мастерская являла собой плачевное зрелище запустения, разгрома и профанации. Воздух был затхлый, сквозь давно не мытые стекла с трудом можно было разглядеть новые строения на противоположной стороне улицы; пол находился в ужасном состоянии.

Стены были сплошь покрыты карикатурами углем и мелом с более или менее разборчивыми подписями; большей частью пошлые, грубые и вульгарные, они не представляли никакого интереса для трех англичан.

Но среди них (трогательное воспоминание!) они увидели под стеклом в раме, вделанной в стену, эскиз левой ноги Трильби, тот самый, который когда-то нарисовал цветными карандашами Маленький Билли. Набросок так хорошо сохранился, будто его сделали только вчера! Под ним стояло: «В память о Трильби. Рисовал У. Б. (Маленький Билли)». А ниже на куске пергамента большими буквами были выведены такие строфы:

Я ножка Трильби, доброй и красивой

Здесь на стене меня запечатлел

Художник юный, людям всем на диво,

А кто-то из друзей, любя меня ревниво,

Укрыть рисунок под стекло велел.

Но краток мой удел…

А с близнецом моим, с сестрой, что сталось?

В разлуке с ней проходит день за днем…

Соединиться в вечности осталось:

Когда охватит нас смертельная усталость

Мы вместе с Трильби навсегда уснем

Спокойным, мирным сном.

О нежный друг, без нас что будет с вами?

Дом опустел, и сгинул Трильби след.

Пусть меркнет память прошлого с годами —

Ее вам не забыть! И знаете вы сами,

Что, право, обойди хоть целый свет,

Нам равных ножек нет!

Глубоко вздохнув всей своей могучей грудью, Таффи, не дыша, читал «характерные для французов вирши» (как он отозвался потом об этой трогательной маленькой поэме). Он весь трепетал от нежности, жалости и милых сердцу воспоминаний и, задыхаясь, твердил про себя: «Дорогая, дорогая Трильби! Ах, если б только ты любила меня, я бы не допустил, чтобы ты меня покинула, ни за что на свете! Ты была предназначена мне!»

Вот в чем заключалось «романтическое прошлое» Таффи, как, конечно, давно догадался читатель.

Лэрд был глубоко растроган и не мог говорить. Любил ли он тоже Трильби? Любил ли он вообще когда-нибудь? Он не сумел бы на это ответить. Но он думал о приветливом нраве Трильби, о ее бескорыстии, жизнерадостности, о ее невинной ласковости, забавной и шаловливой грации, ее умении заполнять все своим присутствием. Он вспоминал, как прелестно она выглядела, как мягко звучал ее голос. Он понимал, что ни одна из встреченных им в жизни женщин не могла идти в сравнение с этой бесприютной странницей, этой длинноногой, веселой гризеткой из Латинского квартала, гладильщицей тонкого белья, «бог знает кем»!

«Черт бы их всех побрал! — воскликнул он мысленно. — Нужно было мне самому на ней жениться!»

Маленький Билли молчал. Он чувствовал себя еще более несчастным, чем за все последние пять долгих лет, при мысли, что способен с сухими глазами, с ровным пульсом глядеть на такое потрясающее напоминание о самом заветном. И по меньшей мере в тысячный раз он холодно и бесстрастно подумал, что лучше было бы ему давно лежать в могиле.

У друзей были слепки рук и ног Трильби и ее фотографии. Но ничто не могло бы с такой силой вызвать в памяти пленительный и милый образ Трильби, как этот маленький шедевр, сделанный рукой настоящего артиста, этот волею судьбы запечатленный миг счастья! «В нем вся Трильби, — нельзя допустить, чтобы рисунок погиб», — подумал Лэрд.

В молчании вернули они ключи мадам Винар. Она сказала: «Вы видели — да — ногу Трильби? Какая хорошенькая! Это месье Дюрьен заказал вделать рисунок в стекло, когда вы уехали, а месье Гино сочинил эпитафию. Бедняжка Трильби, что с нею сталось? Такая хорошая девушка! А какая красавица! И такая резвушка, такая резвушка! Как она вас всех любила, особенно месье Билли — правда?»

Затем она настояла на том, чтобы они выпили еще по стаканчику дюрьеновской наливки, и потащила их через двор смотреть свою коллекцию старых вещей — великолепнейшее собрание! — подробно рассказывая, с какого пустяка она начала это теперь разросшееся дело.

— Посмотрите-ка на эти часы! Они времен Людовика Одиннадцатого, который собственноручно подарил их мадам де Помпадур (!). Я купила их на распродаже в…

— Скоулько? — спросил по-французски Лэрд.

— Сто шестьдесят франков, сударь, это очень дешево — просто счастливый случай, и…

— Бэ-ру, — сказал Лэрд, имея в виду: «Я беру их».

Потом она показала красивое платье из парчи, которое она так удачно выторговала за…

— Скоулько? — спросил Лэрд.

— Это? Триста франков, сударь, но…

— Бэру, — сказал Лэрд.

— А вот к нему туфли, и…

— Б-э…

Но здесь Таффи схватил Лэрда за руку и с силой потащил его прочь из подвала, чтобы спасти от этой искусительницы.

Лэрд сказал ей, куда прислать покупки, и они долго обменивались выражениями признательности и добрыми пожеланиями, пока наконец не оторвались от супругов Винар.

Но через минуту Лэрд бросился назад и торопливо зашептал мадам Винар: «О… хм… ноуга Трильби на стэне, вы знаете, вырежьте стэнку со стэклом и все штоу там есть — понятноу? Скоулько?»

— Ах, сударь! — сказала мадам Винар. — Это немного трудно, вы сами понимаете, вырезать ее… Если хотите, мы поговорим с домовладельцем и, коли стена деревянная, может, удастся что-нибудь сделать. Только нужно…

— Бэру! — ответил Лэрд, помахав на прощанье рукой.

Они пошли по улице Трех Разбойников и увидели, что высокая стена как раз у поворота, где Лэрд видел в последний раз Трильби, когда она обернулась и послала ему рукой воздушный поцелуй, была снесена на расстоянии приблизительно двадцати метров. Взору их предстал старинный тихий сад, давно заброшенный, причудливый, тенистый, с высокими вековыми деревьями; влажные, топкие, заросшие зеленым мхом аллеи были усыпаны осенними желтыми листьями; беспорядочные кучи мусора, не убиравшегося годами, валялись тут и там… Вычурный, поблекший, укромный уголок с опустевшими беседками и полуразвалившимися каменными скамьями, — с побитыми непогодой мраморными статуями — безрукими, безногими фавнами и дриадами! А в глубине сада виднелся ветхий, жалкий, но все еще обитаемый домик с выцветшими занавесками на окнах и разбитыми стеклами, заклеенными вощеной бумагой. Когда-то, сотню лет назад, он, наверное, был очаровательно красив, этот «Павильон Флоры», некогда таинственный приют любви давно погребенных легкомысленных аббатов и навсегда преданных забвению кавалеров и дам на высоких красных каблучках, в пудреных париках, с мушками, ветреных и беспутных, но, о! столь обольстительных в нашем представлении! И прямо через заросшую лужайку, где лежала брошенная в высокую сырую траву поломанная игрушечная колясочка, а рядом с ней разбитая кукла, шла осквернявшая сад колея, проложенная колесами телег и подковами лошадей. Без сомнения, здесь будет новая улица, как предположил Таффи, возможно опять под названием улицы Трех Разбойников.

— Ах, Таффи, — сентенциозно заметил Лэрд, подмигнув, как обычно, Билли, — я не сомневаюсь, что в прежние времена разбойники были гораздо лучше! Не чета теперешним!

— Я совершенно в этом уверен, — сказал Таффи с непоколебимым убеждением и грустно вздохнул. — Если бы только мне удалось написать хоть одного из них таким, каким он был в действительности!

Как часто им хотелось узнать, что скрывается за надменной, высокой стеной! А теперь го, что открылось их беглому взгляду, брошенному в это когда-то праздничное прошлое, трогательный вид странного, старого, нищенского жилья с населяющими его теперь бог весть какими горестями и печалями, обнаженными перед чужим взором несколькими ударами кирки, нашел отзвук в их собственном подавленном настроении, всего час назад таком солнечном и чудесном. В унынии продолжали они свой путь в Люксембургский музей и сад.

Казалось, в спокойной и веселой зале, где приятно пахло масляными красками, сидят все те же люди, что и прежде, делая копии все с тех же картин — с «Нивернезских пахарей» Розы Бонэр, с «Малярии» Геберта и с «Римлян времен упадка» Кутюра.

А в чинном пыльном саду, казалось, тоже ничего не изменилось: те же «пью-пью» или «зузу» прогуливались с теми же «нуну» или сидели с ними на скамеечках у тех же скучных прудов с золотыми и серебряными рыбками, и те же старички ласкали тех же «ту-ту» и «лу-лу»![24]

Затем они решили зайти перекусить к папаше Трэну, в ресторан «Короны» на улице Люксембург — в память старинного знакомства! Но, прибыв туда, они обнаружили, что хорошо памятные им ароматы скромной ресторации, когда-то казавшиеся им такими аппетитными, теперь вызывают у них тошноту, поэтому они ограничились тем, что очень тепло приветствовали папашу Трэна, который был вне себя от радости при виде их и готов был перевернуть вверх ногами все свое заведение, чтобы оказать достойный прием столь почетным гостям.

Лэрд заикнулся было об омлете в кафе «Одеон», но Таффи тоном, не допускающим возражений, послал «к чертям кафе «Одеон»!

Тогда они наняли открытую коляску и отправились к Ладуаену, где поели на славу, как и подобает трем преуспевающим британцам, находящимся на каникулах в Париже. Три беспечных мушкетера, вкушающие блаженство, полные хозяева себе и Лютеции! Затем они поехали через Булонский лес поглядеть на гулянье в парк Сен-Клу (вернее, на то, что оставалось от гулянья, так как праздник продолжался уже шесть недель), на эту арену многочисленных подвигов Додора и Зузу в прежние времена. Там было гораздо интереснее, чем в Люксембургском саду: казалось, здесь все еще царит живой и неугомонный дух Додора.

Во всяком случае, отсутствие Додора вовсе не помешало им с удовольствием наблюдать за синеблузыми сынами галльского народа (и изящно обутыми и в белых чепцах дочерьми), всей душой предававшихся веселью. И нельзя порицать Лэрда (возможно вспомнившего Хемстед Хисс в пасхальный понедельник) за то, что он снова произнес свою любимую фразу, ту самую, с которой начал свое знаменитое путешествие во Францию некий священник, в высокой степени наделенный чувством юмора и меньше всего служащий образцом британских пасторов.[25]

Когда они вернулись в гостиницу, чтобы переодеться и пообедать, оказалось, у Лэрда нет белых перчаток, в которых полагалось идти на концерт, и они решили пройтись по бульвару до галантерейного магазина, весьма роскошного и фешенебельного. При входе они были любезно встречены «патроном», маленьким толстеньким буржуа. Со словами: «Пару белых перчаток господину», — он направил их к высокому, изящно одетому молодому приказчику с аристократической внешностью.

Вообразите себе удивление трех друзей, когда они узнали в нем Додора!

Жизнерадостный, неотразимый Додор, совершенно не смущаясь своей новой ролью, пылко выразил свой восторг от встречи с ними и представил их своему патрону, его жене и дочери: месье, мадам и мадемуазель Пассфиль. Вскоре стало совершенно ясно, что, несмотря на свою скромную должность, Додор — любимец патрона и особенно его дочки. Месье Пассфиль пригласил наших трех героев остаться на обед, но они сошлись на компромиссе, пригласив Додора отобедать с ними в гостинице, на что он, не задумываясь, согласился.

Благодаря Додору обед прошел весьма оживленно, и они вскоре забыли о грустных впечатлениях этого дня.

От Додора они узнали, что ему не досталось ни копейки в наследство, а посему он вынужден был оставить армию и в продолжение двух лет вел бухгалтерские книги у папаши Пассфиля и обслуживал его покупателей. Завоевав расположение жены и в особенности дочери, он в недалеком будущем станет не только компаньоном своего хозяина, но и его зятем, так как сумел внушить супругам Пассфиль, что, несмотря на его бедность, сочетаясь браком с Риголо де Лафарсом, их дочь делает поистине блестящую партию.

Его шурин, сэр Джек Ривс, давно поставил на нем крест, но сестра Додора, после некоторого размышления, решила, что женитьба на девице Пассфиль — это далеко не худшее, на что он способен; во всяком случае, он будет редко показываться в Англии, а это уже утешение! Недавно, проездом через Парник, она посетила семью Пассфиль и своим великолепием совершенно ослепила их. И не удивительно, ведь миссис Джек Ривс считается одной из самых красивых и элегантных молодых женщин в Лондоне. Изящнейшая из изящных.

— А как поживает Зузу? — спросил Билли.

— А, старина Гонтран? Я редко его вижу. Вы, конечно, понимаете, мы больше не встречаемся в обществе, и не потому, что кто-то из нас гордец! Но он лейтенант гвардии — офицер! Кроме того, умер его брат, и он унаследовал титул герцога де ла Рошмартель. Он большой баловень императрицы, так как смешит ее чаще, чем кто-либо другой! Сейчас высматривает себе в жены самую богатую наследницу и, безусловно, подхватит ее — с таким именем, как у него! Говорят, он уже нашел — мисс Лавиния Хонкс из Чикаго. Двадцать миллионов долларов! Во всяком случае так сообщает светская хроника «Фигаро».

Затем Додор рассказал им новости о других старых друзьях, и они не расставались, пока не наступило время отправляться в Цирк Башибузуков. Они условились с ним о совместном обеде на следующий день в обществе его будущей семьи.

По улице Сен-Оноре тянулись нескончаемой вереницей в два ряда кареты и экипажи, медленно двигаясь к главному подъезду огромного концертного зала в Цирке Башибузуков. Хотелось бы мне знать, стоит ли он на месте и посейчас? Бьюсь об заклад, что нет! Как раз в тот период Вторую империю охватила жажда разрушения и «построения» (если такое слово существует), и я не сомневаюсь, что мои читатели парижане напрасно стали бы теперь искать Цирк Башибузуков.

Наших друзей провели к их креслам, и они начали с удивлением озираться вокруг. Это было еще до того, как в Лондоне выстроили концертный зал Альберта, и они еще в жизни не видывали такого огромного великолепного помещения, отделанного с царской роскошью, увешанного золотым, алым и белым бархатом, сияющего ослепительным светом люстр и сверху донизу заполненного публикой, которая все прибывала в несметном количестве.

Подмостки, крытые малиновым сукном, возвышались перед служебным выходом, откуда когда-то выбегали на арену кони со своими ловкими наездниками, и пара веселых английских клоунов, и красавцы с величественной осанкой, в длинных сюртуках с сверкающими пуговицами, в высоких мягких сапожках, с длинными бичами в руках — блестящие шталмейстеры!

Перед подмостками для сцены стояли другие, пониже — для оркестра. Дальше полукругом тянулись кресла партера, а над ними — ложи. Выход на сцену скрывали две портьеры из алого бархата, по бокам каждой из них стоял наготове маленький паж, чтобы раздвинуть их для дивы.

Небольшая дверца за сценой вела в оркестр, где стояло около сорока стульев и пюпитров для музыкантов.

Маленький Билли огляделся и увидел массу соотечественников и соотечественниц. Особенно много было меломанов и знаменитостей из музыкального мира, которых он часто встречал в Лондоне. Ложи, переполненные публикой, широкими кругами, ряд за рядом, уходили ввысь, под самый купол, теряясь в сияющей дымке — это напоминало картину Мартэна! В императорской ложе сидел британский посол с семьей, а в центре меж ними — августейшая особа с широкой голубой лентой через плечо и с биноклем у августейших глаз.

Маленький Билли никогда еще не чувствовал себя в таком приподнятом, праздничном настроении и от этого невиданного зрелища и от лихорадочного, нетерпеливого ожидания. Он взглянул в программу: венгерский оркестр (первый, который когда-либо появлялся в Западной Европе) исполнит увертюру-попурри из цыганских танцев. Затем мадам Свенгали споет «Неизвестную арию» без аккомпанемента и другие арии (под аккомпанемент), включая песню Шумана «Орешник» (впервые исполнявшуюся в Париже). После десятиминутного антракта последуют венгерские чардаши, а под конец дива исполнит «Мальбрук в поход собрался» (вот те на!) и «Impromptu» Шопена (без слов).

Безусловно, весьма смешанная программа!

Около девяти часов в оркестр вошли музыканты и заняли свои места. Они были в гусарских венгерках, которые теперь уже так примелькались всем нам. Не успел первый скрипач опуститься на стул, как наши друзья узнали в нем своего старого приятеля Джеко!

Ровно в девять Свенгали встал за пюпитр дирижера. В безукоризненном вечернем костюме, высокий, чрезвычайно представительный, несмотря на длинную черную гриву завитых волос, он выглядел поистине блестяще. Наши друзья узнали его с первого же взгляда, хотя время и богатство поразительно изменили к лучшему внешность этого человека.

Он поклонился направо и налево в ответ на оглушительные аплодисменты, которыми его приветствовали, постучал три раза по пюпитру, взмахнул палочкой, и полилась восхитительная музыка. За последние двадцать лет мы успели привыкнуть к напевам подобного рода, но в ту пору они были внове, и странные их чары были одновременно и неожиданностью и волшебством.

К тому же у Свенгали был неслыханный оркестр! После увертюры огромная толпа почти позабыла, что это всего лишь пролог к великому музыкальному событию, и потребовала повторения. Но Свенгали только обернулся лицом к публике и поклонился — никаких повторений в этот вечер!

Наступила гробовая тишина, все замерли, затаив дыхание, любопытство было возбуждено до предела.

И вот маленькие пажи потянули за концы шелковых шнуров, занавес тихо раздвинулся, упал ровными складками по обе стороны, и высокая женская фигура появилась на сцене. На ней было платье, которое казалось каким-то античным одеянием из золотой парчи, затканное штразами и блестками в виде золотых скарабеев; белоснежные руки и плечи были открыты; на голове сверкала маленькая, усыпанная брильянтами диадема; густые светло-каштановые волосы, связанные на затылке, ниспадали длинными, волнистыми прядями почти до самых колен, как у тех восковых кукол в парикмахерских, которые сидят спиной к публике в зеркальных витринах как реклама для какого-нибудь особого шампуня для волос.

Она медленно шла к авансцене, спокойно и просто опустив руки, и чуть наклонила голову в сторону императорской ложи, а потом влево и вправо. Губы и щеки ее были подрумянены, темные ровные брови почти сходились у переносицы короткого носа с горбинкой. Рот был полуоткрыт, в нем сверкали крупные белые зубы; серые глаза неотрывно глядели прямо на Свенгали.

Ее лицо, худое и, несмотря на грим, какое-то измученное, было божественно прекрасно, оно светилось такой нежностью и смирением, такой трогательной душевной чистотой и кротостью, что все сердца невольно растаяли при виде нее.

Столь дивное и блистательное видение не появлялось ни на одной сцене или подмостках ни до нее, ни после; даже мисс Эллен Терри в роли жрицы богини Артемиды в трагедии «Чаша» ныне покойного прославленного автора не могла равняться с нею!

Зал встретил ее бурными рукоплесканиями. Когда она подошла к рампе, она снова наклонила голову — вправо и влево — и прижала руку к сердцу простым и пленительным жестом, с милой угловатостью, как грациозная и по-детски непосредственная школьница, которая и понятия не имеет о том, как надо держать себя на сцене.

Это была Трильби!

Трильби, которая не могла взять ни одной верной ноты! Трильби, которая не отличала до от соль!

Что же будет дальше?

Трое наших друзей чуть не окаменели, так велико было их изумление.

Могучий Таффи дрожал как лист; Лэрд широко разинул рот; Маленький Билли ошеломленно таращил глаза. Во всем этом было нечто неописуемо странное, непостижимое, огромное по своей значимости!

Наконец апплодисменты утихли. Трильби поставила левую ногу на скамеечку, приготовленную специально для нее, заложила руки за спину, губы ее были полуоткрыты, глаза устремлены на Свенгали, она приготовилась петь.

Он постучал три раза палочкой, и оркестр взял аккорд. Он подал ей знак, и она запела, без малейшего напряжения и без всякого аккомпанемента. Свенгали отбивал такт, он дирижировал ею, как если б она была оркестром!

Ах, при свете лунном,

Милый друг Пьерро,

Одолжи скорее

Мне свое перо.

Ведь свеча потухла,

В доме нет огня.

Отвори же двери,

Выручи меня!

И вот этой наивной, старой песенкой Ла Свенгали начинала свой дебют перед самой разборчивой и взыскательной публикой на свете! Она спела ее три раза подряд — тот же самый куплет. В песенке был всего один куплет.

В первый раз она пела без выражения, без малейшего. Только мелодию и слова, не громко — как напевает ребенок, думая о чем-то своем, или как пела бы молодая мать француженка, штопая чулки у колыбельки или мерно качая ее и баюкая своего младенца.

Но голос ее был таким сильным и при этом таким мягким, чистым, звучным, что казалось, он раздается отовсюду: интонации были математически точными; чувствовалось, что слух ее не только безошибочен, но непогрешим, а неповторимое, непонятное, неотразимое очарование ее тембра! Можно ли передать словами, какой вкус у персика тому, кто ел только яблоки?

До появления Ла Свенгали мир знал лишь яблоки — таких певиц, как Каталани, Дженни Линд, Гризи, Альбони, Патти! Лучшие яблоки на свете, и все же всего только яблоки!

Если бы Трильби, раскрыв белоснежные крылья, грациозно вспорхнула под купол и села на люстру, она не могла бы произвести более ошеломляющего впечатления, чем то, которое произвела своим пением. Подобного голоса никто не слыхал и не услышит более никогда. Так пел бы архангел в образе женщины или какая-нибудь заколдованная принцесса из волшебной сказки.

Маленький Билли уронил голову на руки и плакал, уткнувшись в носовой платок; крупная слеза скатилась на левую бакенбарду Таффи; Лэрд изо всех сил старался не разрыдаться.

Она спела куплет второй раз, с чуть большей выразительностью, не громче, но как бы расширив дыхание, голосом, который звучал так, будто все матери на свете просияли доброй небесной улыбкой, а улыбка эта превратилась в звуки. Искристое веселье, забавные проказы Пьерро и Коломбины, возведенные в степень высокой поэтической радости и святой невинности, как если б малютка Коломбина и херувим в образе Пьерро находились в раю среди святых! На миг вам мерещился какой-то золотой век, немыслимый, невообразимый! Каким образом ей это удавалось?

Маленький Билли дал волю своему чувству и весь содрогался от сдержанных рыданий, Билли, не проливший ни единой слезы за все эти долгие пять лет! Половина зрителей плакала, но то были слезы восторга и душевного умиления!

А затем она спустилась на землю и спела песню в третий раз: голос ее звучал глухо, печально, угрюмо; она пела о мрачной трагедии, когда горе так велико, что его не выплачешь в слезах. Казалось, бедная Коломбина, покинутая, одинокая, обреченная на гибель, в последний раз — ночью, на морозе — отчаянно взывала о помощи. От Пьерро и Коломбины ничего не осталось — перед глазами возникла Маргарита из «Фауста!» Одна из самых страшных, тягчайших человеческих драм, но выраженная без всякой аффектации, без каких бы то ни было драматических преувеличений. Еле уловимая перемена в окраске звука и в интонации — слишком тонкая и призрачная, чтобы ее осмыслить, была достаточна, чтобы вы ощутили эту трагедию — о, с таким хватающим за душу сочувствием!

Когда песня смолкла, аплодисменты последовали не сразу, и она ждала с добродушной, широкой улыбкой, как будто подобное ожидание было для нее привычным; и вдруг раздался гром оваций, который все рос, ширился, гремел раскатами и отдавался эхом; крики, хлопки, топот ног, стук палок, зонтов — все слилось в общий грохот; сыпались букеты, маленькие пажи подхватывали их, а Трильби слегка поклонилась и ушла — по-прежнему просто и скромно. Это был обычный для нее триумф. Он был неизменным и сопутствовал ей в любой стране, при любой аудитории, что бы она ни пела.

Маленький Билли не аплодировал. Он сидел, охватив руками голову, плечи его все еще вздрагивали. Ему казалось, что он крепко спит и видит сон, и он изо всех сил старался не просыпаться, ибо был безмерно счастлив. Эта ночь была одной из тех, которые составляют эпоху в жизни человека!

Едва первые звуки песни слетели с ее полуоткрытых уст (очертание которых он так хорошо помнил) и ее глаза, полные голубиной кротости, глядя поверх головы Свенгали, посмотрели в его направлении (нет, прямо на него!), что-то растаяло в его душе, и давно утерянная способность любить вернулась к нему, затопила его сердце в слепом, безудержном порыве.

Как будто многолетняя глухота внезапно исцелилась. Доктор подул в резиновую трубочку через ваши ноздри в евстахиевы трубы, что-то сместилось, и тотчас же вы стали слышать лучше, чем когда-либо раньше, и вся жизнь ваша вдруг приобрела новый смысл!

Он пришел в себя, когда Ла Свенгали наполовину уже спела «Орешник» Шумана, и увидел ее, увидел сидящих рядом с ним Лэрда и Таффи, не спускавших глаз > с Трильби, и понял, что все это явь, а не сон, — и радость, охватившая его, была почти мучительна.

Она пела «Орешник» под чарующий аккомпанемент так же просто, как пела предыдущую песню. Каждая отдельная нота была совершенством, драгоценнейшим звуком, который волшебно сливался со следующим. Чтобы поддаться чарам подобного голоса, не надо было быть меломаном, а сама по себе мелодия песни не играла уже почти никакой роли. Но исполнение певицы, будучи высоко совершенным, было безыскусственным, как у ребенка. Она словно бы говорила: «Смотрите! Разве дело в композиторе? Вот одна из самых прекрасных песен, когда-либо написанных, и слова ее столь же прекрасны, их перевел для вас на французский язык один из лучших ваших поэтов! Но что из того, что значат слова сами по себе, или мелодия, или сам язык? «Орешник» не лучше и не хуже, чем «Мой друг Пьерро», когда пою его я, ибо я — Свенгали, и вы ничего не будете ни видеть, ни слышать, не будете думать ни о ком, кроме Свенгали, Свенгали, Свенгали!»

Это было апофеозом и голоса и несравненного, виртуозного мастерства! Бельканто снова возродилось после столетнего перерыва — бельканто, ну, скажем, Виварелли, который пел одну и ту же песню ежевечерне одному и тому же испанскому королю в течение четверти века, за что его наградили герцогством и таким несметным богатством, какое не снилось самому скупому из скупых рыцарей.

И в самом деле: на концерте присутствовало огромное число самых искушенных и строгих критиканов на свете, настроенных чрезвычайно антигермански, и они вместе со всей аудиторией, затаив дыханье, с непередаваемым наслаждением слушали рассказ о некой простой немецкой девушке, о влюбленной «медхен»[26] — будущей «хаусфрау»[27] — под орешником в саду какого-то берлинского предместья! Она сидела там среди родных и близких; они, наверное, пили пиво и покуривали длинные фарфоровые трубки и рассуждали о делах и политике, отпуская наивные старые немецкие шутки, но под сурдинку, чтобы не спугнуть ее девичьих любовных грез! И все это напоминало сцену в Элизиуме, а «медхен» была как нимфа гор и лесов в кругу богов и богинь с Олимпа.

Так оно и было, когда об этом пела Трильби!

Окончив петь и дождавшись, когда утихли нескончаемые, оглушительные аплодисменты, она величаво и грациозно поклонилась в сторону императорской ложи, где августейшая особа, не отрываясь, смотрела на нее в бинокль, и запела по-английски «Бен Болта».

И тогда Маленький Билли вспомнил, что на свете существует такой человек, как Свенгали с его складным флажолетом!

«Вот как я учу Джеко; вот как я учу петь маленькую Онорину; вот каким образом я преподаю бельканто. Оно было утеряно — бельканто, — но я нашел его в своих снах, я, Свенгали».

Забытое космическое видение, когда, казалось, он глубже постигает все прекрасное и печальное, познает самую суть вещей и горестную их мимолетность, встало перед его мысленным взором с удесятеренной яркостью — мгновенный беглый взгляд за тёмную завесу, отделяющую нас от вечности! И его охватило невыносимое сознание собственной ничтожности в сравнении с этими изумительными артистами, один из которых был когда-то его другом, а другая — его любовью, его любовью, которая предложила ему однажды быть его смиренной любовницей и служанкой, чувствуя себя недостойной стать его женой!

Он вспомнил об этом с мучительной грустью, сгорая со стыда, и с того мгновенья любовь его к Трильби перешла в слепое обожание.

Она спела «Весеннюю песню» Гуно (композитор присутствовал в зале и был вне себя от восторга!). На этом окончилось первое отделение концерта. Публика могла наконец перевести дух и поговорить о небывалом чуде, о непостижимом совершенстве, коего может достичь человеческий голос; зал гудел, как огромный, улей, все ахали, восхищались, все были в экстазе!

Но трое наших друзей молчали. Они не находили слов для выражения охватившего их чувства.

Таффи и Лэрд глядели на Билли, а тот, бледный, осунувшийся, с заплаканными глазами и распухшим носом, углубился в созерцание какой-то сокровеннейшей, высокой мечты своей, по всей вероятности мечты упоительной, ибо хотя глаза его все еще были влажны, на лице его застыла почти бессмысленная улыбка — казалось, он наверху блаженства.

Второе отделение концерта было еще короче первого и произвело (если это только возможно) еще больший фурор.

Трильби спела всего две вещи.

Первую песню «Мальбрук в поход собрался» она начала легко и свободно, в темпе бодрого марша, на среднем регистре голоса, не раскрывая пока что всей широты своего диапазона. Публика с улыбкой слушала первый куплет:

Мальбрук в поход собрался,

Миронтон, миронтон, миронтэн!

Один господь лишь знает,

Когда вернется он.

Припев «Миронтон, миронтэн» звучал как квинтэссенция воинственной решимости, задорной уверенности в своих силах. Услыхав его, любой солдат готов был бы лихо пойти на приступ!

Вернется он на пасху,

Миронтон, миронтон, миронтэн,

Вернется он на пасху,

Или на духов день…

Слушатели все еще улыбались, хотя в припеве зазвучало безотчетное сомнение, неясный страх — смутное предчувствие!

Но духов день проходит —

Миронтон, миронтон, миронтэн —

Мальбрука нет как нет!

И тут, особенно в припеве, послышалась тревога, такая ощутимая, естественная, человечная, что она объяла всех, сердца забились сильнее, дыхание стеснилось.

Мадам на башню всходит,

Миронтон, миронтон, миронтэн —

И вдаль с тоской глядит!

О, как все мысленно устремились за ней!

Анна, сестра моя Анна![28]

Видишь ли ты, что вдали?

Вдали оруженосец, Торопит он коня…

Ощущение приближающейся беды гнетет душу, оно болезненно, оно почти невыносимо!

Оруженосец верный,

Какую весть несешь?

И тут Билли снова рыдает навзрыд, как и все остальные. Припев стал жалобным воплем нестерпимого ожидания. Бедная, безутешная герцогиня! Бедная Сара Дженнингс![29] Так ли вас известили об этом?

Оркестр аккомпанировал все время очень сдержанно, играя лишь необходимые обычные аккорды.

Внезапно, без всякой предварительной модуляции, тон понизился на целую терцию, выявляя всю глубину могучего контральто Трильби; оно зазвучало так торжественно и сурово, что слезы высохли, но дрожь проняла всех. Струнные инструменты играют под сурдину. Постепенно замедляя темп, аккомпанемент становится все богаче, насыщеннее, шире — теперь это уже похоронный марш.

Зальетесь вы слезами,

Услышав весть мою…

Оркестр гремит все громче и громче. Раздается «Миронтон, миронтэн» — как погребальный звон!

Смените платье ваше

На черные одежды…

Раскаты могучего колокола слились с оркестром, и очень медленно и так проникновенно, что весть эта навеки запечатлеется в памяти тех, кто услыхал ее от Ла Свенгали:

Мальбрук убит в сраженье,

В чужой земле лежит.

Все стихло. Конец.

Величавая эпическая поэма, скорбная трагедия, над которой пять или шесть тысяч обычно веселых французов горько плачут, всхлипывая и утирая глаза, — всего только незатейливая старая народная французская песня, детски наивная, вроде английской песенки про «малютку Бо-Пип», на самый простой мотив.

После минутной гробовой тишины, какая бывает на похоронах, когда первая горсть земли падает в могилу, публика снова безумствует, и Ла Свенгали, которая никогда не поет на бис, кланяется направо и налево, стоя среди моря цветов, затопивших сцену.

Наступает главный и заключительный номер программы. Оркестр в быстром темпе играет четыре вступительных такта «Impromptu» Шопена (ля минор), и вдруг с головокружительной внезапностью Ла Свенгали начинает свою партию и поет мелодию «Impromptu» — без слов. Словно легкая нимфа, уносящаяся в вихре радостной игры, она вокализирует эту фантастическую пьесу, как не сыграть ее ни одному пианисту и ни одному роялю не издать звуков, столь бесподобных!

Каждая отдельная фраза драгоценна, как брильянты чистейшей воды, нанизанные на золотую нить. Чем выше и звонче она поет, тем упоительнее, и ни одной певице не спеть выше и звонче!

Волны мягкого, нежного смеха, самая суть юности, невинной, великодушной, пылко откликающейся на все, что есть в природе естественного, простого, радостного: свежесть утра, журчанье ручья, рокот ветряной мельницы, шелест ветра в дубравах, песня жаворонка в поднебесье; прохлада и солнце, благоухание цветов на рассвете и аромат летних лесов и полей; вешние игры птиц, пчел, бабочек и разных зверушек; все краски, и звуки, и запахи, которые принадлежат счастливому детству, счастливому первобытному состоянию в благословенных, теплых странах, знакомые нам или доступные пониманию большинства из нас, — все это есть в голосе Трильби, когда она, заливаясь плавными, певучими, искрометными трелями, чаруя россыпью хрустальных ноток, поет свою дивную песню без слов!

И слушатели чувствуют и вспоминают вместе с нею. Никакие слова, никакие изображения не передали бы всего этого так неотразимо, так вдохновенно. И слезы, льющиеся из глаз растроганных до глубины души французов, — это слезы чистого сердечного умиления при воспоминании о самом заветном! (На самом деле Шопен, может быть, думал совсем о другом — об оранжерее, например, с орхидеями и лилиями, с туберозами и гиацинтами, ну, да ведь все это не относится к делу, как сказал бы Лэрд по-французски.)

Она поет медленную часть, адажио, с его капризными фиоритурами: пробуждение девственного сердца, первый трепет чувств, заря любви, ее тревоги, страхи, надежды. Бархатные, мощные, глубокие грудные ноты подобны раскатам огромных золотых колоколов, вокруг которых плещутся и звенят маленькие серебряные колокольчики — колоратурные бисеринки, которые она роняет с высоты своего неповторимого, небывалого голоса.

И снова быстрая часть, воспоминания детства, только темп все стремительнее. О, с какой быстротой, но как отчетливо, как громко, звонко, нежно! Нет, таких звуков никто никогда и не слыхивал — они перекрывают оркестр, они затрагивают самые сокровенные струны души, они полны несказанной радости; ливень струй брызгами рассыпается в воздухе, кипит и пенится, разбивается о камни, сверкая на солнце!

Гений, чудо вселенной!

Ни признака напряжения, ни малейшего усилия. На лице Трильби широкая ангельская улыбка, рот раскрыт, белые зубы ослепительно сверкают, и, тихо покачивая в такт головой, она послушно следует за палочкой Свенгали, рассыпаясь трелями все быстрее, выше, звонче!..

Еще одна-две минуты, и все будет кончено! Как фантастический фейерверк под конец праздника, как тающие бенгальские огни, голос ее замирает вдали, отдаваясь эхом отовсюду, — еле слышное дуновение, но какое! Последний взлет, хроматическая гамма на нежнейшем пианиссимо до верхнего ми! Последняя искра угасла в воздухе. Тишина.

Минутная пауза, и несметная толпа, охваченная единым порывом, встает — в воздухе мелькают шляпы, платки, зал бушует, гремят овации, несутся неистовые крики: «Виват, Ла Свенгали! Брависсимо, Ла Свенгали!..»

Рядом с женой на сцене стоит Свенгали, он целует ей руку, они кланяются и удаляются, занавес закрывается за этими удивительными артистами, но раздвигается для них снова, и снова, и снова!

Таков был дебют Ла Свенгали в Париже.

Он длился не более часа, из которого добрая четверть ушла на приветствия и овации!

Автор, увы, не музыкант (как, безусловно, уже выяснили его музыкальные читатели), он скорее почитатель легкой, чем серьезной, музыки. Он глубоко сожалеет о неуклюжести и неубедительности своей смелой (и несколько самоуверенной) попытки вспомнить впечатления тридцатилетней давности, воскресить незабвенную, драгоценную память о премьере в концертном зале Цирка Башибузуков.

Если б я мог привести здесь серию двенадцати статей Берлиоза, озаглавленных «Ла Свенгали», которая была перепечатана отдельным изданием из музыкального журнала «Эолова арфа» и стала теперь библиографической редкостью!

Или красноречивейшую статью Теофиля Готье «Мадам Свенгали — женщина или ангел?», в которой он доказывал, что испытать на себе власть подобного голоса можно и не имея музыкального уха, а «глаз художника» (таковым он обладал!) не обязателен для того, чтобы пасть жертвой ее «прекраснейшего образа». Он доказывал, что для этого достаточно быть просто человеком! Я запамятовал, в каком именно журнале появилась эта хвалебная ода; она не вошла в полное собрание его сочинений.

Или вздорный, впадающий в крайность, колкий памфлет господина Благнера о тирании «Свенгализма», где он пытался доказать, что виртуозность, доведенная до таких вершин, — порочна; что она является акробатикой голосовых связок и восхищает лишь галлов с их «истерической сентиментальностью» и что это феноменальное развитие гортани и низменные восторги по поводу чисто физических свойств наносят удар всей настоящей музыке, ибо все это ставит Моцарта, Бетховена (и даже его самого) на одну доску с Беллини, Доницетти, Оффенбахом, с любым итальянским шарманщиком, с любым шарлатаном ненавистных парижских тротуаров и низводит высочайшую музыку (даже его собственную!) к уровню кафешантанного припева!

Вот и все, что можно сказать относительно «Благнеризма» против «Свенгализма».

Боюсь, что скромные размеры этой повести не позволяют мне привести здесь еще многие шедевры технически-музыкальной критики.

Но, кроме того, у меня есть к этому и другие причины.

Трое наших героев пошли пешком до бульвара. Одни они молчали среди толпы, которая лилась шумным, говорливым потоком из Цирка Башибузуков и запрудила всю улицу Сен-Оноре.

Они шли под руку, как обычно, но на этот раз Билли был посредине. Ему хотелось ощущать теплую, благотворную близость двух своих любимых старых друзей. Казалось, он снова обрел их после долгой пятилетней разлуки. Горячая любовь к ним переполняла его сердце; от полноты чувств он все еще был не в силах говорить!

Сердце его исходило любовью к самой любви, к жизни и смерти, любовью ко всему, что было, есть и будет, — совсем как в прежние дни.

Он готов был обнять своих друзей прямо среди улицы, при всех, обнять от счастья, что это не сон, не обманчивый мираж. Он снова стал самим собой после пяти долгих лет, как бы пробудился от летаргии — и этим он был обязан Трильби!

Что чувствовал он к ней? Он еще и сам не знал. Его чувство было слишком большим, чтобы его измерить, а горестные сожаления, связанные с прошлым, были, увы, слишком тяжелыми И потому хотелось подольше ни о чем не думать, продлить блаженные мгновения. Как глухой, к которому после многолетнего перерыва вернулся слух, он наслаждался вновь обретенной способностью слышать, отгоняя от себя те печальные предчувствия, что носились в воздухе, грозя неминуемо обрушиться на него в дальнейшем.

Таффи и Лэрд тоже молчали: голос Трильби все еще звучал в их душе, образ ее стоял перед глазами; они были потрясены, и это угнетало их и сковывало.

Ночь была теплая, ароматная, почти как в середине лета. Они зашли в первое же кафе, которое встретилось им по пути на бульваре Мадлен (совсем по-старому), сели за единственный незанятый столик прямо среди тротуара и заказали по кружке пива. Кафе было битком набито посетителями, в воздухе стоял гул голосов, у всех на устах была Ла Свенгали.

Первым заговорил Лэрд. Он залпом осушил свою кружку и заказал другую; закурил сигару и сказал:

— И все же я не верю, чтобы это была Трильби!

В этот вечер они впервые за все пять лет упомянули ее имя.

— Боже праведный! — откликнулся Таффи. — Неужели вы в этом сомневаетесь?

— Нет, нет! Это Трильби! — сказал Билли.

Тогда Лэрд начал доказывать, что даже если не принимать во внимание неспособность Трильби научиться петь правильно ввиду полного отсутствия у нее слуха и забыть о ее неприязни к Свенгали в прошлом, теперешняя ее внешность сильно отличается от прежней. Он тщательно разглядывал в бинокль ее лицо и нашел, что оно длиннее и уже, глаза гораздо больше и выражение их совсем другое; Ла Свенгали выше и полнее, плечи более широкие и покатые, и тому подобное.

Но остальные двое и слушать его не захотели, сочли его фантазером и заявили, что узнали даже ее старую манеру разговаривать — в ее теперешнем певческом голосе, особенно когда она берет низкие ноты. И они начали толковать о дивном ее концерте, как и все вокруг. Маленький Билли был в ударе, его дифирамбы отличались таким красноречием и прекрасным знанием музыки вообще, что произвели на них большое впечатление. Они очень обрадовались и почувствовали душевное облегчение, ибо тревожились за него, боясь, что после всего, что было в прошлом, ее внезапное появление будет для него слишком большим потрясением.

Казалось, он парит на крыльях счастья и страшно горд — непонятно почему! Глаза его горели новым огнем, будто вся та музыка, которую он услышал, не только вернула ему радостное ощущение жизни, но и удвоила его радость от встречи с ними. По-видимому, его страстная любовь к ней покрылась пеплом забвения — и слава богу!

Но Маленький Билли прекрасно понимал, что это не так.

Он знал, что старая любовь вспыхнула с новой силой, но она так огромна, что он еще не в силах осознать ее. Не чувствовал он еще и тех страшных мук ревности, которые в будущем привели его к гибели. Он дал себе отсрочку на сутки.

Но ему не пришлось ждать так долго. В ту же ночь, после короткого тревожного сна, он проснулся, сознавая, что поток захлестнул его; с неумолимой ясностью он понял, как безнадежно, отчаянно, мучительно любит эту женщину, которая могла бы принадлежать ему, но была теперь женой другого. Женой человека, стоявшего несоизмеримо выше его самого; ему она обязана тем, что стала самой прославленной женщиной в мире — царицей из цариц, богиней! Ибо что значил трон земной по сравнению с тем поклонением, которое она возбуждала в тех, кто видел ее и слышал! А как прекрасна она была! Как прекрасна! И какую, должно быть, чувствует любовь к человеку, который терпеливо учил ее и открыл ее гениальность ей самой и всему свету! А сам Свенгали тоже великолепен: высокий, властный — великий артист с головы до ног!

И воспоминание о них — рука об руку, учителя с ученицей, мужа с женой, улыбающихся в ответ на невероятный триумф, который они вызвали, — ударило по сердцу, ошеломило болью. Он вскочил с постели и заметался по тесной, душной комнате, призывая на помощь многолетнюю душевную летаргию, молясь, чтобы та вернулась, как желанная подруга, утишила его волнение, не покидала до самой смерти!

Куда было деваться, где искать спасения от воспоминания о сегодняшнем вечере, которое отныне будет вечно его преследовать, и от тех старых воспоминаний, что воскресли из могилы во всем своем великолепии и блеске.

Как быть, чем утолить неизбывную жажду видеть ее, слышать звук ее голоса — ежедневно, ежечасно, — как жаждет голодный нищий куска хлеба, глотка воды, крова над головой?

Тысячи мелких, трогательных, несказанно милых подробностей ее изменчивой внешности вставали в его уме; непередаваемые интонации этого нового чуда — ее прекраснейшего голоса — звенели в его ушах, пока он чуть ли не закричал от отчаянья. И сладостный яд несбыточных поцелуев —

Плод больной мечты,

Ибо уста ее принадлежат другому…

И мрачная, неистовая ревность — несчастное наследие артистических душ, сынов Адама, — пытка для творческого, легковоспламеняющегося воображения, склонного к идеализации, и все же, увы! не строющего никаких иллюзий. Пробыв три или четыре часа в таком состоянии, Билли почувствовал, что больше не выдержит, безумие стояло у его порога. Кое-как одевшись, он вышел из комнаты и постучался в дверь к Таффи.

— Бог мой! Что случилось? — воскликнул добрый Таффи, когда Маленький Билли ввалился к нему в комнату со стоном: «О Таффи, Таффи, я, наверное, с-с-со-шел с ума!» И, дрожа всем телом, он отрывисто и бессвязно попытался поведать своему другу со всей искренностью, что с ним происходит.

Таффи, сильно встревоженный, вскочил, натянул брюки, уложил Маленького Билли в постель и сел рядом с ним, держа его руку в своей. Памятуя припадок, случившийся с Маленьким Билли пять лет назад, и боясь его повторения, Таффи страшно растерялся и не решался оставить его одного ни на минуту, даже чтобы разбудить Лэрда и послать за доктором.

Внезапно Билли разразился рыданиями, уткнувшись лицом в подушку, и Таффи интуитивно понял, что это к лучшему. Мальчик всегда был очень нервным, сверхчувствительным и пылким, не привыкшим к сдержанности, настоящим маменькиным сынком, никогда не посещавшим школы. Его эмоциональность была неотъемлемой частью его гения, а также его обаяния. Сейчас, спустя пять лет, хорошая встряска пойдет ему только на пользу. Через некоторое время Билли стал успокаиваться. Вдруг он промолвил:

— Каким презренным ослом вы должны меня считать, каким ничтожеством!

— Почему, дружок?

— За это идиотское поведение. Я действительно не мог с собой совладать. Я сходил с ума, говорю вам. Я всю ночь шагал по комнате взад и вперед до тех пор, пока она не закружилась вокруг меня.

— И я тоже.

— Вы? Почему?

— По той же причине.

— Что?

— Я любил Трильби так же, как и вы. Только она предпочла вас.

— Что? — вскричал Маленький Билли. — Вы любили Трильби?

— Уверяю вас, мой мальчик!

— Любили ее?

— Да, мой мальчик!

— Но она никогда об этом не знала,

— Нет, знала.

— Но она никогда мне об этом не говорила!

— Нет? Как это похоже на нее! Во всяком случае, я ей об этом сказал. Я просил ее выйти за меня замуж.

— Неужели? Когда?

— В тот самый день, когда мы повезли ее и Жанно в Медон и обедали у лесника, а она танцевала канкан с Сэнди.

— Ну — будь я… и она отказала вам?

— Как видите, да.

— Но почему же, почему она отказала вам?

— О, я думаю, что вы уже начинали пленять ее воображение, мой друг. Нас всегда опережает кто-то другой!

— Я — пленять ее воображение! Предпочла меня! Вам!

— Ну да. Это кажется непонятным — не так ли, друг-мой? Но о вкусах не спорят, как вы знаете. Она сама таких размеров, что, я полагаю, ей нравятся люди маленького роста, по контрасту, понимаете. По-моему, у нее сильно развит материнский инстинкт. Кроме того, вы красивы и не так уж плохи; у вас есть мозги, и талант, и дерзание, и тому подобное. А я довольно-таки тяжеловесный малый!

— Вот как, будь я неладен!

— Да, вот оно как! Я принял ее отказ, как видите, безропотно.

— Лэрд знает об этом?

— Нет, я не хотел бы, чтобы он знал, не надо, пусть никто не знает.

— Таффи, старина, какой вы настоящий и мужественный человек!

— Рад это слышать. Так или иначе, мы с вами в одинаковом положении, и наше дело с честью из него выбраться. Она — жена другого и, возможно, любит его. Я уверен в этом. Каким бы он ни был, он ведь столько для нее сделал! На этом нужно поставить точку. Конец.

— Ах, для меня никогда не будет конца, никогда — о боже мой, никогда! Она была бы моей женой, если бы не вмешательство моей матери и этого старого, глупого осла, моего дяди! И какой женой! Подумать только, какой у нее ум и сердце, раз она так поет! О господи, а как она прекрасна — как богиня! Лоб, овал лица, подбородок! Как она держит голову! Видали вы когда-нибудь что-либо подобное? О, если б только я не сообщил своей матери, что женюсь на ней! Мы были бы уже пять лет женаты — жили бы в Барбизоне и писали бы, и работали как безумные! О, какая была бы дивная жизнь! О, будь проклято всякое назойливое вмешательство в дела других! О! О!..

— Вы опять начинаете? Что пользы? А что должен делать я, мой друг? Мне ведь не легче, старина, вернее хуже, чем когда бы то ни было, я полагаю.

Наступило продолжительное молчание. Наконец Билли сказал:

— Таффи, я не могу высказать словами, какой вы молодец. Бог свидетель, какого высокого мнения я всегда был о вас, но оно ничто в сравнении с тем, что я думаю о вас сейчас!

— Ладно, старина!

— А теперь, мне кажется, я немного успокоился, во всяком случае на какое-то время. Пойду-ка я спать. Доброй ночи! Благодарю вас больше, чем могу выразить.

И Маленький Билли, восстановив в какой-то мере душевное равновесие, вернулся к себе, когда уже забрезжил рассвет.

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ

От луны твои губы бледны,

Ветер грудь леденит.

Ночная роса

Легла на глаза.

Пустынное небо в молчанье

Веет холодным дыханьем,

Твой покой сторожит.

На следующее утро наши три друга долго не вставали с постели и завтракали каждый у себя в комнате.

Все трое провели бессонную ночь. Даже Лэрд метался на кровати, терзал не приносящую сна подушку и не сомкнул глаз до рассвета. Он был чрезвычайно возбужден перевоплощением Трильби, его обуревали сомнения — действительно это она или нет.

Всю ночь в его мозгу (он был очень музыкален), как неотвязное эхо, отзывался тембр ее голоса, сладостного до боли, звенящего в тишине каким-то новым для человеческого голоса звуком, столь манящим и захватывающим, что желание еще раз услышать его вызывает мучительную, неутолимую тоску! Его память восстанавливала отрывки и целые музыкальные фразы ее песен; неповторимую, невыразимую певучесть вдохновенного исполнения; страсть, грацию, нежность, глубину ее огромного голоса; неожиданные переходы от суровости к светлой улыбке; от героики к лирике, от металлического, подобного удару по меди, густого звучания к мягкой, золотой вкрадчивости; все эти бесконечно варьируемые звуки, которые мы тщетно стремимся воспроизвести на флейте, тростнике или струнах, — короче, это новое в пении, этот «трильбизм».

Как в те часы, когда мы раздумываем над знакомым словом, Повторяя его, пока слово, столь хорошо нам известное, Не станет чудом — почему, мы и сами не знаем, — так раздумывал Лэрд над старым, простым мотивом «Бен Болта», который снова и снова всплывал в его утомленном сознании, сводил с ума какой-то странной, девственной, поражающей красотой. Он никогда не думал, что музыка, земная музыка может таить в себе нечто подобное.

В ее устах эта песня стала чудом, а почему, он и сам не знал!

Остаток утра они провели в Лувре, всячески стараясь занять свое внимание картинами «Бракосочетание в Кане», «Девушка у фонтана», ван-дейковским «Портретом мужчины с перчаткой», «Маленькой инфантой» Веласкеса и «Джокондой» с ее таинственной улыбкой. Но все было напрасно. В Париже не было ничего, кроме Трильби в ее золотом одеянии, единственной в целом мире; только ее улыбка была им нужна, та улыбка, когда сквозь полуоткрытые ее уста журчит «Impromptu» Шопена. Они недолго пробудут в Париже и во что бы то ни стало должны снова испить из этого живительного источника. Друзья направились к Цирку Башибузуков, но оказалось, что все билеты на концерты Ла Свенгали распроданы на много недель вперед, а у дверей уже выстроилась длинная очередь. Им пришлось отказаться от всякой надежды утолить свою страстную жажду.

Они кое-как позавтракали, перебрасываясь редкими словами и читая в утренних газетах отзывы о дебюте Ла Свенгали, — сплошные восклицания обезумевших от восторга журналистов и бешеные восхваления на разные лады. Но им все было мало! Нужны. были какие-то новые слова, другой язык!

Им хотелось побродить по Парижу, но они не могли придумать, куда бы себя деть в этом огромном городе, где они собирались так много посмотреть, что, казалось, им, безусловно, не хватит на это времени!

Заглянув в газету, они увидели объявление: оркестр королевской гвардии будет выступать после обеда в Булонском лесу на эстраде «Прэ Кателан». Друзья решили, что с таким же успехом могут поехать туда, как и в любое другое место. Они успеют вовремя вернуться, чтобы отправиться к Пассфилям на обед, не суливший ничего интересного, но ведь надо же как-нибудь убить вечер, если невозможно попасть на концерт Трильби.

У «Прэ Кателан» они увидели множество экипажей, колясок, верховых лошадей и грумов. Парижский сезон был в разгаре. Они вошли, послушали оркестр, знаменитый в то время (он выступал позднее в Лондоне в Кристал-паласе), и побродили по саду, наблюдая за публикой, или пытаясь наблюдать.

Неожиданно они увидели в обществе трех дам (старшая из которых была в трауре) очень изящного молодого гвардейского офицера в малиновом, шитом золотом мундире и с удивлением узнали в нем своего старого товарища Зузу. Они поклонились ему. Он сразу же узнал их, подошел и тепло их приветствовал, особенно Таффи. Он подвел его к своей матери — даме в трауре — и представил двум другим дамам. Нужно заметить, что самая молодая из них (в отличие от остальных своих соотечественниц) была так явно, так прискорбно некрасива, что было бы просто жестоко предпринимать неблагодарную попытку описать ее внешность. Это была мисс Лавиния Хонкс, американка, знаменитая наследница миллионов, в сопровождении своей матери. Затем Зузу вернулся к Билли и Лэрду и разговорился с ними.

Какими-то неисповедимыми и таинственными путями Зузу приобрел герцогскую осанку. Он был чрезвычайно аристократичен в красивой форме гвардейца и подкупающе любезен. Он участливо расспрашивал о миссис и мисс Багот, просил Билли передать им самый сердечный привет и выражал свою радость по поводу того, что видит Билли снова здоровым и цветущим (кстати, Билли после бессонно проведенной ночи выглядел, как маленькое, невзрачное привидение).

Они заговорили о Додоре. Зузу сказал, что был очень привязан к нему и привязанность эта никогда не изгладится, но Додор, кажется, сделал большую ошибку, уйдя из армии и занявшись мелкой коммерцией. Он загубил себя, скатился на дно. Ему следовало остаться в драгунском полку — небольшое терпение и хорошее поведение завоевали бы ему «офицерские эполеты», а затем ему подыскали бы приличную партию, — ведь он чертовски красивый парень, этот Додор! Прекрасная выправка и благородное происхождение! Очень старинный род, эти Риголо из Пуату, они же Лафарсы, — очень старинный.

Не верилось, что этот вылощенный, сдержанный, с несколько покровительственными манерами молодой человек из высшего общества гонялся когда-то на четвереньках по улице Трех Разбойников за шляпой Билли и принес ее в зубах, как охотничья собака, за что его назвали кариатидой!

Маленький Билли и не подозревал, что герцог де ла Рошмартель Буасегюр — он же Зузу — совсем недавно, за ужином в Компьене, в интимном, избранном кругу, в присутствии коронованных особ, подробно рассказывал об этом похождении к величайшему удовольствию собравшихся. Он ничего не утаил о себе и очень трогательно' и любовно описал «хорошенького, юного художника англичанина, по имени Маленький Билли», «он совсем не мог держаться на ногах и плакал навзрыд в объятьях моего приятеля Додора, обуреваемый братской любовью к нему!»

— Ах, Гонтран, чего бы я только не дала, чтобы посмотреть на это зрелище! — сказала первая дама Франции. — Один из моих зуавов на четвереньках бегает по улице, со шляпой в зубах, — это же просто бесподобно!

Но своими воспоминаниями о бывших своих проказах и шалостях Зузу делился только в императорском кругу, в котором, как подозревали, он немножко играл роль шута. Среди же всех прочих, особенно среди ограниченного круга самых сливок парижской аристократии (державшейся в стороне от Тюильри) он считался примерным молодым человеком, настоящим джентльменом, каким был его брат, а в представлении своей любящей матери «таким благовоспитанным и на прекрасном счету и в Фросдорфе[30] и в Риме».

«Ему отпустили бы все грехи без исповеди», — говорила мадам Винар о Маленьком Билли. Так и при одном взгляде на Зузу ему отпустили бы все его грехи и допустили бы к святому причастию, ни о чем его не спрашивая!

Ни Билли, ни Лэрда не представили трем дамам. Этой чести удостоился лишь Знатный Малый. Зузу даже не спросил их, где они остановились, и не пригласил к себе, но, прощаясь, выразил живейшее удовольствие от встречи с ними и надежду когда-нибудь обменяться рукопожатиями в Лондоне.

На обратном пути в Париж выяснилось, что Знатный Малый получил от герцогини матери («мама-герцогиня», как называл ее Зузу) приглашение отобедать с ней и с Хонксами на следующий день в квартире, которую она сняла на площади Вандом, так как собственный ее особняк на улице Лилль сдан внаем семье Хонкс, а замок Буасегюр — господину Денуару, или «де Нуару», как он предпочитал называться' на визитных карточках, — известному фабриканту мыла. У него была репутация приятного человека, и его единственный сын, кстати, вскоре женился на мадемуазель Жанне-Аделаиде д'Омари-Бриссак де Ронсево де Буасегюр де ла Рошмартель.

— Мы живем теперь далеко не в роскоши, уверяю вас, — патетическим тоном сказала Таффи герцогиня мать, но намекнула, что вскоре все изменится к лучшему ввиду предстоящей женитьбы ее сына на мисс Хонкс.

— Господи боже — мой! — воскликнул, услышав это, Билли, — на этой смешной маленькой уродине в синем? Но ведь она безобразна, она косит и выглядит карлицей и круглой идиоткой! Я не знаю, есть у нее миллионы или нет, это безразлично, но человек, который женится на такой женщине, — преступник! До тех пор, пока здоровый мужчина способен заработать на хлеб (пусть и тяжелым физическим трудом), всякий, кто вступает с подобной женщиной в брак (пусть из сожаления к ней и в силу мягкости своего характера, даже тогда!), — позорит себя, оскорбляет своих предков и причиняет непоправимый вред своему потомству. Он в корне пресекает свой род и губит его навечно! Его необходимо обезопасить, засадить в тюрьму, осудить на пожизненную каторгу! А когда он умрет, ему нужно приуготовить особую преисподнюю…

— Ш-ш, замолчите, богохульник вы этакий! — сказал Лэрд. — Куда заведут вас подобные рассуждения? И что станется со всеми великолепными герцогскими владениями и с особняками двенадцатого века, стоящими напротив Лувра на берегах сей исторической реки? Что сталось бы с десятком обедневших носителей стариннейших, исторических фамилий, если бы дать вам волю? — И Лэрд подмигнул ему своим историческим подмигиванием.

— К черту особняки двенадцатого века! — произнес Таффи, как всегда значительно и веско, с самым серьезным видом. — Билли совершенно прав, и я чувствую отвращение к Зузу! А она? Ведь она выходит замуж не ради его прекрасных глаз, я полагаю. Значит, она такая же преступница, как и он, соучастница в преступлении! А вообще говоря, она не имеет никакого права выходить замуж! Вымазать их дегтем и обвалять в перьях обоих — и маму-герцогиню заодно! Я, наверное, потому и отказался от ее приглашения! А теперь давайте-ка пойдем и пообедаем с Додором… Его невесту, во всяком случае, прельстило не герцогство или приставка «де»; она действительно влюбилась в его прекрасные глаза! И если будущие потомки Риголо будут менее красивы, чем их предок, и не столь остроумны, как он, все же они будут его усовершенствованными образцами во многих других отношениях… Возможностей для этого более чем достаточно!

— Внимание! Слушайте! — вскричал Маленький Билли, всегда впадавший в легкомысленное настроение, как только Таффи начинал горячиться. — Ваше здоровье и за вашу песню, сэр, таково и мое мнение, вы попали в точку! Отчего бы нам не выпить после этой маленькой декларации?

Они молча продолжали свой путь, без сомнения размышляя про себя о несовершенстве человека и мысленно представляя себе чудесных маленьких Уиннов, Баготов или Мак-Алистеров, которыми они могли бы осчастливить пришедшее в упадок человечество, если б волею судьбы некая очаровательная и исключительно одаренная гризетка и т. д., и т. д., и т. д.

В богатейшем «восьмирессорном» голубом экипаже мимо них прокатили мисс и миссис Хонкс; мама-герцогиня проехала в наемной карете; Зузу — верхом. «Весь Париж» дефилировал перед ними, но, непричастные к этой процессии, они сошлись во мнениях, что это зрелище не идет в сравнение с ему подобным в Гайд-парке в разгар лондонского сезона.

Друзья добрались до площади Согласия в тот отрадный час прекрасного осеннего дня, какой бывает в блестящих столицах, когда за зеркальными витринами магазинов, на улицах и бульварах — повсюду уже зажглись огни, а дневной свет еще мерцает, готовясь вот-вот угаснуть, как быстротечная радость. И на сей раз, после захода солнца, будто нарочно, в виде особого подарка, желтая луна взошла с востока над Парижем и поплыла по небу над трубами Тюильрийского дворца.

Они остановились, чтобы поглядеть, как в старые времена, на возвращавшуюся с прогулки вереницу карет и экипажей. «Весь Париж» двигался нескончаемым потоком; он очень длинный, этот «весь Париж».

Друзья были в толпе таких же зрителей, как они. Маленький Билли стоял лицом к дороге прямо на мостовой.

И вдруг появилась великолепная открытая коляска, запряженная рысаками, еще великолепнее, чем у Хонксов. Блестящие ливреи лакеев и упряжка были почти вульгарны в своей ослепительной роскоши.

Откинувшись на сиденье, в ней полулежали Свенгали — он и она. Он в широкополом фетровом сомбреро на длинных черных кудрях, закутанный в драгоценные меха, с дымящейся толстой гаванской сигарой в зубах; она в соболях и черной бархатной шляпе с широкими полями. Ее светло-каштановые волосы были собраны на затылке в тяжелый узел. Нарумяненное лицо было покрыто жемчужной пудрой, подведенные глаза казались вдвое больше обычного. Но, несмотря на грим, она была сказочно красива, как чудесное видение, и вызвала в толпе изрядную сенсацию.

Маленький Билли почувствовал, как. все внутри у него оборвалось. Он поймал взгляд Свенгали и увидел, как, склонившись к ней, он что-то сказал. Она повернула голову и поглядела на Билли, стоявшего напротив; поглядел на него и Свенгали. Маленький Билли поклонился. На лице ее отразилось холодное презрение, и она сделала вид, что не узнает его. Свенгали окинул его пустым, равнодушным взором. Проезжая мимо него, они оба расхохотались; она — каким-то фальшивым, деланным смехом, как смеются девушки в лондонских барах.

Вокруг Билли все закружилось вихрем, ему показалось, что колеса их экипажа раздавили его.

Лэрд и Таффи видели эту сцену, ничто не ускользнуло от их внимания. Свенгали даже не посмотрел в их сторону.

Лэрд сказал: «Это не Трильби — клянусь честью, это не она! Она бы никогда так не поступила, никогда! Она неспособна на это! И притом у этой дамы совершенно другое, чужое лицо — уверяю вас!»

Таффи тоже заколебался, сомнения овладели им. Они подхватили Билли под руки и повели его к бульвару. Он совершенно пал духом, отказывался идти обедать к Пассфилям и рвался домой. Внезапно он почувствовал острый приступ тоски по матери, как чувствовал ее, будучи маленьким мальчиком, когда его постигала какая-нибудь беда в ее отсутствие. Он отчаянно затосковал, ему захотелось прижаться к ней, почувствовать ее ответную ласку. Старая любовь к матери вспыхнула в нем с новой силой! Вернулась и любовь к сестре, к милому домашнему очагу!

Когда они пришли в гостиницу, чтобы переодеться к обеду (Додор просил их появиться в самых элегантных вечерних костюмах, чтобы произвести должное впечатление на его будущую тещу), Маленький Билли заупрямился, не поддаваясь никаким уговорам. Только обещание Таффи сопровождать его назавтра в Девоншир и погостить у него некоторое время заставило его согласиться пойти к Пассфилям.

Могучий Таффи жил своими привязанностями — их было у него немного — Лэрд, Трильби и Маленький Билли. Трильби была вне досягаемости, — Лэрд был совершенно самостоятелен и достаточно крепко стоял на ногах, чтобы обходиться без посторонней помощи, поэтому всю свою потребность любить и покровительствовать Таффи сосредоточил на Маленьком Билли. Побуждаемый каким-то инстинктивным отеческим чувством, он готов был взвалить себе на плечи любой груз ответственности и заботы о нем.

Прежде всего, Билли без всяких усилий и лучше, чем кто-либо другой на свете, делал то, что так хотелось бы делать самому Таффи, но чего он не мог; это преисполняло Таффи постоянным чувством восхищения и преклонения перед Маленьким Билли, выразить которые он не сумел бы никакими словами.

Кроме того, его друг был маленького роста, слабого здоровья и совершенно не умел владеть собой. Но главное, был великодушен и внимателен к людям, совершенно лишен эгоизма и гордыни, с чистой, как горный хрусталь, душой. Он обладал даром увлекательной и остроумной речи и был неподдельно искренен; даже самое его молчание никого не тяготило, настолько всякий был уверен в нем, в чистоте его помыслов. Вот почему едва ли существовала жертва, большая или малая, которую с готовностью и радостью не принес бы Большой Таффи для Маленького Билли. С другой стороны, у Таффи глубоко под поверхностным слоем вспыльчивости, беспокойства по пустякам и наивным тщеславием силача таилось огромное терпение, подлинная скромность, смелость суждения, честность, прямота и сердечность — качества, делавшие его настоящим человеком, которому во всем можно довериться и на которого всегда можно положиться. А его мужественная, красивая внешность, высокий рост, небольшая круглая голова, посаженная на широкой шее и мощных плечах гладиатора, крепкие мышцы и могучая грудная клетка, тонкая талия, точеные щиколотки ног и запястья рук, совершенная в своей атлетической законченности фигура, непринужденная, грациозная сила, благодаря которой он выглядел элегантно в любом костюме, — все это было непрерывным праздником для зоркого глаза художника. И затем он умел так важно, серьезно и мило закручивать кочергу вокруг своей шеи и разламывать ее пополам, и подбрасывать тяжести, и поднимать за ножку кресло одной рукой… и чего только он не умел!

Поэтому едва ли существовала жертва, большая или малая, которую бы не принял Маленький Билли от Большого Таффи, считая это совершенно естественным, как дань физической силы — силе духа.

Par nobile fratrum[31] — счастливая комбинация, прекрасное сочетание, залог крепкой и длительной дружбы.

На семейном банкете у господина Пассфиля было бы скучновато, если бы не присутствие неугомонного, как всегда, Додора. Еще больше оживлял общество Лэрд Боевой Петух, который был на высоте положения и превзошел самого себя в добродушии и эксцентричности по части грамматики и произношения французских слов. Господин Пассфиль был, по-своему, очень приятным человеком и обладал живым, игривым, склонным к шутке характером, часто встречающимся у преуспевающих французских буржуа средних лет, особенно если они не чванливы (иногда они и то и другое).

Мадам Пассфиль не имела склонности к шуткам. Аристократическое великолепие Таффи, романтическая меланхолия и изысканность Маленького Билли, их спокойная, полная достоинства вежливость произвели на нее сильное впечатление. Додора она величала не иначе, как «месье де Лафарс», хотя остальные члены семьи (и один или двое из приглашенных знакомых) всегда называли его просто Теодор. Официально он был известен под фамилией Риголо.

Когда мадам Пассфиль обращалась к нему или разговаривала с ним в подчеркнуто «аристократическом» тоне (это случалось неоднократно), Додор иронически подмигивал своим друзьям. Его, видимо, это чрезвычайно забавляло.

Мадемуазель Эрнестина, очевидно, была слишком влюблена, чтобы разговаривать, она не отрывала взгляда от Теодора, которого впервые увидела во фраке. Надо отдать ему справедливость, он выглядел в нем прекрасно, еще более по-герцогски, чем Зузу, а перспектива стать мадам де Лефарс, счастливой обладательницей столь блестящего супруга, как Додор, могла бы вскружить головку, куда более крепкую, чем у мадемуазель Эрнестины.

Ее нельзя было назвать красивой, но она была цветущей, хорошо сложенной, хорошо воспитанной, простодушной девушкой только что из закрытого пансиона — приветливая, кроткая, и, без сомнения, невинная, как дитя. Чувствовалось, что Додор поступил гораздо разумнее в отношении себя (и своего потомства), чем герцог Зузу. Славный Додор мог не бояться за продолжение рода.

После обеда мужчины и дамы покинули вместе столовую и перешли в нарядную гостиную, выходившую окнами на бульвар. Тут разрешалось курить и музицировать. Мадемуазель Эрнестина старательно сыграла на рояле «Монастырские колокола» (если не ошибаюсь, композитора Лефебюр-Вели), самую буржуазную из музыкальных пьес, мне известных.

Затем Додор мягким высоким тенором очень задушевно и искренне спел под добросовестный аккомпанемент своей будущей супруги несколько до приторности сентиментальных французских песенок (репертуар которых был у него неисчерпаем) к невыразимому восторгу всей своей будущей родни, растроганной до слез, и доставил огромное удовольствие Лэрду, ибо в самых патетических местах подмигивал ему, поднося палец к носу, как Ноэ Клейпол в «Оливере Твисте».

Разговор совершенно естественно и неизбежно перешел на интриговавшее всех новое чудо — Ла Свенгали. Наши друзья не сочли нужным открывать инкогнито «Великой Трильби», понимая, что вскоре это перестанет быть секретом.

И действительно, не прошло и недели, как все газеты были полны только этой сенсацией.

Мадам Свенгали — «Великая Трильби» — была единственной дочерью почтенного преподобного сэра лорда О'Фиррэл. Она бежала из дремучих лесов и пустынных болот Шотландии в Латинский квартал Парижа, чтобы вести легкую и привольную жизнь артистки — жизнь богемы! Она была с головы до ног настоящей Афродитой Анадиоменой.

Белая как снег, она обладала пламенной, как вулкан, душой.

Слепок с ее ноги можно приобрести на улице Сурисьер Сен-Дени у Бручиани (он нажил себе на этом огромное состояние).

Энгр нарисовал ее левую ногу на стене студии, находящейся на площади св. Анатоля, покровителя искусств, а какой-то эксцентричный шотландец милорд (граф Пенкок) купил дом, где был этаж, где помещалась студия, где на стене была нарисована ее нога. Он велел разрушить весь этот дом, дабы поместить кусок стены в раму, застеклить и отправить в свой фамильный замок в Эдинбурге.

(К сожалению, это совершенно не соответствовало действительности. Желание Лэрда не могло осуществиться; стена была из камня. Поэтому Лорд граф Пенкок — так исказила мадам Винар прозвище Сэнди — должен был отказаться от своей покупки.)

На следующее утро наши друзья стали готовиться к отъезду; даже Лэрд пресытился Парижем и жаждал вернуться к работе над своей картиной под названием «Харакири в йокагаме». (Он никогда не бывал в Японии, как и никто другой в те давние времена.)

Они только что позавтракали у себя в отеле и сидели в зимнем саду на террасе, где, как всегда, была масса народу.

Маленький Билли отправился в почтовую контору при гостинице, чтобы послать матери телеграмму. И надо же было, чтобы там; за маленьким столиком в углу, сидел, читая письма, сам Свенгали! Кроме него и двух служащих, в помещении не было ни души.

Свенгали поднял глаза, взгляды их встретились.

Маленький Билли, взволнованный встречей, растерялся и протянул было руку, чтобы поздороваться, но лицо Свенгали выражало такую ненависть, что он опустил ее.

Свенгали вскочил, схватил свои письма, направился к выходу и, проходя мимо Билли, назвал его «проклятой собакой» и демонстративно плюнул ему в лицо.

На мгновенье Маленький Билли оцепенел; затем он ринулся за Свенгали и настиг его у мраморной лестницы. Он бросился на него и сбил с него шляпу. Свенгали выронил письма, круто повернулся и ударил Билли по лицу, раскровянив ему рот. Охваченный бешеной яростью, Маленький Билли сыпал удары направо и налево, но не достигал цели, так как Свенгали был более шести футов ростом.

В одну минуту вокруг них образовалась толпа во главе с величественным старцем в черном камзоле, который стал громко взывать:

— Скорее! Скорее комиссара полиции! — Крик его разнесся по всему двору.

Таффи увидел драку, вскочил из-за стола и с криком; «Браво, малыш!» — пробился сквозь толпу. Задыхающийся, окровавленный, весь в испарине, Билли сказал запинаясь:

— Он плюнул мне в лицо, Таффи, будь он проклят! Я ничего не успел ему сказать, ни слова, клянусь!

Свенгали, не подозревавший о присутствии Таффи, узнал его и побледнел.

Вытянув правую руку в лайковой перчатке, Таффи схватил Свенгали за нос и едва не оторвал его, несмотря на то, что Свенгали вцепился ему в руку, а затем размахнулся и дал ему пощечину, а пощечина от Таффи (даже когда он дурачился), по свидетельству лиц весьма сведущих, дело нешуточное: сыплются искры из глаз, может привидеться невесть что!

Свенгали задохнулся от ярости и не мог вымолвить ни слова. Наконец он произнес:

— Негодяй, презренный негодяй! Я вам пришлю своих секундантов!

— К вашим услугам, — отвечал Таффи и, вытащив свои визитные карточки, подал ему одну из них с церемонной вежливостью, соблюдая чисто французский стиль. Он добавил: — Завтра в полдень я покидаю Париж. Если до этого часа я не получу от вас известий — вот мой лондонский адрес. Очень сожалею, но вам действительно не следовало плеваться, это, как вы сами понимаете, не принято. По первому вашему зову я явлюсь, даже если буду на краю света!

— Отлично, отлично, — сказал старый джентльмен с военной выправкой, стоявший рядом с Таффи, и в свою очередь подал тому визитную карточку на случай, если б таковая понадобилась. Он, казалось, был в восторге от всей этой сцены — в самом деле, было очень приятно наблюдать со стороны, с какой пластичной и ритмичной внезапностью свершил наш добрый Таффи свой молниеносный акт возмездия за попранную справедливость; ни спешки, ни суеты, ни волнения, ни одного лишнего жеста, ни одной неэстетичной линии — короче говоря, это была сама поэзия насилия, и это, пожалуй, единственное, что его оправдывало.

Хорошо ли, плохо ли, но такова была боевая хватка, отпущенная Таффи матерью-природой, дар, никогда не изменявший ему в случае необходимости.

Когда комиссар полиции прибыл на место происшествия, скандал уже закончился. Свенгали уехал в экипаже, а Таффи предоставил себя в распоряжение комиссара.

Они прошли в отделение почты и телеграфа, сопровождаемые старым воинственным джентльменом, мажордомом в бархатном камзоле и двумя конторщиками — очевидцами первоначального оскорбления. От Таффи и его друзей в настоящий момент требовалось только сообщить «свои имена, фамилии, титулы, чины, адреса, национальность, занятия» и т. д.

— Дело будет улажено в другом месте и по-другому, — многозначительно промолвил воинственный джентльмен, он же генерал в отставке, граф де ла Тур о Лу.

Таким образом, все кончилось очень просто, и весь день в голубых глазах Таффи, которые легко загорались гневом, вспыхивал свирепый, победоносный огонек.

Конечно, у него не было желания оскорбить супруга Трильби или намерения нанести ему серьезные телесные повреждения, но он был очень доволен тем, что ему удалось проучить Свенгали.

Мысль о том, что Свенгали в свою очередь может причинить ему какой-то вред, никогда не приходила Таффи в голову. Кроме того, он не верил, что Свенгали ринется в бой, — и он не ошибся.

Весь день он весело вспоминал о происшедшем, пока его не охватило раздумье и не принесло с собой угрызений совести и чувства глубокого сожаления, так как по существу Таффи был самым мирным из всех, кто под влиянием вспышки гнева способен хватить кулаком своего ближнего. Увы, при виде окровавленного Билли (пострадавшего от руки неравного противника) в Таффи проснулись первобытные инстинкты.

Запроса об именах и адресах секундантов Таффи от Свенгали не поступило, поэтому Додора и Зузу (не говоря уже о воинственном генерале графе Туралура, как называл его Лэрд) не пригласили присутствовать на дуэли, и наши три мушкетера вернулись в Лондон с незапятнанными кровью руками, живыми и невредимыми, чувствуя полное отвращение к Парижу.

Маленький Билли до самого рождества прожил в Девоншире с матерью и сестрой. Таффи жил там же, в сельской гостинице.

После того как вечером, в день их приезда, усталый и измученный Билли отправился спать, Таффи подробно рассказал миссис Багот о Ла Свенгали, не скрывая, что, по всей вероятности, это Трильби.

— Господи боже мой! — вскричала бедная миссис Багот. — Как! Та самая новая певица, которая скоро должна сюда приехать! Сегодня о ней статья в «Таймсе»! Ее называют чудом, пишут, что она не имеет себе равных. Разумеется, это не может быть мисс О'Фиррэл, которую я видела в Париже!

— Как это ни удивительно, я убежден в этом, как и Билли. Однако Мак-Аллистер считает, что это не Трильби.

— О, какое несчастье! Вот почему мой бедный мальчик выглядит таким больным и удрученным! Все опять вернулось. Но разве, когда вы с ней были знакомы в Париже, она умела петь?

— Она не могла взять ни одной правильной ноты, ее попытки спеть что-нибудь были смехотворны.

— Она все так же красива?

— О да, тут уж двух мнений быть не может: она стала еще красивее!

— Я помню, меня поразило, какой у нее чудесный голос. А ее пение — оно в самом деле необыкновенно?

— Необыкновенно? Да! Ничего подобного я в жизни не слышал. Я и не предполагал, что можно так петь. Гризи, Альбони, Патти — ничто по сравнению с ней!

— Бог мой! Она, должно быть, неотразима! Странно, что вы не влюблены в нее. Как ужасны эти сирены, разрушающие семейные очаги!

— Не забудьте, миссис Багот, — достаточно было одного вашего слова, чтобы она рассталась с Билли, а ведь она очень сильно его любила. Нет, она не сирена!

— Да, да, конечно! Правда, она хорошо себя вела, она исполнила свой долг, я не могу этого отрицать, но… Прошу вас, постарайтесь простить меня, мистер Уинн, хотя я… я не могу простить ей… эта страшная болезнь бедного Билли… такое тяжелое время в Париже…

Тут миссис Багот расплакалась, и Таффи простил.

— О мистер Уинн, будем надеяться, что тут какая-то ошибка, это просто кто-то очень похожий на нее! Боже мой, она приедет после рождества на гастроли в Лондон! Увлечение моего бедного мальчика только возрастет! Что мне делать, что мне делать?

— Но у нее есть муж. Увлечение Билли пройдет, как только он по-настоящему осознает этот серьезнейший факт. Кроме того, при встрече на Елисейских полях она сделала вид, что не узнает его, а на другой день у ее супруга была стычка с Билли в гостинице, они подрались. Я полагаю, это едва ли будет способствовать дальнейшему их сближению.

— Ах, мистер Уинн! Мой сын подрался с человеком, в жену которого он влюблен! Боже милостивый!

— Не беспокойтесь, он поступил правильно — этот человек грубо его оскорбил. Билли держался настоящим молодцом и вышел из драки победителем. Никаких последствий не было. Я был очевидцем.

— О мистер Уинн, и вы не вмешались?

— Ну конечно, вмешался — все вмешались! Все происходило по всем правилам, уверяю вас. Ни одну из сторон не покалечили, никто никого не вызвал на дуэль, не было ни пистолетов, ни шпаг, и тому подобного.

— Благодарение создателю!

Через неделю-две Билли как будто пришел в себя. Он, делал бесконечные этюды моря, скал, утесов. Таффи, очень довольный своей жизнью, не отставал от него и тоже писал. Билли и священник забыли старую распрю и помирились. Пастор был очень любезен также и с Таффи (с двоюродным братом которого, сэром Оскаром Уинном, он учился когда-то в колледже) и пользовался всякой возможностью, чтобы проявить внимание и гостеприимство. Дочь его в это время была в Алжире.

«Знать и дворянство» всей округи, включая «бедную, дорогую маркизу» (один из сыновей которой служил когда-то в одном полку с Таффи), держались также очень гостеприимно и любезно с обоими художниками. Таффи занимался спортом сколько душе было угодно и пользовался чрезвычайной популярностью. В общем, они прекрасно провели время до рождества, и сам праздник прошел для них очень приятно, хотя никакого особенного веселья не было.

После рождества Маленький Билли настоял на своем отъезде в Лондон, где намеревался писать новую картину для Королевской академии. Таффи уехал вместе с ним. В доме Баготов воцарилась скука, а в материнском сердце хозяйки дома — тревога и беспокойство.

И все окрестные жители, как знатные, так и незнатные, от титулованных особ до простых рыбаков, включая их жен и детей, чувствовали отсутствие двух художников, дружески ко всем расположенных и рисовавших такие прекрасные этюды этого прекрасного побережья.

Ла Свенгали прибыла в Лондон. Ее имя у всех на устах. Ее фотографии выставлены во всех витринах. На следующей неделе она выступит в сольном концерте. Она должна была петь раньше, но ввиду ссоры во время репетиции между Свенгали и его первым скрипачом, очень важной персоной, концерт пришлось отложить.

На Риджент-стрит, у окон Стереоскопического общества, как всегда, стоит толпа, только народу гораздо больше, чем обычно, — все глазеют на Ла Свенгали в фотоснимках всех образцов, видов и размеров. Она очень красива — это не подлежит никакому сомнению, и выражение ее лица прелестно: нежное, ласковое, грустное. У нее столь царственный вид, что, кажется, королевская корона ей подошла бы гораздо больше, чем маленькая золотая диадема, усыпанная брильянтами. Один из фотографов изобразил ее в классическом одеянии; левая нога покоится на скамеечке, своей позой она напоминает Венеру Милосскую, только руки заложены за спину; обнаженная нога обута в греческую сандалию и выглядит такой изящной, точеной и очаровательной, так пластична форма и линия гибких пальцев (большой слегка отклонен в сторону и не соприкасается со своим соседом, который и длиннее, и тоньше, и высокомернее), что эту фотографию берут нарасхват.

И человек маленького роста, насилу пробравшийся со своими двумя высокими друзьями к окну витрины, обращается к одному из них:

— Посмотрите, Сэнди, посмотрите на ногу! Неужели вы все еще сомневаетесь?

— О да, это ступня Трильби, совершенно точно! — говорит Сэнди. Они входят в магазин и покупают фотографии в большом количестве.

Насколько мне удалось узнать, ссора между Свенгали и его первым скрипачом произошла в театре Друри-Лэйн во время репетиции.

Говорили, что с 15 октября, то есть с того дня, когда Таффи в Париже дал ему пощечину, Свенгали не мог прийти в себя. Он стал еще более вспыльчив и раздражителен, особенно с женой (если она действительно была его женой). По-видимому, у него были серьезные основания страстно ненавидеть Маленького Билли.

Свенгали не видел его пять лет, с того самого дня, когда в мастерской на площади св. Анатоля праздновали рождество и они дрались на кулачках. Но не это было причиной его ненависти. При виде Маленького Билли на площади Согласия, наблюдавшего за процессией «всего Парижа», Свенгали сразу узнал его и пришел в ярость: он сделал вид, что не узнает его, и заставил свою жену сделать то же самое.

На следующее утро он встретил его случайно в гостинице. Билли выглядел маленьким, беспомощным и растерянным, причем был совершенно один, и Свенгали, в жилах которого текла древняя восточная кровь, не смог побороть в себе искушения плюнуть ему в лицо, коли уж нельзя было задушить его насмерть!

В ту же минуту он пожалел а содеянной глупости. Билли ринулся за ним, поднял скандал, стал драться, на что Свенгали ответил ударом и раскровянил ему лицо; и вдруг, совершенно внезапно и неожиданно, на сцене появился страшный no прежним воспоминаниям проклятый великан англичанин, бешеный бык, тупоголовая дубина с военной выправкой, всем своим видом напоминавший Свенгали о жестоких и высокомерных, бряцающих саблями и звякающих шпорами аристократах его страны, грубых хамах, которые всегда относились к евреям, как к низшей расе. Равнодушный к страданиям других, этот избалованный, впечатлительный музыкант чрезвычайно остро реагировал на все, что касалось его личности. Сплошной клубок нервов, он был особенно чувствителен к физической боли и к грубому обращению, но отнюдь не был храбрецом. Суровый, гневный взгляд ненавистного шотландца сразу отрезвил его. Пережитое унижение и тяжелый наотмашь удар по лицу настолько потрясли Свенгали, что он навсегда потерял душевное равновесие.

Он беспрестанно, днем и ночью думал об этом; его преследовали кошмары; во сне он переживал все заново и просыпался от ужаса, ярости и стыда. Он не мог больше спать спокойно.

Кроме того, хотя он выглядел младше своего возраста, на самом деле ему было за пятьдесят; здоровье его было надломлено, вся жизнь его прошла в долгой, изнурительной борьбе за существование.

Свенгали испытывал к своей жене, рабыне и ученице, безумную, ревнивую любовь — неиссякаемый источник терзаний для него, — ибо в ее сердце неизгладимо запечатлелся никогда не меркнувший образ маленького английского художника, и она не делала из этого секрета… В ее сердце, обладать которым он хотел один, безраздельно!

Джеко разлюбил своего учителя. Вся сила преданности Джеко устремилась к рабыне и ученице Свенгали, он обожал ее пылко и бескорыстно. Единственная живая душа, которой Свенгали доверял, его старая родственница, и та любила его ученицу не менее, чем его — своего хозяина.

На репетиции в Друри-Лэйн произошло следующее. Мадам Свенгали пела под управлением своего мужа. Oн неоднократно прерывал ее, раздраженно и незаслуженно бранил и заявил, что она поет фальшиво, «как проклятая кошка». Это было совершеннейшей неправдой? Она чудесно спела: «Родина, любимая родина!»

В конце концов он с силой ударил ее по рукам своей дирижерской палочкой, и она упала перед ним на колени, плача и умоляя:

— О Свенгали! не бейте меня, мой друг, я делаю все, что в моих силах!

И тут Джеко внезапно вскочил, бросился к Свенгали и нанес ему удар в шею около ключицы; в его руках блеснул окровавленный нож, из шеи Свенгали брызнула струя крови, при виде которой он потерял сознание; мадам Свенгали положила его голову к себе на колени и сидела с ошеломленным видом, как бы очнувшись от глубокого сна.

Джеко обезоружили; Свенгали пришел в себя после обморока, его отвезли домой, но за полицией не послали; дело затушили, чтобы избежать огласки. Все же первое выступление Ла Свенгали, к великому огорчению месье Икс, пришлось отложить на целую неделю, так как Свенгали не разрешал жене петь в свое отсутствие и вообще не разлучался с ней ни на минуту требуя, чтобы она непрестанно была подле него.

Рана была легкой. Доктор, лечивший Свенгали, говорил, что жена его производит впечатление слабоумной; без сомнения, она потеряла голову от горя и волнения, но ни на минуту она не отходит от изголовья своего мужа и прислуживает ему преданно и послушно.

Наконец наступил вечер первого концерта. Доктор разрешил Свенгали присутствовать на выступлении его жены, но категорически запретил ему дирижировать. Огорчение и тревога Свенгали были столь велики, что он перестал владеть собой и неистовствовал, как безумный; месье Икс чувствовал себя тоже весьма неважно.

Месье Икс провел все репетиции с оркестром, пока болел Свенгали. Это была приятная работа, так как оркестр был так вымуштрован и так сыгран, что мог бы обойтись совсем без дирижера, тем более что репетировали вещи, уже много раз исполнявшиеся (большинство из них служило аккомпанементом к пению Ла Свенгали). У нее был обширнейший репертуар, и ее муж тщательно и превосходно оркестровал его.

В этот вечер все было устроено так, чтобы Свенгали мог сидеть в ложе один, прямо напротив сцены, где в центре должна была стоять его жена и откуда она хорошо могла его видеть. Между ним, дирижером месье Икс и оркестром был выработан код, состоящий из простых сигналов, чтобы в случае какой-нибудь заминки или неполадки Свенгали сразу мог прийти на помощь. Накануне выступления была устроена пробная репетиция в присутствии Свенгали, который сидел в ложе; репетиция прошла превосходно, Ла Свенгали пела изумительно при пустом зрительном зале.

В понедельник вечером, казалось, все идет гладко. Зал был набит битком, так что трудно было дышать. Пустовала одна средняя ложа бельэтажа. Это был неслыханно дорогой концерт, даже кресла задних рядов стоили целую гинею! (Концертный сезон должен был начаться через неделю.)

В центре партера сидели Лэрд, Таффи и Маленький Билли. Оркестранты начали рассаживаться на свои места и настраивать инструменты. Взоры всех присутствующих беспрестанно обращались к пустующей ложе, всех интересовало, для какой коронованной особы она предназначена.

Месье Икс, встреченный бурными аплодисментами, стал за пюпитр и поклонился публике, поглядывая на пустую ложу. Затем он постучал палочкой по пюпитру, взмахнул — оркестр исполнил венгерский танец и имел огромный успех. Затем наступила небольшая пауза, вызвавшая некоторое нетерпение на галерке. Мистер Икс вдруг исчез.

Таффи встал спиной к оркестру и оглядел зрительный зал.

Кто-то вошел в пустую ложу, подошел к барьеру и на минуту остановился, разглядывая публику. Высокий человек с мертвенно-бледным лицом, чернобородый, с длинными волосами.

Это был Свенгали.

Он увидел Таффи, взгляды их встретились, и Таффи сказал:

— Боже милостивый! Смотрите! Смотрите!

Билли и Лэрд поднялись и тоже стали смотреть на ложу.

Какое-то мгновение Свенгали, не отрываясь, глядел на них. Выражение его лица было столь ужасно, удивление, ярость, страх так ясно отобразились на нем, что оно производило устрашающее впечатление. Затем он сел, продолжая пристально смотреть на Таффи, закатив глаза и оскалив зубы в какой-то судорожной усмешке, полной ненависти.

Вдруг в зале грянул гром аплодисментов, и Таффи, Билли и Лэрд увидели Трильби — месье Икс вел ее через сцену к рампе. На губах у нее блуждала отсутствующая улыбка, глаза с тревогой глядели в ложу прямо на Свенгали.

Она кланялась направо и налево, так же, как на концерте в Париже.

Оркестр сыграл вступление к «Бен Болту», которым, как было объявлено, она начинала свою программу.

Трильби продолжала смотреть на ложу, но не пела; оркестр трижды повторил вступление. Послышался приглушенный встревоженный шепот месье Икс:

— Пойте же, мадам, ради бога! Начинайте же, начинайте!

Она повернулась к нему с каким-то странным выражением лица и сказала:

— Петь? Почему вы хотите, чтобы я пела? И что я должна петь?

— «Бен Болта»! Пойте же!

— «Бен Болта»? Да, я знаю эту песню!

И оркестр снова сыграл вступление.

Она пыталась запеть, но пропустила такт. Тогда она повернулась к месье Икс и сказала:

— Какого черта вы требуете, чтобы я пела под адский грохот, который производят все эти проклятые музыканты?

— Боже мой, что с вами, мадам? — вскричал месье Икс.

— А то, что я предпочитаю петь без этой музыки! Я предпочитаю петь одна!

Оркестр замолк. Зал был охвачен неописуемым удивлением.

Она осмотрелась, опустила глаза и расправила свое платье. Затем поглядела на люстру с нежной, сентиментальной улыбкой и запела:

Ты помнишь Алису, мой старый Бен Болт,

И темные волны кудрей…

Не успела она пропеть эти слова, как публика пришла в волнение, с галерки послышались крики, смех, улюлюканье, свистки.

Она замолкла, грозно, как львица, поглядела на всех и вскричала:

— Да что это с вами? Чего вы! Уж не думаете ли, что я вас испугалась? — И вдруг неожиданно: — Да вы, кажется, англичане? Отчего же вы так шумите? И зачем вы привели меня сюда? Что я вам сделала, хотелось бы мне знать?

Когда она заговорила, глубина и великолепие ее голоса показались столь необычными, интонация столь трогательно женственной, и так властно и негодующе прозвучали ее вопросы, что шум на минуту стих.

Казалось, это голос существа из какого-то иного мира, голос оскорбленной дочери особой расы, более благородной, чем наша; голос, который никогда не смог бы издать ни единого фальшивого звука.

С галерки послышался возглас:

— Э, да вы, значит, англичанка? Почему вы не поете как полагается? Голоса-то у вас, слава богу, для этого достаточно! Чего же вы фальшивите?

— Фальшивлю? — вскричала Трильби. — Я вовсе не хотела петь, это он меня попросил — этот французский джентльмен в белом жилете! Я больше не спою ни ноты.

— Вот как! Вы больше не споете! Тогда давайте нам деньги обратно, или мы заговорим по-другому!

Поднялся оглушительный шум, делалось нечто невообразимое.

Месье Икс вопил на весь театр:

— Свенгали, Свенгали, что же это такое! Что с вашей женой?.. Она сошла с ума!

Действительно, когда она попыталась спеть «Бен Болта», она спела его так, как когда-то в Латинском квартале в Париже, — жалкая пародия на пение!

— Свенгали! Свенгали! — визжал бедный месье Икс, обращаясь к центральной ложе, откуда безучастно, с сардонической, дьявольской улыбкой, как воплощение ненависти и торжествующей мести, на него смотрел Свенгали, как бы говоря:

— На этот раз я смеюсь последний!

Взоры Таффи, Лэрда, Билли, всего зала были прикованы к нему. Ла Свенгали была забыта.

Она стояла на сцене, оглядывая всех и вся вокруг себя, люстру, месье Икс, Свенгали в ложе, публику в партере и на галерке, и тихо улыбалась, как будто неожиданное зрелище развлекало и радовало ее.

— Свенгали! Свенгали! Свенгали!

Весь зал оглушительно выкрикивал; его имя. Месье Икс увел мадам Свенгали со сцены, а ужасная фигура в ложе не двигалась с места, как бы наблюдая с той же дьявольской усмешкой на губах, как удаляется его жена. Все взоры были прикованы к нему.

В ложу вошел месье Икс в сопровождении полисмена и еще двух или трех мужчин, один из которых был во фраке. Он быстро задернул занавес ложи, а через две-три минуты появился на авансцене вместе с господином во фраке. Бледный как смерть, месье Икс попросил публику не шуметь, а господин во фраке объявил, что произошло несчастье: знаменитый Свенгали внезапно скончался — от апоплексического удара или разрыва сердца; его жена, заметив со своего места что-то неладное с мужем, очевидно лишилась рассудка, чем и объясняется ее необыкновенно странное поведение.

Он добавил, что у выхода публике будут возвращены деньги за билеты, и просил всех разойтись спокойно.

Таффи с друзьями стал протискиваться к двери, ведущей за кулисы. Лэрд больше не сомневался в подлинности Трильби — это была она, и никто другой.

Таффи стучал в дверь, пока ее не открыли, и подал свою визитную карточку капельдинеру со словами, что они старые друзья мадам Свенгали и должны ее немедленно видеть.

Капельдинер не хотел его впускать и попытался захлопнуть дверь, но Таффи оттолкнул его, пропустил вперед своих друзей и вошел сам. Он запер дверь за собой, чтобы за ними не ворвалась толпа, и категорически потребовал, чтобы его немедленно провели к месье Икс. Высокий рост Таффи, его осанка и прекрасно сшитый костюм заставили капельдинера уступить, и он повел их к месье Икс.

Они прошли мимо комнаты, через открытую дверь которой увидели распростертого на столе, полураздетого человека, — над ним склонились какие-то люди, по всей вероятности врачи.

Так в последний раз они увидели Свенгали.

Их подвели к другой двери, из которой вышел месье Икс. Таффи объяснил ему, кто они такие, после чего их впустили.

В кресле у камина сидела Ла Свенгали. Вокруг нее, жестикулируя и перебрасываясь словами по-немецки, по-польски и по-еврейски, стояли музыканты из оркестра. Джеко на коленях перед Трильби растирал ей руки и ноги, стараясь их согреть. Казалось, она ничего не видит и не слышит.

При виде Таффи она вскочила и бросилась к нему навстречу со словами:

— Таффи, дорогой мой! О Таффи! Я ничего не понимаю! Где я? Как давно мы не виделись!

Затем взгляд Трильби упал на Лэрда, она поцеловала его и вдруг узнала Маленького Билли.

Она долго смотрела на него с изумлением и молча протянула ему руку.

— Как вы бледны! И как вы изменились — у вас теперь усы! Но что случилось? Почему вы в черных костюмах с белыми галстуками, как будто собрались на похороны? Где Свенгали? Я хочу домой!

— Куда? То есть что вы называете домом? Я хочу сказать, где ваш дом? — спросил Таффи.

— Отель «Нормандия», в Хеймаркет. Вас туда отвезут, мадам, — сказал месье Икс.

— Да, да, это там! — отозвалась Трильби. — Отель «Нормандия»… но Свенгали — где же он?

— Увы, мадам, он очень болен.

— Болен? Чем? Как забавно вы выглядите с усами, Билли! Дорогой, дорогой Маленький Билли! Как вы бледны, как ужасно вы бледны! Разве вы тоже болеете? О, надеюсь, что нет. Вы представить себе не можете, как я рада видеть вас снова! Хотя я обещала вашей матери никогда, никогда больше не встречаться с вами! Как вы поживаете, дорогой Билли?

Месье Икс, казалось, совсем потерял голову. В сильнейшем возбуждении он беспрестанно то вбегал, то выбегал из комнаты. Оркестранты, перебивая друг друга, пытались на непонятном французском языке объясняться с Таффи. Джеко куда-то исчез. Вокруг творилось что-то невообразимое — топот, суматоха, крики толпы, шум, доносящийся с улицы, какие-то растерянные люди, служители театра, полисмены, пожарные — кого только здесь не было!

Наконец Билли, героически владевший собой, предложил Трильби покинуть с ними театр и поехать к нему на квартиру. Таффи признал, что это наилучший выход из создавшегося положения, и обратился к месье Икс, который, убедившись, что три приятеля — старые друзья мадам Свенгали и вполне порядочные люди, с радостью согласился на это предложение, освобождавшее его от дальнейших забот о ней.

Маленький Билли и Таффи поспешили на Фицрой-сквер, чтобы предупредить хозяйку квартиры, которая сначала была очень раздосадована такой новостью. Но ей разъяснили, что другого выхода нет. Ей рассказали, что у мадам Свенгали, величайшей певицы в Европе и старинного друга ее жильца, внезапно, от горя вследствие трагической смерти супруга, помрачился рассудок и что, во всяком случае, эту ночь несчастная женщина должна провести в квартире Билли, а он переночует в гостинице. Ее уверили, что к больной немедленно вызовут сиделку, а сама больная смирна, как овечка, и, возможно, к утру, после ночного отдыха, придет в себя. Тут же послали за доктором, а затем прибыла Трильби в сопровождении Лэрда. Ее внешность и роскошные соболя произвели такое впечатление на миссис Годвин — квартирную хозяйку Билли, — что, фигурально выражаясь, она чуть не преклонила перед ней колена. Затем Таффи, Лэрд и Билли отправились по делам: один за ночной сиделкой, другой за Джеко, а третий за кое-какими вещами Трильби в отель «Нормандия» и за ее горничной.

Оказалось, что горничная (старая еврейка, родственница Свенгали), обезумев от горя при известии о смерти своего хозяина, побежала в театр, а Джеко арестован. Дело принимало скверный оборот. Друзья сделали все, что было в их силах. Они провели на ногах почти всю ночь.

Так закончилось выступление Ла Свенгали в Лондоне.

Автор книги не присутствовал лично при этом чрезвычайном происшествии, поэтому описывает его на основании, с одной стороны, разных слухов и частной информации, а с другой, — газетных репортажей. Его рассказ, безусловно, весьма неполон и несовершенен.

Если эти страницы попадутся на глаза человеку, бывшему свидетелем печального исхода концерта и он найдет большие неточности и погрешности в неприукрашенном изложении сего, автор почтет себя глубоко обязанным за всякое исправление или дополнение, — оно будет учтено и с благодарностью внесено в последующие издания. Их будет, без сомнения, множество, этих изданий, ввиду огромного интереса, проявляемого к Ла Свенгали даже теми, кто никогда ее не видел и не слышал (а такие есть). К тому же автор случайно располагает интереснейшими данными и личными воспоминаниями для составления ее краткой биографии — более чем кто-либо другой из поныне живущих, за исключением, конечно, Таффи и Лэрда. Им он обязан сведениями, которые, возможно, представляют из себя серьезную историческую ценность для тех, кто изучает данный период времени.

Маленький Билли ночевал у Таффи, на улице Джермин. На следующее утро друзья отправились на Фицрой-сквер.

Трильби с трогательной радостью приветствовала их. Она была в черном, просто и скромно одетая; сундуки ее уже прибыли из гостиницы. При ней была больничная сиделка, и от нее только что ушел доктор. Он сказал на прощанье, что болезнь ее является следствием сильного нервного потрясения, — диагноз, к которому нельзя было придраться.

Казалось, рассудок все не возвращался к ней, она совершенно не отдавала себе отчета в своем положении.

— Ах! Если б вы знали, что это значит для меня — вновь увидеть вас, всех трех! Для этого стоило жить на свете! Я об этом и мечтать не смела! Трое милых англичан — мои дорогие старые друзья! Ах, как я счастлива — я просто блаженствую! Неужели я еще не забыла английский язык!

Голос ее был так мягок, нежен и тих, что бесхитростная речь ее звучала, как прекрасная песня. Она, как в старину, оглядывала их ласковым взором, каждого в отдельности, с глазами, полными слез. Трильби казалась больной, слабой, изнуренной; она не выпускала руку Лэрда из своей.

— Что случилось со Свенгали? Он, наверное, умер!

Оторопев, они посмотрели друг на друга.

— Ах, он умер! Я вижу это по вашим лицам. От разрыва сердца. Как жаль! О, мне очень, очень его жаль! Он всегда ко мне хорошо относился, бедный Свенгали!

— Да. Он умер, — сказал Таффи.

— А Джеко, мой милый маленький Джеко — тоже умер? Я видела его вчера вечером, он согревал мне руки и ноги: где же мы были?

— Нет, Джеко не умер, но его на некоторое время задержали: он ударил Свенгали, как вы знаете, ведь вы присутствовали при этом.

— Я? Нет! Я никогда ничего подобного не видела. Но мне снилось что-то в этом роде. Джеко с ножом в руке и окровавленный Свенгали на полу. Это было как раз перед болезнью Свенгали. Он поранил себе шею ржавым гвоздем, так он мне сказал. Как это могло случиться? Но если это сделал Джеко, конечно это было нехорошо с его стороны. Они были такими друзьями! Почему он это сделал?

— Почему?.. Свенгали больно ударил вас по руке своей дирижерской палочкой во время репетиции и довел вас до слез. Вы помните?

— Ударил меня? На репетиции? Довел до слез? О чем вы толкуете, Таффи, милый? Свенгали пальцем никогда меня не тронул! Он всегда был сама нежность! И что же я могла репетировать?

— Песни, которые вы должны были исполнять вечером в театре.

— Исполнять в театре?! Я никогда не выступала ни в одном театре, не считая вчерашнего вечера, если это большое помещение было театром! Кажется, мое пение никому не понравилось! Я всячески постараюсь больше никогда не петь в театре. Как они кричали! И Свенгали в ложе смеялся надо мной. Почему меня повезли туда? И почему этот маленький смешной француз в белом жилете требовал, чтобы я пела? Я прекрасно понимаю, что пою не настолько хорошо, чтобы выступать в таком месте. Какую я сделала глупость! Все это кажется мне дурным сном. Но как и почему? Неужели мне это снилось?

— Ну, хорошо, но разве вы не помните, как вы пели в Париже — в зале Цирка Башибузуков, в Вене, в Санкт-Петербурге, в других местах?

— Что за ерунда, дорогой мой, вы меня с кем-то путаете! Я никогда нигде не пела! Я была и в Вене и в Санкт-Петербурге, только я никогда там не пела — боже упаси!

Она замолчала. Друзья беспомощно глядели на нее.

Маленький Билли спросил:

— Скажите, Трильби, почему вы сделали вид, что не узнаете меня, когда вы ехали с Свенгали в коляске и я поклонился вам на площади Согласия?

— Я никогда не ездила с Свенгали в коляске! Нам больше по карману были омнибусы! Вам все это приснилось, милый Билли, вы приняли за меня кого-то другого; а что касается того, будто я вас нарочно не узнала — да я бы скорее умерла, чем поступила так!

— Где вы останавливались со Свенгали в Париже?

— Право, я забыла. Мы были в Париже? О да, конечно, в отеле «Бертран», площадь Нотр Дам де Виктуар.

— Сколько времени вы пробыли со Свенгали?

— О, месяцы, может годы — я забыла. Я очень болела. Он вылечил меня.

— Вы болели? Чем?

— Ах, я чуть не помешалась от горя и головной боли и хотела покончить с собой, когда умер мой дорогой маленький Жанно в Вибрэе. Мне все казалось, что я была недостаточно внимательна к нему. Я совсем сошла с ума. Вы ведь помните, Таффи, вы написали мне туда через Анжель Буасс. Такое ласковое письмо! Я знаю его наизусть! И вы тоже, Сэнди, — она поцеловала его. — Удивляюсь, куда они делись, эти письма? У меня ничего своего нет на свете, даже ваших дорогих писем, даже писем Маленького Билли — а их было так много! Да! Свенгали тоже писал мне — он узнал от Анжели мой адрес… Когда умер Жанно, я решила, что должна либо покончить с жизнью, либо немедленно покинуть Вибрэй — уйти от всех. После его похорон я остригла волосы, достала костюм рабочего: брюки, рубашку и кепку, и пошла пешком в Париж, никому ничего не сказав. Я не хотела, чтобы кто-нибудь знал, особенно Свенгали, ведь он писал, что приедет туда за мной. Я хотела спрятаться в Париже. Когда я наконец дошла, было два часа ночи и у меня все болело, к тому же я потеряла все мои деньги — тридцать франков. Они выпали из дырявого кармана брюк. Кроме того, я поссорилась с — возчиком на рынке. Он думал, я мужчина, и ударил меня, поставил мне фонарь под глазом только за то, что я посмела погладить его лошадь и дала ей морковку, которую хотела съесть сама. Он был навеселе, по-моему. Я стояла и смотрела с моста на воду — около Морга — и хотела броситься в реку. Но Морг вызывал во мне такое отвращение, что у меня не хватило мужества! Свенгали всегда болтал о Морге и предсказывал, что я непременно туда попаду. Он обещал, что когда-нибудь придет посмотреть, как я буду лежать там, и мысль об этом была так нестерпима, что я не решалась. Я была какая-то отупевшая, ничего не соображала.

— Я пошла к Анжель, на улицу Келья святого Петрониля, постояла у дома — но так и не решилась дернуть за звонок… Пошла на площадь святого Анатоля. Долго глядела на окно вашей мастерской и думала о том, как там было уютно на большом диване у печки… Мне ужасно хотелось позвонить к мадам Винар, но я вспомнила, что в мастерской лежит больной Билли, а с ним его мать и сестра. Ведь Анжель мне написала об этом. Бедный Билли! Он лежал там и был очень болен!

Я все ходила по площади, а потом взад и вперед по улице Трех Разбойников. Снова пошла к реке — и опять у меня не хватило решимости утопиться. К тому же один полицейский заметил меня и все время шел за мной следом. Но самое смешное — ведь мы с ним были знакомы, а он меня совсем не узнал! Это был Селестин Бомоле, тот, что так напился на рождество. Неужели вы его не помните? Такой высокий, рябой!

— И вот до самого рассвета я все бродила по Парижу. Наконец совсем выбилась из сил — и побрела к Свенгали на улицу Тирлиар, но оказалось, он переехал на улицу Сен-Пэр; я пошла туда и застала его дома. Мне очень не хотелось идти к нему, но ничего другого не оставалось. Судьба, наверное! Он так обрадовался моему приходу, немедленно занялся моим лечением, принес кофе, хлеб, масло, я никогда ничего вкуснее не ела! Позаботился о бане для меня на улице Савонаролы — это было просто дивное удовольствие! — после чего я легла спать и проспала двое суток подряд! А когда проснулась, он сказал, что любит меня, никогда меня не оставит, будет всегда обо мне заботиться и, если я соглашусь уехать с ним, женится на мне. Он сказал, что посвятит мне всю свою жизнь. И снял для меня маленькую комнату рядом со своей.

В этой комнате я провела целую неделю, никуда не выходила и никого не видела. Я почти все время спала. У меня была сильная простуда.

Свенгали дал два концерта и заработал много денег. Мы с ним уехали в Германию, никому ничего не сказав.

— И он женился на вас?

— Конечно, нет. Он не мог, бедняга! У него была жена и трое ребят. Он утверждал, что это не его дети. Они живут в Эльберфельде, в Пруссии; там у его жены маленькая кондитерская. Он вел себя очень плохо по отношению к ним. Но не из-за меня! Он давно их бросил; все же он посылал им деньги, когда они у него заводились, — я заставляла его, мне было так ее жаль! Он часто рассказывал мне о жене — как она разговаривает и что делает, и показывал, как она одновременно молится и ест, держа в левой руке соленый огурец, а в правой рюмку с водкой — чтобы не терять времени. Я прямо покатывалась со смеху! Он ведь был таким балагуром, бедный Свенгали, любил пошутить! А потом к нам присоединились Джеко и Марта.

— Кто такая Марта?

— Его тетя. Она стряпала для нас и хозяйничала. Она сейчас сюда придет, я получила от нее записку из гостиницы. Как она его любила! Бедная Марта! Бедный Джеко! Что с ними станется без Свенгали?

— А на какие средства жил Свенгали?

— О! он играл в концертах, по-моему, что-то в этом роде.

— Вы когда-нибудь его слышали?

— Да, Марта иногда водила меня слушать его, в самом начале, когда мы стали жить вместе. Ему всегда очень аплодировали. Он великолепно играл на рояле. Все такого мнения.

— Он никогда не пытался учить вас петь?

— Что вы! Как можно! Он так смеялся, когда я пробовала петь, и Марта с Джеко тоже! Они умирали со смеху! Обычно я пела «Бен Болта». Они заставляли меня, чтобы позабавиться, а потом от души хохотали. Но я никогда не обижалась на них. Вы же сами знаете, меня никто пению не обучал!

— А не было ли у него какой-нибудь другой знакомой — другой женщины?

— Насколько я знаю, нет! Он всегда мне твердил, что и смотреть не может на других женщин, так он сильно привязан ко мне! Бедный Свенгали! (Слезы снова навернулись ей на глаза.) Он всегда был добр ко мне! Но я не могла его любить, как ему хотелось, — не могла! Даже мысль об этом была мне нестерпима! Я ведь когда-то ненавидела его, в Париже, в мастерской, разве вы не помните?

Он почти никогда не оставлял меня одну; в его отсутствие за мной приглядывала Марта — я всегда была слабой и больной; иногда я уставала до такой степени, что не могла двух шагов по комнате сделать. А все из-за моего трехдневного путешествия из Вибрэя в Париж. Я так и не оправилась после этого.

Я делала для Свенгали все, что было в моих силах, как дочь, коли я не могла быть ничем иным: штопала и чинила ему белье, ухаживала за ним, готовила для него вкусные французские блюда. Мне кажется, одно время он очень нуждался. Мы вечно кочевали с места на место. Но всегда и везде лучшее приберегалось для меня. Он настаивал на этом даже в ущерб самому себе.

Когда я отказывалась от еды, он выглядел таким несчастным, что мне приходилось заставлять себя есть.

Как только мне нездоровилось или что-нибудь у меня болело, он говорил: «Засни, моя голубка!» — и я тут же засыпала на несколько часов, а проснувшись, чувствовала себя невероятно утомленной! Он всегда был подле меня, на коленях, такой добрый, встревоженный!

И Марта с Джеко! Иногда приходилось вызывать врача, и я долго не могла подняться с постели.

Джеко завтракал и обедал с нами — вы не можете себе представить, что за человек этот бедный, милый Джеко, — сущий ангел! Но как ужасно, что он ударил Свенгали! Почему он это сделал? Свенгали обучил его всему, что он знает!

— И вы не были знакомы ни с какой другой женщиной?

— Нет, я помню, что с нами всегда была только Марта, и больше ни души!

— А то чудесное платье, в котором вы были прошлый вечер?

— Оно не мое. Оно лежит на постели в комнате наверху, и меховая шуба тоже. Они принадлежат Марте. У нее много таких красивых платьев — из атласа, бархата, парчи — и масса драгоценностей. Марта торгует ими и зарабатывает кучу денег.

Я часто примеряла ее вещи; они хорошо сидели на мне, ведь я высокая и худая. А бедный Свенгали, бывало, становился передо мной на колени и плакал; целовал мне руки и ноги, называл своей богиней и королевой, осыпал разными ласкательными именами, но я это ненавидела. Марта тоже, бывало, плакала. А потом он говорил: «А теперь усни, моя голубка!»

А когда я просыпалась, то усталость моя была настолько велика, что я засыпала снова. Но уже по своей собственной воле.

Он был очень терпелив со мной! Господи боже! Ведь я всегда была несчастной, беспомощной, бесполезной — камнем у него на шее!

Однажды, сонная, я, оказывается, отправилась гулять и проснулась на рыночной площади в Праге — вокруг собралась целая толпа, а бедный Свенгали с окровавленным лбом лежал без сознания на земле. Его сшибла лошадь, запряженная в повозку, так он сказал мне. Подле него лежала гитара. По-моему, они с Джеко где-то выступали, потому что в руках у Джеко была скрипка. Если бы его в тот день с нами не было, я уж и не знаю, что бы мы делали. Вы представить себе не можете, что за странные люди собрались вокруг нас — масса народу! Можно было подумать, что они никогда прежде не видели англичанку. Они почему-то так шумели и дарили мне разные вещи… некоторые падали на колени, целовали мне руки и край платья…

Он с неделю болел после этого, лежал в постели, а я ухаживала за ним, и он был мне так благодарен! Бедный Свенгали! Бог видит, как я ему благодарна за многое! Расскажите мне, как он умер? Надеюсь, он не очень страдал?

Друзья сказали ей, что он скончался скоропостижно, от разрыва сердца.

— Ах! Я предчувствовала, что это случится; у него больное сердце, он слишком много курил. Марта всегда очень за него беспокоилась.

Тут вошла Марта — полная, пожилая женщина с довольно грубыми, неодухотворенными чертами лица. По-видимому, она была потрясена смертью Свенгали и совершенно убита горем.

Трильби притянула ее к себе, обняла и расцеловала, сняла с нее капор и шаль, усадила в большое кресло и подставила под ноги скамеечку.

Марта говорила по-польски и немного по-немецки. Трильби тоже знала несколько немецких слов. С помощью их, а также пользуясь жестами, но главным образом благодаря длительному и близкому общению они прекрасно понимали друг друга. Марта, по-видимому, была хорошей, доброй женщиной, сердечно привязанной к Трильби, но она смертельно боялась трех англичан.

Для обеих женщин и сиделки принесли завтрак, и друзья покинули их, обещав зайти в течение дня.

Они были чрезвычайно озадачены; Лэрд склонялся к мысли, что где-то существует другая мадам Свенгали, настоящая, а Трильби просто подставное лицо — она невольная обманщица и, сама того не понимая, вводит в заблуждение других и заблуждается сама.

В ее глазах, как всегда, отражалась неподдельная искренность, правдой дышали все черты ее лица. Только правду, одну лишь правду мог произносить этот бархатный голос, который звучал так же безыскусственно, как голос дрозда или соловья, каким бы возмутительным ни показалось теперь это сравнение тем, кто проповедует искусственную методу постановки голоса с выдуманными законами и ограничениями. Благодаря длительным упражнениям и тренировке голос Трильби стал «чудом вселенной, сплошной усладой для слуха». Пусть даже ей больше не дано было петь, сама ее речь звучала как музыка; золотом были ее слова, а не молчание, что бы она ни произносила.

Очевидно, у нее был лишь один пункт помешательства — относительно ее пения. Во всем же остальном Трильби была совершенно нормальной — так по крайней мере считали Таффи, Лэрд и Маленький Билли. И каждый про себя находил, что в этом последнем своем перевоплощении Трильби еще пленительнее, трогательнее и дороже для них, чем была.

Когда она предстала перед ними без румян и жемчужной пудры, они не преминули заметить, как сильно она постарела за эти годы; на вид ей было по меньшей мере лет тридцать, хотя на самом деле ей было всего двадцать три.

Руки ее стали бледными, восковыми, почти прозрачными; тонкие, сухие морщинки залегли вокруг глаз; седые пряди проглядывали в ее светлых волосах; тело утратило былую силу, гибкость, легкость движений. Казалось, она лишилась их вместе с памятью об огромном своем успехе (если она действитёльно была Лa Свенгали) и о триумфальном шествии по Европе. Было совершенно очевидно, что под влиянием внезапного несчастья она утратила способность петь и стала физически почти калекой.

Но она была одним из тех редкоодаренных созданий, чьи речи, взгляды, движения всегда вызывают глубоко заложенное в сердце каждого из нас смутное влечение к красоте, душевной чистоте и притягательной силе, — короче говоря, к тому человеческому обаянию, которым в высшей степени обладала Трильби и которое она, несмотря на потерю жизнерадостности, цветущего здоровья, энергии и даже рассудка, сумела полностью сохранить.

Хотя она потеряла голос и душевное равновесие, ее очарование было сильнее, чем когда-либо, она бессознательно была искусительницей-сиреной, лишенной всякого коварства. Не возбуждая страсти, она тем сильнее, непосредственнее и неудержимее будила все лучшее в сердце человека.

Все это глубоко чувствовали наши три друга — каждый по-своему, — особенно сильно Таффи и Билли. Все ее прошлые прегрешения, вольные или невольные, были забыты. И какова бы ни была ее судьба, что бы ни ожидало ее в дальнейшем — выздоровление, безумие, болезнь или смерть, — основным долгом своей жизни они отныне считали заботу о ней, пока она либо выздоровеет, либо успокоится навеки. Двое, а возможно, и все трое горячо любили ее. Одного из них любила она так глубоко, чисто и бескорыстно, как только может любить человек. Чудесным образом при одном взгляде на нее, при первых звуках ее голоса он выздоровел: к нему вернулась способность любить — наше наследие от предков со всеми сопутствующими ему радостями и печалями. Ведь без них жизнь казалась Маленькому Билли лишенной смысла, бесцельной, хотя природа щедро наделила его другими дарами.

«О Цирцея, бедная, дорогая Цирцея, волшебная чаровница! — говорил он про себя в свойственной ему выспренней манере, — При одном взгляде на тебя, при первом звуке твоего дивного голоса несчастный, жалкий, бесчувственный чурбан стал вновь человеком! Мне никогда не позабыть этого! И теперь, когда на тебя обрушилось несчастье, еще более тяжкое, чем мое, клянусь, до конца жизни первая моя мысль будет о тебе!»

Таффи чувствовал почти то же самое, хотя его монологи, обращенные к себе самому, были менее красноречивы, чем у Маленького Билли.

За завтраком они прочитали газеты, где сообщалось о событиях прошлой ночи. Некоторые из газет (в том числе «Таймс») успели поместить передовые статьи о знаменитой, но несчастной певице, которая, неожиданно овдовев, неизлечимо заболела в самом зените своей славы.

Все эти статьи были более или менее близки к истине. В одной из газет сообщалось, что мистер Уильям Багот, известный художник, проживающий на Фицрой-сквере, предоставил свой кров мадам Свенгали и полностью взял на себя попечение о ней.

Следствие по делу Свенгали, а также допрос Джеко в полицейском суде на Боу-стрит в связи с его нападением на Свенгали были назначены на сегодня.

Таффи добился разрешения повидаться с Джеко, которого содержали под стражей до судебного заключения о причинах смерти Свенгали. Но Джеко, казалось, относился совершенно безучастно к собственной судьбе, — он очень беспокоился о Трильби и самым подробнейшим образом с тревогой расспрашивал о ней.

Когда далеко за полдень друзья вернулись на Фицрой-сквер, они узнали, что множество народа, а также разные музыканты, писатели, просто светские люди (и много иностранцев) приезжали справляться о здоровье мадам Свенгали, но к ней никого не допустили. Миссис Годвин чрезвычайно льстило высокое общественное положение ее новой жилицы.

Трильби написала письмо Анжель Буасс по старому адресу, на улицу св. Петрониля, в надежде, что та его получит. Ей очень хотелось снова заняться стиркой в прачечной, где работала ее старая подруга. Она тосковала по Парижу, по Латинскому кварталу, по старому честному ремеслу.

Наши друзья не считали нужным обсуждать с ней ее планы на будущее, так как она, совершенно очевидно, пока что не была работоспособна.

Доктор, вновь посетивший Трильби, недоумевал, отчего ее странное утомление и слабость все прогрессируют, и решил посоветоваться с авторитетными специалистами. Билли, близко знакомый почти со всеми крупными врачами, обратился к сэру Оливеру Колторпу.

По-видимому, она была счастлива, что вновь обрела своих старых друзей, в беседе с ними к ней возвращалась ее былая жизнерадостность, непосредственность и веселость, несмотря на странное и печальное положение, в котором она находилась. Трудно было бы поверить, что ее рассудок помрачен, если бы не тот факт, что малейший намек на ее пение сердил и выводил ее из себя. Ей чудилось, что над ней насмехаются! Вся ее блистательная музыкальная карьера и все, что было с этим связано, совершенно выпало из ее памяти.

Она беспокоилась, что причиняет Билли неудобства, заняв его жилище, и просила перевезти ее на другую квартиру. Друзья обещали назавтра же снять комнаты для нее и Марты. Они осторожно рассказали ей во всех подробностях о Свенгали и Джеко; она очень огорчилась, но особого горя, вопреки их опасениям, этот рассказ ей не причинил. Больше всего ее беспокоила мысль о Джеко, и она тревожно расспрашивала о том, какая кара может ему грозить.

На следующий день она и Марта переехали в снятую для них квартиру на Шарлотт-стрит, где им обеспечили максимальный комфорт.

Вскоре ее навестил сэр Оливер вместе с доктором Джеком Толбойсом и лечащим ее врачом мистером Сорном.

Сэр Оливер отнесся к Трильби с величайшим вниманием, ибо был близким другом Маленького Билли, а кроме того, она сама его очень интересовала. Он был ею всецело очарован. Он стал приезжать трижды в неделю, но так и не смог точно определить ее недуг, хотя и высказывал предположение, что она больна весьма серьезно. Несмотря на все прописанные им лекарства, ее физическая слабость и утомление быстро прогрессировали. Причину этого явления невозможно было отгадать, вряд ли оно объяснялось ее душевной болезнью. Она ежедневно теряла в весе, казалось — она чахнет и угасает от общего физического истощения.

Два или три раза сэр Оливер выезжал с ней и с Мартой на прогулку. Однажды, когда они ехали по Шарлотт-стрит, Трильби увидела лавку с французскими ставнями на окнах; сквозь стекло она разглядела нескольких женщин в белых наколках, гладивших белье. Это была французская прачечная. При виде нее Трильби так разволновалась и заинтересовалась, что настояла на том, что выйдет из экипажа и посетит ее.

— Мне очень хотелось бы поговорить с вашей хозяйкой, если только это ее не обеспокоит, — сказала Трильби, войдя в прачечную.

Хозяйка, добродушная парижанка, весьма удивилась, когда леди в роскошных соболях, по-видимому сама француженка, явно какая-то важная и богатая дама, робко и даже униженно стала просить у нее работы, причем в разговоре проявила прекрасное знание ремесла прачки (и к тому же парижского уличного жаргона). Марта поймала недоумевающий взгляд хозяйки прачечной и ответила многозначительным жестом. Сэр Оливер кивком головы подтвердил ответ Марты. Славную женщину позабавила причуда великосветской барыни, и она пообещала ей работу с избытком, как только мадам пожелает к ней приступить.

Работу! Бедная Трильби еле смогла дойти до экипажа — это была ее последняя прогулка.

Но это маленькое происшествие подняло ее настроение и вселило в нее надежды, так как, не получив до сих пор ответа от Анжель Буасс (которая в это время находилась в Марселе), Трильби с грустью думала, каким мрачным и одиноким покажется ей Латинский квартал без Жанно, без Анжель, без трех англичан с площади св. Анатоля, покровителя искусств.

Ей не разрешали принимать посторонних лиц: много незнакомых людей наведывались на ее квартиру и интересовались ее здоровьем. Доктор категорически запретил ей видеться с ними. Всякое напоминание о музыке или пении раздражало ее свыше всякой меры. Она часто говорила Марте на ломаном немецком языке:

— Скажи им, Марта, они говорят глупости! Они принимают меня за какую-то другую женщину, эти безумцы! Они просто издеваются надо мной!

Эти слова всегда приводили Марту в великое смущение, почти в ужас.

ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ

Жизнь — суета!

Полна забот,

Любовь, вражда —

всему черед!

Жизнь коротка!

Умчится прочь,

И на века

Настанет ночь…[29]

Свенгали умер от разрыва сердца. Рана, нанесенная ему рукой Джеко, очевидно не имела (если можно верить выводам следствия) решающего влияния на его болезнь сердца и не ускорила его кончины.

Но Джеко привлекли к суду в Олд Бейли и приговорили к каторжным работам на шесть месяцев (приговор этот, если мне не изменяет память, вызвал много толков). Таффи вторично виделся с ним, но никаких результатов это свидание опять не принесло. На все вопросы, касающиеся его отношений с четой Свенгали и их отношений между собой, Джеко отвечал упорным молчанием.

Когда ему сказали, как безнадежно больна и душевно надломлена мадам Свенгали, он заплакал и сказал: «Ах, бедняжка, бедняжка!.. Я так ее любил! Подобных ей нет на белом свете, боже милостивый! Она райский ангел!»

И больше ничего нельзя было от него добиться.

После смерти Свенгали пришлось потратить некоторое время на приведение в порядок его дел. Никакого завещания он не оставил. Из Германии приехала его старая мать и двое из сестер, но никакой жены не оказалось. Сварливая супруга с тремя детьми, так же как и кондитерская лавка в Эльберфильде, были плодом его игривого воображения…

Он оставил три тысячи фунтов, из которых каждое пенни — так же как и несравненно более крупные суммы, им истраченные, — были заработаны «Ла Свенгали», но Трильби не досталось ни гроша — ничего, кроме одежды и драгоценностей, которые ей дарил Свенгали. Нужно отдать ему справедливость, он был достаточно щедр по отношению к ней. Кроме того, у нее было множество других дорогих подарков от императоров, королей и разных великих людей мира сего. Трильби была убеждена, что все это принадлежит Марте. Марта вела себя прекрасно; по-видимому, она душой и телом была преданна Трильби, питая к ней нечто вроде рабского обожания, как убогая старая мать к своему блестящему, прелестному, но умирающему ребенку.

Вскоре всем стало ясно, что как бы ни называлась болезнь Трильби — дни ее сочтены.

Она настолько ослабела, что уже не могла выходить на воздух и проводила дни с Мартой, сидя в большой гостиной своей квартиры, где с радостью (это была ее единственная радость) принимала каждый день своих старых друзей и, как в былые дни, угощала их кофе и папиросами. Друзья с щемящей тоской наблюдали за быстрым приближением конца.

День ото дня она казалась им все прекраснее, несмотря на растущую бледность и худобу; кожа ее была такой атласной, матовой и нежной, овал лица таким очаровательным!

В их присутствии глаза ее зажигались прежним смешливым огоньком, а выражение лица становилось задумчивым и ласковым, несмотря на шутливый тон; она так жадно хотела жить, была так горячо привязана к ним… Они знали — воспоминание о ней никогда не изгладится в их памяти и останется — самым дорогим и мучительным воспоминанием в жизни.

Ее бессильные жесты напоминали им о прежней цветущей, красивой девушке, которую они знали всего лишь несколько лет тому назад, вызывая нестерпимую жалость к ней и чистую, братскую любовь; а неповторимое звучание голоса, все его нюансы, переливы, модуляции, когда она болтала и смеялась, чаровали их, как, бывало, чаровал их «Орешник» Шумана, когда она пела эту песню в Цирке Башибузуков.

Иногда ее навещали Лорример, Антони и Грек. Это богемное трио образовало нечто вроде веселого придворного кружка Трильби. Лорример, Антони, Лэрд и Билли делали мелом и карандашом прелестные наброски ее головы, теперь столь знаменитые, так чудесно передающие ее красоту и столь непохожие друг на друга. Трильби в изображении четырех совершенно различных талантов.

Эти часы были, возможно, самыми счастливыми в жизни бедной Трильби; окруженная дорогими ее сердцу людьми, с которыми ее объединял общий язык и воспоминания о прошлом, о невозвратных днях в Париже, — когда она не задумывалась о будущем…

Но ночью — после полуночи — она порой просыпалась, как от внезапного толчка; чудесные сновидения, полные нежных и благостных воспоминаний, покидали ее, она неожиданно постигала всю глубину своего несчастья и чувствовала ледяную руку той, что вскоре должна прийти за ней; в эти минуты она остро ощущала горечь близкой смерти, ей хотелось вскочить, метаться из угла в угол, кричать и ломать руки в мучительном предчувствии последнего расставания.

Но, опасаясь разбудить старую усталую Марту, храпевшую возле нее, Трильби продолжала лежать безмолвно и неподвижно, как бедная, беззащитная, испуганная мышка, попавшая в мышеловку.

А спустя час или два горечь, страхи, страдания проходили. Стойкость духа, покорность судьбе возвращались к ней как бальзам, как благословенный покой! Она снова обретала мужество и бесстрашие.

Она засыпала блаженным сном и спала до тех пор, пока добрая Марта не будила ее материнским поцелуем, с чашкой душистого кофе в руках; и Трильби, несмотря на свою слабость и сознание приговоренности, с радостью приветствовала наступающее утро. Жизнь, дарующая ей отсрочку еще на один день, казалась ей прекрасной.

В один из таких дней ее глубоко растрогало посещение мисис Багот, которая, подчиняясь настойчивому желанию сына, проделала путь из Девоншира, чтобы проведать ее.

Когда изящная маленькая леди, бледная и трепещущая, вошла в комнату, Трильби поднялась с кресла, чтобы ее приветствовать. С робкой застенчивостью, испуганно улыбаясь, она протянула ей руку. Обе они не могли вымолвить ни слова. Миссис Багот как вкопанная стояла у дверей, пристально глядя (сердечная мука отражалась у нее в глазах) на столь ужасно изменившуюся Трильби — на девушку, чар которой она когда-то так боялась!

Трильби, казалось, потеряла способность двигаться; с мертвенно-бледным лицом она воскликнула:

— Боюсь, я не сдержала данного вам обещания! Но все так неожиданно обернулось! Во всяком случае, теперь у вас нет оснований опасаться меня.

При первых звуках ее голоса миссис Багот, непосредственная, порывистая и импульсивная, как и ее сын, бросилась к Трильби, повторяя:

— О моя бедная девочка, бедная моя девочка!

Рыдая, она обнимала, ласкала и целовала Трильби, усадила ее в кресло, сжимая в объятьях, как давно потерянное и вновь обретенное дитя.

— Я люблю вас теперь так же, как некогда восхищалась вами, прошу вас, верьте мне.

— О, как вы добры! — сказала Трильби, и глаза ее наполнились слезами, — Я вовсе не интриганка и совсем не опасна, как вы думали. Я всегда хорошо понимала, что я неподходящая жена для вашего сына, и без конца ему об этом твердила. С моей стороны было большой глупостью в конце концов согласиться на брак с ним. Уверяю вас, я чувствовала себя после этого ужасно скверно. Просто я ничего не могла поделать с собой — я так его любила!

— Не говорите об этом! Не надо! Вы не сделали ничего предосудительного — я давно поняла это; меня замучили угрызения совести! Я думала о вас день и ночь! Простите бедной, ревнивой матери! Разве может кто-нибудь, будь то мужчина или женщина, узнав вас, не полюбить вас?! Простите меня!

— О миссис Багот, мне ли вас прощать! Это просто смешно! Но вы-то ведь простили меня, а это главное, в чем я теперь нуждаюсь. Я очень любила вашего сына, так сильно, как только можно любить. Я и теперь люблю его, но уже совсем по-иному, понимаете, мне кажется, так, как любите его вы! Я никогда не встречала ему подобного — никогда и нигде! Вы, наверное, очень гордитесь им; да и какая мать не гордилась бы таким сыном? На свете нет женщины, достойной его. Я была бы счастлива ухаживать за ним, быть смиренной ему служанкой! Я всегда ему это говорила, но он и слушать об этом не хотел — он слишком великодушный человек! Интересы других всегда были для него превыше собственных. Вот увидите, он будет так богат и знаменит! Я часто слышала, как ему это предсказывали, и всегда радовалась. Поверьте, мысль об этом делает меня гораздо счастливее, чем если бы слава и богатство достались на мою долю!

Такие речи из уст Лa Свенгали, из уст женщины, чья ослепительная слава, так быстро позабытая ею самой, до сих пор еще волновала всю Европу! Ее смертельную болезнь и приближающуюся кончину оплакивали и обсуждали во всех столицах цивилизованного мира. Печальные сообщения появлялись одно за другим и носили характер официальных бюллетеней. Поистине, как будто дело касалось коронованной особы!

Миссис Багот, знавшая, конечно, о странной форме, которую приняла душевная болезнь Трильби, ничем не выдала обуревавших ее мыслей, внимая, как эта дивная богиня песни, эта несчастная, безумная королева соловьев, бескорыстно радуется успехам ее сына.

Бедная миссис Багот только что перед этим зашла к Билли на Фицрой-сквер. Там она застала одного лишь Таффи; он сидел за столиком в углу мастерской и добросовестно отвечал на бесчисленные письма и телеграммы со всех концов Европы. Добрый Таффи взял на себя обязанности секретаря Трильби и вел всю ее переписку и дела, о чем она, разумеется, не знала. Эти добровольно взятые им на себя обязанности были нелегки (хотя они ему и нравились). Не считая многочисленных посетителей, которых ему приходилось принимать, давая им интервью, к нему поступали запросы и соболезнования с выражением симпатии почти от всех коронованных особ Европы, сообщавшихся с ним через своих министров. Кроме того, в приходящей почте были письма от безвестных неудачников-музыкантов, бьющихся из-за куска хлеба и просящих помощи у своего удачливого собрата; письма с выражениями сочувствия от знаменитостей и великих мира сего; бескорыстные предложения услуг; предложения заинтересованных лиц о контрактах на концерты по выздоровлении Трильби; обращения известных импрессарио с просьбой об интервью, для получения которого они готовы покрыть любое расстояние, и т. д. и т. п. Этих писем на английском, французском, немецком, итальянском языках было бесчисленное множество. Приходили письма и на совершенно непонятных ему языках (многие из них так и остались без ответа). Таффи испытал почти злорадное удовольствие, объясняя все это миссис Багот.

Шум подъезжавших карет к дому, где жил Билли, не прекращался так же, как и стук дверного молотка: лорд и леди Пальмерстон прислали узнать, лорд верховный судья прислал узнать, епископ Вестминстерского собора, маркиза Вестминстерская — каждый присылал узнать или приходил осведомиться сам, не наступило ли улучшения в болезни мадам Свенгали.

Все это, конечно, мелочи, но миссис Багот была ничем не примечательной женщиной из небольшого городка в Девоншире, ее сердце и ум были заняты лишь успехами и делами ее сына. Впервые она обнаружила, что слава Билли не столь велика, чтобы заполнить собой весь мир. И едва ли следует строго судить ее за то, что столь явно воздаваемые почести всемирно известной диве подавляли ее и даже внушали ей какой-то священный трепет.

Мадам Свенгали! Как! Та самая красивая девушка, которую она так живо помнила, когда-то одним движением сбросив ее со счетов; та самая девушка, которая по первому ее слову отказалась от ее сына и ушла и которую в течение многих лет она проклинала в глубине сердца за — за что?

Бедная миссис Багот терзалась и мучилась, чувствуя, что повержена во прах, и забывала, что в конце концов она ведь оказалась права: «Великая Трильби», конечно, была неподходящей партией для ее сына!

Она смиренно отправилась навестить Трильби, и вдруг это бедное, трогательное, безумное существо еще смиреннее, чем она сама, просит у нее прощения — за что?

Бедная, трогательная, безумная девушка начисто забыла, что является величайшей певицей в мире, величайшей артисткой из всех, когда-либо существовавших, но со стыдом и раскаянием помнила, что когда-то посмела уступить (после бесконечных требований и столь же бесконечных отказов, просто по сердечному влечению) страстным настояниям скромного, никому не известного студента-художника, обыкновенного юноши, столь же бедного, как она сама! У него не было ломаного гроша за душой, он был тогда ничем — но он был сыном миссис Багот!

Все представления о классовых различиях улетучились из головы бедной матери Билли, по мере того как она размышляла и вспоминала об этом!

Кроме того, страдальческая красота Трильби, такая трогательная и подкупающая; ее быстрое угасание, несказанное очарование ее взгляда, голоса, движений, присущее только ей одной и во много крат возросшее за время ее необъяснимой душевной болезни; ее детское простодушие и кристальное самоотречение так восхищали и пленяли миссис Багот, обладавшую, как и ее сын, обостренной восприимчивостью и впечатлительностью, что вскоре ее единственным чувством к бедной увядающей лилии — такой представлялась в ее воображении Трильби — стало чувство обожания. Она совершенно забыла (или хотела забыть), на какой весьма сомнительной почве взросла эта лилия, через какие прошла испытания и благодаря какому падению и превратностям судьбы стала такой стройной, белой, хрупкой!

О, удивительная и непреодолимая сила слабости, грации и красоты, ласковости, простого и искреннего обхождения! Не говоря уже о всемирной славе.

Миссис Багот была мелкой, ограниченной английской сельской матроной, истой представительницей верхних слоев буржуазии, с головы до ног проникнутая провинциальными отсталыми взглядами на жизнь и преисполненная глубокого почтения к «респектабельности», в сущности обывательница и мещанка. В ней было сильно развито чувство собственности, хотя она и обладала природным артистическим чутьем. В продолжение многих лет она несправедливо считала Трильби губительной и распутной сиреной, безнравственной, опаснейшей дщерью дьявола, страшным врагом своего домашнего очага. И вот теперь она, как и все прочие, в том числе разные бесприютные, бродяги и грешники, — у ног Трильби… у ног «прачки, натурщицы и бог знает кого!» — она, которая даже не слышала, как поет Трильби! Поистине это являло собой забавное зрелище!

Миссис Багот не вернулась в Девоншир. Она осталась у сына, в его квартире на Фицрой-сквере, и проводила большую часть времени у Трильби, делая все, чтобы хоть немного отвлечь ее и развеселить, а также обратить ее мысли к богу и тем скрасить ее кончину.

У Трильби была особенная манера говорить «благодарю», — при этом она так смотрела на вас, что у каждого появлялось желание сделать для нее все что угодно, только бы еще раз увидеть этот взгляд и услышать ее благодарность. Она сохранила свою прежнюю своеобразную, забавную манеру говорить о разных разностях и могла многое порассказать о своих странствованиях, несмотря на то, что в памяти ее были необъяснимые провалы, которые, если бы они были заполнены, представляли бы собой захватывающий интерес!

Трильби никогда не уставала ни говорить, ни слушать о Билли; тема эта также никогда не утомляла миссис Багот — они без конца разговаривали о нем.

Затем следовали воспоминания детства. Однажды в одном из ящиков комода миссис Багот нашла выцветший дагерротип, изображавший женщину с таким нежным, прелестным лицом и кротким взглядом, что у миссис Багот занялось дыхание. Это была мать Трильби.

— Кто и кем была ваша мать, Трильби?

— Ах, бедная мама… — сказала Трильби, долго не отрывая взгляда от портрета. — О, она была гораздо красивее в жизни! Моя мать была когда-то служанкой в баре «Горцы Шотландии», на улице Рыбачий Рай, в Париже, — это такое место, где мужчины обычно стоя пьют и курят. Ей не повезло, не правда ли?

Мой отец горячо любил ее, хотя, конечно, она была ему неподходящей парой. Они поженились в посольстве на улице Сен-Оноре.

Родители моей матери были не венчаны. Мать ее была дочерью лодочника из местечка Лох Несс, около Друмнадрохита, но отцом ее был достопочтенный полковник Десмонд, связанный родственными узами со многими знатными фамилиями Англии и Ирландии. Он плохо обращался с бабушкой и с бедной моей мамой — со своей собственной дочкой! Он выгнал их! Не очень-то достопочтенно с его стороны, не так ли? Вот все, что я о нем знаю.

Затем она рассказала о своей семье, которая жила бы вполне счастливо, если бы не пристрастие отца к вину, о смерти своих родителей и маленького Жанно и так далее. Миссис Багот очень тронула и заинтересовала бесхитростная повесть Трильби, раскрывавшая многие необъяснимые черты характера этой удивительной женщины, которая, как выяснилось, приходилась (хотя и «с изнанки») родственницей не более не менее как самой герцогине Тауэрской!

С какой радостью эта милостивая и приветливая герцогиня прижала бы бедную Трильби к своей груди, если бы только об этом знала! Когда-то она проделала длинный путь от Парижа до Вены всего лишь для того, чтобы услышать ее пение. К несчастью, чета Свенгали тогда только что отбыла в Санкт-Петербург, и герцогиня совершила свое путешествие понапрасну!

Миссис Багот приносила много интересных книг и читала Трильби вслух: преподобного Комингса о приближающемся конце света и другие произведения столь же успокоительного характера для тех, кто вскоре покинет земную юдоль; не были забыты и «Странствующий Пилигрим», и разные нравоучительные истории, и многое еще.

Трильби из благодарности к миссис Багот слушала ее чтение с терпеливым вниманием. Время от времени слабая насмешливая улыбка озаряла ее лицо, и губы складывались сами собой, чтобы произнести: «О да, да!»

Затем миссис Багот, как бы в награду за столь примерную покорность, читала ей «Дэвида Копперфилда», а уж это было поистине дивным удовольствием!

Но самое большое удовольствие доставляло Трильби разглядывание набросков Джона Лича, его бытовые картинки из жизни Англии, так верно схваченные. Никогда раньше она не видала его рисунков, если не считать иногда попадавшихся ей в руки номеров журнала «Панч», случайно занесенных в парижскую студию. Трильби внимательно рассматривала их; они знакомили ее с разными сторонами английской жизни (которую она так любила) гораздо ярче, чем любая книга. Она без устали смеялась, и так приятно было слышать ее смех, будто она пела вокализ из «Impromptu» Шопена.

Как-то она сказала, и губы ее при этом задрожали:

— Я никак не могу понять, почему вы так чудесно ко мне относитесь. Надеюсь, вы не забыли, кто я и какова моя история. Надеюсь, вы не забыли, что я вовсе не высоконравственная, добропорядочная девушка!

— О мое дорогое дитя, не спрашивайте меня… Я знаю одно: вы — это вы!., а я — это я! и этого для меня совершенно достаточно… Вы моя бедная, ласковая, терпеливая страдалица-дочь, кем бы вы ни были вообще… Я знаю, я уверена, что вы грешили меньше, чем другие грешили против вас! Видите ли… я так недооценивала вас, была к вам так несправедлива, что отдала бы буквально все, чтобы исправить это… да, кроме того, если бы вы даже совершили убийство, я все равно не перестала бы любить вас, я знаю! Вы такая необыкновенная! Такая неотразимая! Встречали ли вы когда-нибудь в своей жизни человека, который бы вас не любил?

Глаза Трильби увлажнились и слегка заблестели от этого комплимента. После нескольких минут раздумья она сказала очень просто, с милой непосредственностью:

— Насколько я могу сейчас припомнить, кажется не встречала; впрочем, так много людей выпало из моей памяти!

Однажды миссис Багот сказала Трильби, что преподобный Томас Багот очень хотел бы прийти побеседовать с ней.

— Это не тот ли джентльмен, который приходил с вами тогда, в Париже?

— Да.

— Так ведь он, кажется, священник, не правда ли? Что ему делать у меня и о чем ему со мной говорить?

— Ах, дитя мое… — сказала миссис Багот со слезами на глазах.

Трильби на мгновение задумалась, а затем промолвила:

— Наверное, я скоро умру, правда? О, конечно, конечно! Сомнений быть не может!

— Трильби, дорогая моя, жизнь каждого из нас в руках всемогущего, всеблагого бога! — И слезы покатились по щекам миссис Багот.

После длительной паузы, в течение которой Трильби глядела в окно, она произнесла в пространство, по-французски, как бы беседуя сама с собой:

— В конце концов это не так уже страшно, окачуриться! Сколько их я перевидала, ноги протянут, и конец…

— О чем вы разговариваете сами с собой, да еще по-французски, Трильби? Ваш французский так трудно понять!

— О, простите! Я подумала, что смерть вовсе не так страшна в конце концов! Мне пришлось на своем веку повидать так много умирающих! Я ухаживала за ними, знаете, — за папой, мамой, маленьким Жанно, за свекровью Анжель Буасс и за бедным каменщиком Колином Мегрэ, он жил в тупике Сен-Жермен. Его переехал омнибус на улице Вожирар, пришлось ноги выше колен отрезать. Никто из них как будто не возражал против смерти. Они совсем ее не боялись! Я тоже нет!

Бедняки не очень-то задумываются о смерти. И богатым не следовало бы. Всех людей нужно было бы с детства научить не бояться смерти и презирать ее, как китайцы, которые улыбаются, когда им рубят головы, и насмехаются над палачом! Мы все однодневки, всем нам один конец — так чего же пугаться?

— Умереть — это еще не все, мое бедное дитя! Готовы ли вы встретиться лицом к лицу с вашим создателем? Задумывались ли вы когда-нибудь о боге и о праведном его гневе, если умрете не покаявшись?

— О, но этого не случится! Я каялась всю свою жизнь! Ни на кого не обрушится ничей гнев, даже на самого худшего из нас! Будет всеобщее прощение! Так говорил мне папа, а он тоже был священник, как мистер Томас Багот. Я часто думаю о боге. И очень его люблю. Человеку нужно чему-то поклоняться и любить, даже если это только идея! Даже если это слишком хорошо, чтобы быть правдой!

Вместе с тем некоторые начисто не верят в существование бога. Например, папаша Мартин, но он, конечно, в счет не идет, он ведь был всего только тряпичником!

Однажды скульптор Дюрьен, очень умный и по-настоящему хороший человек, сказал мне:

«Видишь ли, Трильби, боюсь, что наш милостивый бог вообще не существует. Мне это очень горько, ведь я обожаю его! Когда я что-либо создавал, мне всегда думалось, что я был бы счастлив, если бы моя работа ему понравилась!»

Я и сама часто думала, как хорошо уметь рисовать или лепить, сочинять музыку или писать прекрасные стихи именно для того, чтобы это понравилось кому-то очень доброму и хорошему!

Однажды было очень жарко, и мы сидели и пили кофе в полдень — нас было много — во дворе около лавки мамаши Мартин. С нами был старый инвалид по имени Бастид Лендорми, один из солдат Старой Гвардии, он потерял на войне руку, ногу и глаз. Мы все очень его любили. И вот из «Мои де Пиетэ»,[33] как раз через улицу, вышла натурщица Замарашка Мими. Папаша Мартин окликнул ее и пригласил к нашему столу, угостил ее чашкой кофе и попросил что-нибудь спеть.

Она спела песню Беранже о великом Наполеоне, там есть такие слова:

Бабушка, о нем нам расскажите,

Просим, расскажите нам о нем!..

Мне кажется, она пела очень хорошо, потому что Бастид Лендорми заплакал, а когда папаша Мартин стал над ним подшучивать, он сказал: «Видите ли, такое пение все равно что молитва! Право, это одно и то же».

И тогда я подумала, как было бы чудесно, если бы я могла петь, как Замарашка Мими. Я всегда об этом думала — петь это значит молиться!

— Что, Трильби?! Если бы вы могли петь как?.. О, не обращайте внимания, я совсем забыла! Скажите мне, Трильби, вы когда-нибудь молитесь богу, как другие?

— Молюсь ли я? Нет, не часто, во всяком случае не словами и не на коленях, вы понимаете!

Но разве мысль, обращенная к богу, не молитва? Как вы думаете? Разве не к нему вы обращаетесь, когда печалитесь и стыдитесь за содеянное зло, или же радуетесь, поборов в себе искушение, или когда благодарите за ясный день, за радость бытия, за то, что не причинили никому ничего дурного? А терпеливо нести бремя жизни, потеряв все, ради чего выжили, — разве это не значит молиться? Бывают молитвы без слов, я полагаю, так же, как и песни. Свенгали часто говорил, что песни без слов — самые прекрасные из всех песен!

По-моему, нехорошо вечно о чем-нибудь молить. Кстати, это и не помогает; ведь все равно того, чего хочешь, не получишь от этого быстрее! Я могу привести массу примеров!

Мамаша Мартин почти всегда молилась. А папаша Мартин всегда смеялся над ней. Однако он добивался того, чего ему хотелось, гораздо чаще, чем она.

Я тоже однажды молилась, так горячо! От всей души! Я просила не отнимать у меня Жанно!

— Но какое же это покаяние, если вы не молите смиренно на коленях о прощении ваших грехов?

— А я и сама толком не знаю! Послушайте, миссис Багот, я расскажу вам о своем самом низком и скверном поступке за всю жизнь.

(Миссис Багот почувствовала легкое смущение.)

— Я пообещала Жанно взять его с собой на вербное воскресенье в церковь святого Филиппа, послушать проповедь аббата Бергамота. Но Дюрьен (скульптор, вы знаете) предложил мне поехать с ним в Сен-Жермен на ярмарку или что-то в этом роде; в компании с нами должны были поехать Матьё, студент юридического факультета, и Викторина Летелье, его возлюбленная, — она занималась починкой кружев в мастерской, что на улице святой Мариторны. В воскресенье утром я пошла к Жанно сказать, что не могу взять его с собой в церковь. Он так горько плакал, что я решила отказаться от прогулки и пойти с ним в церковь, как я ему обещала. Но в это время к дому подъехали Дюрьен, Матьё и Викторина и стали звать меня, и я оставила Жанно и уехала вместе с ними. Весь день я чувствовала себя ужасно несчастной, никакое веселье не шло мне на ум.

Мы поехали в открытой парной коляске, ее нанял Матьё. Жанно мог прекрасно поместиться на козлах рядом с кучером, никому не мешая. Но я боялась, что это может им не понравиться, ведь сами они мне этого не предложили, а спросить я не решилась. Жанно видел, как мы отъезжали, а я просто глаз на него не могла поднять! Но самое худшее впереди: на полпути к Сен-Жермен Дюрьен вдруг сказал: «Как жаль, что вы не догадались взять с собой Жанно!» — и все сокрушались, как это я не догадалась!

Это случилось лет шесть или семь тому назад, но я твердо знаю, что не было дня, когда бы я об этом не думала, иногда даже среди ночи!

Ах, а когда Жанно умирал!.. С тех пор как он умер, меня не оставляет воспоминание о том вербном воскресенье!

И если это не покаяние, то что же это?

— О Трильби, какие глупости! Какая чепуха, боже милостивый! Не исполнить каприза ребенка! Я имею в виду кое-что гораздо более серьезное — когда вы в Латинском квартале… ну, позировали художникам и скульпторам… Вы понимаете, с вашей внешностью…

— О да… я знаю, что вы имеете в виду; ужасно, конечно, я потом очень стыдилась, и это было совсем невесело… а вообще-то у меня в жизни не было ничего хорошего, пока я не встретилась с вашим сыном, с Таффи и с милым Сэнди Мак-Аллистером! Но ведь я этим никому не причиняла зла, никого не обманывала, не делала больно никому, кроме себя самой!

Кстати, за все свои грехи бедные женщины тяжело расплачиваются здесь, на земле, видит бог! Конечно, если только, это не русская императрица вроде Екатерины Великой или не какая-нибудь знатная дама, а среди них много грешниц! Или же не гениальная артистка как мадам Рашель! Или Жорж Санд!

Разумеется, если бы не это да мое ремесло натурщицы, я чувствовала бы себя вполне достойной вашего сына, хоть и была всего только прачкой, как вы заметили когда-то!

И я была бы ему хорошей женой — уж в этом я не сомневаюсь! Он собирался прожить в Барбизоне всю жизнь и писать картины; его совсем не привлекало высшее общество. Во всяком случае, для такой жизни я вполне годилась. Большинство из жен тамошних художников были прачками или чем-то в этом роде, но они прекрасно живут со своими мужьями, в полном ладу и дружбе, и их прошлое никого не беспокоит!

Итак, я считаю, что достаточно крепко наказана — мне уже воздали полной мерой, как я того заслужила!

— Трильби, вы когда-нибудь конфирмовались?

— Забыла. Кажется, нет!

— О дорогая моя! А знаете ли вы что-нибудь о нашем благословенном спасителе, об искуплении, и воплощении, и воскресении?

— О да, во всяком случае, знала. Мне приходилось учить катехизис по воскресеньям — моя мать заставляла меня. Каковы бы ни были ее грехи, бедная моя мама всегда придавала катехизису большое значение! Мне все это казалось очень сложным и непонятным, но папа уговаривал меня не слишком волноваться из-за этого, а просто стараться быть хорошей. Он говорил, что с божьей помощью все для нас в конце концов образуется. В этом есть глубокий смысл, разве вы не согласны?

Он учил меня быть доброй и не очень раздумывать над тем, что проповедуют жрецы и священники. Он ведь сам был священником, хорошо знал всю эту кухню, как он выражался.

Боюсь, я была недостаточно хорошей — в этом, кажется, никто не сомневается! Но, видит бог, как часто я раскаивалась и горевала об этом, да и сейчас горюю! И я, пожалуй, довольна, что скоро умру, я совсем этого не боюсь — ни капельки! Я верю своему бедному отцу, хотя он был большим неудачником! Во всяком случае, он был самым умным человеком из всех, кого я знаю, и самым лучшим — за исключением Таффи, и Лэрда, и вашего дорогого сына!

Никакой ад после смерти нас не ожидает, — так говорил мне отец, — есть лишь тот ад, который мы при жизни сами себе и друг другу устраиваем здесь, на земле, а это мы делаем достаточно жестоко. Он говорил, что несет за меня ответственность и мама тоже, он часто это повторял, а его родители — за него, а его дед и бабушка — за них, и так до самого Ноя и даже дальше, а бог несет ответственность за всех нас!

Он всегда учил меня думать прежде о других, а уж потом о себе, как делает Таффи и ваш сын; никогда не лгать, и не бояться, и избегать алкоголя — и все будет в порядке. Но все же иногда я поступала плохо; в этом был виноват не отец, а моя бедная мать и я сама; я прекрасно это понимала, и порой на душе у меня было ужасно скверно! И я не сомневаюсь, что мне простятся все мои грехи — я уверена в этом, — так же, как простятся они и всем остальным, даже самым тяжким грешникам! Мне кажется, нужно, чтобы в загробном мире они поумнели, тогда они поймут, как скверно вели себя на земле, и это будет для них самым сильным наказанием, я полагаю. Это достаточно просто, не так ли? Впрочем, может быть, никакого загробного мира и не существует — весьма вероятно, как вы сами понимаете! А в таком случае дело обстоит еще проще.

Ни один священник в мире, даже сам папа римский, не смог бы заставить меня усомниться в правоте моего отца или же убедить меня, что на небесах нас ждет еще какое-то наказание после всех страданий, испытанных нами здесь, на земле. Это было бы слишком глупо! О нет, в это я никогда не поверю.

Поэтому, если вы не очень настаиваете и мистер Томас Багот не сочтет это нелюбезным с моей стороны, право, я предпочла бы не беседовать с ним на эту тему. Лучще я поговорю обо всем с Таффи, если это уж так необходимо. Он очень умный, Таффи, хотя и говорит умные вещи реже, чем ваш сын, и не так хорошо рисует, как он. Я уверена, что у него такие же взгляды, как у моего отца!

И действительно, славный Таффи по столь важному вопросу оказался единомышленником покойного преподобного Патрика Майкла О'Фиррэла, так же как Лэрд и Маленький Билли (как обнаружила к величайшему своему удивлению и негодованию его мать).

И как сэр Оливер Колторп и сэр Джек (тогда еще мистер) Толбойс, и доктор Сорн, и Антони, и Лорример, и Грек.

И даже сама миссис Багот, но спустя много лет после того, как горе мучило и терзало ее, непрестанно на нее обрушиваясь, а время и годы постепенно залечивали ее раны, оставляя в сознании глубокие внутренние шрамы-воспоминания, которые никогда не давали ей позабыть, какими страшными, зияющими и кровоточащими были когда-то эти раны…

В одну памятную субботу, когда день уже склонялся к вечеру и за окнами квартиры на Шарлотт-стрит начинали сгущаться сумерки, в одной из комнат на кушетке у камина лежала Трильби в нарядном голубом домашнем платье. Удобно опираясь головой на подушки и вытянув ноги, она выглядела вполне довольной и безмятежной.

Она провела первую половину дня, диктуя добряку Таффи свое завещание.

Оно было составлено очень просто, хотя в нем перечислялось немало драгоценностей — целое состояние! — подарки от многочисленных поклонников и поклонниц, очарованных ее пением, начиная от коронованных особ.

Вместе с верной Мартой она пересмотрела эти подарки, полагая, как всегда, что они принадлежат Марте. Трильби была не в состоянии вспомнить, где, когда и при каких обстоятельствах ей преподносили драгоценности, за исключением тех, которые ей дарил Свенгали, сопровождая свои подношения страстными изъявлениями любви, по-видимому глубокой, постоянной и искренней, на которую тем не менее она не могла ответить, — а потому ей сказали, что все эти вещи подарил ей Свенгали.

Большую их часть она оставляла доброй старой Марте. Но каждому из трех «англишей» она завещала по красивому кольцу для их будущих невест, если они когда-либо захотят жениться и их невесты не будут возражать против такого подарка.

Миссис Багот должна была наследовать жемчужное ожерелье, а ее дочь — маленькую золотую диадему с брильянтами. Прелестные (и наиболее дорогие) подарки были предназначены каждому из трех докторов, которые пользовали ее и проявили к ней заботу и внимание, но, как ей сказали, отказались брать деньги за лечение мадам Свенгали. Антони, Лорримеру, Греку, Додору и Зузу она просила передать запонки и булавки для галстуков; Карнеги — серебряный флакон с нюхательной солью, некогда принадлежавший лорду Уитлоу.

Трильби не забыла также Винаров, Анжель Буасс, Дюрьена и других — для них тоже были отложены изящные подарки.

Она просила передать Джеко великолепные золотые часы с цепью, присовокупив к ним нежнейшее письмо и сотню фунтов стерлингов — все принадлежавшие ей деньги.

С неподдельным интересом обсуждала она с Таффи каждую из драгоценностей, беспокоясь о том, придется ли она по вкусу наследующему, и испытывая большое удовольствие при виде того, с каким вниманием, добросовестностью и сочувствием вникал добрый Таффи во все мелочи, — он держался так серьезно и важно и прилагал столько стараний. Едва ли Трильби догадывалась, как сильно терзала она в этот момент его скрытное, но глубоко чувствующее сердце!

После того как завещание по всем правилам было подписано при свидетелях и передано на хранение Таффи, Трильби почувствовала себя спокойной и вполне довольной; ей оставалось только радоваться теперь каждому оставшемуся часу ее быстротечной жизни и ничем его не омрачать.

Она не испытывала никакой боли, ни физической, ни душевной, ее окружали любимые ею люди — Таффи, Лэрд, Маленький Билли, миссис Багот и Марта, которая тихо вязала, примостившись в уголку, с очками в медно'й оправе на носу и черных митенках на руках.

Трильби слушала разговор друзей и иногда вставляла свое слово. Как обычно, она часто смеялась. В ее глазах светилась любовь, когда она переводила свой взор с одного на другого, ведь она невыразимо любила их всех. Любовь пела в ее сердце и срывалась с ее уст, когда она произносила слова, и слабеющий голос ее был все еще богаче, мягче, полнее, чем любой другой, и в этой комнате, да и на всем белом свете, — он был особенным, как отзвук иного мира.

К дому подъехал экипаж, послышался звонок, и вскоре в комнату внесли посылку в деревянном ящике.

По просьбе Трильби ящик вскрыли. В нем оказалась большая фотография, в рамке под стеклом. На ней был снят Свенгали в гусарскёй форме своего венгерского оркестра, в которой обычно выступал. Во фраке он дирижировал только в Париже и Лондоне. Взгляд его был устремлен прямо перед собой, прямо на вас. Он стоял у пюпитра, левой рукой переворачивал страницу партитуры, а в правой держал дирижерскую палочку. Это был превосходный снимок, сделанный в одной из фотографий в Венгрии, чрезвычайно верно передающий сходство с оригиналом. Свенгали выглядел на нем великолепно — властный, представительный, с черными глазами, выражавшими непреклонную волю.

Марта задрожала, взглянув на фотографию, и передала ее Трильби, которая вскрикнула от удивления: никогда раньше она ее не видала. У Трильби не было ни одной фотографии Свенгали.

Ни объяснительной записки, ни какого-либо письма при посылке не оказалось. Этот неожиданный подарок, судя по почтовым знакам на ящике, пересек всю Европу, чтобы добраться до Лондона. По-видимому, он прибыл из какой-то отдаленной провинции восточной России — прямо с таинственного Востока! С рокового Востока — родины и колыбели буйного ветра, несущего с собой вихри перемен!

Трильби, положив фотографию на колени, как на аналой, долго лежала молча, глядя на нее, и время от времени вполголоса говорила: «Мне кажется, он был очень красив», или: «Эта форма ему очень к лицу. Почему он надел ее, хотела б я знать!»

Остальные продолжали разговаривать между собой. Миссис Багот готовила кофе. Вскоре она подошла с чашкой кофе к Трильби и увидела, что та все еще упорно и сосредоточенно смотрит на портрет, причем ее широко раскрытые глаза как-то странно блестят.

— Трильби, Трильби, вот кофе! Что с вами, Трильби?

Трильби не отвечала и, пристально глядя на фотографию Свенгали, тихо улыбалась.

Все поднялись со своих мест и, охваченные тревогой, окружили ее. Марта, казалось, была вне себя от ужаса, она пыталась вырвать фотографию из рук Трильби, но ей не дали этого сделать; никто не знал, к каким последствиям это может привести.

Таффи позвонил, вызвал слугу и послал его немедленно за доктором Сорном, жившим вблизи Фицрой-сквера.

Вдруг Трильби заговорила совсем тихо по-французски:

— Еще раз? Хорошо! Пожалуйста! Почти беззвучно, да? А в середине углублять тон. И не очень быстро в самом начале! Отбивайте четко такт, Свенгали, чтобы я могла ясно видеть, ведь уже ночь! Вот так! Ну, Джеко — дайте мне тон!

Затем она улыбнулась и стала как бы мягко отбивать такт, слегка покачивая головой из стороны в сторону и не отрывая взгляда от портрета Свенгали. Вдруг она запела «Impromptu» Шопена в ля минор!

Казалось, она почти не дышит и звуки льются сами собой, без слов, как вокализ. Будто для такого тихого пения ей вовсе и не нужно дыхания, хотя его было достаточно для того, чтобы голос ее заполнил всю комнату, весь дом, — затопил ее маленькую аудиторию дивным святым очарованием!

Она в совершенстве владела своим искусством, это было ясно! И какая великолепная школа была у нее! Все, что для любого другого человека было немыслимым, невозможным, — казалось, было для нее столь же естественным и обычным, как открыть или закрыть глаза.

Охваченные восторгом, изумлением, тревогой, они буквально окаменели, все, кроме Марты. С криком: «Боже мой! Все опять вернулось! Все опять вернулось!» — она выбежала из комнаты.

Трильби пела «Impromptu» Шопена совершенно так же, как когда-то в Цирке Башибузуков, только теперь пение ее звучало неизмеримо сладостнее, ибо она давала меньше звука, вернее давала самую квинтэссенцию своего голоса, высокий дух его; казалось, поет ее душа…

Вне всякого сомнения, четверо стоявших вокруг ложа этой волшебницы слушали не только самое божественно прекрасное пение на земле, но были свидетелями поразительного вокального совершенства, какого может достичь человеческое горло.

Ее пение, как всегда, производило потрясающее впечатление. Слезы струились по щекам миссис Багот и Маленького Билли. Слезы восторга стояли в глазах Лэрда и Таффи.

После адажио она перешла к более быстрому темпу, и голос ее зазвучал громче и звонче, с какой-то неземной мелодичностью; чем больше нарастал темп вокализа, приближаясь к концу, тем полнее становился звук, и вдруг начал угасать, таять в сладостном вздохе; но последний взлет — хроматическая гамма на нежнейшем пианиссимо до верхнего ми, — последняя прощальная ласка… (Это финальная нота не существует в партитуре и была введена самим Свенгали.)

Окончив петь, Трильби проговорила: «На этот раз именно так, как надо, не правда ли, Свенгали? А! Ну, тем лучше! Мне повезло! А теперь, мой друг, спокойной ночи — я так устала!»

Голова ее упала на подушку, будто она мгновенно уснула глубоким сном.

Миссис Багот осторожно высвободила у нее из рук портрет. Маленький Билли встал на колени возле Трильби, взял ее руку, стал искать пульс и не нашел его.

Он закричал: «Трильби! Трильби!» — и приложил ухо к ее устам, чтобы услышать дыхание. Еле слышно, но она еще дышала.

Вдруг она сложила руки, из груди ее вырвался слабый вздох, и она сказала угасающим голосом: «Свенгали… Свенгали… Свенгали…»

Пораженные ужасом, они молча стояли вокруг нее.

Пришел доктор; он приложил руку к груди Трильби, прислушался к ее дыханию, приподнял веки и поглядел ей в глаза. Затем дрожащим от волнения голосом он сказал:

— Испытания и горести мадам Свенгали кончились!

— О боже милостивый! Она умерла! — вскричала миссис Багот.

— Да, миссис Багот. Она умерла вот уже несколько минут — возможно, четверть часа тому назад.

ДВАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

Портос-Атос, он же Таффи Уинн, сидит напротив своей жены за маленьким столиком — они завтракают во дворе огромного караван-сарая на бульваре Капуцинов в Париже, где более двадцати лет назад он сидел за завтраком вместе с Лэрдом и Маленьким Билли, — в том самом отеле, где когда-то он дал пощечину Свенгали.

Место это мало изменилось: то же космополитическое общество, только, возможно, прибавилось американцев. Все так же прибывают и отбывают посетители в колясках, каретах, кебах, омнибусах, и, красуясь на мраморных ступенях, стоит другой высокий и красивый старик, подобно прежнему в бархатном черном камзоле и коротких штанах, в шелковых чулках, как во время оно, и, возможно, с той же самой позолоченной цепью на шее. Откуда они, эти вышколенные великолепные французские старики мажордомы? Очевидно, из Германии, родины всех настоящих опытных официантов.

Стояла такая же прекрасная погода, как и много лет назад. Во дворе Гранд-отеля всегда хорошая погода. Как сказал бы Лэрд, здесь они умеют делать эти вещи лучше, чем где бы то ни было.

Таффи отпустил себе бороду, в ней уже серебрятся седые нити. Его красивые голубые глаза потеряли прежний воинственный блеск, стали кроткими, добродушными, в них появилось выражение иронического терпения. Весь он стал как-то крупнее; теперь он действительно очень велик во всех трех измерениях, но пропорционален, как прежде, и его движения и позы отмечены изяществом, присущим атлету. Костюм сидит на нем все так же элегантно, хотя и вовсе не нов, носит следы аккуратного обращения, постоянной чистки и даже намеков на еле различимую починку и тут и там.

Каким великолепным стариком выглядел бы Таффи в преклонном возрасте на этих ступенях, если бы вдруг в Гранд-отеле наступил кризис и ощутился недостаток в мажордомах! Но шутки в сторону — он выглядит как человек, на которого можно всецело положиться в большом и малом, чье слово надежно, как вексель — и даже больше того, чей взгляд надежен, как его слово, а кивок головы — как взгляд; и это так в действительности!

Самые закоренелые скептики, не верящие в великое старое слово «джентльмен» и в добродетели, связанные с этим определением, при взгляде на Таффи, даже не будучи с ним знакомы, принуждены были бы согласиться, что он представляет собой законченный, классический тип «джентльмена» как внутренне, так и внешне, сверху донизу — с макушки головы (начинающей, кажется, лысеть) до подошвы ноги (никоим образом не миниатюрной, — у него воистину ноги Геркулеса!).

И действительно, слово «джентльмен» — первое, что приходит на ум при взгляде на Таффи — и последнее… Возможно, это означает, что он чуточку скучноват. Но не может же человек обладать всеми качествами на свете!

Портос был скучноват — так же, как Атос и как, по-моему, его сын, виконт де Бражелон: яблоко от яблони недалеко падает! Таким же был Уильфред Айвенго и Эдгар лорд Рэвенсвуд, и, будем говорить прямо, бессмертной памяти полковник Ньюком!

А все же кто не восхищается ими — кто не хотел бы походить на них как в дурном, так и в хорошем!

Жена Таффи во многом отличается от мужа, но, к счастью для обоих, во многом все-таки похожа на него. Это маленькая женщина, очень стройная, очень смуглая, с черными вьющимися волосами и крошечными ножками и ручками. Весьма грациозная, красивая и живая, она никоим образом не скучновата, наоборот — очень восприимчива и чутка, чрезвычайно интересуется всем происходящим, всегда имеет про запас острое словцо, но иногда держит его про себя.

Она безусловно принадлежит к редкому, вечно благословенному и самому милому типу чародеек. Она давным-давно влюбилась в могучего Таффи, более четверти века назад, еще на площади св. Анатоля, покровителя искусств, где он, она и ее мать дежурили у изголовья больного Билли, но долго молчала о своей любви.

Все сбывается в свое время для того, кто умеет ждать! Это замечательная пословица, которая порой оборачивается правдой. Бланш Багот считает, что так оно и случилось!

В одну ужасную ночь, которой ему не забыть, Таффи, очень уставший за день, начал засыпать в своей постели на Джермин-стрит; печаль изнуряет человека сильнее, чем что-либо другое, и погружает его в глубокий сон.

В этот день он провожал Трильби к ее последнему прибежищу — на кладбище Кензал-Грин. За гробом вместе с ним шли все ее друзья: Маленький Билли, миссис Багот, Лэрд, Антони, Грек и Дюрьен, специально для этого прибывший из Парижа. Помимо них, было еще много знаменитостей, знати и другого народа, англичан и иностранцев. Великолепная и весьма внушительная похоронная процессия, как отмечалось во всех отечественных и заграничных газетах; достойная церемония завершила короткую, но блистательную карьеру величайшей артистки — чаровницы наших дней.

Его разбудил оглушительный звонок — кто-то беспрестанно дергал за звонок в входной двери, будто в доме пожар; затем в темноте послышалось торопливое карабканье по лестнице, шарканье ног, спотыкавшихся о ступени, рук, цеплявшихся за перила, и в комнату ворвался Билли с криком:

— О Таффи, Таффи! Я с-с-схожу с ума… я с-с-схожу с у-ума! Я с-с-совершенно убит…

— Ладно, ладно, старина, подождите минутку — я зажгу свет.

— О Таффи! Я не спал четыре ночи — глаз не сомкнул! Она у-умерла с именем Св-Св-Св… будь оно проклято, я не могу его выговорить! С именем этого негодяя на устах!.. Как будто он позвал ее из своей м-м-могилы! К ней вернулась память, как только она увидела его фотографию — она так лю-любила его, что по-забыла обо всех остальных… и в конце концов она ушла к нему — к нему в другой мир!.. Рабски служить ему, петь для него… и помогать ему сочинять еще более прекрасную музыку! — О Таффи! о! о! о! помогите мне! п-помогите… — И Маленький Билли чуть не свалился в припадке на пол.

Снова повторилась старая, несчастная история его болезни пятилетней давности.

В этой книге столько печального, что я попытаюсь как можно короче рассказать о длительной болезни Маленького Билли, о медленном и лишь частичном его выздоровлении, о потере им способности рисовать, о быстром угасании, ранней смерти — мужественном, спокойном и прекрасном отказе от всех упований на будущее; об этом венчании мотылька со звездой, ночи с утренней зарей!

И хотя его короткая жизнь была почти безупречна и полна достижений и надежд, он не мог бы завершить ее достойнее. Как благородный рыцарь давних времен, он, будто услышав клич: «Багот, на помощь!» — отправился в далекие страны к святым местам — в иную жизнь. Преждевременная смерть Билли потрясла до основания некоего священника и заставила его глубже призадуматься над некоторыми вещами, пересмотреть свои непогрешимые убеждения. Он усомнился во всем, во что он прежде верил. Смерть Маленького Билли так сильно ранила его сердце, что когда он подошел к гробу, чтобы приложиться прощальным поцелуем к чистому бледному челу своего молодого мертвого друга, он уронил слезу такую крупную, какую Билли (когда-то склонный к слезам) никогда в своей жизни не ронял.

Но все это слишком грустно, чтобы об этом подробно рассказывать.

Именно у постели Маленького Билли, в Девоншире, Таффи влюбился в Бланш Багот и через несколько недель после кончины своего друга попросил ее руки; через год они поженились. Брак их оказался очень счастливым — единственное вознаграждение, как считает бедная миссис Багот, за все горести и страдания ее жизни.

В течение первого года, а может и первых двух лет, Бланш, очевидно, была наиболее любящей половиной этой столь удачно подобранной пары. Чудесный взгляд любви (одинаковый у всех женщин) озарял ее лицо каждый раз, когда она смотрела на Таффи, и наполнял его сердце угрызениями совести и смутным ощущением, что он недостоин такой любви.

Затем у них родился сын, и взгляд любви стал изливаться на него. Бедный Таффи видел теперь, как ее взгляд скользит мимо, и испытывал щемящую, глупую ревность, которая, будучи смешной, была тем не менее весьма мучительной! Потом этот взгляд озарил второго сына, а потом и третьего. Этим лучезарным взглядом мать раньше глядела на отца своих сыновей. Но пришло время, и он зажегся в глазах самого Таффи и остался там навсегда; а так как дочерей у них не было — жена его сохранила на всю жизнь монополию на этот самый нежный, самый красноречивый взгляд.

Они далеко не богаты. Он гораздо лучший спортсмен, чем художник, и вряд ли когда-нибудь это положение изменится. Если его картины не имеют сбыта, то совсем не потому, что они слишком хороши для вкуса публики. Сам он, собственно, и не питает никаких иллюзий на этот счет, даже если его жена и не согласна с ним! Он самый скромный из всех посредственностей в искусстве, которых я когда-либо встречал, — а мне встречались куда большие посредственности, чем Таффи.

Если бы мне удалось убить его двоюродного брата сэра Оскара, и его пятерых сыновей (Уинны мастера на сыновей), и семнадцать внуков, и четырнадцать двоюродных братьев (с их многочисленным мужским потомством), которые стоят между Таффи и его наследственным баронетством со всеми владениями, он смог бы стать сэром Таффи, а милую Бланш бывшую Багот величали бы «миледи». Сие массовое смертоубийство в стиле Шекспира вряд ли вызвало бы у меня угрызения совести!

Какое ужасное искушение для автора, рассчитавшись по всем правилам с героем номер один, обрушить все блага и богатства, которые не снились и скупому рыцарю, на героя номер два, снабдив его титулом, замком и парком, а также красавицей женой и прелестными детьми! Но правда — безжалостна, а к тому же мои герои счастливы и тем, что имеют.

Во всяком случае, они достаточно состоятельны, чтобы позволить себе провести недельку в Париже и даже остановиться в Гранд-отеле; теперь — когда два их сына в Гарроу (где воспитывался и их отец), а третий учится в начальной школе в Илстри, Хертфордшир.

Это первый их выезд из Англии со времени их медового месяца. Лэрд должен был поехать с ними. Но славный Лэрд, Боевой Петух (ныне известный художник, член Королевской академии), сам готовится к медовому месяцу. Он отправился в Шотландию, чтобы обвенчаться с красивой и умной соотечественницей приблизительно своего возраста, которую он знал еще девочкой в коротеньких платьицах, когда был всего только многообещающим юнцом и гордостью своего родного Данди. Это брак по рассудку, основанный на хорошо проверенной привязанности и взаимном уважении, — а потому, без всяких сомнений, будет счастливым браком! И через полмесяца или около того, возможно, другая супружеская пара будет завтракать за тем же самым угловым столиком во дворе Гранд-отеля! Жена будет весело смеяться каждой шутке мужа — и они счастливо проживут свою жизнь.

Вот и все о герое номер три — д'Артаньяне! Приветствую вас, Сэнди Мак-Аллистер, вы самый ловкий, добродушный и веселый из шотландцев! Самый тонкий, изящный и причудливый из английских художников! «Пью за ваше здоровье и за вашу семью — живите долго и процветайте!»

Таким образом, Таффи с женой отправились проводить свой вторичный медовый месяц, свою золотую осень только вдвоем и очень этим довольны. Если один из двух шутит, а другой от души смеется в ответ — что они без конца и проделывают, — то для веселой компании вполне достаточно двоих!

Они уже обошли Латинский квартал, посетили столь памятные им места. Благодаря любезности привратницы (уже не мадам Винар) им даже разрешили войти в старую мастерскую. Теперь ее занимают два американца-художника, которые отнеслись с холодной вежливостью к вторжению в их студию в самый разгар работы.

Мастерская имеет весьма щегольской и респектабельный вид. Нога Трильби, и стихи, и рама под стеклом — все исчезло, как дым, как никому не нужное напоминание. На их месте полка с книгами. Новая привратница (поступившая всего год назад) ничего не знает о Трильби, а о Винарах известно только, что они разбогатели и живут припеваючи где-то на юге Франции. Месье Винар состоит мэром своей общины. Да будет над ними благословение божье! Они были по-настоящему хорошими людьми.

Затем мистер и миссис Таффи поехали в открытой коляске в Сен-Клу через Булонский лес. Они ездили еще в Версаль, где завтракали в Отеле де Резервуар — подумайте только! И в Сен-Жермен. и в Медон, где обедали в домике лесника — нового. Они побывали в Салоне, в Лувре, на фабрике севрского фарфора, гобеленов, в музее Клюни, в доме Инвалидов, гдё гробница Наполеона; посетили полдюжины соборов, включая Собор Парижской богоматери и Сен-Шапель, пообедали с Додором в его прелестной вилле около Аниера, и с супругами Зузув великолепном особняке де ла Рошмартель, и с Дюрьеном в его доме в парке Монсо (лучше всех угощал их Додор, а хуже всех — Зузу; что же касается Дюрьена, то его общество и беседа были столь приятны, что, к сожалению, все забыли обратить внимание на еду). С молодым поколением Додора все обстоит вполне благополучно, так же, как с молодым поколением Дюрьена. А потомство Зузу? Его вовсе нет, что лежит тяжелым бременем на чьей-то совести!

Они побывали в Варьете и видели мадам Шомон; посмотрели Сарру Бернар, Коклэна и Делонэ в «Комеди Франсэз», а также были в Опере — слушали Лассаля. А сегодня, в последний день своего пребывания в Париже, они решили побездельничать и прогуляться по бульварам, купить кое-что; где-нибудь на ходу позавтракать, еще раз проехаться по Булонскому лесу и посмотреть на «весь Париж», а затем пораньше пообедать у Дюрана или Биньона (или, может быть, в кафе «Дез' Амбассадер»), Закончить программу дня они решили в «Муш д'Эспань» — новом театре на бульваре Пуассоньер, — посмотреть мадам Кантариди в пьесе «Маленькое счастье контрабандистов». Она, как им сказали, в этой роли комична в высшей степени и забавна, не будучи вульгарной. Обо всем этом их информировал Додор, который раза три-четыре водил мадам Додор на этот спектакль.

Мадам Кантариди, как всем известно, очень умная, но чрезвычайно некрасивая, старая женщина со скрипучим голосом. У нее безупречная репутация, и она превосходная мать уже взрослых детей. Она прекрасно их воспитала. Ее сыновьям никогда не разрешалось присутствовать на спектаклях их матери (теперь уже бабушки). На этом настоял их высоконравственный отец, обожающий свою жену и детей.

В частной жизни она «настоящая леди», но на сцене — пойдите-ка посмотреть ее, и вы поймете, почему она стала идолом парижской публики. Это правдивая и яркая выразительница современного галльского духа, который заставил бы самого Рабле смущенно перевернуться в гробу и покраснеть, как застенчивого монаха.

Конечно, она заслужила благоговейную любовь и благодарность своих дорогих парижан вполне законно! Она забавляла их во времена Империи; в тяжелые годы безвременья была их единственной утешительницей и поддержкой, и неизменно радовала их как тогда, так и теперь. После войны, вернувшись домой, они застали мадам Кантариди на своем посту в «Муш д'Эспань», — она ликовала вместе со всеми и, приветствуя народных героев, радовала их своим смешным, старым, скрипучим голосом или утешала — как понадобится.

«Победившие или побежденные, они все равно будут смеяться!»

Миссис Таффи — весьма слабый знаток французского языка, ведь его нужно прекрасно знать, чтобы понимать всю соль тонкой игры мадам Кантариди и ее партнеров!

Но у актрисы такой комичный вид и голос, такие забавные и эксцентричные манеры, что как только оригинальная старушка появляется на сцене, миссис Таффи от души хохочет. Она смеется так заразительно, что сидящий рядом парижский буржуа наклоняется к своей жене и шепчет ей на ухо: «Погляди на эту хорошенькую англичаночку, ее, во всяком случае, не назовешь ханжой! А толстый бык с голубыми глазами навыкат, конечно, ее муж; он не очень-то веселится, как видно!»

И в самом деле, добрый Таффи (превосходно знающий французский язык) чрезвычайно шокирован всем происходящим; он очень сердит на Додора, который рекомендовал им посмотреть этот скандальный фарс, и намерен по окончании первого действия в антракте тихо и незаметно увести свою жену.

Пока что он сидит терпеливо и покорно, он слишком возмущен, чтобы смеяться, даже когда действительно смешно (хотя многое в пьесе вульгарно, не будучи забавным). И вдруг он замечает маленького седого музыканта в оркестре, который играет соло на скрипке. Таффи кажется, что он знаком с этим музыкантом, мастерски сыгравшим свою партию, — громкие аплодисменты в такой же степени относятся к скрипачу, как и к мадам Кантариди, спевшей пошловато-комическую шансонетку под его аккомпанемент.

Скрипач поворачивает голову в профиль, и Таффи с удивлением узнает его.

После пятиминутного размышления Таффи вытаскивает из кармана записную книжку, отрывает листок и пишет (строго придерживаясь грамматических правил французского языка): «Дорогой Джеко, вы, надеюсь, не забыли Таффи Уинна, а также Маленького Билли и его сестру, ныне миссис Уинн. Завтра мы покидаем Париж. Очень хотели бы повидаться с вами. Не хотите ли, после представления, поужинать с нами в кафе «Англэ»? Если да, обернитесь в партер и кивните мне, я буду в восторге. Преданный вам Таффи Уинн».

Он складывает листок и передает его служителю для «первой скрипки», у которого седые волосы.

Вскоре он видит, как Джеко, получив записку, читает ее и на мгновение задумывается. Затем он поднимает голову, оглядывая зал; Таффи машет платком и встречается взглядом с «первой скрипкой», Джеко утвердительно кивает.

После первого действия мистер и миссис Уинн покидают театр; мистер объясняет причину, — и миссис с готовностью соглашается, так как она сама начала ощущать какую-то странную неловкость, не понимая до конца, что же скабрезного в пьесе и сценическом поведении этой веселой мадам Кантариди.

Они отправились в кафе «Англэ», договорились о небольшом уютном кабинете на антресолях с видом на бульвар и заказали на ужин разнообразнейшее меню: рагу из жареной дичи, куропатку в мадере, салат из омаров под майонезом и еще два-три не менее изысканных блюда, а также самый лучший шамбертен. Во время их каникул Таффи всегда сам заказывает блюда, не считаясь с расходами! Ведь Портос был очень гостеприимен, любил хорошо и обильно покушать, а Атос питал горячую любовь к хорошему вину!

Затем они вышли на улицу, сели за круглый столик в кафе «де ла Пэ» на бульваре около Гранд-Опера, где всегда бывает очень оживленно, и занялись наблюдением за парижскими нравами, предвкушая вкусный ужин.

В половине двенадцатого появился Джеко — весьма скромный и застенчивый. Он сгорбился, очень постарел и выглядел лет на десять старше своего возраста, словно, испытав на себе все превратности судьбы, он уже пришел к заключению, что жизнь всего только безнадежно долгая и скучная борьба за существование.

Джеко поцеловал руку миссис Уинн и, казалось, собирался проделать то же самое с рукой Таффи; он был до слез растроган встречей с ними и их приглашением отужинать вместе. У него были мягкие, ласковые манеры, а в глазах выражение собачьей преданности, чем он сразу располагал к себе. Джеко остался бесхитростным, сердечным и трогательно простым человеком, каким был раньше.

Поначалу он не притронулся к еде, настолько он был взволнован, но убедительный пример Таффи и чуткая, непринужденная сердечность миссис Таффи (а также пара стаканов шамбертена) вскоре успокоили его и разбудили его дремлющий аппетит, весьма большой у бедного малого!

Ему подробно рассказали о смерти Маленького Билли; он был глубоко тронут, узнав о том, что было ее причиной, а затем разговор перешел на Трильби.

Джеко вытащил из жилетного кармана золотые часы, благоговейно поцеловал их и воскликнул:

— О, каким райским ангелом она была! Это я вам говорю, я прожил с ними пять лет! Как она была добра! Боже милостивый! Святая Мария! Она постоянно возилась со мной! «Бедный Джеко, вас замучила зубная боль, как это меня беспокоит!», «Какой вы усталый и бледный, Джеко, вы меня расстраиваете! Не дать ли вам лекарство?» Или: «Джеко, я знаю, вы любите артишоки а ля бригуль, они напоминают вам о Париже — вы как-то сказали об этом; так вот я узнала, где их можно найти, и приготовлю вам их а-ля бригуль сегодня к обеду и завтра, и буду кормить вас ими всю неделю!..» И она так и сделала!

Ах, добрая душа! Разве я не мог бы обойтись без этих артишоков а-ля бригуль?..

Такой она была всегда и во всем! Она была так неизменно внимательна к Свенгали и к Марте! А ведь она никогда не была здорова, никогда! Она постоянно болела!

И это она всех нас содержала — частенько в царской роскоши и довольстве!

— А какая артистка! — сказал Таффи.

— О да! Но все это было делом рук Свенгали. Вы знаете, Свенгали был величайшим артистом, которого я когда-либо встречал! Да, сударь мой, Свенгали был демоном, волшебником! Порой он казался мне богом! Он подобрал меня на улице, где я играл за медные гроши, протянул мне руку помощи и стал моим единственным другом. Он научил меня всему, что я умею, — хоть сам он и не играл на моем инструменте!

А теперь, когда он умер, я разучился играть на скрипке. Все эта английская тюрьма, она сломала и навсегда погубила меня! Ах, какой это был ад, черт побери! (Извините, сударыня!) Теперь я годен только на то, чтобы пиликать в «Муш д'Эспань», когда старая Кантариди поет:

Мой муж глядит на нас!

Будь осторожен, я боюсь щекотки!

Вряд ли для аккомпанемента такой прекрасной и изысканной песни требуется соло на скрипке!

А ведь эту шансонетку напевает весь Париж! Париж, некогда сходивший с ума, когда Трильби пела «Орешник» Шумана в Цирке Башибузуков. Вы слышали ее? Да? — Тут Джеко попытался засмеяться, как Свенгали, пронзительным коротким сардоническим смешком — что ему почти удалось, — смешком, исполненным горького презрения.

— Но как вы могли ударить его — ударить ножом?

— Ах, сударь, это накапливалось с давнего времени. Он заставлял Трильби слишком тяжело работать. Это убивало ее — и, наконец, убило! В последнее время он стал относиться к ней очень несправедливо, бранил и обзывал ужасными словами. Однажды, в Лондоне, он ударил ее дирижерской палочкой по пальцам, и она упала с плачем на колени…

Сударь, я бросился бы спасать Трильби, даже если бы на меня мчался паровоз на самой большой скорости! В ее защиту я бы, не задумываясь, пошел против собственного отца, против императора Австрии, против самого папы римского! А ведь я верующий человек, добрый католик, сударь! За нее я пошел бы на эшафот, а оттуда прямо к дьяволу.

Он набожно перекрестился.

— Но ведь Свенгали любил ее? И горячо любил?

— О сударь, конечно, что касается этого — он любил ее страстно! Но она не любила его так, как ему хотелось бы. Она любила Маленького Билли, сударь! Билли, брата сударыни. И я думаю, что в конце концов Свенгали совсем обезумел от ревности. Он очень изменился после гастролей в Париже. Возможно, в Париже ему припомнился Маленький Билли, да и сама Трильби тоже стала его чаще вспоминать!

— Но каким образом Свенгали удалось научить ее так петь? Когда мы знали ее, у нее было полное отсутствие музыкального слуха.

Джеко немного помолчал, и Таффи снова наполнил его стакан, прёдложил ему сигару и сам закурил.

— Видите ли, сударь. Да, у нее правда не было слуха, но у нее был изумительный, чудесный голос, подобного которому никогда нигде не было, и Свенгали понимал это. Он давно это понял. И Литольф тоже. Однажды Свенгали услышал, как Литольф сказал Мейерберу, что самый красивый женский голос в Европе принадлежит одной английской гризетке; она натурщица и позирует художникам и скульпторам в Латинском квартале, но, к сожалению, абсолютно лишена слуха и не может спеть ни одной верной ноты. Могу себе представить, как обрадовался Свенгали! Я вижу его перед собой, как живого! Ну, и вот мы оба стали ее учить. Мы работали с ней три года: утром, днем и вечером, по шесть, восемь часов в день. У меня сердце разрывалось, когда я смотрел на нее! Мы отрабатывали ее голос, звук за звуком, а этим звукам не было конца, и каждый был красивей предыдущего, — прекрасные, как переливы золотого бархата, как яркиё цветы, жемчуга, брильянты, рубины, как капли росы и меда, как персики, апельсины и лимоны! Если и этих сравнений недостаточно, могу еще прибавить — как все ароматы и нектары райского сада! Свенгали играл на флажолете, я на скрипке; так, следуя за нами, училась она извлекать звук, а затем варьировать его. У нее был феноменальный талант, сударь! Она могла взять звук, задержать его и расцветить всеми цветами радуги — в зависимости от того, как смотрел на нее Свенгали. Она могла заставить вас смеяться и плакать, но плакали вы или смеялись — вы понимали, что слышите самый волнующий, самый прекрасный, самый сладостный звук, который вам когда-либо доводилось слышать, не считая всех остальных звуков ее голоса! И каждый из них имел множество обертонов, как колокола на колокольне Собора Парижской богоматери! Она могла исполнить хроматическую гамму быстрее, мягче, гибче, чем Свенгали на клавишах, и более точно, чем любой рояль! А ее трели — ах! Какой блеск, сударь! Изумительно! Она была величайшим контральто и одновременно величайшим сопрано, когда-либо услаждавшим мир! Певицы, подобной ей, не было никогда! И никогда не будет! А ведь она выступала всего лишь два года!

Ах! Эти паузы и рулады, внезапные переходы из тьмы к свету и обратно — от земли к небесам!.. Эти замедления и взлеты, и неуловимые переливы а-ля Паганини от звука к звуку, как порхание ласточки!.. Или плавный полет чайки! Вы вспоминаете эти звуки? Ведь они сводили вас с ума! Пусть какая-нибудь другая певица только попытается проделать те же трели — вам сразу станет тошно. А все Свенгали… он был волшебником!

А как она выглядела, когда пела! Вы помните? Руки заложены за спину, дорогая ее, прелестная, стройная ножка покоится на скамеечке, густые волосы струятся по спине! А добрая улыбка, как у мадонны, такая мягкая, лучезарная, нежная! Ах, господи боже мой! При одном взгляде на нее можно было заплакать от любви. Такова была Трильби! В одно и то же время и Соловей и Жар-Птица!

Наконец она научилась всему: из горла ее лился любой звук по ее желанию. Свенгали изо дня в день показывал ей, как можно этого достичь, — ведь он был величайшим учителем, а если Трильби что-нибудь усваивала, то уж крепко, по-настоящему. Вот так-то!

— Как странно, — сказал Таффи, — она так внезапно потеряла рассудок в тот вечер в Друри-Лэйн, что совершенно все забыла! Я полагаю, она поняла, что Свенгали умер в ложе, и сошла с ума.

Затем Таффи рассказал маленькому скрипачу о предсмертной, лебединой песне Трильби и о фотографии Свенгали. Джеко все это уже слышал от Марты, ныне покойной; он продолжал молчать, задумчиво покуривая. Потом он поднял глаза, поглядел на Таффи и, как бы собравшись с силами, сказал: «Сударь, Трильби никогда не была безумной, ни одной минуты!»

— Как? Вы хотите сказать, что она нас всех обманывала?

— Нет, сударь! Она никогда не могла бы обмануть кого бы то ни было и никогда в жизни не лгала. Она просто забыла — вот и все!

— Но, черт возьми, мой друг, такие вещи не забываются и…

— Сударь, послушайте меня! Она уже умерла, так же как и Свенгали с Мартой. Мне тоже недолго осталось жить на свете: я очень болен, и вскоре моя болезнь прикончит меня. Слава тебе, господи, я уйду без страданий.

Я открою вам тайну.

На свете существовали как бы две Трильби. Одна — та самая Трильби, которую вы знали и которая не могла взять ни одной верной ноты. Она была добра, как божий ангел. Теперь она им стала! Но она умела петь не больше, чем я скакать на лошади. Она не могла петь, как не может скрипка сама заиграть. Она никогда не могла отличить один мотив от другого, для нее все ноты звучали одинаково. Помните, как она пыталась петь «Бен Болта» в тот день, когда впервые появилась в мастерской на площади св. Анатоля, покровителя искусств? Это было ужасно, это было смешно, не правда ли? Прямо хоть уши затыкай! Это была ваша Трильби, и моя тоже — я любил ее, как только может любить человек свою единственную любовь, сестру, ребенка, бедную страдалицу на земле, благословенную святую в небесах! И я был счастлив, что такая Трильби существует! Вот она-то и любила вашего брата, сударыня, о, всем сердцем! Он так и не понял, что он в ней потерял. Ее любовь была столь же огромна, как ее голос, и так же божественно сладостна и нежна! Она обо всем рассказывала мне. Бедный Билли, как много он потерял!

Но буквально одним мановением руки, одним взглядом, одним словом Свенгали мгновенно умел превращать ее в другую Трильби, в свое собственное творение. Он мог заставить ее делать все, что ему было угодно… Если б в это время вы воткнули ей в тело раскаленную иглу, она и не почувствовала бы…

Стоило ему сказать: «Спи», — и она немедленно превращалась в какую-то зачарованную Трильби, в мраморную статую, которая могла издавать дивные звуки — те самые, которые были ему нужны. В эти минуты она думала его мыслями, желала того же, чего желал он, и любила его, по приказанию, любила странной, воображаемой, искусственной любовью… будто через зеркало отражая, как бы наизнанку, его любовь к самому себе… как эхо, как тень! Только так!.. Кому она нужна, такая любовь! Я даже не испытывал ревности!

Да, вот эту Трильби он учил петь, и… и я помогал ему… Господи, прости мне! Эта Трильби была лишь певческой машиной, органом, каким-то музыкальным инструментом, скрипкой Страдивариуса, ожившим флажо: летом из плоти и крови, — всего только голосом, лишь голосом, бессознательно воспроизводящим то, что Свенгали пел про себя в душе, ибо для того, чтобы петь, как Ла Свенгали, сударь, нужны были двое: один, обладающий голосом, и другой, знающий, что с ним делать… с этим голосом… Поэтому, когда вы слушали, как она поет «Орешник» или «Impromptu», на самом деле вы слушали, как Свенгали как бы поет ее голосом, совершенно так же, как Иоахим играет «Чаконну» Баха на своей скрипке!.. Скрипка господина Иоахима! Что она знает о Себастьяне Бахе? А что касается «Чаконны»… она ей глубоко безразлична, этой прославленной скрипке!..

А наша Трильби… Что знала она о Шумане, о Шопене? Ничего! «Орешник» и «Impromptu» оставляли ее глубоко равнодушной, она зевала, слушая их… Когда Трильби-Свенгали обучалась пению… когда Трильби-Свенгали пела, — или когда вам казалось, что она поет, — наша Трильби переставала существовать… она как бы спала… По правде сказать, наша Трильби в это время была мертва…

Ах, сударь… но Трильби, которая была творением Свенгали! Я слышал, как она пела во дворцах для королей и королев!.. Так не пела ни одна женщина ни до нее, ни после… Я видел, как императоры и великие князья целовали ей руки, сударь, а их жены и дочери обнимали ее и всхлипывали… Я видел, как самая сиятельная знать выпрягала лошадей из ее коляски и на себе везла ее домой в гостиницу… с факелами, с пением и приветственными кликами… А серенады всю ночь под ее окном!.. Она об этом никогда не знала! Она ничего не слышала — не чувствовала — не видела! Но она раскланивалась с ними — кивала налево и направо, как королева!

Я аккомпанировал ей на скрипке, когда она пела простому люду на улицах, на ярмарках, гуляньях и празднествах… Толпа вокруг нее безумствовала… Однажды в Праге с Свенгали от нервного возбуждения случился припадок! И вдруг наша Трильби проснулась и с удивлением стала озираться вокруг, не понимая, что случилось… Мы отвезли Свенгали домой, уложили в постель и, оставив его на попечении Марты, отправились — Трильби и я — под руки, через весь город, за доктором и за едой к ужину. Это был самый счастливый час моей жизни!

Ах, какая жизнь! Какие путешествия! Какой триумф и приключения! Их так много, что они могли бы составить целую книгу… десяток книг. Пять счастливейших лет с «двумя» Трильби! Какие воспоминания!.. Я ни о чем другом не могу думать… только об этом… днем и ночью… даже когда пиликаю на скрипке для старой Кантариди… Ах! Только подумать, как часто я играл для Ла Свенгали… для этого стоило жить… а потом спешил домой к Трильби… к нашей Трильби… настоящей!.. Благодарю тебя, господи! Я жил и любил! Жил и любил! Сестра моя нежная на небесах… О, милостивый боже, сжалься над нами…

Глаза его покраснели, голос звучал высоко и пронзительно, дрожа и срываясь, в нем слышались слезы. Воспоминания взволновали его до глубины души; возможно, подействовало на него также и вино… Он положил локти на стол, уткнулся лицом в ладони и зарыдал, бормоча что-то на своем языке (может быть, на польском), словно молился.

Таффи и его жена встали и, прислонившись к окну, молча глядели на пустынный бульвар, где армия уборщиков тихо и бесшумно подметала асфальт. Над ними темнело небо, но звезды уже начинали бледнеть, предвещая близкий рассвет, занималась заря, а легкий утренний ветерок шелестел и трепетал в листве платанов вдоль бульваров — чудесный, легкий ветерок, как он приятен в Париже! Показался открытый экипаж, послышался голос возницы, он напевал какую-то песенку; Таффи окликнул его; тот отозвался: «К вашим услугам, сударь», — и подъехал к ресторану.

Таффи позвонил, попросил подать счет и расплатился. Джеко крепко спал. Таффи осторожно разбудил его и сказал, что час поздний. Бедный маленький скрипач с трудом проснулся, он немного опьянел. Он выглядел дряхлым стариком: ему можно было дать за шестьдесят — за семьдесят лет. Таффи помог ему надеть пальто, взял его под руку и повел вниз. Там он дал ему свою визитную карточку, сказал, как они с женой довольны встречей с ним, и обещал написать ему из Англии — обещание, которое он, конечно, сдержал, можете в этом не сомневаться.

Джеко обнажил курчавую седую голову, поцеловал руку миссис Таффи и сердечно поблагодарил их обоих за добрый и ласковый прием.

Потом Таффи почти поднял его на руки и посадил в экипаж, причем веселый возница заметил:

— А! Я прекрасно его знаю; это тот самый, что играет на скрипке в «Муш д'Эспань»! Он, наверное, хорошо поужинал, как заправский буржуа, не так ли? «Маленькие радости контрабандистов», а?.. Не беспокойтесь! Я о нем позабочусь. Он неплохой скрипач, правда, сударь?

Таффи пожал руку Джеко и спросил:

— Где вы живете, Джеко?

— Номер сорок восемь по улице Пусс Кайу, на пятом этаже.

— Как странно! — заметил Таффи, обращаясь к своей жене. — И как трогательно! Ведь там жила Трильби — в том же доме, на том же этаже…

— Да, да, — сказал, просыпаясь, Джеко, — это мансарда Трильби, я живу там уже двенадцать лет; пусть только кто-нибудь попробует меня оттуда выгнать! — И он слабо рассмеялся над своей невинной шуткой.

Таффи сказал вознице адрес и дал ему пять франков.

— Благодарю вас, сударь! По ту сторону реки — около Сорбонны, не так ли? Я позабочусь о нем, будьте спокойны! Сорок восьмой! Ну, поехали! Прощайте, месье, мадам!

Он взмахнул кнутом и покатил, напевая себе под нос:

— Мой муж глядит на нас!

Мистер и миссис Уинн дошли пешком до своей гостиницы, которая была неподалеку. Миссис Уинн оперлась на могучую руку мужа, крепко прижалась к нему, слегка вздрагивая от ночной прохлады. Шаги их гулко отдавались в тишине. Оба молчали. Они устали, им хотелось спать, и на душе было очень грустно. И каждый из них думал (зная, что о том же самом думает и другой), что им было совершенно достаточно одной недели в Париже. С какой радостью они через несколько часов услышат гомон грачей вокруг своей уютной, милой усадьбы в Англии, куда в скором времени приедут три славных мальчугана на каникулы.

На этом мы простимся с ними и предоставим их приятному и полезному однообразию мирного сельского житья в кругу своей семьи, ибо чего же лучшего мы могли бы им пожелать в эту пору их жизни — и вряд ли есть на свете лучшая пора!

Домашний очаг нам милее всего!

Благословенный домашний очаг — вот наша тихая пристань, близкая, достижимая. А когда наконец мы набрались ума; кое-что поняли и больше не пытаемся достать луну с неба, мы довольны и тем, что имеем здесь на земле, — ведь в сущности много ли человеку нужно…

Делу время, потехе час,

А там, глядишь, — и нет уж нас!

Любви тепло и упованья

На миг согреют — и до свиданья!

Сумей весельем грусть пресечь,

Не падай духом. До новых встреч!

Когда умрем — не забывай:

Пожнем, что сеяли. Прощай!

КОНЕЦ

РОМАН «ТРИЛЬБИ» И ЕГО АВТОР

Появление в 1894 году в англо-американском журнале «Харперс мансли» романа «Трильби» было сенсацией. Написал роман популярный в ту пору английский художник Джордж Дюморье. Бурный успех «Трильби» затмил его известность как художника. Сюжет, композиция, герои «Трильби» были оригинальны и не укладывались в рамки жанров тогдашней английской литературы.

Следует полистать ветхие, пожелтевшие листы былого, чтобы воскресить обстоятельства, при которых появился этот роман.

Еще при жизни Диккенса и Теккерея в английской литературе начался отход от их творческих принципов социальной сатиры. Новая фаза развития капитализма внесла существенные изменения в умонастроения англичан. В конце XIX века в английской литературе шла подспудная борьба направлений, являющаяся отражением социальной борьбы. Империалистическая Англия нашла своих бардов, певцов войны и колониализма. Но значительная часть английских писателей тяготела к демократическим традициям. Наряду с передовыми представителями критического реализма — Гаркнесс, Томасом Гарди, Бернардом Шоу, Войнич — были и менее последовательные критики буржуазного общества, произведениям которых все же свойственна борьба за гуманные идеалы. К этой группе следует отнести и автора «Трильби».

Родился Джордж Дюморье 6 марта 1834 года в Париже. Мать его, англичанка, дочь придворной куртизанки и авантюристки, высланной из Великобритании, была женщиной начитанной, умной и страстно любила музыку. Отец писателя — Луи Мэтьюрин Бюссон Дюморье — был британским подданным. Он происходил от французских дворян-эмигрантов, давно уже живших в Англии. В период реставрации мать привезла его вместе с другими своими детьми в Париж в расчете на милости двора, но обманулась в своих надеждах и не получила ожидаемых выгод. Мэтьюрин Бюссон Дюморье, не разделяя роялистских взглядов семьи, не принял французского подданства и, преодолев сопротивленье матери, стал химиком. Детство будущего писателя Джорджа Дюморье протекало в уютной домашней обстановке, а потом в хорошо поставленной школе в окрестностях Парижа. Провалившись на вступительных экзаменах в Сорбонну, Джордж, британский подданный, уехал в Англию, где поступил в Лондонский университет и, решив идти по стопам отца, начал изучать аналитическую химию. Одновременно он проявлял пристрастие к искусству и занимался рисованием в Британском музее. Однажды в химической лаборатории, где работали студенты, произошел несчастный случай, и у Джорджа был поранен глаз. Вскоре Джордж понял, что у него нет настоящего призвания к химии и к научной деятельности. Его все сильнее тянуло к искусству, и он, оставив в Лондоне родителей, поехал учиться живописи в художественный центр Европы — Париж, где стал усердным учеником известного Глейра. У Дюморье было немало хороших товарищей по студии — вся английская колония молодых художников. Эти дружеские связи не были оборваны и впоследствии; многие товарищи Джорджа стали известными художниками-реалистами, среди них — Джимми Уистлер, Эдуард Пойнтер, Фред Уокер. Все они до некоторой степени являются прототипами героев Дюморье, отдельные штрихи их портретов и биографий он вплел в сюжеты своих романов.

Недовольный сухим академизмом Глейра, Дюморье весной 1857 года уехал в Антверпен. Здесь он с энтузиазмом работает в студии живописца Лериуса и вместе с новым другом, будущим своим биографом Феликсом Мосхелесом, пристрастился к гипнозу и даже сам пробовал гипнотизировать. Здесь, в Антверпене, он влюбляется в красавицу Карри, дочь табачника. Но эта веселая жизнь скоро оборвалась. В разгар напряженной творческой работы у Дюморье вдруг обнаружилась потеря зрения в левом, ранее пораненном глазу. Ему угрожала полная слепота, и с большим искусством известный окулист спас зрение его правого глаза. И вот однажды, просматривая номера английского юмористического журнала «Панч», Дюморье открыл свое призвание. Он осознал, что ему не следует мечтать о станковой живописи, что его призвание лежит в графике и что у него есть все данные стать графиком-карикатуристом юмористического журнала. С этим намерением он вернулся в Лондон. В 1860 году в журнале «Панч», где господствующее положение занимали рисунки Теккерея, Джона Лича и Чарльза Кина, появляется рисунок дотоле неизвестного автора. Успех рисунков Дюморье открыл ему двери многих журнальных редакций. Осуществилась его давнишняя мечта — он обрел применение своим способностям. В письме к матери он писал: «Если мое зрение останется в настоящем состоянии, я когда-нибудь буду большим художником. Я еще до сих пор не нашел моей собственной жилки, но я не хочу рисовать для «Панча» в его обычной манере. Мне не свойственна комедийность. Бесспорно, Лич недосягаем в своем стиле. Но когда я найду свой стиль, я тоже буду недосягаем!»

Дюморье — веселый собеседник, тактичный и независтливый человек — обладал необыкновенным даром заводить дружбу. Среди его друзей был Теккерей. Когда в 1864 году умер художник Лич, редактор «Панча» Марк Леман предложил Дюморье штатную работу, сохраняя при этом за ним право рисовать в своей манере: так как ему несвойственно «быть очень смешным», то он будет вносить «романтическую струю». Современники характеризовали Дюморье как «изящного сатирика светской жизни», мастера юмористических зарисовок из быта буржуазно-дворянских кругов. Полных тридцать лет рисунки Дюморье в этом жанре доминировали на страницах «Панча». Каждый рисунок Дюморье — характерная юмористическая сценка, добродушная насмешка над жизнью фешенебельного «общества». То он изображает светских львиц, то невежественных, но претендующих на изысканность джентльменов. Под рисунками всегда была выразительная подпись, сочиненная самим художником. Особой известностью у читателей пользовались его образы разбогатевших буржуа, «мещан во дворянстве», и обнищавших лордов, превратившихся в чистильщиков сапог и подметальщиков улиц. Зло осмеивает Дюморье и модниц, и расслабленных эстетов, развинченных и пустых людей.

Джон Рескин, один из крупнейших авторитетов века, писатель, профессор, глава эстетической школы, в своих лекциях «Английское искусство» с большой теплотой говорил о Дюморье. Рескин, требовавший в искусстве поучительности, моральных критериев, находил в этом смысле рисунки Дюморье весьма удачными. Он хвалил его за реализм, — за тонкость психологических наблюдений, за уменье передать характерные черты, свойственные разным слоям общества. Рескин сравнивает его рисунки с рисунками Гольбейна и отмечает как достоинство, что юмор Дюморье «никогда не вырождается в карикатуру». Образы Дюморье-рисовалыцика, «удивительно правдивые и восхитительные», писал Рескин, заставляют вспомнить героев Диккенса.

Американский писатель и критик, позднее личный друг Дюморье, Генри Джеймс уже в 1883 году писал, что «для многих Дюморье представляет дух «Панча» в рисунках… Он скорее улыбается, чем смеется, он держит отполированное зеркало перед глазами английского общества… Его фантазия всегда прекрасна, изобретательна, неожиданна, живописна». «Он осмеял мелких людей — сноба, грубияна, педанта, тупицу — в тысяче вариантов». Дюморье действительно хорошо изучил и изобразил специфику «среднего класса» Англии и воплотил ее в своем художническом творчестве.

Как художник, Дюморье удостоился большого признания: он был избран в члены Английского королевского общества художников, не раз устраивались его персональные выставки, рисунки его издавались отдельными книгами, он иллюстрировал лучшие и наиболее популярные литературные произведения. Особенно заслуживают внимания любовно и тщательно выполненные рисунки к роману Теккерея «История Генри Эсмонда». Хороши также иллюстрации к роману Элизабет Гаскел «Жены и дочери».

В 1891 году в журнале «Харперс мансли», являвшемся в то время органом английской и американской публицистики, начал печататься первый роман Дюморье «Питер Иббетсон». Его жадно читали, и едва вышло окончание романа, как он был издан отдельной книгой, с иллюстрациями автора. Но не «Питер Иббетсон», а второй роман Дюморье — «Трильби» — принес ему мировую славу. Успех «Трильби» был ошеломляющим. Дюморье, с его неизменным чувством такта и меры, нашел восторги по поводу «Трильби» истеричными и вульгарными. Он смеялся над своей громкой известностью, над поклонниками, жаждущими с ним знакомства. В 1895 году некий Герберт Три инсценировал роман, и пьеса была поставлена на лондонской сцене. Исполнителем одной из ролей был артист Джеральд Дюморье, сын писателя. Без ведома автора вышла в США другая инсценировка, написанная Полем Поттером. В России по сюжету романа, со значительными отступлениями от текста, написал пьесу Григорий Ге — сын известного художника; пьеса была поставлена на любительской сцене в декабре 1896 года.

Популярность «Трильби» была так велика, что многие ловкие литераторы брали это имя как псевдоним, подписываясь: «Трильби». Окруженный почетом, Джордж Дюморье скончался 8 октября 1896 года, до последнего момента не оставляя карандаша и пера. Посмертно была закончена публикация его романа «Марсианин», напечатано несколько других произведений.

Триада романов Дюморье, вышедшая в конце века, в эпоху новых течений в литературе и искусстве, возрождала по содержанию и манере традиции прошлой поры, традиции Диккенса, Теккерея, Шарлотты Бронте. Дело тут не только в том, что Дюморье повествовал о прошлом, о 50 — 60-х годах, дело в самом тоне, в характере повествования. Романы его глубоко лиричны и эмоциональны. Дюморье вспоминает в них о днях своей молодости. Сравнивая и сопоставляя прошлое с настоящим, упоминая имена модных современных писателей, он отдает предпочтение властителям дум недавнего прошлого — Байрону, Теккерею, Гюго, Дюма-отцу. Дюморье называли учеником и продолжателем Теккерея, «смягченным Теккереем». В отличие от романов Диккенса и Теккерея, романы Дюморье не социально-критические, а преимущественно бытовые. Их основное содержание — не критика действительности, не постановка важных социально-политических проблем, а динамичный сюжет, живо написанные бытовые сцены, проникнутые задушевностью и большой гуманностью. Дюморье никогда не остается спокойным, равнодушным наблюдателем; его повествование отличается не объективизмом хроникера, а субъективной заинтересованностью, горячим сочувствием к судьбам героев.

Уже первый роман — «Питер Иббетсон» — читается с неослабевающим интересом. Захватывающий сюжет, смена событий, смена настроений — все привлекает в этом романе. В нем рассказывается о детстве, годах учения и юности Питера, попавшего за тюремную решетку. Характеристики выпуклы; особенно хороши парижские бытовые сцены — описание детских и школьных лет Питера, описание жизни артистической и литературной богемы Парижа. В романе есть и критический пафос. Характерно, что в связи с революционными событиями во Франции конца 40-х годов герой называет себя республиканцем и защищает идеалы буржуазной демократии.

Критицизм в отношении английского буржуазно-дворянского общества пронизывает и роман «Марсианин». Герой его Барти Джосселин — незаконнорожденный сын английского аристократа и артистки. Его терпят в высшем свете, но знакомства с ним на людях стесняются. Только убедившись в никчемности родовитых «джентльменов», покинув среду дворян-офицеров и найдя свое призвание в творческой деятельности писателя, герой обрел счастье. Роман заострен против сословных, национальных и религиозных предрассудков. Дюморье осуждает сословное чванство, косность, приверженность к традициям и противопоставляет им свои гуманные идеалы. Он говорит и о деградации буржуазии, о том, что из поколения в поколение она становится все более ограниченной и самодовольной; в отличие от старого поколения волевых патриархальных дельцов люди нового поколения «сами не знают, что они хотят», «не знают, что они такое». В этом романе особенно наглядно видна связь Дюморье с Теккереем.

Все достоинства «Питера Иббетсона» и «Марсианина» сконденсированы в «Трильби».[34]

«Трильби» — первый английский роман, в котором без предвзятости показана жизнь артистических кругов, называемых богемой. Непосредственным предшественником «Трильби» можно считать роман Дюма-сына «Дама с камелиями», появившийся почти на полстолетие раньше. Этот роман получил бессмертие в творческом варианте оперы Верди «Травиата». Дюма написал яркий, полный драматического напряжения психологический роман о женской душе и силе любви, с рядом эффектных и трогательных сцен, но он смотрит на свою героиню несколько свысока. Он считает свою героиню Маргариту Готье и ее подруг склонными к пороку, к оргиям, роскоши и мотовству. Он считает, что любовь к благородному по происхождению Арману возвысила ее и очистила; бескорыстную, самоотверженную любовь Маргариты он рассматривает как редкое исключение.

Совсем не то находим мы в «Трильби». И образ героини и весь тон романа Дюморье отличаются целомудрием, необычайной чистотой, лишенными какого-либо налета ханжества. Дюморье опровергает ходячее мнение о жизни богемы как о жизни бездумной, беззаботной, где дни полной праздности сменяются порывами вдохновенья.

Самый термин «богема» в его настоящем значении вошел в обиход благодаря Теккерею. Теккерей назвал им литературно-артистическую среду, жившую в Латинском квартале Парижа.

Вообще многое в романе напоминает о Теккерее. Даже цирку в Париже, где выступает с концертом Трильби, дано название «Цирк Башибузуков». А ведь это слово тоже ввел Теккерей, подписываясь в очерках 1854 года: «Ваш собственный Башибузук». От Теккерея идет в английской литературе интерес к Латинскому кварталу Парижа как местопребыванию литераторов и художников. Теккерей дал много зарисовок французских девушек из народа, зарисовок, пронизанных симпатией к простым бедным труженицам.

Дюморье убедительно показывает, что жизнь художественной богемы отнюдь не беззаботна, а требует большого труда. Неизменным помощником художника является его модель — натурщик или натурщица. Поэтому для всякого художника немыслимо легкомысленное, фривольное отношение к модели; художник не может не преклоняться перед красотой человеческого тела и не ценить позирование натурщика как труд. Отсюда демократизм нравов Латинского квартала, спаянность, равенство художников и натурщиц: ведь их жизнь, труд и отдых протекают бок о бок. Обе стороны уважают друг друга и свой труд. А для оргий нет времени и средств!

Оргии Латинского квартала сильно преувеличены молвой: развлечения там невинны, дорого не стоят, там веселятся от всего сердца, хотя там не льются дорогие испанские вина, а пьют винцо «в шестнадцать су». Молодежь оно веселит, сильнее, чем богачей дорогие вина, а простые угощения и салаты, приготовленные своими руками, лучше дорогих яств Для оргий нет и помещений, да их и не позволит строгая квартирохозяйка или консьержка. Для оргий нет н туалетов, ведь у Трильби и eй подобных, вроде героини Мюссе Мими Пэнсон, всего по одному платью! Недаром строки о Мими Пэнсон взяты эпиграфом к первой части романа. У молодых художников тоже немного за душой. Зато сколько незабываемых, радостных минут доставляет новогодняя пирушка, когда каждый делает для общего веселья все что может! А прогулки в фиакре в пригороды! А гулянье в Булонском лесу и пляски на лужайке! Они лучше торжественного, скучного катанья напоказ публике по Елисейским полям. Конечно, в рождественскую ночь можно позволить себе и некоторые излишества: шуметь, дурачиться, ползать на четвереньках, опьянеть так, что еле-еле добрести до дому, но это не грех и не позор.

С поучительной целью автор дважды заставляет Маленького Билли, получившего буржуазное воспитание, убедиться, что привитые ему взгляды о светских приличиях не выдерживают критики. «Респектабельность», внешние условности на поверку оказываются не столь уж абсолютными. Вот забубенные гуляки Зузу и Додор, с которыми Билли, поскольку они всего-навсего старшие солдатские чины, считал прогулку по Парижу компрометирующей его достоинство, вдруг оказались по общественному положению выше его: титулованными дворянами. Билли учили с детства, что люди, нарушившие кодекс приличий, достойны осуждения. Увидев своего соседа по пансиону Рибо пьяным в ночь под рождество, Билли шокирован и требует от хозяйки, чтобы та отказала «пьянице», а сам вскоре, в новогоднюю ночь, так опьянел на вечеринке, что свалился у подъезда и только при помощи Рибо добрался до своей комнаты.

Так Дюморье на протяжении всего романа показывает, что жизнь значительно сложнее, чем кажется, и что нет идеальных людей, — всем свойственны светлые и теневые стороны характеров. Не является идеальным героем и Билли Багот. Неискушенный жизнью, неиспорченный юноша, он чист душой, честен, прямодушен, бескорыстен, прост в обращении, но его беда в том, что он не может полностью порвать с привитыми буржуазным воспитанием понятиями, и в этом корень его нерешительности, душевной дряблости. При первом появлении Трильби в мастерской Билли одновременно очарован ее красотой, ее обаянием и шокирован полным отсутствием у нее светских манер, понятий о приличиях, как и ее нарядом, — солдатской шинелью и ночными туфлями на босу ногу. С каждым разом он все больше увлекается Трильби, полюбил ее, верит в ее душевную чистоту, в то же время его понятия о нравственности оскорблены тем, что она с легкостью позирует в любом виде любому художнику. Билли, который упорно добивается, чтобы Трильби дала согласие стать его невестой, все же считает ее ниже себя, считает бездарной простушкой, он думает, что осчастливит и возвысит ее. Но он не знал и не понимал Трильби! Трильби оказалась настоящим талантом, самородком, чудо-певицей. За короткий срок она прославилась гораздо больше, чем он, она пользуется мировой известностью. Она, Трильби, которая считала себя недостойной стать невестой Билли, проезжая в роскошной коляске Свенгали, не узнала стоящего в толпе Билли. Он, известный художник, думал, что сельский священник сочтет за честь выдать за него дочь, а тот, возмущенный либеральными взглядами Билли, отказывает ему. Так каждый раз Билли получает суровые житейские уроки. Все это заставляет его задумываться, переосмысливать жизнь, переоценивать свои взгляды, по-новому смотреть на себя.

Как типичного представителя среднего класса Билли тешит успех в высшем свете, внимание разных герцогинь и графинь, приемы в знатных и богатых домах; он не забывает и о денежной стороне дела и старается продать свои картины подороже. Но в душе Билли не испорчен обществом. Из противоречивых черточек складывается живой образ Билли. В нем заложено много благородных душевных качеств. Он остается скромным в своих вкусах, тратя деньги на щедрые подарки близким. Он настолько глубоко презирает религию и церковников, что решительно отказывается от брака с Алисой — дочерью достопочтенного пастора. Это не мешает ему быть суеверным. Искренне, горячо и юношески свежо чувство к Трильби, освещающее его жизнь, Вдохновляющее его творчество, но в любви он беспомощен, пассивен. Писатель оборвал нить жизни Билли, пока тот не пал в борьбе, пока тот остался чист душою; Дюморье. акцентирует свою мысль, отмечая в концовке, что таким, как Билли, лучше умереть молодыми, так как иначе жизнь их испортит.

Называя трех друзей «тремя мушкетерами», писатель этим раскрывает свой замысел в построении их характеров. Маленький Билли сравнивается с Арамисом — героем строгих нравов, Сэнди Мак-Аллистер — мелкий шотландский дворянин-помещик, которого титулуют Лэрдом, — сопоставляется с бедным гасконским дворянином д'Артаньяном. Как д'Артаньян, Сэнди добродушен, готов на самопожертвование, но он никак не может быть назван романтическим искателем приключений, героем шпаги. Скромность, сознание ограниченности своего дарования, здоровое жизненное начало, чувство юмора, а также трудолюбие, упорная настойчивость в работе — вот основные черты его характера. В конце романа звучит и некоторая ирония: наименее даровитый Сэнди получает наибольшее признание.

Что касается Таффи, то это «герой № 2», по определению автора; он же его аттестует как Атоса и Портоса в одном лице. У Таффи много общего с Сэнди, но есть и свои черты характера: рассудительность и порывистость, добродушие и способность к резкому проявлению справедливого гнева, терпеливое внимание к людям, верность своим вкусам, своей творческой манере. Таффи — идеализированный образ английского «джентльмена», воплощение джентльменской добропорядочности, справедливости и гуманности. Этот образ связан с традицией добрых джентльменов Диккенса — Браунлоу и других, и теккереевского полковника Ньюкома. В нем воплощены положительные взгляды писателя, его либеральная концепция. Таффи следует рассматривать как лирического героя романа.

Кардинальная тема романа — тема судьбы женщины, которую нужда толкнула на дно и которую ханжеская буржуазия объявляет «падшей», «не стоящей внимания». Подлинная гуманность отличает трактовку образа Трильби. В отличие от Дюма, несколько сверху смотрящего на Маргариту Готье, Дюморье, наоборот, преклоняется перед духовной чистотой Трильби и заверяет, что Трильби — не исключение для той среды, в которой она жила. Образ Трильби глубоко демократичен, в нем отражена психология плебейских масс.

Трильби — бедное дитя улицы, она прекрасный товарищ, отзывчива, добра, бескорыстна и безыскусственна. Она полна приветливости, жизнь не ожесточила ее, она умеет искать и находить прекрасное в людях. Она хорошо понимает разницу между показной добродетелью и душевной чистотой. Быть хорошей, по понятиям Трильби, значит быть великодушной, а отнюдь не следовать кодексу и нормам прописной морали. Трильби понимает мораль как человечность и потому совершенно не нуждается в религии. Она не боится церковного осуждения, не просит о небесном прощении.

Каждого она согревает вниманием, каждому по мере сил хочет помочь — будь то просидеть ночь у постели больного или штопать белье «друзьям мушкетерам». Любовь ее к Билли восторженна, романтична и сдержанно-целомудренна. Почему из всех своих поклонников Трильби выбрала Билли? Потому, что Билли — ее романтический герой — возвышенный, мечтательный и слабый. Трильби наделена природным умом, она хорошо разбирается в людях. Зная о слабостях характера Билли, составив себе представление о его матери и его социальной среде, она не верит в возможность счастливой развязки их любви.

Трильби — волевая, самостоятельная натура. Она никогда не падает духом и быстро и смело принимает решения. Ради Билли она перестала позировать и вернулась к тяжелому труду прачки. Выслушав миссис Багот, она, не колеблясь, ответила, что впредь не встретится с Билли. Без средств и поддержки ушла она из Парижа, не робея, не боясь нужды и работы. В ней много упорства и стойкости. Труд стал второй натурой Трильби, она всегда и везде находит себе работу. Склад ума и мировоззрение Трильби глубоко народные. Отсюда ее равнодушие к роскоши, полное отсутствие почтения к богатству и рангам, спокойная уверенность и достоинство тона в любой среде, сознание своего человеческого равенства. Как все это отличает Трильби и сюжетную канву романа от «Дамы с камелиями»!

Принципиально большое место в романе занимает критика религии и духовенства, которую писатель вкладывает в уста главных героев — Трильби и Билли. Это очень показательно. Именно в этом плане происходит как бы раскрепощение Билли, его духовное, идейное сближение с Трильби. Только перестав признавать догматы христианской религии и авторитет церкви, можно освободиться от пут и влияния буржуазного воспитания, — утверждает Дюморье. Билли приходит к убеждению, что религия безнравственна. Духовенство создало бога по человеческому подобию. Религия — выгодная профессия, куда более выгодная, чем всякая другая, и, главное, не требующая никакой ответственности. Религия для священника — его «хлеб и масло», поэтому «священники ссорятся с теми, кто. не верит в их россказни».

Что религия и бог никому не помогли, ничего не предотвратили, Трильби поняла по своему жизненному опыту. Она убедилась, что бог недобр, несправедлив, что религия не делает людей счастливыми, что церковники грозят карами только беднякам. Трильби знает, что те, кто осуждают ее поведение, не осуждают порочных, но знатных людей. Лицемерная религия порождает лицемерную нравственность. Настоящая нравственность — не прописная нравственность, а нравственность большого сердца: будь правдив и добр к людям. Такова народная мудрая этика, которой придерживается Трильби.

Никакого самоунижения, никакой потребности покаяться в своей греховности у Трильби нет. Сговорчивая, уступчивая, Трильби наотрез отказалась от церковного напутствия, отказалась принять священника и спокойно призналась, к ужасу набожной миссис Багот, что не знает молитв, не бывала в церкви и не видит в этом нужды. Характерна маленькая деталь: с почтительным вниманием Трильби слушает чтение миссис Багот глав из нравоучительного аллегорического романа «Странствующий Пилигрим» Джона Бэньяна, чтобы слушать затем в качестве награды «Дэвида Копперфилда». Религия побеждена подлинным гуманизмом Диккенса.

В конце XIX века, когда в Англии и США усилились гонения на свободомыслие, такая антиклерикальная направленность романа была смелой. Поэтому известные американские критики в лице Хоуэллса и Генри Джеймса додумывали и фальсифицировали образ Трильби, подводили ее под лик кающейся Магдалины. К чести автора, ничего от кающейся грешницы в Трильби нет.

Не являясь глубоким, последовательным критиком буржуазно-дворянских кругов, Дюморье далек от апологетического отношения к ним. Он осуждает их кастовость, самодовольство, духовную ограниченность и нетерпимость, он показывает их неминуемое вырождение, их деградацию. Все проявления снобизма осмеяны Дюморье, и это сделано самостоятельно, оригинально, не повторяя Теккерея.

Показной блеск знати при ее оскудении, ее духовное убожество хорошо представлены в образе Зузу. Вначале Зузу выведен как безобидное ничтожество. Стоило ему из младшего сына стать после смерти брата герцогом, как он совсем отказался от низкорожденных друзей. Вместе с тем для поддержания блеска фамилии он не счел зазорным жениться на безобразной американской девице с мешком золота в качестве приданого. Сестра Зузу стала женой сына фабриканта Оценка поведения Зузу, типичного для обедневшей знати, дана устами Билли и Таффи, которые считают его поступок более низким, чем падение из-за нужды. «Человек, который женится на такой женщине, — преступник», а его невеста — «соучастница в преступлении». Легкомысленный Додор, забыв дворянскую «честь» и предпочтя стать приказчиком, поступил, по мнению Дюморье, куда порядочнее, чем Зузу.

Не лучше французской и английская знать — она и чванлива и корыстна. Аристократы, которые на порог дома не пустили бы Билли, пока он был безвестным, заискивают перед модным живописцем. Весьма типичен и кажущийся незначительным штрих: едва обнаружилось, что Трильби не в голосе, не может петь, заполнявшая концертный зал фешенебельная лондонская публика завопила: «Верните наши деньги!»

Дюморье тонко иронизирует над чопорностью и лицемерием буржуазно-дворянской Англии. Согласно буржуазному кодексу морали, можно уважать человека только «благородной крови». Поэтому к приезду Трильби в Лондон в печати распространяют ее вымышленную биографию. Она — дочь снявшего сан священника и незаконнорожденной женщины превращается под пером репортеров, в угоду респектабельной публике, в последний отпрыск обедневшего дворянского рода. Благопристойную биографию и дворянскую родословную сочинили и для матери Трильби.

Буржуазные представления о нравственности и приличиях свойственны и матери Билли — миссис Багот. Она могла бы примириться с тем, что ее сын полюбил прачку, но его помолвка с натурщицей ужасает ее, представляется ей как гибель Билли. Ведь труд натурщицы для миссис Багот не труд, а разврат. Ведь, по пуританским воззрениям, человеческое тело греховно, безнравственно показывать его и смотреть на него. Миссис Багот, с высоты своих буржуазных семейных добродетелей осудившая Трильби, не способна увидеть трагедию в судьбе Трильби, не хочет знать о социальной стороне жизни. Позднее любовь к сыну заставила миссис Багот задуматься над своим поступком, побудила помочь больной Трильби. Шаг за шагом миссис Багот отказывается от своей предвзятости, осознает свою — ошибку, искренне привязывается к Трильби.

Достойны внимания взгляды Дюморье на искусство.

Корни настоящего искусства, как раскрывает свою мысль на материале романа писатель, в народе, в его жизни. Реалистична живопись Билли, он растет — и совершенствуется как художник до тех пор, пока проявляет интерес к жизни, изучает социальные контрасты Лондона, запечатлевает в картинах типы и бытовые сцены из жизни портовых рабочих и ремесленников. Но когда он разменивается на изготовление портретов светских красавиц, источник его творчества иссякает. Творческое опустошение Билли предшествует его физической смерти. Реалистична и живопись Таффи, специализировавшегося на изображении людей социального «дна». Реалистичны в основе своей и романтизированные картины Сэнди.

Дюморье буквально издевается над модами, над новыми вкусами в искусстве, когда его уже захлестывала волна декадентщины, когда стали возможны безыдейные, пошлые варьете, скабрезность которых заставила бы «самого Рабле смущенно перевернуться в гробу и покраснеть, как застенчивого монаха». Следует заметить, что, воспроизводя в «Трильби» быт и нравы 60-х годов, Дюморье постоянно говорит и о современной ему эпохе, о 90-х годах. Под видом оценок прошлого упрятаны весьма критические выпады против современности.

Через весь роман проходит и наглядно обосновывается мысль автора, что простые народные мелодии — основа основ, подлинной музыки. Хорошее исполнение должно сочетать техническое мастерство с подлинным чувством, с проникновением в образ.

Свенгали — тонкий музыкант, влюбленный в музыку; он возмущается грубыми уличными песенками студентов, но ценит настоящую поэтичность народных мелодий и достигает совершенства в их интерпретации.

Вызовом утонченным эстетам является репертуар, который исполняют Трильби и Свенгали. Где бы Трильби ни была — в веселой Вене, аристократическом Петербурге, Париже или чопорном Лондоне, — она исполняет не оратории, не оперные партии, а народные песни и музыку без слов вдохновенного Шопена. Ее пение отличается богатством красок и интонаций, виртуозным мастерством, оно хватает за душу. В самых простых напевах она умеет раскрыть человеческие чувства, человеческую драму. Вот она целомудренно и трогательно поет почти детскую песенку «Мой дружок Пьерро», в которой рассказывает о любви и человеческом горе, используя все нюансы, от жизнерадостных нот до глубокого отчаяния, превращая, как говорит автор, наивную мелодию в историю Маргариты и Фауста.

С такой же задушевностью она поет и песню о Мальбруке.

Эта песня, примыкающая к жанру баллады, очень древнего происхождения. Мелодия ее напевалась еще во времена крестовых походов, имя Мальбрука упоминается и раньше во французском героическом эпосе и в пасторалях басков. Шатобриан, известный французский романтик, в книге «Путешествие в Иерусалим» утверждает, что песня была занесена в Европу со времен крестовых походов, что она арабского происхождения и что герой песни — французский крестоносец по имени Мамброн.

Новое рождение песни связано с периодом войны Франции с Англией в начале XVIII века. На старый, знакомый мотив французские солдаты сложили шуточную песенку о своем победителе в битве при Мальплаке — английском полководце Мальборо, переименовав его на французский лад в Мальбрука. Позднее появились и другие варианты, где более акцентированы не насмешка, а трагические настроения. Песни о Мальбруке пользовались успехом и распевались в Англии и Франции. Английские мемуаристы свидетельствовали, что моряки Кука с этой песней на устах высадились в Австралии. Дэвид Грехем Эди, исследуя историю песни, установил, что в 1781 году кормилица дофина в присутствии королевы Марии-Антуанетты, баюкая ребенка, пела эту песню как колыбельную. Королеве понравилась мелодия, и она сама на придворном концерте в Версале исполнила песню. Благодаря этому песня стала модной и проникла во все знатные дома, но все же осталась народной любимицей и в годы революции. Ее напевали и Жан-Поль Марат и Наполеон.

Дюморье обнаруживает исключительное знание музыки, подробно описывая, как должно передавать нарастание и смену настроений, как пользоваться тембром голоса, чтобы песня имела драматический эффект. Он говорит, что задушевность, богатство модуляций, передача всех движений души — подлинная сфера настоящего певца. Он утверждает, что исполнение народных баллад и песен требует не меньшего разнообразия оттенков, не меньшего мастерства, чем исполнение классических партий.

Всем романом опровергается утверждение автора об отсутствии у Трильби данных стать певицей. Наоборот, с первого же появления Трильби отмечается удивительная напевность и глубина ее голоса. Трильби знает, что у нее редкой красоты голос, что она должна петь, об этом ей говорили еще до Свенгали. Недаром своим голосом она почти зачаровала борющуюся с ней за Билли миссис Багот, — миссис Багот и вспоминает о ней как о сирене. Итак, ссылки на гипноз, под которым Трильби пела, — это скорее обыгрывание модной темы, модного увлечения той поры, чем принципиальный мотив романа.

Характерно, что до Трильби у Свенгали была другая ученица — Онорина. Сколько он над ней ни бился, ее пение было механичным и не могло удовлетворить требовательного Свенгали. У Трильби прекрасные природные певческие данные, в каждой произнесенной ею фразе сквозит чувство, у нее богатый интонациями, проникновенный голос. Задачей Свенгали было только развить эти способности, развить музыкальный слух Трильби. Работая с ней помногу часов в сутки, Свенгали усовершенствовал ее голосовые данные и слух, приучил ее держать такт, соблюдать мелодию. Дело тут не в гипнозе, а в труде Трильби и ее учителя. Характерна такая деталь: умирающая Трильби, выбрав для последнего пения не что-либо простое, а «Impromptu» Шопена, сама говорит, в каком духе она будет петь, сама отбивает такт головой и, окончив петь, оценивает свое исполнение: она знает, что спела хорошо. Из множества случаев, отдельных штрихов очевидно, что Трильби слышит свое пение, а не является музыкальным ящиком, как ее называет Джеко. И недаром роли гипноза в истории Трильби не придает серьезного значения лирический герой романа — Таффи Уинн.

Гипноз, при помощи которого будто бы раскрывается сокровенный талант Трильби, — не более как сказочный мотив романа. В этой теме переосмыслены и перефразированы сказочные сюжеты о волшебниках и чародеях. Гипноз, при помощи которого Свенгали подчиняет себе волю Трильби, — новый вариант сказочного околдования принцессы. Но принцесса у Дюморье — в этом и заключается реализм его трактовки темы околдования — всего лишь прачка и натурщица. Колдун, или волшебник, — Свенгали, который овладевает принцессой, пленяет ее и, в отличие от сказочных колдунов, сам гибнет и губит ее. В отличие от сказки, слава и богатство не приносят счастья ни плененной волшебником красоте, ни самому чародею — ее тюремщику.

Интересен в этой связи и сложный, противоречивый образ Свенгали. Воздавая должное Свенгали-музыканту, тонко понимающему гармонию звуков, живущему искусством, Дюморье в то же время осуждает Свенгали за эгоизм, за самомнение и самовлюбленность. Эти качества его характера типично буржуазные, недостойные художника. Хотя лично Свенгали не корыстолюбив, но у него есть другие пороки, свойственные буржуазии: жажда успеха, славы, эксплуататорские замашки.

Свенгали искренне любит Трильби, но, одержимый манией величия, видит в ней прежде всего орудие своей славы и, не считаясь с ее здоровьем, заставляет ее работать до изнеможения. А главное, он прибегает к обману: он скрывает от нее ее славу. Поэтому не раз образ Свенгали ассоциируется с пауком.

Роман Дюморье написан в своеобразной манере, в нем сочетаются юмор с приподнятостью тона, он «то печален, то весел», патетика в нем переходит в иронию. Все пронизано субъективными пристрастиями автора, эмоционально окрашено. Повествование ведется в духе непосредственной задушевной беседы романиста с читателем, он не скрывает заинтересованности в судьбах своих героев.

Многое в романе говорит о воздействии Теккерея: живая разговорная манера повествования, попутные воспоминания и рассуждения, перебивающие ткань сюжета намеки и ссылки на злободневные обстоятельства и факты. Оценки героям часто даются устами других героев. Вымышленные герои рекомендуются как реально жившие люди. Эта манера настолько дезориентирует читателя, что бытовой роман, роман нравов, воспринимается как исторический, хроникальный. Обилие стихотворных вставок — тут то стихи самого Дюморье, то строки из Мюссе, Гюго или народных песен — напоминает манеру кельтской фольклорной традиции, которую воскресили в английской литературе конца века и которую особенно любил Стивенсон.

Роман построен на контрастах — здесь контраст печального и смешного, безвестности и славы, нищеты и богатства. Во многом на контрастах строятся и образ Билли и образ Свенгали. Последний — то гениальный музыкант, то маньяк, то паук-кровопийца. Маленький Билли выступает рядом с величавой Трильби, великан Таффи рядом с крошкой-женой, трагический, высокий и худой Свенгали — с кругленьким и смешным Джеко. История самой Трильби печальна и чуть-чуть смешна, жизнь ее полна превращений: бездарность превращается в талант, замарашка — в недосягаемую принцессу. Одного только нет в этой истории — счастья.

В романе Дюморье явственно звучит слава бескорыстному вдохновенному труду, утверждается духовное превосходство простых людей над аристократией и буржуа. Не затрагивая глубоких вопросов социальной действительности, Дюморье все же сумел написать книгу, которая воспринимается как реалистическое произведение, исполненное истинного гуманизма. Роман «Трильби» будет с интересом прочтен советским читателем и расширит представление как об Англии 60-х годов, так и о направлениях, господствовавших в английской литературе конца XIX века.

Е. Я. Домбровская

Джордж Дюморье ТРИЛЬБИ

Редактор Н. Банников

Художественный редактор Л. Калитовская

Технический редактор 3. Евдокимова

Корректоры Р. Пунга и Д. Эткина

Сдано в набор I6/XI 1959 г. Подписано в печать 30/1 1960 г. Бумага 84Х108/з2- 10,5 печ. л. 17,22 усл. печ. л. 17,67 уч. — изд. л. Тираж 150 ООО экз. Заказ № 1005. Цена 5 р. 90 к.

Гослитиздат, Москва, Б-66, Ново-Басманная, 19.

Типография «Красный пролетарий» ГосПолитиздата Министерства культуры СССР. Москва, Краснопролетарская. 16.

Примечания

1

Переводы стихов во всех случаях, где не указан переводчик, принадлежат Т. И. Лещенко-Сухомлиной.

2

Мими Пэнсон — героиня одноименной повести Альфреда Мюссе. «Пэнсон» — значит: зяблик.

3

Элджин — английский дипломат, в начале XIX века вывез из афинского Акрополя множество статуй, составивших коллекции древнегреческой скульптуры Британского музея.

4

Штурм Балаклавы отрядом английской кавалерии (25 октября 1854 года) — эпизод Крымской войны.

5

Буйабесс — знаменитая марсельская уха из разных рыб, омаров и креветок.

6

Ситэ — остров на Сене, на котором в начале нашей эры был основан город Лютеция, впоследствии названный Парижем.

7

Комические персонажи в романе Диккенса «Жизнь и приключения Мартина Чезлвита».

8

Фраза из романа Лоренса Стерна «Сентиментальное путешествие».

9

Слова, приписываемые Иисусу Христу, которые тот будто бы сказал о Марии Магдалине.

10

Голос от всего сердца (итал.).

11

В неведомом таится манящая сила! (древнелатинская пословица).

12

Лишь богине доступна столь воздушная походка (древнелатинское выражение).

13

Эллен Терри — знаменитая английская драматическая актриса XIX века, великолепная исполнительница шекспировских ролей, красавица.

14

Сондоу — англичанин, изобретатель резиновых ремней для упражнения мускулов.

15

Риголо — значит: забавник.

16

Французская песня XVIII столетия композитора Мартини, Перевод М. Кузмина.

17

Перевод Конст. Богатырева.

18

Да будет им земля пухом (франц.).

19

В стране нежных чувств (франц.).

20

«Привет, Сюзон» — стихи Альфреда Мюссе, в перев. А. Арго.

21

Сефардим — испанский еврей.

22

«Сайлес Марнер» — роман Дж. Элиот.

23

Из поэмы Виктора Гюго «Гитара».

24

Пью-пью — солдат-пехотинец; зузу — зуав; нуну — кормилица в наколке с развевающимися вдоль спины лентами; ту-ту — французская комнатная собака неизвестной англичанам породы (очень маленьких размеров); лу-лу — порода собак, вывезенных из Померании. (Примеч. автора.)

25

Герой романа Лоренса «Сентиментальное путешествие».

26

Девушка (немецк.).

27

Жена, хозяйка (немецк.).

28

Сестра Анна — имя преданной сестры седьмой жены Синей Бороды в одноименной сказке Перро (1628–1703).

29

Сара Дженнингс — герцогиня Мальборо (Мальбрук), жена английского полководца, о котором пелась эта песенка.

30

Фросдорф — австрийская резиденция графа Шамбора, последнего отпрыска старшей ветви Бурбонов, претендента на престол Франции.

31

Благородное братство (лат.).

32

Стихи Альфреда Мюссе.

33

Ломбард в Париже.

34

Имя «Трильби» было введено в литературу XIX века французским романтиком Шарлем Нодье в одноименном рассказе, но у Нодье это имя носит мужчина.

Content

Дюморье Джордж Трильби

ТРИЛЬБИ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ЧАСТЬ ПЯТАЯ МАЛЕНЬКИЙ БИЛЛИ

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ

ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ

РОМАН «ТРИЛЬБИ» И ЕГО АВТОР

Примечания