Джон Шемякин

Дикая история дикого барина

© Д. Шемякин, 2017

© ООО «Издательство АСТ», 2017

Дикая история

Новости дня

Например, на вопрос о том, какими должны быть газеты в меняющемся мире, исповедался, стуча по столу финкой меж пальцев, так.

Когда русские в 1913 году решили издавать газету в Монголии, то в первом номере первой монгольской газеты сообщили потрясённой монгольской общественности о шарообразности Земли и о наличии сторон света.

В разделе «Новости дня».

На фоне этих откровений сообщение о фактической аннексии Российской империей Монголии казалось совершенно рядовым, даже каким-то заурядным.

Возможности

Мне всегда нравились истории про возможности. Хотя воспитывали меня в суровой этике абсолютной предопределённости неизбежного наказания. Как я, будучи сущим малюткой, ни юлил, как ни хитрил, как ни посыпал следы махоркой и перцем, всякий раз меня ловили и подвергали болезненному воздаянию. Уже, казалось бы, всё! Укрылся после совершённого злодеяния, запутал и заморочил погоню, ан нет – выволакивают за неокрепший, но уже облезлый хвост из норы и снова, держа за шкирку, вразумляют.

У бога Педагогия я числился в чёрных штрафниках и первых отступниках. Именно я во главе легиона непослушных и злобных мальчиков и девочек должен был дать последний бой добрым силам учительского света, именно я должен был сразить десять тысяч педагогических праведников в боевых вязаных кофтах и снести голову с плечей наёмным Песталоцци и Каменскому, пригвоздить к колеснице Ушинского и пороховницей выбить из седла куренного атамана Макаренку.

Кстати, уверен, что так всё и будет. Я вам такого Питера Пена выдам – мёртвые будут завидовать консервам!

Как и любой злодей, я люблю читать про всякие возможности. Про то, что чуть-чуть не дотянуло до события, вехи или переломного момента. Всякий раз переживаю: ну? давай, милый, давай! Ещё чуть-чуть, и наступит всем кромешный ужас, гражданская война и реки без берегов, наддай, хороший!

И, в сотый раз убедившись, что даже при сотом прочтении ничего не поменялось в окружающем меня мире, понятно, расстраиваешься.

Ну как не огорчиться, читая в «Записках» графа Корфа про полковника Богданова?

Жил себе вполне полковник Богданов, который числился по министерству путей сообщения под чутким руководством известного всем Клейнмихеля. Сам Клейнмихель ещё со времени своей службы при особе Аракчеева скучать не любил и другим не давал. По молодости вместе с Аракчеевым хоронили графскую сожительницу Минкину, потом выкапывали ее, клали ей в гроб ценности, закапывали, потом снова выкапывали, срывали с неверной ценности и снова закапывали. Дельным был Клейнмихель ассистентом по семейным делам.

В зрелые годы Клейнмихель под руку с царём Голодом строил железную дорогу, по которой потом ездил измождённый поэт Некрасов и рассказывал, тряся бородой, мальчику и его милому папаше особенности подрядного строительства. А в промежутках между гробами и шпалами Клейнмихель мучил полковника Богданова. И ладно бы физически его истязал! Нет, окаянный граф Клейнмихель цинично и грязно воровал на глазах у честного и чистого Богданова денежные средства в особо крупных размерах.

От наблюдения за хищениями начальства, от ужаса, что такие деньги просто пролетают мимо, Богданов «постепенно потерял рассудок от несправедливостей…».

И вот в апреле 1843 года полковник Богданов пришел к министру внутренних дел Перовскому. Тогда это было ещё возможно – зайти к министру внутренних дел, сверить маршруты, уточнить методы. При себе, кроме безумия, Баранов принёс два пистолета и кинжал. Любой из нас на месте Богданова немедленно открыл бы огонь на поражение по министру, но Баранов решил приберечь министра на крайний случай и произнёс речь, которую после пересказывал всем «поседевший и часто смеющийся» Перовский.

«Ваше превосходительство преследуете и истребляете мелких мошенников, а между тем терпите безнаказанно главных государственных воров, как-то: Клейнмихеля и тому подобных. Я пришел предложить вам услуги и содействие против них, и вот оружие, которым намереваюсь действовать; примите меня только поскорее под ваше начальство».

Вот такая речь, сопровождаемая показом пистолетов и кинжала. Министр Перовский, не сводя глаз с двух пистолетных дул, зачарованно внимал клевете на своих лучших друзей. А потом проявил министерскую хитрость. Говорит, я всё понял, мигом несись к своему бывшему начальству, считай, что ты уже принят, возьми с собой записку от меня, и до встречи в горниле борьбы с коррупцией! Да, и пистолетики оставь, ты ими себя выдаешь, коррупционеры попрячутся, ищи их потом!

Полковник согласился и с запиской кинулся к бывшему начальству. Но по дороге записку решил прочесть. Открывает её, а там просто чистый лист бумаги!

Вот опять, что бы мы сделали на его месте? Написали бы в Твиттер. А Богданов отправился в первый же унтер-офицерский караул, потребовал там, именем государя, часового с ружьём и кинулся, сверкая эполетами, обратно к лукавому министру внутренних дел.

Министр внутренних дел Перовский от полковника Богданова заперся в кабинете на ключ. Баранов, в свою очередь, запер на ключ дежурного адъютанта и поставил прихваченного с собой часового с ружьем у дверей, за которыми томился министр. Часовому полковник дал команду стрелять на поражение по всякому, кто попробует войти или выйти из кабинета. Иными словами, самое главное министерство империи, оплот самодержавной власти, орган кошмарного устрашения миллионов подданных, было захвачено двумя человеками – честным психопатом и обалдевшим от происходящего унтер-офицером с ружьём.

Кстати сказать, министр из своего кабинета не высовывался, шуршал там чем-то тихонько, пока Богданов осуществлял свой план. А план у Богданова был: полковник «…побежал в Зимний дворец и по дороге мимо Энгельгардтова дома, перед которым, по случаю концерта в нем, находилась полиция, забрал – опять именем государя – четырёх жандармов и в сопровождении их явился на главную гауптвахту, требуя немедленного допуска к государю».

До совершения государственного переворота с помощью четырёх жандармов оставались считаные часы: министерство внутренних дел захвачено, дело за малым. В этом месте я обычно и кричу Богданову: давай, хороший, наддай, ещё чуть-чуть!.. Что там ещё раненому Чапаеву в кино дети кричали?!

Но дальше Богданова ждали неудачи. На главной гауптвахте, которую Богданов тоже захватил, с ним начали «долгие переговоры» с участием обер-полицмейстера и коменданта (министр из запертого в своём же министерстве кабинета носа не казал). Тут бы Богданову захватить заложников и начать их убивать, но времена тогда были дикие, люди друг другу ещё как-то доверяли на слово. В ходе переговоров на Богданова навалились комендант и обер-полицмейстер, и империя была спасена.

Потом все гурьбой кинулись спасать министра. Богданова отвезли в больницу. А храбрый обер-полицмейстер Александр Александрович Кавелин, воспитывавший в своё время на пару с Жуковским будущего Александра II, сойдёт с ума немного позже. Как писал князь Вяземский к Жуковскому: «Знаешь ли ты, что твой приятель Кавелин немного рехнулся и наконец уволен от должности… он месяца два колобродил, сажая встречного и поперечного на съезжую в исправительный дом, ругался, придирался ко всем и всё-таки управлял городом. Россия – баба-здоровяк. Ничем не проймёшь её, ни Наполеоном, ни Кавелиным, стоит себе, крестится и не унывает. Нежно обнимаю тебя».

Посольства

Одной из задач молодой санкт-петербургской полиции в XVIII веке было сбережение города на Неве от иностранных посольств.

Город был молодой, неокрепший, а посольств было много. В каждом иностранном посольстве творились какие-то несусветные причуды. Не то чтобы при пересечении государственной границы посольства массово сходили с ума от впечатлений, предоставляемых нашей Родиной. Но какие-то подвижки в сознании происходили.

Шведы завели себе в посольстве медведей, которых стали ещё и разводить.

Австрийцы принялись подделывать «ефимки с признаками», завладев старым штампом для перечеканки.

Французы крали коней.

В 1736 году сотрудники персидского посольства, располагавшегося на Мойке у Зелёного (Народного) моста, сели покурить.

«…Через полчаса дом пылал. Пламя распространилось с чрезвычайной быстротой и вскоре охватило многие деревянные здания на берегу Мойки и Гостиный двор (это на Невском уже). Пожар продолжался восемь часов и истребил все здания от Зелёного моста до церкви Вознесения».

Всего сгорело тогда 10 % деревянного Санкт-Петербурга. Многие погорельцы стали искать эвакуировавшееся персидское посольство, которое спрятали в монастыре. Невский монастырь пришлось потом заново святить. По результатам пожара в городе будущих трёх революций впервые ввели государственное нормирование продажи продовольствия: 16 видов товаров народного потребления – от мёда до гречи.

Не успели пережить иранскую народную дипломатию, как 6 июня 1737 года на крыше дома, стоявшего между дворцом цесаревны Елизаветы Петровны и помещением, занимаемым посольством Пруссии, нашли мину в виде горшка, набитую порохом и горючими материалами. К горшку прилагался запал. Это уже не просто поджог, тут теракт форменный намечался.

Полиция и Тайная канцелярия стали петрушить подозреваемых. Только вышли на сотрудника посольства короля Пруссии по фамилии Ранке, только стали думать, как бы его скрасть для беседы, как 24 июля окрестности посольства Пруссии полыхнули с двух концов. Было это в районе Миллионной. Горело до Мойки, до Невы, до Царицына луга и до Адмиралтейства. Дипломат Ранке исчез. Его потом во Франции за шпионаж повесят.

Глядя на французов с конями, австрийцев со штепселем, персов-поджигателей и террористов-немцев, другие посольства не отставали. Англичане не отставали больше всех. Они повадились стрелять из окон посольства. Не очень целясь по прохожим, но регулярно.

Глядя на англичан, постреливать в домах стали и коренные петербуржцы, дети псковских и новгородских переселенцев.

Под перекрёстным огнём из английского посольства и обывательских домов полиция ловкими скачками бегала по городу за конокрадами из французского посольства, следя искоса за притихшим посольством Пруссии. Персидское посольство из монастыря давно попросили, и оно расположилось шатрами у Летнего сада, там было легче прокормить посольских верблюдов, обросших в России дополнительной шерстью.

У петербуржцев стали изымать огнестрельное оружие. Опубликовали объявление: «Чтобы впредь никто, кроме иностранных послов, посланников и прочих министров, в домах своих ни из какого ружья, как по обязанности, так и для забав, не смел стрелять». Посольствам стрелять из окон не запретили – неудобно. Но установили перед посольствами первый в истории дипломатии «явный полицейский караул», который гонял жителей столицы от посольств.

Не успели перевести дух, подало о себе весть посольство Польши: разбили огороды перед резиденцией графа Грабиенки. Голландское посольство завезло коров. Всё это в двух шагах от императорской резиденции.

Полиция ловила по городу россиян, пробравшихся в столицу без паспортов «для следования в столицу». Изловленных «убогих, слепых, дряхлых и увечных, купно и с прочими чудаками и к художествам склонным» бросили на объект века: осушение болот от Лиговского канала до Невского монастыря для организации общегородских огородов и выпасов. Известный потомственный мелиоратор, фельдмаршал и покоритель Крыма Миних Бурхард Христофорович оставил по себе расчеты огородного парадиза.

Чтобы посольские не орали, в образовавшийся огородный рай стали свозить навоз из всех возможных мест. Чтобы с огородов не воровали, завезли туда и людей для жительства. Завезённые жители Лиговки встретились со строителями лиговского чуда (убогими, слепыми, увечными и художественными чудаками), которые за ненадобностью совсем уж заскучали. Встреча вышла непростой.

Рядом с огородами построили полицейскую караульню. Понаблюдав за развитием событий, полиция к караульне пристроила и небольшую тюрьму, ставшую на долгое время центром лиговской культурной жизни и наложившей некоторый отпечаток на облик лиговского жителя. После к тюремке пристроили мертвецкую. И всё это из-за каких-то поляков с голландцами. Целый район выстроили, ландшафт вручную изменили, повернули вспять течение каналов.

Испанцы из окон своего посольства спекулировали мартышками. Всё бы ничего, но ожесточённая мартышечная торговля и прочие эффекты от процесса мартышечного размножения и взросления происходили напротив резиденции петербургского архипастыря Иеринея. Мартышки часто убегали из своего испанского концлагеря и искали убежища у православных. Полиция ловила мартышек. Мартышки скакали по подворью между богомольцами, выбрав свободу. Богомольцы разносили по всей Руси доподлинные сведения о том, что видели в Санкт-Петербурге живых чертей. За это богомольцев Тайная канцелярия крутила и отправляла на восток.

Посольство Ганновера вербовало среди неустойчивых питерцев рекрутов для продажи в Англию и последующей отправки в восставшие американские колонии. Вербовка происходила по кабакам, рекруты приходили в себя уже на кораблях по пути в Гамбург.

Полиция ввела запрет на совместное распитие спиртных напитков подданных империи и иностранцев. Пить с иностранцами могли только те, у кого на изнанке кафтана стояла специальная печать обер-полицмейстера, так называемое «доброе клеймо». Это помогало не очень.

Ганноверцы сбивали с пути и проверенных бойцов невидимого фронта. Однажды на корабле в Гамбург очнулись агенты сыска Михайло Шишлаков, Игнатий Толкачёв и Михайло Мальцев, о котором в именном списке петербургской полиции говорилось «грамоте и по латыни знает, токмо шумен, вор и пьяница».

Шишлаков сбежал уже в Гамбурге, потом пробирался год с лишним к своим. Толкачёв отправился служить на острова Карибского моря, потом дезертировал к испанцам, и следы его теряются на Кубе. А Мальцев организовал в Лондоне контору по проведению собачьих боёв, был впоследствии сотрудником английской полиции, боксёром-профессионалом, сидел на цепи в тюрьме, а закончил жизнь в Италии библиотекарем кардинала Пиориззи.

Встречался с Казановой, который собирался переезжать в Россию.

Советовал обязательно, обязательно ехать.

Папиросы

Всем отчего-то кажется, что обезжиренное, лёгкое и с низким содержанием придумано только для них, вчера и под натиском индустрии здоровья.

Всем кажется, что только они такие умные, а люди века девятнадцатого только и делали, что жрали жирное, пили крепкое, курили ядрёное, носили с начёсом, лица вытирали спиртом.

С точки зрения кормящих многих приятных людей наук, такое отношение к прошлому абсолютно естественно и уходит корнями в первобытные страхи возвращения Папы, страшных Стариков, мстительных покойников. В нынешних условиях опасение возвращения на этот свет людей, которые жрали камни и имели по сто рук, а ресницами забивали гвозди, трансформировалось в понимание, что всё здоровое, лёгкое, полезное появилось вот только что.

Как вы уже догадываетесь, я, поддёргивая треники под профессорской мантией, уже лезу по головам слушателей к переносной кафедре.

29 апреля 1844 года впервые в России министерство финансов заговорило о появлении на рынке «особого рода бумажных сигар, называемых папиросами». Папиросы в России стала производить фабрика А. Ф. Миллера. Потом к делу подключились остальные. И сразу же на рынке появились папиросы двух сортов: крепкие (их часто называли турецкими) и слабые («лёгкие»).

Слабые папиросы выпускали под маркой «Maryland Doux». Естественно, что крепкие папиросы эксплуатировали образ мужественности, дружбы, романтики и простоты. А слабые папиросы принялись обживать мир под лозунгами расслабления, неги, заботы о себе, утончённости и заграничности.

Первые лёгкие русские папиросы стал производить, понятное дело, иностранец, француз Морнэ. Корявые руки рабочих его мануфактуры крутили лёгкие папиросы размером пять дюймов. Потому что ясно же всем на свете продавцам, что лёгкость папирос-сигарет должна компенсироваться длиной. Лёгкие папиросы должны быть хоть чуть-чуть, но длиннее крепких.

Понятно, что лёгкие и стоить должны дороже. Так покупатель крепче верит в то, что они настоящие лёгкие, не фуфло. Так появились дорогие лёгкие папиросы «Ле Каир» и «Египет». Они были не только длиннее, но и тоньше прочих. Типичный образчик для здорового курения.

В конкуренции на рынке лёгких папирос стали проявляться всё более заковыристые новации. Для пущего облегчения в гильзы стали вставлять сначала просто комочки промокашки, потом эти комочки превратились в шарики, потом эти шарики стали ароматизировать («соусировать») чем хочешь: от кофе до ванили. Такие папиросы назывались «Сильфида» или «А ля Кристин», и курили их дамы-эмансипе и эстеты.

Имея в ассортименте крепкие и лёгкие, русские табакопроизводители задумались: а чего им еще не хватает для полноты картины и улучшения сбыта? Правильно. Должны появиться ещё и элитные папиросы. Чтобы от цены дух захватывало, чтобы их покупали для форса, подчёркивая аристократичность вкуса и возможности бюджета.

Появились папиросы «заказные», которые покупатель заказывал, исходя из своих вкусов, рецептов смесей и желаемого оформления. Открываешь портсигар, а там на папиросах золотой вязью: «Апофеоз Крынкина» или «Босфорские Шемякина». Сразу видно – курит такое человек весомый, нестандартный, с развитым чувством прекрасного.

Многие думают, что встречающиеся в романах тех лет «пахитоски», которые курят нервные графини и роковые баронессы, это папироски. Нет. Пахитоски, иначе именуемые «кедера» (с ударением на последний гласный звук, от французского «крысиный хвост»), – это мелко резанный табак, завёрнутый не в бумагу, а в кукурузный лист. Чувствуете колоссальную разницу?! Поэтому папироски – это для быдлогана мелкотравчатого, а пахитоски – для элитного потребителя. О том, что с этим кукурузным листом в пасти он похож на Михеича с-под Полтавы или игуану, элитный потребитель не задумывался, очарованный исключительностью товара.

Табачные фабриканты XIX века выпускали и профильные продукты (что значит отсутствие удушающего монополизма янки!). Папиросы для студентов и гимназистов «Антракт» на три затяжки, пока перерыв или пока не застукали. Папиросы для протестующих были в продаже. Они назывались «Трезвон», отличались доступностью («Папиросы «Трезвон», три копейки вагон») и изображением на пачке колокола, пламени и петуха. Колокол шёл от «Колокола» Герцена (родственники которого, кстати, тоже выпускали папиросы), пламя – от понятных желаний, наличие петуха несколько смущает, но несильно. Где трезвон, там и петух, в общем-то.

В противовес петушиному «Трезвону» на той же фабрике Бастанжогло беспринципно выпускались папиросы «Царские», «Сенаторские», «Гербовые». Патриоты курили «Скобелевские». Были папиросы «Успех» и «Небывалые». Интеллигентные люди курили «Мемфис». «Мемфис», когда он был в продаже, курил, например, М. Л. Лозинский, когда был редактором журнала «Гиперборей». Георгий Иванов писал: «Выходит Михаил Лозинский, покуривая и шутя, с душой отцовско-материнской выходит Михаил Лозинский, рукой лелея исполинской своё журнальное дитя». Папиросы с пляшущим мужиком назывались «Народные», а с полуголой бабой – «Бабочка». Креативщики тогда тоже были с юмором. Хотя курили только табак.

Ф. М. Достоевский курил папиросы «Лаферм» – «Деревенские», или папиросы фирмы «Саатчи и Мангуби». Дорогие. Но, как почётный Солженицын той поры, Фёдор Михайлович изредка демонстрировал, что арестант он старой школы, и пепел стряхивал в пустую консервную банку. Наблюдатели отмечали, что банки эти консервные были разными, но всегда от дорогих или испанских сардин, или французских миног (три рубля банка).

Видели Достоевского и с книжкой, написанной анонимом В.В. под названием «Курите, сколько хотите». Со страницы 42 этой книжки я могу зачесть вслух простые, но мудрые строки: «Ни телесные упражнения, ни различные игры, ни пение, ни игра на музыкальных инструментах во многих случаях не могут заменить курение уже потому, что они утомительны». Мастерство ныне покойного А. Карра было тогда не востребовано. Но общий подход: напиши книгу – продай её – убеди, что курить (вредно-полезно) – использовался и тогда. Просто рекламщики-аферисты не назывались специалистами по НЛП.

Естественно, что как только появилось табачное лобби, немедленно появилось специально обученное антитабачное лобби. В Одессе в 1898 году была, например, выпущена книга (размером с пачку папирос, оформленная как пачка папирос), в которой рекламировалось «средство в виде обычной карамели. При держании во рту ощущается как бы запах табачного дыма и вкус табака, а потом табачный дым делается противным». Средство называлось «Не кури». Сосали его тысячи людей. И сейчас, уверен, многие сосут нечто подобное. Главное – вера в чудо и сосание. Именно сочетание веры в чудо и сосания делает выбор осмысленным, а процесс бросания курить лёгким для каждого. Во всех ста сорока пяти случаях бросания за год.

Табачные фабрики использовали и российское, и импортное сырье. Но бумагу для хороших папирос русская промышленность так и не осилила. Завозили папиросную бумагу из Англии и Франции. Распознать, кто что курит, было тогда легко – папиросы с отечественным табаком заворачивали в английскую белую бумагу, а вот импортный табак заворачивали во французскую желтоватую бумагу.

Естественно, все хотели желтоватую.

Нью-Йорк, 1860

Я, как вы уже понимаете, очень люблю листать старые журналы.

Вот «Русский вестник» сообщает своим читателям в 1860 году сведения про далёкий город Нью-Йорк.

Что мог прочесть россиянин из Торжка про Нью-Йорк в 1860 году? Чему удивиться?

1. В Нью-Йорке была открыта специальная тюрьма для свидетелей. В этой тюрьме содержали свидетелей разнообразных преступлений. Рядом располагалась тюрьма для преступников. Так как преступность в Нью-Йорке не имела тогда национальности, и там, и там сидели ирландцы. Но свидетелей охраняли лучше. Они имели большую склонность к побегу, «устрашённые угрозами со стороны своих родственников, содержащихся в отделении для извергов». Естественно, если преступность не имела национальности, то и правоохранение национальности не имело тоже. Поэтому ирландцев в обеих тюрьмах совершенно случайно охраняли полицейские-ирландцы.

2. В 1860 году в Нью-Йорке открыли бесплатную фотовыставку. Вход для всех желающих был абсолютно свободен, не требовалось даже галстука и благопристойных штанов. На фотовыставке были представлены концептуальные работы: карточки всех известных нью-йоркских и джерсийских уркаганов.

Жители Нью-Йорка полюбили эту выставку. Понравилась выставка и нью-йоркской полиции. «Хитрость городовых в Нью-Йорке в том и состояла, что они установили тайный караул на тёмном выходе из галереи залов и тихо ловили преступников, которые с гордостью приходили смотреть на свои портреты и приводили с собой свои семьи и даже целые шайки».

3. В 1860 году в Нью-Йорке было выпущено 50 000 ящиков питательного гуммиарабика (жевательной резинки). Каждый ящик содержал по 200 фунтовых пластинок резинки, «от которой каждый джентльмен может отрезать ножом, сколько ему будет потребно для себя или угощения дам».

4. В 1860 году житель Нью-Йорка в городском парке укрылся от дождя под деревом. Упавшая ветка повредила ньюйоркцу плечо. Пострадавший обратился в суд, обвиняя власти в преступном небрежении городской собственностью, и потребовал возмещения от мэрии в 15 000 долларов. Суд удовлетворил иск горожанина, присудив выплатить ему 500 долларов.

В 1860 году плотник получал в Нью-Йорке от четырех до семи долларов в день, каменщик – шесть долларов в день. Слуги получали 25–40 долларов в месяц «на всём готовом». Повара – 60 долларов в месяц.

Курс доллара к рублю в 1860 году фиксировался как один доллар к одному с четвертью рублю серебром.

Сериалы Рима

В Древнем Риме на состязаниях гладиаторов часто давали разнообразные нравоучительные театральные представления. Естественно, что с огромным воспитательным потенциалом ставились вещи. Трагедии. Чтоб насквозь и в клочья.

В качестве актёров выступали разные преступные личности, изловленные и приговорённые к такому вот кафешантану. Живопыры, растлители, беглые отцеубийцы, поджигатели, святотатцы, дегенераты всяческие, моральные перерожденцы и прочая. Ну, вы понимаете, что современного плана люди в Риме жили, испытывая постоянные утеснения.

Таким подбором римских актёров-смертников нас не удивить. Совершенно понятно, что актёрский состав отечественных сериалов формируется примерно таким же образом. Ну, плюс ещё люди из «Мосфильма», не знаю, Центра кинематографии, выигрывают кого-то в карты, подбирают на вокзалах, в центрах поддержки гендерных отклонений. Тех, кто посвежее и без видимых признаков увечий, насилуют тут же, меж осветительных приборов. А всяких мелких спекулянтов, беженцев и олигофренов, предварительно запугав до кровавого поноса, бережно упаковывают в ящики и отправляют в кино сниматься про любовь, отдел спецрасследований и Сталина, например.

И это я считаю очень правильным. Собранные в кучу маниаки занимаются самолечением друг друга.

Но!

В Риме-то, говорю, всё было гораздо ловчее устроено.

Разница с обыкновенным театральным представлением заключалась в том, что осуждённые артисты не изображали мучения и смерть, а натурально мучились и гибли.

И Плутарх в «De sera num.vid», 9, и Сенека в своём 14-м письме оставляют нам картины, заставляющие радостно биться сердца отечественных театралов и поклонников отечественного кинематографа со стажем. Преступники-актёры выходили на арену в драгоценных, затканных золотом туниках и пурпурных плащах, с золотыми венками на головах, и из этих одежд внезапно вспыхивало пламя и пожирало несчастных. Марциал видел преступника, который, изображая Муция Сцеволу, держал над жаровней руку, пока она не сгорела.

Или вот, мой любимейший эпизод. Другой осуждённый, изображая Орфея, поднялся из углубления на арене, изображающей преисподнюю. Сама мать-природа, казалось, была очарована его игрой на арфе, скалы и деревья подвигались к нему, птицы порхали над ним и многочисленные животные окружали его; под конец представления он был растерзан медведем.

Обычно, вспомнив это, я громко кричу и валюсь кулем в прелую солому.

Благолепие какое. Чего ж мы-то отстаём?! Представим только на минуту малую, как всё замечательно устроится, ежели на экране наших телевизионных приёмников сгорит артель всюду снимающихся актёров. Кто-то задёргает ножками в петле, кто-то молча перекинется через перила, а одну, наиболее мерзкую актрису и режиссёра, растерзают псы.

Правда, Тертуллиан описывает случаи, при которых актёры-смертники даже умудрялись бежать в горящих туниках (римское остроумие называло такие туники «неудобными» и «болезненными» – tunica molesta). Но тут уж ничего не поделаешь.

Придётся самому ехать с пожарным багром и стоять за камерой – втаскивать сбежавших сызнова в кадр.

Выставка

О чём бы я мог написать сценарий, если бы мог?

О любимой белль епок. О Париже. О Всемирной выставке в Париже 1900 года. О триумфе электричества и пара. О самообмане Европы. И о своём любимом эпизоде этой выставки.

Дело было в эпоху дремучего колониализма. Каждая из стран, кто желал, имела свою экспозицию в Колониальном отделе.

В соседних павильонах – архитектура, наука, живопись, техника, рычат прирученные стихии огня, воды и воздуха. Человек терзает природу, приручает её, извлекает из её пасти ценности и смыслы. Эскалаторы, дизельный двигатель, 3D (в условиях 1900 года), движущиеся панорамы, русское кровельное железо на соборе Парижской Богоматери, пальма из чугуна, пирамиды из чего хочешь… Гром техники и трепет человеческого разума!

А в Колониальном павильоне уютно, чем богаты, так сказать.

Папуасики, аборигены, страховидлы всякие и такие ещё, вон, скалятся, все в национальных костюмах, татуированные, рожи зверские. Страшно и маняще. Прыгают, воют, кружатся в чувственных танцах, экстаз первобытности, гориллы-убийцы, людоеды с Борнео мастерят какие-то свои людоедские пики, обкалывают камни для топоров, обгрызают ветки для стрел. У каждой витрины с решёткой пояснительная запись от учёных. Служители мастито объясняют зрителям, откуда кого привезли из экспонатов, что они там едят и как насчёт того-с прочего-с дела у черноглазых обстоят.

Контраст неописуемый! Через дорогу троллейбус, вот и метро запустили в Париже, два вокзала, ажур чугунных узоров под куполом, хрусталь, искры, стальные балки звенят, выгнувшись, а тут вот те, кто рано или поздно, под целебным воздействием Жюля Верна, станут такими же, как европейцы. Если не переубивают друг друга из-за вкусного костного мозга.

Во французском отсеке колониального рая сидели канаки такие. С Новой Каледонии парнишки. У хижин, крытых пальмовыми листьями, сидели по-островному и мастерили себе каменные наконечники, чесались, прыгали, а потом снова за наконечники, пожуют ветку, почешут голову и кремнем о кремень – огонь добывают. Поучительно смотреть. Вокруг Париж и медали за химию, а тут вот дети Тихого океана. Интересно, да.

Здесь в сценарии надо сделать красивое отступление и сказать, что канаки за стеклом прыгали настоящие, природные. Но никто из них наконечники для копий делать не мог и огонь высекать тоже. Потому как все эти канаки были сотрудниками французской колониальной администрации, которых мобилизовало французское правительство по случаю выставки – изображать из себя хрен пойми кого. По десять часов в день сиди без штанов у очага из булыжников и валяй дурака перед публикой со всего мира.

А канаки и по-канакски-то уже не говорили. Они по-французски говорили и имели техническое образование, потому как на Новой Каледонии французы вовсю добывали никель и марганец, которые прямиком шли на ощетинившиеся заводы Крезо, где сталь, пушки, секретная документация и смерть шпионам с дирижаблей.

Россия своего представительства в Колониальном дворце не имела, но навезла диковинок очень много. Целыми деревянными улицами. Целыми промыслами и ликёро-водочными составами. Канаки столковались с нижегородскими ложкорезами (тоже неплохо знавшими французский, потому как не в первый раз в Париже, а у некоторых и поступление в Академию художеств за плечами). Балакали на французском о том о сём ложкорезы и охотники за черепами. Не запирали ведь ни тех, ни других. И было о чём поговорить.

Вот выставка закончилась, а длилась она очень долго. Под выставку даже Олимпиаду вторую затеяли. Пять месяцев Олимпиада шла. Пришлось даже женщин на соревнования допустить, чтоб участвовали. Разжигали интерес к спорту через красоту и панталоны чуть ниже колен. Долго шла выставка, но закончилась.

Канаки потянулись за штанами и крахмальными воротничками, чтобы вновь стать колониальными администраторами и инженерами горнодобычи, а из министерства по колониям приказ: ехать канакам с пальмовыми листьями и каменными наконечниками в Бельгию, Данию и Германию. Там, значит, ещё повыступать. В рамках просвещения соседей о французском колониальном величии.

Канаки в Бельгии стали проситься домой, писали письма, которые робко протягивали сквозь прутья сочувствующему им уборщику. Уборщик относил письма новокаледонцев в почтовый ящик и отправлял в Париж.

Из Парижа ответа не поступает и не поступает. Дания промелькнула. Вот и Германия.

– Что, есть ответ, Куруку? – спрашивает, дубася осточертевшим кремнем по пальмовому стволу, Муруку.

– Нет ответа. Дубась давай бережнее, не в шахте, последнее бревно используем, а впереди Гамбург ещё с Бременом. Политическая обстановка нестабильна, немецкие калийные акции падают, возможны провокации… – отвечает товарищ, специалист по добыче марганца из кислых пород.

– Когда ж это закончится? А? А?!

– Да эмильзоля его знает когда…

В Германии канаки сбежали. Из поезда. В полном составе. Прихватили с собой последнее бревно и в чём были пошли на родину. На остров Новая Каледония.

Тут в сценарии я оставлю место для воображения зрителей: каково было группе канакских интеллигентов в пальмовых листьях на голое тело шариться по насквозь промилитаризированной кайзеровской, марширующей в факельных шествиях угарной Германии, готовящейся к смертельному прыжку? Как было туземцам в поисках своих, чуть было не написал «наших»?

В германском тумане, в полном кайзергейсте и дымном зареве Рура шли они со своим обгрызенным бревном на плечах, в юбках из пальмовых листьев и с птичьими костями в пышных причёсках. Домой! Через Вестфалию, через долину Неандерталь. Через границы и маршруты движений дивизий и корпусов.

Потом канаки попали на пароход, который, оказывается, шёл не в Новую Каледонию, а в Ливан. А там и Иерусалим. Потом были странствия по Османской империи к Александрии и встреча с русскими. Всего не опишешь, короче, до того прекрасно.

А теперь закольцевать надо, да. Начал-то со сценария к фильму.

На выставке 1900 года, на Exposition Universelle, по-нашему, публике впервые был продемонстрирован озвученный кинофильм.

Господи помилуй!

Читаю Стэна – «Truth about Russia». London, 1888.

Стэн был на богослужении в Исаакиевском соборе. Турист и турист. Пишет, что многие собравшиеся похожи на настоящих англичан, что полиция в церкви очень деликатно распределяет молящихся, описывает великолепие и пр. обязательный туристический набор. Я даже зевнул.

Стэн русского языка не знает и улавливает только «Господи помилуй». И тут ему внезапно вспоминается, что «Господи помилуй!» были теми самыми «грозными и страшными словами», которые французы, немцы, итальянцы, поляки, испанцы слушали ранним утром перед началом Бородинского сражения. Когда вся русская армия, преклонив колени, «молилась своей последней молитвой перед тем, как умереть».

Я люблю метаморфозы. Секундное превращение вполне обыкновенного неглупого иностранца, пришельца, чужака в человека настолько русского и понимающего Россию, что становится несколько не по себе от силы и глубины восприятия каким-то приезжим этого русского «Господи помилуй!».

«Стены гигантского храма как бы раздвинулись, свет тысячи свечей померк в моих глазах, и я забыл о блеске богослужения и о сияющих одеждах церковнослужителей… всё это исчезло, и мне казалось, что я слышу только простую и задушевную мольбу русского крестьянина, когда он в этот печальный день готовился загородить свои телом дорогу Наполеону – «Господи помилуй!», «Господи помилуй!». (р. 46)

Вот как так можно – из храма сразу на поле, полное неясности, тумана, предчувствия смертей тысяч и упорной обречённости? И это с заезжим происходит, с человеком, который потом вполне рассудочно и скучно рассуждает о политике, о крестьянах, о дорогах и булыжной мостовой…

Собеский

Я люблю читать письма короля Польши Яна Собеского своей жене. В этих письмах соединяется всё, что мне нравится: резня, любовь, идиотия, экзотика, осада турками Вены и взаимное уважение.

Описывая с подробностями своё спасение Вены – атаки панцирной кавалерии, убийства пленных, горящий императорский дворец, голод и ужас, – Ян Собеский (очень храбрый, немолодой и толстый) кропотливо перечисляет трофеи. И внезапно:

«Натолкнулись на шатёр верховного визиря, захватили знамя Магомета, золото швыряли пригоршнями, но главное не это, Марысенька! У визиря был с собой целый парк с дивными животными. Кошки в золотых ошейниках всякие, обезьянки в шапках, какие-то горбатые грызунчики. Были собачки, но какие-то не очень собой красивые и лысые. И ещё был попугай! Но он улетел – не смог его поймать. Он собой такой красненький весь с зелёной головой, и кричал. Залез за ним на дерево, а он улетел. С грустью смотрел ему вслед. Такой славный! Я такого теперь никогда не поймаю!»

За несколько часов до этого Ян III Собеский лично вёл в самоубийственную атаку крылатых гусар на ощетинившиеся позиции боснийского паши.

Ацтеки

Пил чай и смотрел на календарь. Июль, август. Какая-то невнятная ерунда.

Вот у ацтеков было всё ж повеселей с календарём.

Начнём с названий ацтекских месяцев. Выговорить их невозможно. Пока соберёшься и, глядя на шпаргалку, на третьем выдохе произнесёшь Эцалькуалистли, Панкецалистли или даже Тлакашипеуалистли, с колокольни рухнет колокол с привязанным звонарём, а по посёлку пронесутся над горящей сельской библиотекой вызванные чужестранные демоны.

Сложные названия.

При этом надо учитывать, что у ацтеков месяцев с красивыми названиями было целых восемнадцать штук плюс пять неблагоприятных дней. Конечно, если бы я составлял свой собственный календарь, то месяцев в нём было бы 71 или 152, плюс восемь плавающих недель с произвольно назначаемым количеством суток. Но и восемнадцать месяцев тоже неплохо для аграриев.

Я представляю себе сказку Самуила Яковлевича Маршака в ацтекском стиле. Сказка называлась бы, понятное дело, «Восемнадцать месяцев и пять неблагоприятных дней». Девочка, посланная мачехой за цветками опунции, вышла бы на болотистую поляну и увидела у костра восемнадцать голых мужиков, выполняющих желание предыдущей девочки.

А потом началось бы представление этих самых месяцев зачарованным маленьким зрителям ТЮЗа.

Атлькауало – имя первого месяца. В этот месяц детей приносят в жертву богу дождя Тлалоку и его братьям Тлалокам всех сторон света. В ростовском ТЮЗе роль Тлалока играл бы самый заслуженный артист, фото которого образца 1984 года постоянно висит в фойе театра, несмотря на выговоры.

Следующим стал бы весёлый месяц Тлакашипеуалистли. Месяц содранной человеческой кожи. Принесение в жертву пленников, с которых живьём сдирали кожу для танца жрецов. Жрецы надевали кожу жертв и танцевали. Тут бы девочка, возможно, забыла цель своего прихода. Кто родился в Тлакашипеуалистли, вставай, вставай, вставай!

Тосостонтли. Месяц не очень интересный. Навроде нашего марта. Принесение цветов богине Коатликуэ. Пустой месяц.

Уэитосостли. В жертву приносятся девушки с початками маиса. Любопытный в плане предполагаемого шоу месяц.

Тошкатль. Праздник бога Тескатлипоки. В жертву приносится юноша, олицетворяющий этого самого Тескатлипоку. Юноша жил год как вельможа, а теперь его волокут резать.

Эцалькуалистли. В жертву приносят разных людей, олицетворяющих тоже всякое разное. Удобный месяц для решения семейных проблем.

Текуильуитонтли. Праздник рабочих соляной промышленности. В жертву приносят женщину в образе богини солёной воды. Обычный трудовой, немного суровый праздник пролетариата.

Уэитекуиутль. Раздача продовольствия населению. Принесение в жертву женщины – богини молодого маиса. Кукуруза – царица полей.

Тлашочимако. Сбор луговых цветов и танцы.

Шокотльуэци. Праздник бога огня. В жертву приносят недорезанных ранее пленников. Холостяки лезут на столб и дерутся за куски лепёшек. Куски пленников интересуют холостяков меньше – середина года уже, практически наелись.

Очпанистли. Месяц сражений между честными женщинами и проститутками. Хороший месяц. В жертву приносят уже неважно кого. Кого-то, кого поймали среди драки порядочных и непорядочных. Праздник иллюстрирует силу мужского взгляда на жизнь.

Теотлеко. Простой сельский месяц принесения в жертву деревенских людей.

Тепеильуитль. Праздник гор! Люди лепят из теста горы и приносят в жертву пять женщин и одного мужчину. Пляски. Разбрасывание ценностей. Кто не с нами, тот под нами! ВАК! ВАК!

Кечолли. Изготовление стрел и принесение жертв Мишкоатлю. Скромный месяц.

Панкецалистли. Демонстрации вокруг столицы. Массовые жертвоприношения. Государственный праздник.

Атемостли. Убийство жертв частями ткацкого станка. Кто был в Иваново на танцах, тот поймёт.

Тититль. Хорошее название месяца. Принесение в жертву женщины-тититля, носящей всё белое. Сражения между мужчинами и женщинами, во время которых мужчины избивают женщин, уцелевших после праздника Очпанистли, набитыми мешками.

Искалли. Протыкание детям ушей и приношение их в жертву. Ушей. А раз в четыре года и детей.

Ну?! Разве не прекрасный и продуманный календарь?! По моему, чудесный. И спектакль в ТЮЗе (чем не название ацтекского месяца – «спектакль»?) получился бы гораздо занимательней и одновременно поучительней. Мол, вот такая жизнь, доча, кругом! Ты к нам за цветами пришла? Сейчас передадим полномочия братцу-месяцу Тититлю, он тебе прям тут организует заветное.

Седая девочка в накинутой на хрупкие плечи чужой коже, в окружении восемнадцати месяцев с их шаловливыми атрибутами, смогла бы прокормить целую толпу сценаристов, балетмейстеров и прочих энтузиастов-постановщиков. Мы воспитали бы наконец нормальное поколение.

Каждый ребёнок должен знать, что хоть он и ацтек, и радуется каждому праздничному месяцу календаря, есть ещё в жизни и кромешные (даже в сравнении с Атемостли) дополнительные денёчечки.

Техас

Или вот Техас.

Мексике, получившей независимость от Испании, стало понятно к началу 30-х годов XIX века, что США собираются завладеть Техасом.

Мексика в 1831 году отменила у себя рабство и потребовала, чтобы и в Техасе, составной части Мексики, рабства тоже не было. А американские переселенцы в Техасе с этим решительно не согласились: как без рабства? зачем?!

И рабов в Техасе стало около двух тысяч курчавых голов. Все эти рабы были у двадцати тысяч техасских американцев, на которых напряженно смотрели пять тысяч техасских мексиканцев.

Мексика решила с американскими техасцами бороться. Сначала в Техас мексиканцы разрешили переселяться только католикам. Американцы все как один заявили, что они ещё ого-го какие католики, и немедленно понастроили десятки протестантских храмов по всему Техасу.

Потом Мексика потребовала отменить в Техасе рабство. И даже Великобритания Мексику в этом вопросе поддержала.

Так точно, смиренно ответили американские техасцы, рабству, скажем так, бой! И немедленно завезли ещё рабов. Ведь понятно, что где США, там должно быть рабство, где протестантские католики, там плантации, рыдающие по церквам рабовладельцы и месящие навоз босыми ногами негры. Тогда США не были ещё в авангарде борьбы за всеобщее счастье.

Мексиканцы решили, что самостоятельных вооружённых сил у Техаса быть не должно. «Конечно! конечно!» – закричали американские техасцы, перевозя из-за условной границы к себе на дом оружие. Вслед за оружием в Техас потянулись через границу добровольцы, которые служили в армии США, ходили в ногу, на лицах носили платки из-за скромности и пыли, являя миру чудо самоорганизации по ротам под неуловимым командованием.

Мексиканцы, наблюдая, как Техас уплывает из рук явочным порядком, стали стягивать в Техас правительственные войска. К власти в Мексике пришёл бравый военный Лопес де Санта-Ана, которого все осторожно называли «страстным авантюристом».

Американские техасцы поняли, что с Мексикой надо договариваться дипломатически, и послали в Мехико для переговоров Стефана Фуллера Остина. Тот успел сказать, что американские переселенцы в Техасе хотят быть настоящими мексиканцами, но обязательно с неграми в качестве рабов и чтобы мексиканцы никуда не совали свои носы. Только это и успел сказать. Мексиканцы Остина арестовали и потащили через центральную площадь в тюрьму, в которой Остин провёл восемь увлекательных месяцев, разговаривая с тараканами и уговаривая мышей.

Остина мексиканцы выпустили, когда на поддержку к нему явился Самуэль Хьюстон (фамилии всем знакомы, да? с духом Самуэля все американские астронавты разговаривают в фильмах, жалуясь, что кислорода осталось на три затяжки). 2 марта 1836 года Хьюстон объявил Техас независимым, а 4 марта его самого провозгласили главнокомандующим армии независимого Техаса.

Пока Техас объявлял себя независимым, Санта-Ана с четырьмя тысячами мексиканских солдат осаждал переделанную в форт часовню с пристройками, в которой укрылись 187 человек американских техасцев. Шестого марта часовня была захвачена, все защитники были перебиты. Мы получили Аламо, ещё один пример обречённого героизма защитников. Американцы получили новый миф про американские Фермопилы. Мексиканцы получили разрушенную часовню. Санта-Ане в борьбе за целостность Мексики этого показалось мало, и он перебил ещё триста американцев в Голиаде, неподалёку от Аламо. Хьюстон вскоре напал на отдыхавшую от подвигов мексиканскую армию и захватил в плен, скандируя «Вспомните Аламо!», Санта-Ану.

В плену Санта-Ана политически перековался и 14 мая 1836 года признал независимость Техаса.

Кем была выиграна война с Мексикой? Она была выиграна специальными американцами, которые специально для этого дела приехали в Техас. Старые местные поселенцы, ради которых вроде вся эта катавасия с Аламо затевалась, в войне участия не принимали. Парадокс, честное слово, парадокс!

В независимом Техасе прошли выборы. Понаехавший Сэм Хьюстон был выбран президентом Техаса. Остина, проигравшего выборы, Хьюстон сделал вице-президентом, и в благодарность Остин помер спустя два месяца. Я это называю старой доброй деликатностью джентльменов Юга.

Столицей Техаса с 1839 года стал город Остин, а самый большой город Техаса назвали, как это ни неожиданно, Хьюстон. Город Хьюстон построили на месте взятия в плен мексиканского главнокомандующего, и сегодня Хьюстон, стоящий на мексиканских костях и слезах Лопеса Санта-Аны, – самый большой город в мире, названный в честь американца.

Как только Техас стал независимым и начал строить себе столицы, в США задумались: а что теперь с ним делать-то? Зачем он тут, такой независимый? Для чего? Непонятно.

Да и в Техасе как-то зачесали в головах, пытаясь найти ответ на этот непростой вопрос.

Для начала, строго для красоты, в Техасе легализовали рабство. Борцы за свободу от ужасной Мексики с ликованием приняли постановление, что рабы – это хорошо, и надо чтобы рабов стало ещё больше, что демократия без рабства – это какой-то нездоровый абсурд.

Борцы с рабством в США стали громко говорить, что рабовладельцы США, американский гнусный олигархоз во главе с главным упырём – президентом Джексоном, специально затеяли этот балаган с Техасом. Что теперь клика Джексона присоединит независимый Техас к США, нарежет из его территории несколько штатов (а каждый штат – это два сенатора в Сенате), штаты эти будут рабовладельческими, и в США никогда не наступит отмена рабства, а, наоборот, все станут рабами Джексона и его зловещей клики.

Джексон в последний день своего президентства, когда в двери Белого дома тарабанил новый президент США, официально признал Техас независимым государством и только после этого съехал из резиденции.

Франция признала независимость Техаса в 1839 году. В ноябре следующего года независимость Техаса признала Англия. Техасом в это время управлял уже местный Бонапарт, Мирабо Бонапарт Ламар – второй президент независимого Техаса. Который начал решать в Техасе индейский вопрос, поубивал кучу команчей и чероки (выполнявших роль исконного населения Техаса) с депортацией, уничтожением и протестами и основал два знаменитых высших учебных заведения. Тогда вот так совмещать занятия можно было. Как и полагается Бонапарту, закончил карьеру послом в Никарагуа.

12 мая 1846 года США и Мексика оказались в состоянии войны. Мексиканская армия была в шесть раз больше армии США, за Мексику горой стояли Англия и Франция.

Ясно, что через неделю после объявления войны мексиканцы успели потерпеть два поражения от американцев и полностью оставили Техас, в который было бодро вторглись.

А американцы кинулись за мексиканской Калифорнией.

Credo

А давайте я вас конспирологически распотешу. Пока мои заединщики из общества политкаторжан и ссыльнопоселенцев готовятся к сходке («таков морской закон»), чтобы вручить мне чёрную метку, я времени зря не теряю.

Как известно, на пороге тридцатых годов XVIII века в Англии спешно формируется оппозиция «новому масонству», явно скользящему в объятия иммигрантских якобитских центров. Доктор Дракэ из оплота масонства «старого хода», Йоркской ложи, формулирует масонское credo. Основные добродетели масона в кратком девизе звучат как «good Christian, loyal subject, true Briton». В вольном переводе: «добрый христианин, верноподданный и истинный британец».

Сравните на досуге с триадой графа Уварова («самодержавие, православие, народность»).

Фэнтези

Жили четыре племени.

На севере жили Люди рыси.

На западе жили Люди гор.

На юге жили Люди проса.

А на востоке – Люди песка.

У Людей песка было три правителя, три брата из рода Белых. Звали братьев Куропатка, Сова и Оса. Их ещё звали по именам покровителей-предков: Баран, Конь и Бык. Братья основали два города: Город воды и Камень.

Три главных талисмана власти: Золотой «солнечный» кубок, Тесак и Священный хлеб – хранились в семье у брата Куропатки.

Во владениях братьев была гора, которую все называли Общая для всей Земли. На этой горе жил великий Певец, дух Тьмы.

На севере от Белых жили Дикие. На юге – Широкие шляпы.

Дикие рвались на юг, чтобы грабить и жечь города Широких шляп. А Широкие шляпы, которые торговали по морю с Царём царей, рвались на Север, чтобы превращать Диких в рабов.

И так вот примерно два или три часа я могу, по лекалам «Игры престолов», рассказывать историю Македонии.

Секрет превращения скучноватой истории Македонии до Александра Филипповича Македонского в «захватывающий мир Д. Мартина» прост. Надо имена и названия перевести на русский и писать обязательно с Большой Буквы.

В переводе с мартиновского на обычный получится примерно так.

Коренные земли Македонии (совокупность кристаллических или, в ряде случаев, осадочных геологических массивов) населяли племена линкестов, орестиев, элимиев и эмафиев, принадлежавшие преимущественно к балкано-средиземноморской или альпийско-динарской расе и гибридным формам, отличающимся по антропологическим признакам маленькими глазницами и высоким сводом черепа, узким овалом лица, коричневыми волосами и бледной кожей. Отличительной особенностью населения Древней Македонии было преобладание среди населения носителей первой группы крови (до 63 процентов) и умеренная брахицефальность.

Чрезвычайно сильны у племён, населяющих Македонию, были пережитки тотемизма, экзогамии и номадизма. Дробность племенной организации объясняется лонгированным сроком миграции этих культур из бассейна Среднего Дуная.

Эмафии, по легендарной хронологии, управлялись одновременно тремя царями: Пердиккой, Гованом и Аэропом. Клан Пердикки, принадлежавший Аргеадам, являлся основателем и владельцем двух главных македонских городов – Эдессы и Пеллы. Вероятно, идеологическим центром Македонии была гора Пангей, на которой находилось святилище Орфея, духа Тьмы и Ночи.

Север помнит!

Нападение на Чебоксары

Немногое так ожесточает сердца людей просвещённых, как провинциальное болото. Человек, умеющий считать до тысячи, невольно сжимает кулаки при виде уездных харь. И если уж будет дадена силой неба просвещённому человеку власть над косными силами тьмы, над мерзким жлобыдлом, то он уж так расстарается, так распотешится, что говорящие от ужаса по-немецки вороны ещё долго будут кружить над обгорелыми срубами.

Однажды в 1760 году директор Казанской гимназии Верёвкин был командирован в город Чебоксары для снятия с этого города плана, с обозначением улиц, площадей и домов. Директор Верёвкин взял с собой нескольких учащихся гимназистов и прибыл в Чебоксары вскорости. Друг Ломоносова медлить не любил.

Ещё он не любил полумер. Что это значит – «снять план города»? Что за ерунда?!

Директор Верёвкин велел сковать железную раму шириной в восемь саженей. К раме приклепали цепи.

Чебоксарцы притихли.

Затем директор Верёвкин запряг в раму своих учеников.

Чебоксарцы сняли со стен иконы и попрощались друг с другом.

Потом просветитель Верёвкин (находившийся к тому времени под следствием за избиение преподавателей гимназии Лейбе и Ванмеерена) сел на раму и повелел своим ученикам тащить её по улицам. Там, где рама шириной в восемь саженей (а такова была уставная ширина уездных улиц империи) не проходила, ученики Верёвкина делали отметки в спецжурнале, а на стене мешающего раме дома появлялась красная надпись: «Ломать немедля». За рамой шли нанятые рабочие люди с кувалдами и плотницкими принадлежностями.

К третьему дню «составления плана города» учащиеся гимназии уже не могли утром встать от усталости. А ведь столько было ещё не сделано, столько косности ещё таилось по тёмным чебоксарским углам!

Директор гимназии Верёвкин кинулся на берег великой русской реки Волги и взял на абордаж несколько судов, команды которых запряг в спешно изготовленные геометрические рамы.

Город Чебоксары геометры брали с трёх сторон. Ударное северное направление Верёвкин взял на себя, а западное поручил своему ученику-любимцу. При свете смоляных факелов и ночных созвездий работа геометров шла мерной поступью научных бурлаков. Чебоксарцы перебегали с одного конца города в другой, ища хоть какой-то лазейки, но везде встречали напряжённые лица учёных.

Во время ночных геометрических занятий Верёвкин со своим лучшим учеником сидел на колокольне и составлял дальнейший план благоустройства Чебоксар. Почему ночью? Потому, что ночью можно поджигать специальные костры по углам предполагаемых кварталов, и Верёвкину было удобно.

Потом любимый ученик Верёвкина решил закрыть кожевенные чебоксарские заводы. И здесь мы сталкиваемся с первым в истории России случаем сотрудничества геометров и экологов. По мнению участников экспедиции, чебоксарские кожевенные заводы создавали вонь, несовместимую с работой по составлению плана города. Трудно рисовать будущее, когда тебя выворачивает наизнанку.

Верёвкин опечатал заводы. Кожи в июльскую жару на заводах начали гнить. Запах усилился до того, что даже привычные чебоксарцы стали ходить с мокрыми мешками на головах, натыкаясь на геометров (тоже в мешках), бороздящих просторы города будущего, сносящих углы и строения целиком. По ночам с колокольни раздавались приказы директора Верёвкина, перекрываемые обречённым глухим набатом.

Чебоксарские промышленники тайно решили вывезти вонючие кожи и сплавить их по Волге, чтоб как-то избежать разорения и самосуда. Но не успели подводы выехать на пристань, как из будки выбежала предусмотрительная верёвкинская засада. Промышленников начали вязать с поличным. Особенно в аресте капиталистов отличился любимый верёвкинский ученик-геометр Гаврила. Известный нам более как Гавриил Романович Державин. Пиит и предтеча.

Когда работа по составлению плана города Чебоксары была завершена, по казанскому тракту потянулся сытый обоз. Три телеги обоза везли план города Чебоксары, «придавленный каким-то подручным гнётом из связанных арестованных». Впереди обоза верхом ехали довольные геометры.

Верёвкин и Державин дружили до последних дней учителя. Были в переписке, много вспоминали. Верёвкин, например, писал своему ученику Гавриилу Романовичу: «Я ваш старичок, так разуметь себя имею право, по душевному преклонению к вам, с самого вашего детства».

Я слишком поздно родился.

Гравюра

Рылся в подарках.

Запер двери на ключ, накинул крюк, все сгрёб в центр залы. Вскочил, задёрнул шторы. Снова уселся у груды.

Рассматривал подаренную гравюру Дортона «Гонконг в 1860 году». Мне не очень нравятся гравюры Дортона, но я ценю их за подробности изображённого. На ней даже губернатор Гонконга изображён. Едет верхом.

Гонконг в 1860 году был местечком со странностями. Китайцы с острова бежали толпами. Какие-то эпидемии с каждым новым зашедшим судном, всё новее и страшнее. Слуги травят своих белых хозяев ядами. Губернатора обстреляли ядовитыми стрелами, еле оклемался.

Французский капитан Лоран вырезал половину собственного экипажа, стоя на рейде. Потом переправился на берег и начал резать местных. Поймали капитана сеткой, сброшенной с воздушного шара немцев Больке.

Повальная торговля опиумом. И над всей этой идиллией стоит упомянутый мной губернатор Джон Бауринг. Друг Карамзина, между прочим. Человек, которого высоко ценил Гавриил Державин. На руке у губернатора перстень, подаренный царём Александром Павловичем Благословенным, на шее медальон, подаренный Пушкиным.

И служит Бауринг империи – в медальоне, с перстнем, пожилой уже весьма человек устраивает облавы на желающих сбежать с Гонконга китайцев, устраивает демонстрацию канализации, разрешает всем пользоваться зеркалами.

По описаниям, был очень бодр, брился налысо, боксировал, знал под сотню-другую иностранных языков и диалектов. Активный такой был дипломат. Герой Второй опиумной войны. По итогам которой Англия, Франция и США разгромили цинский Китай, а Россия получила Уссурийский край и ещё немножко нужной территории.

Хорошая гравюра.

Пугачёв

Крестьянка Бунтова, бывшая «по согласию» четырнадцатилетней любовницей Пугачёва, рассказывала, находясь уже в преклонных летах, Александру Сергеевичу Пушкину: «Пугачёв, будучи у нас в Бёрдах, вошёл в церковь, сел на церковный престол и сказал громко: «Давненько я не сиживал на престоле!»

Брачный контракт

В этот день трудно удержаться от многого лишнего. Я и так не особо спокойный человек, а тут есть повод.

Короче, история любви.

4 марта 553 года до н. э. в городе Вавилоне молодая семейная пара: муж – Мар-бити-адду-натану и его жена Бунаниту, дочь Харицайи – взяла в банке Иддин-Мардука кредит. По их поручению агент банка по имени Даян-шум-иддин (последнее имя по месту работы выдали) купил им на кредитные деньги дом. За одиннадцать с половиной мин серебра (5,8 кг) агент приобрёл на имя молодых 94 кв. м жилой площади в районе Барсиппа.

Супруги были настроены на успех. Ипотеку погасили довольно быстро. Обзавелись в банке Иддин-Мардука кредитной историей, которую банковские служащие зафиксировали клинописью на табличках и снесли в банковский архив, располагавшийся под местным полицейским участком. Местный полицейский участок оказывал банку услуги по предоставлению охраны рабочих помещений и банковского хранилища.

Расплатившись по кредиту, супруги Мар-бити-адду-натану решили купить ещё один дом. Тоже в этом районе, такой же площади, но подешевле, для сдачи его понаехавшим в Вавилон. Муж вместе с женой пошли в канцелярию и заполнили договор. Муж брал у жены в долг 3,5 мины серебра (1,8 кг). Почти без процентов – жена же. Муж подписал вексель, заверил его, отдал жене. Подписав договор, с векселем под мышкой супруги весело отправились в полюбившийся им банк и заполнили там кредитный договор (уже совместный) на 2,5 мины серебра (1,26 кг). Новый дом решили оформить на имя мужа.

Отступление.

В VI веке до н. э. женщины в Вавилоне пользовались некоторой самостоятельностью. То есть какой там некоторой?! Обалденной самостоятельностью пользовались женщины Вавилона. Муж, конечно, мог убить свою жену. Имел право. Но ничего массового и интересного из этого права не получалось. Всё потому, что любовь, конечно. Плюс некоторые особенности имущественных отношений между мужьями и жёнами.

Брачный контракт. Он спас немало женских жизней. При всей невзрачности и крючкотворной тошности, брачный контракт гарантировал, что в случае смерти жены муж не получал ничего из её имущества, даже копеечки малой на поминки. Все деньги от помершей жены уходили к её родственникам. Или, на крайний случай, детям.

А личное имущество у вавилонских женщин было ого-го какое! Зажиточная вавилонская девушка вносила в фундамент новой вавилонской ячейки общества пару рабов, пять-шесть кило серебра, садик, домик и т. п. И всей этой красотой самостоятельно распоряжалась. Прибьёшь такую – все деньги возвращаются к тёще с тестем. Кому это надо?! Придушишь супругу из ревности, а уже тесть лезет в дом: выносить пять-шесть кило серебра, и рабов ещё, старый мудак, уводит.

Какой резон дубасить супругу сырцовым кирпичом по башке, если придут её братья и всё-всё выволокут? Никакого резона я лично не вижу. Кругом кромешное рабовладение, на востоке роятся персы, готовые на своих боевых верблюдах смести с лица земли всё живое, только что отбились от Ассирии с её пирамидами из убитых пленных, в Иудее пророки бьют друг друга на конкурсе «Кто придумает будущее пострашнее?», мрак, глад и человеческие жертвоприношения буквально повсюду.

А в Вавилоне даже развестись мужику было невозможно: так, чтоб по-нормальному, чтоб намотать жиденькую косу верной спутницы на кулак, посмотреть в её глазки да и пинками за околицу метров двести проводить. Нет, в Вавилоне так было нельзя. То есть муж мог подать заявление на развод с указанием причин, но если суд решал, что причины несущественные, то развод утверждали, но обязывали мужа выплатить жене чудовищную компенсацию. Плюс окаянная своё приданое с собой уволакивала помимо компенсации. Я, мол, теперь женщина свободная!

По вавилонскому законодательству женщина могла свободно распоряжаться своим имуществом (приданое, подарки, доходы от бизнеса и пр.). Могла без разрешения мужа брать и давать в долг, открывать свои предприятия, продавать, покупать и вообще омерзительно обогащаться, запихивая нажитое в свою копилочку.

Отступление закончено. Женщины могут приложить к горящим щекам ладони и посмотреть вокруг себя. Мужчины могут стать вольно и нервно покурить.

Возвращаемся с теми, кто ещё не уснул, к молодым мобильным супругам.

Купив второй дом частично на банковский кредит, частично на занятые у родной жены деньги, Мар-бити-адду загулял. Понять его можно. С этим вавилонским феминизмом на марше Мар-бити оказался должен и банку, и жене. Если что случится с ненаглядной – вообще кранты, разотрут между жерновами банкиры и родственники. Вот он и загулял.

Вот что бы сделала нормальная жена при забухавшем мужике? Она бы поплакала, посоветовалась бы с подругами, послала бы подруг на хрен после их советов, сбегала бы к маме… Да мало ли удачных методов решения семейных конфликтов в нормальных обществах?

Вавилонская жена по имени Бунаниту взяла копию кредитного договора между ней и мужем, подняла двумя руками мужний вексель и потопала прямиком в суд. В котором потребовала у протрезвевшего мужа немедленного возвращения долга.

Тут бы и кирпичом её ударить! Но вспомним, что бить жену кирпичом в Вавилоне – только тёщу радовать. Жена предъявила вексель – суд обязал мужа выплатить до копейки. А из чего он выплатит? Он ещё банку должен!

Встал вопрос о продаже мужа в рабство. Не в какое-то там условное, какое-то офисное рабство, а в самое настоящее: рубить тростник и месить говно на полях под палящим вавилонским солнцем.

Перед угрозой продажи в рабство муж не устоял. И переписал дом, который они купили с женой совместно, в её единоличную собственность.

Жена второй дом с обременениями продала третьим лицам, расплатилась с банком и ещё, представьте, наварила на этом два с половиной кило серебра, которые бережно отнесла в свою копилочку.

Тут надо ещё добавить, что она при этом беременная была. Как пишет В. Белявский: «Тяжба отнюдь не нарушила согласия в семье Мар-бити-адду-натану. У супругов была дочь Нупта, но не было сына. В 551 г. они усыновили мальчика, дав ему имя Мар-бити-адду-амару. Вскоре после этого муж умер. Его вдова Бунаниту вместе с приемным сыном купила третий дом, снова при помощи банковского кредита. А в 547 г. она выиграла в суде тяжбу с братом покойного мужа, который пытался оттягать у нее имущество последнего как выморочное. Суд признал акт усыновления Мар-бити-адду-амару и вклад самой Бунаниту в приобретение спорного имущества; право собственности на это имущество осталось за Бунаниту, Мар-бити-адду-амару и Нуптой» (В. Белявский, «Вавилон легендарный и Вавилон исторический», с. 105).

С праздником вас, эмансипированные женщины России! Не надо равняться на невнятное и даже несколько опасное будущее. Добивайтесь равных прав с женщинами Древнего Вавилона. Таков мой совет на сегодняшний день. Не в «Космополитене» найдёте вы себе успокоение, а в «Корпусе клинописных архивов Вавилона VII–IV вв. до н. э.» (изд-во «Шольц и Ванцвейгер», Лейпциг, 1907.).

В качестве терапевтического музыкального сопровождения предлагается музыкальный отрывок из оперы Верди «Навуходоносор». В отрывке евреи, содержащиеся в вавилонском плену, тоскуют по родине.

Понять их тоже можно.

Людовик XIII

Как нам прекрасно известно, король Франции Людовик XIII страдал от жены, родственников, Австрии, Англии и Голландии. Брат его по имени Гастон грабил людей на Новом мосту. Самого короля преследовали эпилептиформные припадки, хронический энтерит и кожный туберкулёз. Людовик заикался, писал детским почерком, был хил, тщедушен, ревнив, замкнут, подозрителен, завистлив. Одевался чуть ли не в рваньё. Практически не умел читать.

Его терзали непорядки в стране. Людовик любил скучать. При этом всём он:

1. Любил брить других опасной бритвой и однажды побрил собственноручно всех попавшихся ему офицеров гвардии, оставив им на подбородке «лишь малюсенькие клочки волос», которые вынужденно стали модными.

2. Играл в теннис.

3. Выучился у берейтора Плювинеля верховой езде и ставил некоторые рекорды.

4. Мог проходить в день до 28 км.

5. Прославился в качестве охотника. Самостоятельно обшаривал норы, ставил силки, бросался с кинжалом на оленей и волков.

6. В 23 года научился плавать.

7. Занимался кулинарией.

8. Мог самостоятельно управлять каретой о шести лошадях. В 1635 году это умение спасло ему жизнь, когда в карету, на козлах которой он сидел, ударила молния, так что сгорел только отдыхавший в карете королевский кучер.

9. Был орнитологом и знатоком экзотических птиц.

10. Дрессировал обезьян.

11. Мог шить своим любимцам обезьянам одежду в соответствии с сезоном года и направлениями в моде.

12. Считался лучшим во Франции (после Франсуа Поммероля) знатоком оружия.

13. Чинил и собирал всевозможные механизмы.

14. Ковал в кузнице.

15. Пёк хлеб.

16. Отливал маленькие пушечки.

17. Работал на токарном станке.

18. Чеканил монеты.

19. Плёл корзины.

20. Мастерил сети.

21. Прибивал в Лувре ковры собственноручно изготовленными гвоздиками.

22. Огородничал. Собирал первые урожаи зелёного горошка, которые продавал.

23. В случае поломки экипажа в дороге Людовик вооружался топором, «брал в руки нужный инструмент и делал всё, что нужно для ремонта. Рубил дерево, распиливал его должным образом, менял колесо, дышло, ось».

24. Устанавливал и стеклил оконные рамы в Лувре.

25. Заготавливал мясо.

26. Мастерил петарды.

27. Варил варенье.

28. Был мастером по составлению ароматов.

29. Играл на лютне.

30. Был рисовальщиком, гравёром и живописцем.

31. Слыл хорошим композитором.

32. Ставил балеты.

33. Танцевал. Как героические партии – в «Любви Рено и Армиды», например, исполнил партию демона огня, – так и комические – в «Четырёх частях света» и в «Балете ради смеха». Танцевал грабителей, авантюристов, испанцев, продавцов зелени.

34. В 1633 году поставил первое модное дефиле, в котором участники двигались под музыку, «соответствующую одежде».

35. Самое известное произведение Людовика – «Мерлезонский балет». Музыка, сюжет, костюмы, постановка танцев – всё было его. Танцевал он в этом балете всего дважды. Первый раз исполнил женскую роль торговки приманками. Второй раз станцевал фермера.

36. Всем своим любовницам (точнее, двум чередовавшимся между собой – де Отфор и де Лафайет) писал стихи.

Слыл занудой и посредственностью, после смерти стал объектом разных идиотств и кривляний, часть из которых мы имели счастье наблюдать по телевизору.

История – она баба справедливая, лишний раз убеждаюсь.

Долго ли терпеть?

В Москву в 1812 году вошло, по правде говоря, две армии.

Одна армия считалась лучшей в мире. Под управлением гения. Вошла колоннами, под музыку имперских маршей. Это я о французах.

Вторая армия была самодеятельной, без всякого управления, и состояла из подмосковских крестьян, которые вошли в Москву поартельно, вразнобой и без маршей.

Москва вскоре загорелась, и две армии, демонстративно не замечая друг друга, принялись осваивать оставленные без присмотра ресурсы.

Французов больше интересовали драгметаллы. Русское крестьянство кряжисто выламывало всё способное быть полезным в непростой крестьянской жизни. В первую очередь всё железное, чугунное, основательное. Ну и мебель, разумеется.

Именно так Подмосковье познакомилось с такой острой новинкой повседневности, как стул. Стул произвёл некоторую революцию в природном сознании подмосковных жителей. Индивидуальная площадка для сидения вместо привычной коллективистской лавки. Мобильность дизайна, способность легко и прихотливо трансформировать внутреннее пространство избы вместо вековечного и непоколебимого сидения вдоль стен по возрасту и почёту с бородами до пояса.

Жадное осваивание Москвы подмосковным крестьянством пылающей осенью 1812 года сделало для европеизации России больше, чем основание Санкт-Петербурга. Во всяком случае, больше, чем учреждение Академии наук вкупе с Академией художеств, это точно.

Европу из Москвы вывозили на подводах.

Это не был грабёж. Это был крестьянский Клондайк.

Москвичи, оставшиеся в городе, метались меж вестфальских гренадёров, итальянских фузилёров, Старой и Молодой гвардией и прочей прилично озверевшей солдатней. По воздуху искры, гарь, пух, чьи-то клочья летят, колокола от жара звонят сами, а из дымных закоулков выползает серо-бурая всепоглощающая крестьянская масса и по-муравьиному деловито стаскивает сапоги, самовары и конские дуги в кучи для удобства транспортировки к своим муравейникам.

Зажиточных москвичей из центра старой столицы крестьяне за русских принимали с оговорками. Проводили экспресс-диагностику русскости: не знаешь, когда День св. Триандофила-травосея Египетского, не очень твёрдо читаешь по памяти «Верую»?! Москвич, не взыщи!

Маршал Ней жил на Маросейке, рядом с Ильинскими воротами. Его адъютант, молодой такой француз, утром выходит из дома, который занимает Ней, видит, что русские крестьяне активно разбирают что-то из соседнего здания. В центре. В расположении французского корпуса. В трёх шагах от маршала Франции, герцога Эльхингенского, покорителя Европы, сокрушителя всего на свете Мишеля Нея.

Адъютант к ним. Он же молодой. И вот подходит он сначала очень решительно, по-гасконски так подходит, эполеты, орден Почётного легиона, аксельбанты, пропахшие порохом Бородина. И начинает этих крестьян видеть всё ближе и ближе. С каждым шагом всё отчётливее.

Сначала-то он решил всех разогнать строгим окриком, распугать всё это безобразие в лаптях, чтобы разлетелось неприятно деловитое вороньё, хлопая армяками. Но с каждым шагом решимость и задор адъютанта оставляют потихоньку. И когда он подходит совсем близко к продолжающим растаскивать какие-то кровати мужикам, то решимости у него хватает только негромко спросить, неожиданно даже для самого себя:

– А где тут, господа, госпиталь?

По-французски спросить.

Мужики его вроде и не слышат. Продолжают страдничать. Увязывают, упихивают и выволакивают. В спину адъютанту смотрят его родные солдаты, которым тоже интересно стало, чем тут дело закончится. А в лицо адъютанту смотрят русские глаза из-под бровей. И адъютант понимает, что он здесь совсем один, со своим орденом, аксельбантами и эполетами. Что сзади стена и впереди стена. И серое, огромное и безразличное небо Азии над головой. И с неба тоже кто-то смотрит на него, капитана. И что теперь делать ему? Как, куда, зачем?!

Он хватает проходящего оборванного русского мальчика, явно из благородных, и просит перевести мужикам свой вопрос. Мальчик переводит мужикам вопрос про «а где здесь госпиталь?».

Много лет спустя, став довольно известным и очень взрослым человеком, тот маленький мальчик вспоминал: «Выслушав заданный мною вопрос про госпиталь, мужик оглянулся по сторонам с какой-то невыносимой мукой и с болью в голосе произнёс: «Да долго ли нам мучиться-то? Долго ли нам тут это терпеть – то, Господи?! Оспиталь!» – выхватил железный лом и ударил француза по голове…»

Мидас

Очень показательно, что впервые в сохранившейся греческой письменной традиции о Мидасе как символе богатства сообщено в известном фрагменте элегии Тиртея, сохранившемся у Стобея. Неплохо я начал? Спорить трудно, правда?

Можно сказать немного иначе: первым о славном Мидасе как символе богатства сообщил нищим голодным спартиатам бедный инвалид-учитель, посланный афинянами в Спарту в качестве неприкрытого издевательства.

А про сверхъестественные способности Мидаса превращать окружающее в золото первым сообщил, как я понимаю, не какой-нибудь Аристофан или Софокл, не поэт и не сказочник, а суровый практик политического анализа, прагматик Аристотель в первой книге «Politica».

Мне эти два момента кажутся очень соблазнительными для сравнений и толкований.

Хотя если вдуматься, то что там осталось от Мидаса? Если верить результатам шести археологических сезонов экспедиции музея Пенсильванского университета под руководством Янга, то под курганной насыпью докиммерийского периода высотой 53 м и диаметром 250 м была обнаружена деревянная погребальная камера 6Ч5Ч4 м. А в северо-западном углу камеры «на остатках монументальной деревянной кровати лежал скелет мужчины 61–65 лет…».

Я считаю, что это не могилка, а золотое дно.

Если в городе Бари лежат мощи св. Николая, с хрустом украденные, как водится, итальянцами из Малой Азии, то могилу Мидаса можно было приспособить под настоящего коммерческого бога подарков и поздравлений. И даже поделить функции: Санта-Клаус отвечал бы за нематериальную составляющую поздравлений, сантименты, чувства и прочий душевный ад. А вот Мидаса можно было бы поднапрячь под схему материальных, подарочных отношений.

Этим подходом можно было бы несколько разгрузить христианского святого от несвойственных функций продавца и обманщика.

Итальянцы открывают Россию

К восьмидесятым годам XVIII века перед Россией встал неприятный вопрос с европейской колонизацией. Немцы, на которых делалась основная ставка в деле освоения целинных и залежных земель, перестали поступать в российские гостеприимные объятия в потребных количествах, несмотря на все наши старания. Причин тому была масса – немецкие правительства не очень радовались отъезду своих исправных подданных, постоянно вредили комиссарам-агитаторам, требовали денег. Плюс в Германию, придерживая и ёкая, вернулась часть предыдущих немецких колонистов, не выдержавших встречи с родными нам порядками и чернозёмом. Это ведь только нам, городским неженкам, кажется, что чернозём – это крестьянская мечта и агротехнический рай. На самом деле чернозём – он, конечно, питательная штука, но воду через себя пропускает с трудом и большую часть года непроходим, превращаясь в месиво. А кроме того, ты попробуй вспаши этот чернозём без тяжеленного плуга, если тебя, немца, в степь зимнюю привезли и оставили в приятном одиночестве с Библией в руках под вой скачущих к тебе радостных калмыков с арканами. Те, кто остался, стали не столько учить русских новым методам сельского хозяйства, сколько у русских учиться: как тут пахать, что сеять?

Но колонисты-то России нужны – механизм цивилизования запущен. Надо осваивать Тавриду, благословенный Крым! Потёмкин неистов! Требует рая! А кого завозить?! Каких паразитов туда запустишь?! В Крым этот, в Тавриду эту, там же все жить боятся. Чума там каждый год, воды нет!

Петербург задумался. А потом весело хлопнул себя по пудре парика: есть же эти, как их, италианцы! Весёлые такие, черномазенькие, живут у моря, может, и вообще не заметят перемены места жительства! Настроят себе на черноморском побережье всяческих ливорно да неаполей, заведут виноторговлю, живут бедно и весело, на всё согласные, не то что эти черти-немцы, без капризов всяких там! Приятные люди – италиянцы, будем их к себе завозить целыми кораблями!

И начали завозить.

На одном таком корабле – транспорте «Борисфен», под чутким руководством лейтенанта Власьева, готовились увидеть новые берега итальянские труженики, свежеотловленные по горам Сардинии и Корсики хлеборобы, разбавленные жертвами ночных облав генуэзских трущоб. С некоторых будущих российских землепашцев и цивилизаторов кандалы снимали только на «Борисфене». Были и добровольцы, лишь на чуть-чуть опередившие толпы провожавших их с вилами и ножами горюющих односельчан.

Командир «Борисфена» лейтенант Власьев два месяца сбора группы любовался доставшимся ему пассажирским контингентом, а потом начал своих пассажиров несколько учить: пороть, подвешивать и квасить носы. Иностранные подданные были штыками и саблями загнаны в трюмы. И весёлый круиз начался.

Итальянцы немедленно, не прекращая красиво петь из трюма, составили заговор. Во главе заговора встал сардинский товарищ Никола Теальди. Интеллигентный медик, травивший конкурентов у себя на родине. Целью заговора было, конечно, перво-наперво перебить всю русскую команду, а самим плыть в Алжир и заняться пиратством.

Личность лидера накладывает отпечаток на весь ход замысла. Это азы революционной деятельности. Никола был медик – логично, что на общем собрании было принято решение отравить экипаж «Борисфена» опиумом, которого у переселенцев было с собой достаточно. Опиум – вещь довольно необходимая любому крестьянину.

Но потом такого полезного лекарства стало жалко, и собрание при свете сального огарка решило действовать по привычке, согласно вековым традициям: порезать всех русских ножами, поотрубать им руки-ноги, вспороть животы, побросать за борт и вдохнуть, наконец, полной грудью ветер свободы.

Пока не завёлся среди заговорщиков предатель, решили действовать немедля. Октябрьской ночью (с 15-е на 16-е по старому стилю) 1783 года, в два часа пополуночи, итальянские гастарбайтеры, все эти папы карло и джузеппе, внезапно выпрыгнули на палубу и начали резать вахту. Трёх матросов зарезали сразу, а подштурмана Любимова, боцмана Ащепкова и ещё шестерых моряков, избитых до полусмерти, сбросили в люк (примерно с десятиметровой высоты). Другие заговорщики в это время принялись убивать лейтенанта Власьева и его жену. Власьева убили несколькими ударами топора, а лидер восставших масс Теальди для верности (всё-таки медик) два раза ударил мёртвого капитана ножом в живот.

Спастись на шлюпке и баркасе удалось только десятерым русским морякам, которые в ночи и в непогоду ринулись за помощью в ближайший турецкий порт.

Захватив корабль, корсиканцы, сарды и материковые итальянцы начали радоваться, добивать матросов, жечь бумаги и делить добычу. Потом обрубили оба якорных каната и только тогда осознали, что не знают, что делать дальше, куда, собственно, плыть-то, а главное – как и за что дёргать, куда лезть, что тянуть?!

Лидер восстания неожиданно, как это у итальянцев принято, задумался. Кругом Средиземное море и звёзды, вокруг толпа пьяных друзей, уже взломавших оружейную комнату, и полная неопределённость. Из реальных ценностей только вдова капитана (француженка по происхождению) да какой-то трусоватый флорентийский дворянин Човатино Ферони, которых можно было попробовать продать на рынке в Тунисе.

Поймали подшкипера Новожёнова и, «коля тесаками», попросили начать немедленное продвижение к югу. Новожёнов внимательно выслушал пожелания собравшихся и прыгнул за борт. Коварство русских иногда не знает предела, честное слово.

В это же самое время забытый за интересными убийствами и грабежами лоцман Павел Дисеменос обрезал в трюме «штуртрос, коим руль управляется», а потом залез на «заднюю мачту и там затаился».

Подшкипер Новожёнов, кстати, до берега доплыл, истекая кровью. Ещё раз вспомним о русском коварстве.

Свободолюбивый итальянский коллектив целинников и освоителей залежных земель оказался в очень странном и неловком для себя положении. Течение выбросило «Борисфен» на мель. Утром к судну подошёл турецкий фрегат, потом подошли ещё два фрегата, с проходившего русского судна была выслана вооружённая абордажная команда под руководством капитана-молдаванина с многообещающей фамилией Драко…

А дальше уже начинается совсем российская история.

Оказавшись в турецком плену, итальянцы начали было принимать ислам, чтобы не быть выданными русским властям, но очень быстро за ними приехал русский подданный, англичанин Томас Рейн, который до перехода на русскую службу прославился тем, что «умел обходиться с подобными извергами, так как неоднократно перевозил дикарей-негров из Африки в Америку». Наверное, русский Томас Рейн всё же скучал по прежней своей работе. Океан. Корабль. В трюмах полно негров. «Это же неожиданный праздник!» – сказал он, ступив на борт «Борисфена», и улыбнулся, оглядывая закованных мятежников и утирая обшлагом непрошеную слезу. Мол, дали вспомнить навыки, спасибо, ребята, поплывём счас в страну весёлой Бабушки…

21 ноября 1783 года пассажиры «Борисфена» отправились в Россию, в город Херсон, где их ждала тёплая встреча, военно-полевой суд, петли, кнуты и пешая прогулка кого в Кременчугские копи, а кого – в освободившиеся после померших от оспы пленных шведов казармы.

Организатором вывоза итальянцев, сердцем этой программы «уроды в обмен на продовольствие» был Сутерланд. Будущий барон Российской империи и агент британской секретной службы.

Представитель организации

Ночью ходил к соседям толковать про вампиров и оборотней. Как представитель правого клерикализма и изрядный католик, пользовался большим успехом.

Вообще обратил внимание на то, что принадлежность к могущественной организации повышает мужские шансы на размножение многократно. Организация, конечно, должна быть несколько таинственной, но с большими неясными возможностями. Газпром, ФСО, Академия нетрадиционной медицины и космического братства, просто АН РФ, Конгрегация по вопросам вероучения (инквизиция), масонская ложа старого шотландского обычая «Perfect union». Не ДОСААФ, короче.

Хотя принадлежность к ДОСААФу – тоже неплохо. Хуже, чем к САВАОФу или к ндрангете, но неплохо, неплохо всё равно. Мужчина-одиночка подозрителен. Что это за пыльный орёл-кондор из областной библиотеки, как бы спрашивает женщину мать-природа, когда женщина зачарованно наблюдает за перебежками холостого бородатенького интеллигента в маминой вязаной кофте меж полок каталожного зала. Сегодня он здесь, тут, вон – шарит руками под диваном, где застала страсть, нащупывает свои очёчки, а завтра он в Перми, на конференции палеоботаников, а послезавтра где, где он будет, чьи несмелые аспирантские кудри будет он ласкать опытной рукой доцента? Потому как лишён корней, не повязан клятвой, а жалованье получает столь пустяшное, что его потери не заметит и бухгалтерия.

Мужчина же, принадлежащий к организации, – прекрасен! Он нужен своим коллегам в тяжёлых плащах с проводами в ушах, его ждут в снайперских гнёздах, в правлениях на сотых этажах, на номерных бортах и в забоях. И женщина думает: я его лучше буду к работе мясника ревновать, чем к Марселю Прусту – разлучнику проклятому. Или даже к самому Джойсу Улиссатому!

Вот читаю я книжки про преступные организации Италии, и душа моя, разуверившаяся было в чистоте женских помыслов, поёт и разворачивается тугим парусом под тёплым сильным ветром.

Гадкий упырёк, какой-то дон Джованни «Мотоцикл» Пириззи, восемь лет по подвалам и бункерам скрывается, общается с внешним миром записками и хриплыми выдохами в телефон, наворачивает макароны в пятнистой от соусов майке, ручки-ножки тоненькие, пузико-арбузико, а как жена его радовалась, когда штанишки его стирала да гладила! Не знала, что ль, она, что муж её – уголовный упырь и сорок человек убил? Прекрасно знала и гордилась. Не потому, что глупая и злая бабёнка, а просто по-женски приятно, что ради семьи человек так вот надрывается, по цементным цехам трупы таскает да болгаркой их разделывает. С упырём – членом организации женщина может не лукавить, что она в восторге от Шопена, а просто счастливо осознавать себя нужной, милой, загадочной. И полностью женщиной, забыл добавить. Ради которой, как она думает… и прочее, что выше по тексту.

Католики своим служителям категорически рекомендовали целибат не из-за садизма. Просто было совершенно очевидно, что если члену католической организации разрешить блудить официально, то католические служители переворошат в этом смысле всю округу. Да что там округу – всю Европу! Америку и Океанию. А что – к организации принадлежат, полны загадок, имеют прямой провод с небесами, петь могут, стихов знают, питаются правильно, главное, слушать умеют, глаз огненный делать могут, языками владеют. Ну! Вот… как тут женщинам было устоять! Феодал одинок, затравлен прогрессом, в имении бывает наездами, измождён войнами и интригами. Крестьяне – грубоваты, загружены вывозом навоза, используют только два выражения для описания чувств и один приём для их подтверждения. А католический клир многочислен и молодцеват, способы знает самые различные… И если бы не запрет! Если бы не целибат!..

Вчера же, в гостях, вспоминали про Варфоломеевскую ночь. Я с тяжёлым подсвечником в руке отбивался от критики католицизма. Загнали в угол. Отбивался ладными своими ногами и шипел явственно. Как всегда, не удержался и закатил проповедь на сорок минут с антрактом для танцев с визгами и крюшона.

В конце проповеди люди ритмично били в ладоши, вскакивали с мест с криками: «Да, брат наш, да! Веди нас! Агнус деи, опус деи! Теодиктус! Теодиктус!» Будь в округе гугеноты какие-нибудь, какие-нибудь манихеи, какие-нибудь агностики, да хоть кто-нибудь грамотный, то ночь прошла бы ещё интереснее, в искрах и дыму, в смоляном чаде и скрипе дыбы. Я бы сидел под чёрным деревом, как Император из «Звёздных войн», и смотрел из-под капюшона, как варан пучеглазенький, на очищение уезда.

А так пришлось кататься на новой машине и врать про астрономию, я ж не знаю ничего про созвездия, а врать про Кассиопею всё равно надо.

В целом же отдохнул неплохо. Грех жаловаться.

Потому как после Варфоломеевской ночи наступает Варфоломеевское утро, а потом и Варфоломеевский день. В День св. Варфоломея, например, Влад Дракула Цепеш посадил на кол, по легенде, 30 000 человек.

Я в этом вижу прихотливую и приветливую руку позитивной истории.

Рускому языка

Как все мы прекрасно знаем, граф С. С. Уваров («самодержавие, православие, народность») совершенно незаслуженно забыт русскими филологами.

И самое обидное, что крепче всего про Уварова не помнят поклонники тартуской школы семиотики. А без графа такой школы могло бы и не быть вовсе. Да что там «могло бы»! Не было бы её совсем без графа.

Мудрецы неблагодарны. Я не такой.

С. С. Уваров был единственным человеком, который схлестнулся по языковому вопросу с Бенкендорфом. Бенкендорф не хотел ничего менять в уютном мире милой Прибалтики и хотел, чтобы в ней всё оставалось по-прежнему. На вершине прибалтийской социальной лестницы крепко расселись немцы, внизу ползали на карачках всякие латыши, эстонцы, евреи и прочий не вполне человеческий сброд. Красиво? Красиво! Надёжно? Да просто на века! Такой идиллии управления унтерменшами не было тогда даже в фатерланде!

А тут граф Уваров полез со своим русским языком в такой рай и начал всё баламутить.

Началось всё, понятное дело, с них, с евреев то есть. За пять лет (с 1836 по 1841 г.) из Курляндии вывезли в степи Херсонщины две с четвертью тысячи евреев. Эти пионеры еврейского хлебопашества поехали на Херсонщину освобождённые от всех налогов и военной повинности. Конечно, строго говоря, освоители залежных земель евреями оставались только по этническому признаку, потому как пришлось им креститься в православие. Врагу не пожелаешь такой горькой участи, но пришлось принять православие и ехать пахать свою землю. Чего только человек-еврей не сделает от безысходности! И землю пахать будет, и православным станет, а потом всё равно, конечно, уедет в Америку. Но Россию не забудет никогда, это ясно.

Провожая взглядами еврейские обозы, латышские батраки свели два и два и пришли к закономерному выводу, что теперь-то всё понятно! Надо принять православие и ехать подальше отсюда. Практичные прибалты начали приходить в город Ригу, что не очень поощрялось городскими властями.

«Что это в Ригу латыши стали заходить? С какого такого происходит эдакое безобразие?» – говорили власти Риги и гоняли латышей из города.

С лебединым криком латыши разбегались по окрестностям, преследуемые настоящими немецкими рижанами, но, отдышавшись в оврагах, вновь начинали штурм города. С единственной целью: пробраться в дом православного викарного епископа по имени Иринарх и принять это самое проклятое православие вместе с билетами в рай.

Когда делегации латышей (порой и по 300 человек) прорывались к мало что понимавшему в происходящем Иринарху, сразу начинались переговоры о переселении. Переговоры были очень содержательными и интересными. Стороны не знали не только языков друг друга, но и языка всеприбалтийского общения – немецкого. Поэтому и спорить было невозможно.

Вот сидите вы, и вы – Иринарх этот самый. Послали вас в Ригу для борьбы с русскими раскольниками, которые тут окопались и строят всякие козни. Миссия у вас важная, практически говоря, вы тут за инквизитора, нервы обнажены в экстазе борьбы, религиозные чувства обострены до предела, в каждом шорохе – ангел, в каждом скрипе – сигнал, в каждом ударе часов – призыв терзать бесов-раскольников! Синод торопит! Тучи над сектантами сгущаются, и скоро очистительная христианская гроза, подкреплённая сообразной воинской командой, сметёт с земного покрова пригревшееся под чужим солнцем старообрядческое кубло! Представляете азарт?!

И вот, напомню вам, сидите вы и из спичек выкладываете ежа или лисичку или в мыслях поете русскую песню про степь, а тут к вам на подворье вламываются блондины и чего-то требуют, указывая на крест и землю под ногами. Что надо сделать в такой ситуации, если вы человек разумный и службу знаете? Правильно – надо всех-всех для порядка переписать в специальную книгу. Потому что здесь не рынок, а храм. Потом следует выдать каждому пришедшему по катехизису, проводить гостей за ворота и написать отчёт об оперативной обстановке в Синод, оттеняя свой вклад в дело распространения истинной веры.

Иринарх так и делал. Латышей переписывали, выдавали книжку и желали счастья до новой встречи.

Радостные латыши, которые, естественно, тоже не дураки, понимали происходящее просто: всё, записали в православные, выдали книгу, собираемся на Украину! Пора нам, латышам, съезжать из этого негостеприимного ксенофобского края! Из этой Прибалтики вонючей…

Просветленные делегаты разбредались по своим селениям, разнося благую весть. Мы теперь переселенцы!

Переписанные переселенцы сразу начинали вести себя, с точки зрения немецких помещиков и пасторов, крайне вызывающе, нагло. Стали называть себя русскими, например. Тут же перестали хорошо трудиться в немецком понимании (это когда из батрацкого барака крестьяне уходят ночью на барскую землю – другой земли просто нет – и приходят в барак тоже ночью). Стали дерзить и даже физически унижать прекрасных германских управляющих.

В Петербурге схлестнулись два потока отчётов и доносов. Креститель Прибалтики Иринарх (в миру Попов) писал в Синод, что переход в православие тысяч и желание десятков тысяч обрести истинную веру – это Божий перст и немного его, Иринархова, заслуга. Генерал-губернатор Прибалтики фон дер Пален строчил, что творится в подведомственных губерниях просто кромешный ужас: псевдоправославие и поджоги, тунеядство и разбой. Немецкие бароны в две смены, без перерыва, требовали от своих петербургских родственников то введения в Прибалтику казачества для наведения порядка, то специальных капканов на людей, то приезда государя. Для немца все эти меры кажутся примерно одинаковыми по эффективности. Сотня казаков, мешок стрихнина, капкан, русский царь – всё сойдёт.

Министр внутренних дел граф Строганов пишет доклад императору Николаю Павловичу, что в Прибалтике форменный бунт! Министра поддерживает начальник III Отделения и шеф корпуса жандармов «с правами армии» А. Х. Бенкендорф. В беспорядках нашли главного зачинщика – Иринарха.

Святитель Латвии и Эстонии Иринарх аж присел от несправедливости. Примерно на год.

Вчера ещё пред нами сиял столп православия на брегах неспешной Балтики, а сегодня под градом допросов корчится чуть ли не сам Стенька Разин, чуть ли не Емелька Пугачёв. Иринарха заперли, запретили вообще подходить близко к латышам и готовили его к заключению в какой-нибудь монастырь построже, на границе с полярным кругом. Там ведь тоже много работы для подвижника, пусть он и сидит запертый в глухой келье всю полярную ночь. И с цепью на ноге можно приносить пользу.

Пока же отправили Иринарха в Воронеж, на время. До Риги Иринарх жил в Риме и Флоренции, ему и Воронеж покажется звенящей кедрами Сибирью.

У латышей стали отбирать катехизисы, велели не называть себя «русскими», короче, стали снова страшно унижать.

Если мы посмотрим отчёт III Отделения за 1842 год, то прочтём там в разделе «Возмущение казённых крестьян» следующее: «Религиозное рвение Преосвященного Иринарха, даже и по отбытии его из Риги, оставило неблагоприятное в том крае впечатление. После него священник единоверческой церкви Емельянов, желая привлечь крестьян Венденского уезда в православие, начал распространять между ними слухи, что земли, ими занимаемые…» (т. е. про переселение Емельянов уже ничего не говорит, земля станет твоей, как только крестишься правильно, ты, говорю, крестись сначала, родимый) «будут предоставлены в их собственность. Таковые внушения, а равно вредные толки псковских торговцев, бродивших по Лифляндии, и некоторые стеснительные распоряжения Министерства государственных имуществ – усилили неудовольствие лифляндских крестьян до того, что волнение между ними приняло в 1842 году оборот весьма опасный; но эти беспокойства прекращены были в самом начале… похвальной заботливостью лифляндского дворянства об улучшении быта поселян».

В этом пассаже прекрасно решительно всё: и псковские провокаторы, и священник Емельянов с его сетевым маркетингом, и заботливость лифляндского дворянства. А самое прекрасное, что все эти прибалтийские дела помещены в раздел «Возмущение казённых крестьян». Казённых! О которых усилили заботу лифляндские дворяне…

После здоровенного куска про Прибалтику как-то мельком в отчёте специальной службы на имя императора упоминается скороговоркой всякая суетливая повседневная мелочь: «Для усмирения… в Казанской и Вятской губерниях… употреблено было огнестрельное оружие… поселяне Московской приведены в повиновение строгим наказанием»…

Что на Кавказе в 1842 году, согласно отчёту, творится? В сравнении с ужасами прибалтийского бунта, усмирённого благотворительностью немцев и восстанием под Москвой, где пришлось применять строгое армейское наказание? В сравнении с беспределом Иринарха на Кавказе был истинный парадиз: «Известия из Тифлиса доказывают, как признательны жители Кавказа за те попечения, которые правительство принимает об их благосостоянии». Эта фраза могла бы стать эпиграфом к любому современному отчёту и украшать затейливой вязью герб города Москвы.

Правда, в 1842 году горцы несколько раз били русские войска, но в отчёте это всё называется «переменным успехом и неудачей». Ах, ваше величество, ничего страшного! Никакого, никакого сравнения Кавказ не выдерживает с кашей, которую замутил Преосвященный Иринарх в Риге! Под Москвой запарывают крестьян-бунтовщиков, под Казанью расстреливают татар и русских. Но главная беда, по мнению главы III Отделения, творилась в Прибалтике, где латыши с эстонцами стали хуже работать и принимать православие. Форменный апокалипсис, русскими себя называют!

Начитавшись таких отчётов, Николай Павлович задумался. И удивительно быстро понял, что дело здесь нечисто, что его немецкое окружение как-то уж совсем за дурачка его содержит. Министр внутренних дел Строганов после разговора с императором принципиально меняет своё мнение. Иринарх невиновен! Синод славит чуть было не ставшего мучеником Иринарха. Генерал-губернатора Палена отзывают из Прибалтики и кидают в болото Государственного совета. Иринарха повышают до полноценного епископа Вологды и Устюга. Бенкендорф помирает на пароходе по дороге на родину, в Эстонию.

По давней традиции кто-то (это на пароходе-то, оказывается, есть «кто-то неизвестный») грабит тело шефа корпуса жандармов и главного гэбиста дочиста. Пропадают бумаги, ценности кое-какие. Часть бумаг потом всплывёт в Германии и Австрии. А ценности нет, не всплывут. Смертельно раненного Милорадовича тоже ограбили, когда он в бреду агонии лежал в гвардейских казармах. Чьи-то проворные руки поснимали с павшего за государя генерал-губернатора перстни-кольца, вынули часы. Тоже кто-то. Даже искать этого кого-то не стали. Неудобно. Ведь казармы гвардейские, тут чужие не ходят, чего искать?!

К 1848 году более ста тысяч латышей и эстонцев стали православными русскими, не зная русского языка. И эти сто тысяч стали ждать, когда настанет счастье. Где же оно? ау! ау! Счастье где-то задерживалось, власти пребывали в растерянности. Противиться переходу в православие стало так же опасно, как и содействовать ему. Сложился известный русский оригинальный букет из мозгового паралича властей и гула собирающейся под сладкий колокольный перезвон златоглавых церквей толпы с кольями, вилами и прочим инструментарием.

Обстановка усугублялась тем, что, по-российски размашисто записав в православные сто тысяч с лишним человек, правительство как-то не очень собиралось отменять привилегии немцев-лютеран. Православным было запрещено заниматься торговлей с соседними краями, православным было запрещено заниматься каким-то ремеслом в городах, православные дворяне не имели права голоса в дворянских собраниях прибалтийских губерний. Такие вот порядки установили русские, захватив беззащитную Прибалтику при Петре I и его преемницах. Типичный империализм в российском исполнении. Положить солдат, взять край на штык, потом засыпать этот край милостями – такими, о каких под Волоколамском и не слышали, – потом вбухать несколько десятков миллионов в развитие захваченного края, влезть во все краевые местные дрязги, пометаться между сторонами, всех попробовать помирить, на всех обидеться, выпороть случайных, наконец застыть в торжественном непонимании и дождаться окончательного бунта, чтобы потом снова брать край на штык.

В борьбе с немецкими привилегиями и воспарил наш орёл – граф Уваров.

Петр на карусели

Даже моя богатейшая фантазия пасует перед реальностью. Воображение моё кинематографично. Но если бы мне показали в кино эпизоды путешествий, например, Петра Великого в Европу в 1711–12 гг., я бы, разумеется, не поверил ни в один эпизод. Верещал бы про клоунаду и издевательство над памятью.

Привожу простые примеры.

Вот Пётр I в 1711 году, переживший позор, разочарование и ужас Прутского похода. Когда его, победителя под Полтавой, человека, воплотившего почти все свои замыслы, уже героя, как щенка, запихивают в турецкий мешок и мешком этим трясут перед всем миром. Армия, помирающая с голоду, безвыходность, беспомощность и счастливый случай, позволивший вырваться, выползти, выскочить из смертельной ловушки. Позорные условия примирения, сдача Азова – первенца побед.

И что делает Пётр после пережитого? Я бы залез в землянку и там бы выл и каялся. В короткие минуты просветления рубил бы головы сподвижникам. Жёг бы в клетках предателей. Наваливаясь на скрипящий рычаг, рвал бы сухожилия на дыбе всяким лично неприятным соседям. Возможно, начал бы писать мемуары, зачитывая части из них в утреннем морозном мареве, под колокольный низкий гул и карканье ворон, перед оборванными и трясущимися уцелевшими, окружёнными сталью штыков.

А Пётр поехал легко и немедленно в Европу.

Для начала в Дрезден.

В Дрездене Пётр познакомился с таким чудом, как карусель. Вероятно, Пётр был первым русским, кто увидел и оценил всю прелесть этого чуда. Катался на карусели Пётр (не мальчик уже совсем) до полного изнеможения. По его приказу карусель раскручивали так, что остальные катающиеся, придерживая парики, разлетались по кустам, хлопая камзолами, а Пётр, расставив ноги, упорно держал равновесие, хохоча под германским надёжным небом. Потом валился в траву и засыпал. Что он на этой карусели доказывал, кому, что из себя выжимал на этой центрифуге? Что ему снилось меж высаженных по линейке саксонских цветов и немятой германской травы?

В Дрездене Пётр жил скромно. В гостинице «Zum golden Ring».

Саксонский гофмаршал Пфлуг депеширует во дворец. При отъезде из гостиницы Пётр «взял с собой… несколько простыней и одеял и хотел было уложить собственноручно в свой багаж зелёные шелковые занавески… но, встретив сопротивление со стороны служителя, протестовавшего против этого действия, неохотно и раздосадованно уступил, взяв только две простыни из индийского ситца».

Это не жадность. Через несколько дней во Фрейбурге царь, восхищённый ночным торжественным маршем двух тысяч рудокопов в его честь, раздал восемьдесят золотых червонцев только оркестру, под который рудокопы чеканили шаг и пели свои рудокопские марши и баллады. Выкатил всем бочки вина, за всё платил щедро, не торгуясь. Вероятно, Пётр не только первым из русских катался на центрифуге, но и первым же оценил всю прелесть немецкого факельцуге под бой барабанов и синхронные выкрики: «Хох!» Не утерпел – стал показывать барабанщикам, как он, Пётр, умеет бить и «зорю», и что хочешь. Получил приз. Приз отослал Меншикову, который в это время осаждал Штеттин (Щецин по-нонешнему).

Поехал Пётр в Карлсбад, на воды целебные. Для начала записался в кружок обучения стрельбе из ружей. Показывал отличные результаты. Но на занятия ходить вскоре перестал. Выстрелил в человека, который, как Петру показалось, мешал ему целиться. В человека, как уверяют, не попал, огорчился и забросил всё это дело надолго. Мишени какие-то, правила, конкуренты – морока одна. Дайте человеку свободу!

Пошёл Пётр работать на стройку. На второй день подрался с рабочим, окунул его в известь. Пошёл на свадьбу какого-то слесаря и там отличился весёлостью и «русским обычаем целовать всех женщин в зале после каждого тоста». На свадьбе познакомился с неким токарем и выточил на чужом токарном станке три ножки для стола. Четвёртую не доточил, сославшись на огромную занятость и государственные заботы. Вечером того же дня токарь видел Петра, лезущего на гору с деревянным крестом, лопатой и мотком верёвки.

В деле потребления минералки Пётр проявил себя как вдумчивый пациент и русский турист. Вместо трёх кружек выпивал три кувшина. Считал, что раз уплочено, то чего тут кружечками баловаться. Да и всяко целый кувшин минеральной воды полезнее, чем маленькая кружечка с носиком. Это же очевидно любому разумному туристу.

Император Австрии прислал в подарок вино. Много бутылок из своего императорского погреба. Пётр самостоятельно занялся реализацией подаренного вина. За день вино, называемое теперь уже «Царское», разлетелось вмиг. Первый русский ребрендинг. На зарубежном рынке. Кому нужно пойло бледных австрийских виноградников? А вот вино «Царское», продаваемое самим царём, – это ведь дело другое. Народ заплатил за ребрендинговое чудо 241 золотой талер. Пётр положил деньги под проценты и получал в год 12 талеров 25 рейхсгрошей чистого навара на вклад. Таким образом, Пётр стал первым русским, который открыл счёт в зарубежном банке.

Полюбил играть в мяч. Не признавал правил, бил по мячу руками, ногами, палкой. Наломал и раздал палки всем членам своей команды. Так и победили. Когда капитана команды соперников отоварили в пятый раз палкой по голове и утащили с поля, игра прекратилась за явным преимуществом одной из сторон. Пётр был очень рад победе. Всем подарил по гульдену. А проигравшего капитана сопроводил до его дома, торжественно шагая рядом с телегой. Там, у проигравшего, и поужинал.

В следующей своей поездке в Германию Пётр посетил памятные места, связанные с Мартином Лютером. Вздохнул над его могилой, прошёлся по многочисленным лютеровским библиотекам и кабинетам. Пасторы нарадоваться не могли на такого восприимчивого к лютеранским чарам экскурсанта. Показали Петру знаменитое чернильное пятно с брызгами на стене, оставшееся с тех пор, как к Лютеру являлся дьявол и Лютер в дьявола запустил чернильницей. Типично протестантская история, полная намёков, но одновременно понятная всем.

Пётр долго и молча смотрел на чернила, оставшиеся на стене после дьяволова набега. Пасторы за спиной царя восково благоговели. Пётр обернулся к пасторам, рот у царя был перекошен скорбью, в левом глазу блестела слеза. Пасторы гурьбой кинулись утешать его, говорить, что дело Лютера живёт и побеждает, что учение его всесильно, потому как верно! Попросили царя расписаться на другой стене, ближе к двери, в знак своего посещения и участия в религиозном прогрессе.

Пётр расписался около двери мелом. Потом в один прыжок подскочил к чернильному пятну, которое побольше, и нацарапал рядом: «Чернила новые и совершенно сие неправда». После чего обнял двух пасторов и велел катать его по помещениям.

Как такое можно придумать?! Как такое можно экранизировать?!

А никак, и всё. Человек пережил острый посттравматический шок и остался прежним, изменяя не себя, как бывает с нами, а коверкая под себя пространство, события и порядки. Комкая их в своём маленьком властном кулачке.

«Баунти»

Всем из числа моих знакомых, управляющим коллективом, я рано или поздно рассказываю предысторию бунта на корабле «Баунти».

В фильмах предыстория показана глухо, а книги люди читать ленятся. И тут на выручку прихожу я. Распахиваю двери и возглашаю, дерзко откинув смоляные кудри с высокого лба, что сейчас начнётся поучительная лекция, и бежать всем уже очень и очень поздно. Сажусь у камина и, уставившись в огонь глазами, помнящими пламя Трафальгара, начинаю бессвязно орать, пристукивая деревянной ногой о паркет.

Как мы все прекрасно знаем, утром 28 апреля 1789 года взбунтовавшийся экипаж побросал в шлюпку восемнадцать человек неприсоединившихся к государственной измене, включая капитана «Баунти» Уильяма Блая. Не без умысла в баркас было нагружено дополнительно 150 фунтов хлеба, 32 фунта солонины, 6 литров рома, 6 бутылок вина, 125 литров пресной воды. Это был «золотой парашют» Блая, компенсация его выкидывания из руководства. А умысел был в том, что спасательный баркас осел в воду так, что в тихую погоду «борта поднимались над водой не более чем на две ладони».

Блай, как мы помним, выжил, добравшись до берега. Взбунтовавшийся экипаж поплавал некоторое время самостоятельно, а потом методично убивал друг друга на райском острове Питкерн.

Предыстория крушения руководства коммерческого проекта (а экспедиция «Баунти» была именно коммерческим проектом) такова.

Целью плавания «Баунти» была апробация системы завоза на острова Карибского моря хлебного дерева. Президент Королевского географического общества сэр Джозеф Бэнкс подготовил эту экспедицию на Таити, держа в голове прекрасную бизнес-схему: планировалось отправлять в Австралию всякую уголовную шушеру, а чтобы не гнать транспорты обратно порожняком, грузить на Таити хлебное дерево и отвозить его на Карибы для кормления рабов. Карибские острова не могли одновременно выдавать и табак, и сахар, и продовольствие для рабсилы. Ограниченные ресурсы, мало воды, мало пригодных площадей, а дело выгодное, бросать его нельзя. Из Африки везут «чёрное дерево», из Полинезии – хлебное, на Карибах они встречаются, и всё же отлично выходит!

Экспедиции «Баунти» дали прекрасного перспективного руководителя. Уильям Блай, во-первых, был участником экспедиции Кука, во-вторых, принадлежал к хай-классу и имел в роду адмиралов, то есть из Блая командир получался блатной в самом высоком смысле этого слова (блат – это, по Фасмеру, от идиш «посвящённый», «согласный», и от нем. «бумажные деньги, акции»).

Судно (собственно материальный ресурс бизнес-проекта) было выбрано с учётом строжайшей экономии: 26 метров длиной, 7,5 метра шириной. Было на «Баунти» тесно. Вдобавок, из-за тесноты и экономии, отказались от морской пехоты, которая приходит капитанам на выручку в разных непредвиденных обстоятельствах, стреляя залпами в обезумевших альбатросов в рваных тельняшках.

Отказались и от офицеров. А это плохо. Потому как капитан – он на корабле бог и царь, он над всеми, он должен быть недосягаем и окружен сворой жестоких и исполнительных офицеров, которые обязаны брать на себя грязные подробности руководства: херачить, втыкать и проворачивать. А Блаю предоставили все это делать чуть ли не самому. Ну, это как директор фирмы ещё и вахтёром подрабатывает.

Плюс Блаю урезали жалованье, обещанное ранее. И матросы об этом узнали. Понимаете, о чём я? Матросики как-то сопоставили меры экономии и название корабля, а «Баунти» – это ведь «щедрость» в переводе, и поняли, что тут что-то не в порядке с самого начала. Что если так всё начинается, то к исходу путешествия крысы корабельные выберутся из трюма, заберутся на мачты и начнут махать тряпками проходящим судам, моля о спасении.

Экипаж подбирали по рекомендациям. Матросики были квалифицированные (младшему члену экипажа было, как и полагается, двенадцать лет) и избалованные.

Блай был руководителем-новатором. Был гуманным таким. Сторонником передовых методов руководства, почерпнутых из сочинений. Взял с собой, например, слепого скрипача. Вот вы матрос, скажем, стоите у борта, туман, вам нехорошо после проводов, и тут видите, как по скрипящим сходням на корабль всходит, вытянув руки вперёд, слепой седой скрипач.

«Вот как! – подумаете вы. – Отлично-то как всё складывается. Что называется, в добрый путь!»

Скрипача Блай взял не просто так, а для корпоративного сплочения экипажа. Команде было приказано ежевечерне собираться на палубе и под скрипичную музыку танцевать приличные танцы, разбившись по парам. Менуэты, в основном. После танцев капитан Блай проводил обязательное богослужение с пением гимнов.

Для бережения от заразы по судну разбрызгивали уксус. Уксусом же Блай приказал каждому обтираться дважды в день. А когда Блай вытащил из своей каюты клавесин и начал по ночам играть под звёздным тропическим небом музы́ку, то команда окончательно убедилась, что капитан их – Морской Антихрист, или же Серый Вдоводел (мнения пропахшей уксусом и утомлённой менуэтами команды разделились).

Блай был очень доволен всем. Стукачами среди экипажа не обзавёлся, обстановку в коллективе представлял слабо. Хвалил в письмах Питера Хейвуда (шестнадцать лет, обедневший аристократ, позже примкнёт к бунту), хвалил и Флетчера Кристиана, будущего лидера восстания.

Флетчер происходил тоже из довольно аристократического рода и был любимцем команды, то есть при малейшем случае срал в заботливые руки капитана. Тем более что знакомы Флетчер и капитан были давно и дважды плавали вместе. По сути, Флетчер был заместителем Блая. И как полагается толковому заместителю, все неприятности списывал на капитана, а все успехи скромно относил на свой счет.

Повторю, что Блай был гуманистом, но непоследовательным. А это нехорошо. Ты или зверей, или нюхай оранжерейные растения, а так, чтобы клавесин и молебны одновременно с наказаниями плетью (по 24 удара получили матросы, заподозренные в ропоте) – это коллективом воспринимается сложно. Тем более что Блай потом снова вспомнил, что он гуманист, и матроса, отказавшегося выполнять его приказ, не подверг уставному наказанию, а просто урезал ему продовольственный паёк.

Вот после этого и можно считать предысторию бунта законченной. Дальше будет бунт и другие интересности.

А кстати, один из упомянутых мной участников мятежа – Питер Хейвуд – он не пропал. Умер в 1831 году в Лондоне, капитаном флота его величества, был при этом поэтом, художником и составителем «Таитянской грамматики». Сдался одним из первых бунтовщиков, оставшихся на Таити, на обратной дороге на корабле «Пандора» содержался в цепях, чуть не утоп вместе с кораблём, спасся, был приговорён трибуналом к повешенью, так как «равнодушие во время мятежа» каралось смертью. Был помилован королём, продолжил службу на корабле своего родного дяди. В общем, потом не скучал.

В штатском

Особенности нашего восприятия реальности иногда меня очаровывают.

Все отчего-то думают, что охрана первых лиц государств одета в штатское для какой-то там невиданной маскировки. Это заблуждение. Достаточно просто посмотреть на торчащие из ушей витые шнуры связи, телосложение, причёски, выражение лиц охраны в штатском, чтобы понять: квадратный костюм с оттопыренными подмышками, ворочающиеся головы и особый взгляд – маскировка скверная. За версту же видно, кто, что и кого.

Так отчего же вся эта команда в штатском? Почему не держит берданки наперевес?

Ответ, как всегда в моём случае, я ищу в Древнем Риме, который с разной степенью смехотворности копировали и копируют все властители Европы и Америки.

Римские императоры охранялись преторианцами. Преторианцы были нужны для множества целей.

Основная цель содержания под боком такой прорвы гвардейцев была проста. Императорская власть в Риме – это была не просто эстафетная палочка, которую можно было получить по наследству, а можно было вырвать у предыдущего бегуна. Императорская власть в Риме – это был букет, который каждому новому императору нужно было бережно собирать. Основными компонентами этой икебаны было обязательное провозглашение главой сената (принцепсом, т. е. «первым», «ведущим») и провозглашение войсками и императором.

С сенатом было просто – вон они, расселись по местам. А вот с войсками было сложнее. Надо было держать под боком специальный контингент, который по отмашке вручал империй очередному правителю. После этого можно было собирать букет власти и дальше: становиться и тем, и вон тем, и этим. Но главное – это империй от войск. Поэтому войска нужны рядом с Римом. Входить в Рим вооружённым людям официально было запрещено.

Естественно, что на практике всё это было фикцией, но император сам был хранителем фикций. Сидит фактически монарх и изо всех сил изображает из себя духовного лидера республики, председателя парламента и хранителя демократии. И что делать императору, если он вынужден жить в Риме (чего императоры очень не любили, кстати)? Ведь как житель Рима император был обязан иметь «открытый дом», к нему должны были приходить граждане Рима, он обязан был демонстрировать открытость. Короче, терпеть приходы к себе всякой праздной публики и общаться с ней. Тут же безопасность под угрозой – больных на голову в Риме было с избытком, не считая политически озабоченных заговорщиков.

И поэтому императоров в Риме охраняли преторианцы. В штатском. Никогда императора в Риме не охраняли упыри, которых нам показывают в кино. Чтобы в латах, на шлеме целый страус, в руках мечи, и всё это в красных тонах на фоне золота. Преторианская когорта, выставлявшая утренние караулы по периметру и внутри дворца, была одета в казённые тоги. Вооружена была палками и кинжалами скрытого типа ношения. Некоторые императоры держали двери своего дворца совершенно и буквально открытыми. Охране Веспасиана приходилось висеть на подвесных балконах, чтобы с виду всё казалось невинным, но в полной готовности прыгать сверху на головы подозрительных, парашютируя на шестиметровых тогах.

При входе посетителей императора, конечно, обыскивали. Но делали это тонко и необидно. Двое-трое преторианцев радостно здоровались с вошедшим и начинали его обнимать со всех сторон. В экстремальных случаях (например, когда Август исключил из сената целую толпу сенаторов) обыскивали более решительно и всех. Даже сенаторов, которых трогать в обычное время не разрешалось. При Клавдии обыскивали даже женщин и детей. Император Клавдий был историком, иллюзий особенных по отношению к людям не питал, и отбирали при нём даже письменные принадлежности.

Пропуском «без права досмотра» был специальный золотой перстень с изображением императора. Плиний в «Естественной истории» кляузничал, что перстнями-вездеходами спекулировала императорская канцелярия, возглавляемая бывшими императорскими рабами.

Наёмные германцы, которые под видом домашней прислуги бдили внутри императорских помещений, ввели смелое нововведение: замаскированную под занавеску кольчугу, которую в случае опасности, дернув специальный шнур, мгновенно опускали между императором и подозрительными лицами. После опускания железного занавеса императора подхватывали под руки и под ноги и волокли в безопасную комнату с подземным ходом.

Почему надо было кольчугу маскировать под занавес? По той же причине, по которой преторианцам приходилось потеть в штатском, а нынешним приходится маскировать автоматы под портфельчики. Император – официальный отец народа, неудобно, если его будут охранять в камуфляже. Поэтому надо кривляться и изображать из себя не свирепого подручного, а профессора ботаники в лопающемся на спине пиджаке.

Власть обожает такие штуки: демонстрацию своего лицемерия. Именно демонстрацию, нарочитую, не способную обмануть даже обыскиваемого ребёнка. Только шмонать ребятёнка надо обязательно в штатском, в бронежилете под костюмом.

Именно это наследие Рима, наиболее усвоенное и применяемое повсеместно, кажется мне несправедливо замалчиваемым.

Драматургия

«В иных тавернах, как например «Coal-Hole Tavern», знаменитый актёр Никольсон играет роль председателя суда, а различные любители принимают на себя роли присяжных, прокуроров и адвокатов. Играют неважно, впрочем. Много переигрывают и кричат неестественным голосом слова, которые нетвёрдо выучили. Слова те пишут для них навроде авторы, живущие при тавернах пьяницы-драматурги, готовые с охотой писать всё, что им подскажет опьянённый джином мозг. Вымышленные процессы бывают почти всегда самого скандального содержания: неверность жены, несостоятельность для брака мужа, делёж наследства и обнаружение незаконных детей с их последующим убийством. Процессы эти пользуются огромной популярностью среди публики, среди которой много подонков, негров и женщин, желающих стать актрисами или поступить в услужение».

Табуриков Н. В. Новости из Англии. 1860. С. 87.

Почтмейстеры

Утомлён белым шумом про российскую страшную бестолковую бюрократию.

Вспомнилось вот для начала.

Во время обеда с соусами из протёртых плесневелых сыров к фруктам разговорились о коллаборационизме. Дозволен ли он в состоянии крайней нужды, или же он – строжайшее табу, тема заповедная, по которой ходят суровые мстители?

Скажу сразу: я противник любого осознанного сотрудничества с оккупационными властями. Но не знаю, хватит ли мне умения резать штыками часовых или рубить провода вражеской правительственной связи, вешать предателей, ставить мины и т. п. То есть к партизанской борьбе не готов.

О чём простодушно и высказался. Люди вокруг были русские, для них «пассивное несотрудничество» – это почти предательство, клеймо «полицай», «иде жидов прячете?!» и канистры с бензином у воющего человеческим голосом колхозного сарая. Я русских своих друзей прекрасно понимаю.

Я их правда понимаю.

Я не могу понять только одного. 1812 год. Москва горит, зарево не утихает, под дождём мародёры с мохнатыми ранцами и в разномастных мундирах, резня, кого-то расстреливают, кого-то, визжащего, волокут к виселице. Братцы, братцы! Не я! Не хочу! Мама!.. Склизкие ступеньки, верёвка с петлёй, кресло из графского дома с вензелями, размочаленное ударами сапогов по ножкам. Как тут быть с коллаборантством? Где взять сил, чтобы выдержать?..

Ведь можно же договориться как-то, выискать ещё здравого офицера, попытаться спасти тех, кого можно, пусть даже и нацепить при этом бонапартову кокарду?! Тем более что народ московский вступлению неприятеля в Москву никак не противится. А напротив даже, целые колонны подвод из Подмосковья въезжают в оставляемую «порфироносную вдову», чтобы грабить, увязывать, снимать и тащить.

Я сейчас не буду писать про архитектурного помощника Щербакова, прибившегося к свите императора, не буду писать про главу коллаборантов в Москве – купца первой гильдии Находкина, про Бестужева-Рюмина, про московского полицмейстера при французах – магистра Московского университета Виллерса, секретаря московского отделения Императорского общества испытателей природы, не напишу про Орлова – реального шпиона, засланного в лагерь Кутузова…

Я сейчас напишу про обычных таких чиновников, служивших при своих ведомствах за копеечные жалованья, которые в момент неожиданного оставления Москвы стали обладателями огромного количества денежных переводов, мешков с частной и секретной перепиской и т. п. Которые во время кроваво-огневой неразберихи, безоружные, оставленные властями, ставшие на время самой этой государственной властью, последним государственным оплотом Российской империи в старой столице, не сбивали государственных орлов и не рвали императорские флаги на почтах. А стояли незыблемыми столбиками рушашегося порядка.

Надворный советник Христофор Фихтнер.

Титулярный советник Иван Воронин.

Титулярный советник Николай Руфимский. Зарублен польскими уланами при защите государственного флага.

Коллежский секретарь Пётр Рудин, по инструкции встретивший неприятеля чиновничьей шпагой.

Коллежский регистратор Павел Рудин – контуженный бомбой, не выпускавший из уцелевшей руки сумку с важными отправлениями, растерзан толпой вестфальских гренадёров.

Все они служили по почтовому ведомству. Почтари. Сургучно семя.

Эй, Почта России! Ты бы хоть их помнила, что ли…

Штатские кувшинные рыла, которые выполнили последний полубезумный приказ – держать здания почты до крайности. До крайности, до бессильно-высокого «не положено!», до растерянно-великого «здесь вам быть нельзя!», до удара прикладом в лицо, до отрубленных рук, в которых крепко сжаты тёртые дорогами сумки с чужими письмами. С чьими-то сплетнями, признаниями, засохшими цветочками, стихами, счетами, ленточками, цифрами, жалобами и прочим, казалось бы, бумажным хламом: живым русским говором. Нельзя вам их читать, чужие злые люди! Не для вас они написаны, хоть и по-французски большей частью… Не вам это всё предназначено.

Были и другие герои, славные, честные, молодые, кудрявые, в бакенбардах, с крестами и в густых эполетах.

А я сегодня вспомнил этих: немолодых лысоватых буквоедов из Замоскворечья. Лоснящиеся на локтях рукава, бережно вытащенная из пергаментного футляра парадная треуголка…

Никого не сравниваю… Извините, что внезапно сорвалось. Просто надо успеть встать у государственного флага и перед ощущением штыка между рёбер произнести: «Сие есть территория, недосмотрению подлежащая от Пункта Договора от 13 марта 1743 года! Согласно артикула требую…»

И всё.

Генерал

Смотришь на такой портрет, и всё тебе понятно. Опухшая рожа какого-то генерала очередного. Глаза бессмысленные, апоплексический закат на щеках, помада сплошная. Штабной бурбон какой-то, николаевского стада одномысленный мясной бычок. Скорее всего, казнокрад.

На портрете перед нами Яков Иванович Ростовцев.

Происхождения простенького. Папа Иван Иванович – дворянин из купцов, мама Анна Ивановна – из миллионщиков Кусовых семьи. Не для Пажеского корпуса происхождение.

Но в Пажеский корпус Яшу приняли. Везде же люди, всегда же по-братски.

Состояние у Якова Ивановича в молодости было огроменное. Плюс сестра его родная удачно вышла замуж за Александра Петровича Сапожникова, купца первой гильдии, разменяв неброское дворянство своё на рыбные промыслы Каспия и икорные лоснящиеся горы.

Яков Иванович с родственником своим Александром Петровичем дружил крепко. Не по-дворянски, а основательно, с чаепитиями, с самоваром, с полотенцами на шеях. Часы тикают, а молодые миллионеры – степенно чай из блюдец. Курить – ни-ни. Каждое утро – церковь, всё по чину. Другие стреляются и игроки кромешные, балерин голых в шубы кутают, а наши не такие. Показывали друг другу бухгалтерские книги, обсуждали вклады. Не жеребцами хвалились, а опрятным немецким бухгалтером с особой системой, приехавшим к нам.

Ну и не пили, понятно, совсем.

Александру-то Петровичу хорошо с рыбными промыслами, с балыками да икрой. А Якову Ивановичу в гвардии служить надо. А в гвардии служить было таким яковам ивановичам очень сложно.

Молодого офицера со средствами, смущённого, заикающегося, заметили. Не только невесты, но и такие персонажи, как Рылеев и Оболенский. И у офицерика Ростовцева голова от политических перспектив несколько сдвинулась. Трубецкие, Оболенские, Орловы, какие имена! Запросто в гости, к столу, кругом герои!

Основанием своего крепкого мужицкого ума, поротыми задами кряжистых дедов своих, Яков Иванович понимал, что попал в барский заговор. Заговор тем более опасный, что имел самые страшные последствия для царствующего дома. Вовлечение в подобные посиделки, на которых решалось, кого брать первым, а кого слать арестовывать второго, особого оптимизма не внушало.

Поставьте себя на его место. Только пробился в свет, только театры, эполеты, карьера, только всё начинает кружевно искриться, а тут сумрачные рассуждения о свержении существующего строя, о формировании специального цареубийственного отряда.

Конечно, Ростовцев практически ничего не знал о планах декабристов. Был зелен. У Рылеева на цепи сидели более решительные цареубийцы. Чин у Якова Ивановича небольшой. Не фигура. Но и отказываться от такого заговорщика организаторам не хотелось.

Ростовцев начал выпутываться. Служа дежурным по гвардейской бригаде, ниточки воедино связал и объяснился с Оболенским. Мол, вы что тут творите?! Раз дело зашло так далеко, то вы с вашим заговором и с ничего не понимающими солдатами дело чьего-то там освобождения и установления нового строя провалите.

Оболенский отшучивался, Рылеев обнимал и целовал.

В это время в России вторую неделю на троне находился гроб, труп императора Александра. Анекдотичность с тайным завещанием «быть царём Николаю» была известна слишком многим.

Сети заговорщиков казались крепкими и страшноватыми. Среди них встречались матёрые упыри с демонстративными повязками на головах и скрежетанием зубов по судьбе возможных предателей.

Ростовцев решает идти к Николаю Павловичу. В об-ход своего начальника генерала Бистрома, что Карл Иванович Бистром, конечно, Ростовцеву не простит уже никогда. Полуобманом добивается аудиенции у Николая и передаёт ему лично собственноручное письмо.

Тезисы письма (они важны оттого лишь, что Ростовцев долго числился чуть ли не иудой):

– Против вас, Николай Павлович, заговор.

– Вы крайне непопулярны в гвардии и обществе.

(Это он пишет звереющему от нелюбви к себе общества Николаю. Честно пишет, купечески выводя, по пунктам).

– Восстание будет при принесении присяги.

– В случае успеха восстания отпадут немедленно Грузия, Бессарабия, Польша, Финляндия и Литва.

– Уговорите Константина Павловича принять престол любой ценой – перестаньте слать ему курьеров, поезжайте в Варшаву сами.

– В случае отказа любыми средствами везите брата в Петербург. Отдайте ему корону публично.

– Если же публично Константин провозгласит вас государем, то сделайте это не по немецкой дурной переписке, а гласно, на площади перед Сенатом.

– Прошу вас арестовать меня немедленно после прочтения этого письма. Если восстания не будет, я прошу своей смертной казни как ложного наветчика. Если восстание состоится, несмотря на все мои уговоры, дайте мне возможность умереть с оружием в руках, защищая вашу семью.

В своём письме Ростовцев не назвал ни одного имени. Хотя Николай расспрашивал его весьма и весьма пристрастно.

Оставив письмо у Николая, Ростовцев едет к Оболенскому и Рылееву со словами: «Я всё рассказал, но имён не назвал никаких! Остановитесь! Пусть уж лучше меня кончат одного!»

Рылеев и Оболенский плачут от явленного им поступка. Послал Господь нам дурака на шапку.

14 декабря Яков Иванович Ростовцев был избит прикладами и исколот штыками гренадёрами Московского гвардейского полка, пытаясь развести их по казармам. Тринадцать штыковых ран. Череп в трёх местах. Разбита челюсть. Якову Ивановичу было 22 года. Из толпы его вывез, по слухам, на случайном возке сам Оболенский.

Всю свою гражданскую жизнь Ростовцев прожил с клеймом предателя. Хотя с Оболенским они продолжали довольно дружески переписываться и после амнистии даже встречались. Яков Иванович собирал всякие продовольственные посылки с деликатесностями и гнал грев в Сибирь, друзьям своим несчастным. Слал и деньги, аккуратно записывая расходы в специальную тетрадь.

Это я к чему? Столько в этой истории наивности, отваги, честности, лукавства, столько желания щенячьего, чтобы всё было по братской любви.

Яков Иванович Ростовцев – один из основных авторов освобождения частновладельческих крестьян от крепостной зависимости 1861 года. Чтобы всё для всех было хорошо.

Индейцы

Весь XVII век между собой воевали две конфедерации.

Конфедерация четырёх гуронских племён, называвших свою землю Вендат, и Лига пяти ирокезских племён.

Сегодня не каждый сможет отличить индейца-гурона от индейца-ирокеза. Я проверял. К сожалению, не каждый может отличить.

Из-за чего воевали между собой Конфедерация и Лига?

Они воевали за французов. То есть воевали за то, кому из них, гуронам или ирокезам, достанутся французы.

К 30-м годам XVII века гуроны подмяли под себя всю европейскую торговлю в регионе, создав свою широчайшую торговую сеть. Гуроны вклинились между европейцами и западными алгонкинскими племенами и установили монополию на торговлю мехами. Две трети бобровых шкур поступали на рынок от гуронов.

Бобров добывали алгонкины, покупали бобров французы, но покупали у гуронов.

К середине 30-х годов XVII века (вскоре после взятия французами Ла-Рошели, в которой 10 процентов гугенотов измывались над 90 процентами добрых католиков) гуроны установили полный контроль над рекой Св. Лаврентия, по которой в Канаду поступали европейские товары.

На всё это великолепие смотрели южные соседи гуронов – ирокезы. И, конечно, переживали за чужое счастье. Им тоже хотелось себе немного французов, так удачно приплывших к ним, но оказавшихся в распоряжении проклятых гуронов.

Вообразить состояние ирокезов может любой. Закройте глаза. Представьте, что в соседнем городе инопланетяне алчно скупают у населения яблочные огрызки, давая в обмен за огрызки лазерные ружья, «мерседесы», бриллианты и наркотики. Вам, наверное, тоже захотелось сунуться со своими огрызками к инопланетянам, вам тоже очень хочется лазерных ружей и наркотиков.

Плюс женский фактор – женщины тоже хотят себе бриллиантов не хуже, чем у мерзких безобразных дур из соседнего города. Но соседний город инопланетянами с вами делиться не хочет. Хочет все наркотики себе. И усиливает добычу огрызков, нагрызая их с удвоенной силой. Да ещё и смеётся над вашим городом, называя тупыми и отсталыми.

Вот такое состояние было у ирокезов при взгляде на деятельность гуронов. Как и вы, ирокезы решили инопланетян забрать себе, а гуронов, чисто по-человечески, извести навовсе.

Французы во всей этой истории чувствовали себя не очень хорошо. Они тогда не знали ещё, что они злобные и всесильные колонизаторы, занимающиеся грабежом, перемежающимся с порабощением доверчивых детей лесов и Великих озёр. Французы не знали ещё, что за их спиной мощь европейской цивилизации. Не подозревали, что неумолимая логика исторического прогресса за них. А чувствовали они себя так: вот лес, вот небо, вот бревенчатый частокол, в который уже воткнуто несколько горящих стрел. А за частоколом бегают неугомонные смуглые красавцы, которые никак не могут поделить между собой сладких бледнолицых.

Можете снова закрыть глаза и очутиться в образе пышной блондинки в случайном купальнике, которую каракумская ночь застала на трассе Ашхабад – Кушка с чемоданом, в котором около миллиона долларов. Миллион долларов – это примерно двадцать килограммов. И бросить жалко, и нести тяжело. Вот вы и сидите за хлипкой испачканной дверью гостиницы «Кара-койлу», тревожно вслушиваясь в гортанные крики приехавших к вам ста восьмидесяти семи женихов с точёными лицами продавцов урюка. Из всех шансов на спасение – изнурённый чем-то верблюд и вера в чудо.

Вот так, примерно, чувствовали себя французы.

Кочевые ирокезы и оседлые гуроны рвали друг друга основательно. Французам приходилось изворачиваться и помогать всем. Ну, что значит помогать? Снабжать и тех, и других, переживая за каждый прожитый день.

Как бывает в таких случаях обязательно, и ирокезы, и гуроны поняли, что французы – просто бабы, которых можно пользовать не только традиционными способами, но и смело внедряя способы нетрадиционные.

Цивилизация, которая пытается ублажить аборигенов, – она обречена. Потому как аборигены – они и сами не знают, чего хотят, но хотят очень сильно, логика им не нужна, рефлексия смешна. Они видят перед собой добычу, и пока эту добычу не растащат кусками по вигвамам, не успокоятся. Цивилизация, которая пробует откупаться от дикарей, заканчивает тем, что её хлещут по щекам, а сама она стирает чужие подштанники в красивом ручье, завшивленная и избитая.

Аборигены очень быстро учатся, дураки среди них не выживают. Ещё вчера при звуке выстрела они смешно разбегались, а сегодня валят с двух стволов одновременно и без промаха. Ещё вчера абориген радовался зеркальцу, прыгал и кричал, сверкая голой жопой среди зарослей, а сегодня повышает закупочные цены на сырьё и устраняет конкурентов. Вчера он падал ниц при виде человека с облаков, а сегодня буднично хватает этого облачного человека за яйца и ведёт его продавать в соседнее стойбище. Или дарит родителям невесты.

А так как резать живое дикарь может и любит с двух лет, боли не боится, фантазиями не страдает, то он, в принципе, неуязвим в повседневном смысле. Чувством времени не наделён, смерти не страшится, нервы ему никто не треплет, совесть только для внутриплеменного употребления – возьми-ка такого, поработи! Шансов немного.

И что же спасло французов, бедственную участь которых я только что описал так излишне ярко?

У цивилизации в руках есть единственный козырь против дикости. Козырь этот – методичность и неисчерпаемость методов разрушения внутреннего мира аборигенов.

В 1632 году Общество Иисуса (иезуиты, как мы с вами их часто называем) получило монопольное право на деятельность в Канаде.

Докторы-доктора

Вечернюю проповедь посвятил малоизученному пока собирательному герою российской истории, обозначаемому мной как «шотландский доктор».

Аптекарский приказ при государе Петре Алексеевиче переименовали в Аптекарскую (позже Медицинскую) коллегию. Во главе коллегии стоял архиатр, бывший одновременно личным врачом самодержца.

Лечащим врачом у Петра I мог быть только человек со стальными нервами и полностью атрофированным инстинктом самосохранения.

Естественно, что первым архиатром стал Роберт Эрскин (в русском произношении Арескин), шотландец, связанный со всеми экстремистскими группами милого края. Тут, конечно, специфика сказывалась. Во врачи в Шотландии часто шли молодые люди, которых за буйный нрав не брали на королевский флот. Для флота эти молодые люди были не очень подходящи, а вот лечить разных страдальцев с помощью ртути, мышьяковых соединений, пилы, деревянного молотка и слова Божия вполне могли.

Чтобы справиться со страдающим подопечным, врачу следовало быть физически развитым человеком. Особенно в работе с разными психами. Одной рукой удерживая буйного в подвальной лечильне, пригибая его нездоровую голову к столу, второй рукой сверлить ему дырку в черепе «для выпуска излишней сгущённой субстанции, давящей на мозговые жилы», – это вам скажу, психоанализ для сильных телом.

Физическое здоровье шотландских докторов всегда сочеталось с полным непониманием происходящего вокруг. Мол, где это я? что это я тут делаю? – вот что отражал облик шотландского крепыша-медика. Немало способствовало подобному отношению к реальности повальное употребление докторами эдинбургской школы разнообразных психорасширяющих веществ в различных сочетаниях. Тоже шотландская такая традиция. Принять спиртовую настойку опия – и на работу, спасать и врачевать подвернувшихся.

Арескин был ещё и политически активным. Во время второго большого путешествия Петра в Европу Арескина поймали на том, что он находился в тесном заговоре якобитов (сторонников свергнутой династии Стюартов) по свержению английского короля Георга I. Георг только что подавил очередное восстание шотландцев, шотландцы в очередной раз затеяли новый заговор. Особенность шотландского заговора такая: собираются сто человек и обмениваются страшными клятвами. Потом все обнимаются, пляшут, ещё раз клянутся сохранить страшную тайну готовящегося свержения и тайну эту берегут свято. Примерно дня два или три. До тех пор, пока кто-то из заговорщиков всех не выдаст по пьяному делу.

Вот и Арескин оказался в таком страшенном заговоре, и англичане опубликовали выданную традиционным предателем переписку лейб-медика Петра с сепаратистами. Пётр в это время в Гааге, на него все смотрят, Преображенский приказ далеко, пришлось оправдываться за доктора.

По возвращении в Россию доктор немедленно умер.

В 1718 году в Петербург прибыл герцог Ормондский, чтобы поженить одного из Стюартов на хоть какой-то родственнице Петра Алексеевича, Арескин начал активно помогать земляку. Естественно, через три дня все на свете знали о том, что Пётр никак не угомонится и продолжает вынашивать планы по свержению английского короля.

Тут доктор и помер.

Хоронили доктора пышно. Было много цветов, вдова получила 3000 рублей, прилично так попрощались, перед людьми не стыдно было.

Естественно, доктор-шотландец не может жить на чужбине без земляков. Одним из таких земляков Арескина был Томас Гарвин, хирург из Глазго. В Петербурге Гарвин проявил себя настолько ярко, что его быстро отправили в Китай в составе посольства, возглавляемого шведом на русской службе Лоренцом Ланге.

Как только назначение в посольство состоялось, Гарвин публично озвучил цель экспедиции: китайский император, мол, хочет получить из России ценного врача и «действенное лекарство для усиления полового влечения».

Петербургская публика пораженно ахнула. Есть, что ль, такое лекарство?! А сколько стоит?..

Как и полагается человеку из Глазго, Гарвин начал распродажу медикаментов, ещё не выехав в Пекин. Сочетание налитой кровью рожи, коммерческой гениальности и неумения читать – визитная карточка многих моих земляков.

Из Пекина Гарвин сразу отправился в Глазго и через двадцать лет отсиживания совершил карьерный скачок. Его приняли-таки в корпорацию врачей города Глазго. Младшим членом-корреспондентом.

Сильвестра Маллока российская история запомнит по прекрасным исследованиям эпидемических заболеваний в Астрахани. Его в 1740 году прямо на рабочем месте арестовали за шпионаж в пользу Персии. А работал он тогда главным адмиралтейским хирургом, одновременно являясь начальником над «хирургическими частями» армии и флота, держал руку на пульсе рекрутских наборов и флотских нововведений.

Кто там у нас по списку дальше? Маунси (Манзей)! Естественно, глава Медицинской коллегии, естественно, шотландец, естественно, личный врач Петра III. Так удачно себя проявил, что после убийства царственного пациента бежал из России и стал ожидать неизбежную кошмарную расплату. Тут дело было в том, что Джеймс Маунси в течение года лечил императрицу Елизавету Петровну и дождался её относительно нежданной кончины.

Сразу после смерти клиентки, когда прочие ее врачи уже прощались с близкими и исповедовались, Маунси получил от нового императора чин тайного советника и сохранение должности главного царского медика. Это вроде как померла сейчас московская бабушка с трешкой на Краснопресненской, а её лечащему врачу наследники грамоту почётную выхлопотали и машину подарили от чистого сердца.

Петра III долго лечить Манзею не довелось. А ведь какие планы были у врачевателя! Пришлось, как сказано было, бежать, побросав нажитое в России имущество, и поджидать посильного петербургского привета.

Поджидал его Маунси в особом романтическом ключе: построил себе дом у Лох-Мейбена и прорыл из дома подземный ход на всякий случай. Потом, побегав по подземному ходу, репетируя эвакуацию, подумал хорошенько, вспомнил специалистов из Тайной канцелярии и вырыл ещё один подземный ход под домом с «лабиринтом, так что у каждой камеры было по две двери, ведущие порой в тупики и ловушки».

Вот это я понимаю. Вот это человек реально опасался благодарности из России. Не то что нынешние лежебоки. Десять лет ворочать лопатой и катать тачки в кромешной подземной темноте, закусывая хлебцем при огарке! Не каждому кардиологу по плечу. Работа в России всё же значительно меняет человека, делает его вдумчивей, основательнее.

За работу в Петербурге британское правительство решило пожаловать Манзея титулом баронета «за исключительные заслуги перед нашей страной». Хлопотал за врачевателя лично герцог Квинсберри.

Разыскали Маунси в подземном лабиринте, обрадовали награждением. Но копатель подземных убежищ до баронетства не дожил и случайно умер, попив чаю, в 1773 году. Правда, и лет ему было очень много, так что никто не удивился особо.

Не догнав Маунси, Екатерина II поручила всю российскую медицину барону Александру Черкасову. Который, правильно, медиком совсем не был, но (вот совпадение!) учился в Эдинбурге. И именно барон Черкасов провёл переговоры с авторитетными шотландскими медиками по поводу прививания императрицы от оспы.

Выбор авторитетных шотландских медиков пал на врача-квакера Томаса Димсдейла. Признанного авторитета в сфере оспопрививания, автора монографий и пр. Который совсем не хотел прививать императрицу, опасаясь неблагополучного исхода. По этому поводу Димсдейл даже советовался с королём Георгом III. Мол, а что, если, так сказать?.. того, не дай боже! Это же будет скандал! Одну императрицу приморили, теперь за вторую принялись… Может сложиться нездоровое мнение о шотландской медицине в целом!

В Петербурге тоже несколько осторожничали и в качестве условия приезда маститого оспопрививателя выдвинули требование в русском стиле: «А возьми-ка ты с собой, доктор Томас, сыночка своего Натаниэля! Очень нам будет интересно на него посмотреть, на любимца твоего! Пока ты оспу будешь прививать, сыночек у нас погостит, так сказать, под присмотром. Годы у него ох молодые!»

Герострат

Чем должен заниматься истинный поклонник мудроты и человек, стремящийся изменить не только свою жизнь, но и имя?

Несомненно, пытливо наблюдать за природой.

Чтобы прославиться, можно использовать много всяких способов, но, чтобы при этом не сесть лет на семь, не сгореть в костре и не быть зарезанным друзьями, способ следует выбрать один – заинтересованное наблюдение за баранами всякими.

Жил такой пастух, звали его Пиксагор. Жил он давно, в Малой Азии, недалеко от города Эфес. Пас Пиксагор стада, имел свою паству, был пастырем. И вот на паству Пиксагора, на его кудрявых тупорылых подопечных, свалилась беда. На главного вожака бараньего стада Пиксагора нападать стал какой-то абсолютно левый баран с самомнением. Хотел Пиксагорова вожака сбросить с овечьего трона. И принялся нападать на лидера стада с разбега. Совсем было забил Пиксагорова любимца.

Пиксагор за этой политикой наблюдал с вершины акации, куда его загнала осторожность. И видит Пиксагор: баран-агрессор промахнулся в атаке и со всей дури в скалу врезался. Так, что от скалы кусок откололся. Небольшой, но белый и блестящий.

Пиксагор обломок поднял, на баранов уже ему чхать было. И с осколком попылил в Эфес. В Эфесе достраивали храм Артемиды, мрамор возили бог знает откуда, надрывались и переплачивали, а тут вон как – мрамор свой есть, под боком!

Пиксагору в Эфесе очень обрадовались. Нагнали в начинающиеся каменоломни рабов целую толпу, заковали всех цепями, обнесли изгородью, на шеи повесили прочные колодки, в руки – светильник, в зубы – кайло. Пиксагора наградили – выдали венок, сложили несколько величальных песен, подарили нарядный ковёр. Имя ему поменяли. Был Пиксагор, стал Евангелий – принёсший благую весть, значит. А после определили смущённого от почёта Евангелия главным смотрящим над каменоломней, в которой рабы красоту добывали, харкая кровью под свои ноги и колёса тачек.

Если вспомнили мы про храм Артемиды в Эфесе, то какое имя всплывает в нашей натруженной памяти следующим? Верно, Герострат. Он храм поджёг. Прославило это событие два обстоятельства: люди увидели, как горят каменные храмы, и сам пожар произошёл в ночь рождения Александра Македонского. И первое, и второе обстоятельства послужили прекрасными знамениями для похода на Восток. Поэтому про пожар и помним, поэтому и имя поджигателя знаем. О Герострате первым написал историк Феолен в книге про знамения и символы. Всем понравилось. Герострат стал именем нарицательным.

Имена строителей храма и его реставраторов после Геростратова перформанса известны нам чуть менее.

Я рискну их напомнить. Начали строительство Харсифрон с сыном своим Метагеном. Достроили Пеонит и Деметрий. А восстановил храм Хайократ.

Примерно во время пожара в Эфесе помер в Македонии знаменитый Гиппократ, который прославился тем, что наблюдал за природой, лечил людей, был долгое время смотрителем медицинской библиотеки в храме Асклепия на острове Кос. Храм Асклепия на острове Кос Гиппократ сжёг во время своего дежурства, прихватив из огня наиболее ценные медицинские трактаты, с которыми и выбрал свободу, сбежав на другие острова. Конкурентов-то теперь в деле спасения здоровья можно было почти не опасаться.

Как ни крути, а баню соседскую сжечь мне придётся.

Текст полон намёков и аллюзий только в последнем предложении.

Инки

Из-за многочисленных медицинских обследований, перемежающихся дикими кутежами в заволжских иноческих скитах, много читаю про мертвецов всяческих, про организацию похорон, про поминальные заветы милой старины. Разминаю в руках землю, нюхаю и горько улыбаюсь быстротечности всего сущего, бродя меж госпитальных страдальцев.

Сегодня же зачитался про инков своих разлюбезных.

Давайте же обратимся к инкским обыкновениям и диковинам по мертвецкой части.

Уверен, что многое нам может серьезнейшим образом пригодиться и в личной, и в общественной бытийственности.

Как нам всем хорошо известно, каждый Верховный инка сохранял после смерти свой дворец и челядь.

И это я считаю очень удобным. Где бродят помощники Горбачёва, не знаю, Зимянина? На каких полустанках спят, завернувшись в газеты, соратники первого призыва Ельцина? Где унижаются за деньги министры кабинета Рыжкова?

Каждого Инку бережно мумифицировали, роскошно одевали, ставили перед ним еду, делали ему жертвоприношения. Мумии правителей ходили в гости, участвовали в пирах и забавах, их носили по улицам в паланкинах, а всякая сволочь должна была при виде такого чуда падать на колени.

Ну, вообразите себе, как бы украсились наши города при введении подобных правильных обычаев… Новыми красками заиграли бы светская хроника и скандальные репортажи.

И главное – сколько бы хороших, умных людей нашли бы себе достойное применение в свите таких мумий!

Имели бы приличный заработок, интересный досуг.

А не маялись бы политологами да пиар-менеджерами, как сейчас. Не ютились бы по кабинетам мэрий и фирм по продаже мягких кровель.

«Бекингем в Париже!»

В 1621 году в Англии случился импичмент.

Король Яков созвал очередной парламент. Парламент решил лишить статуса депутатов сэра Джайлза Момсона и сэра Френсиса Мичелла. Создали специальную комиссию для этого дела. И стали лишать мандатов двух уважаемых сэров.

Парламент собирали, конечно, не для этого. Парламент должен был дать королю денег, покричать «ура», решить свои насущные задачи и довольно быстро разбежаться.

Предоставив королю две субсидии, парламент не разбежался. А вцепился бульдожьей хваткой в двух уважаемых членов.

За что?

Момсон и Мичелл были держателями «монопольных патентов». Такой патент предоставлял держателю исключительное право заниматься какой-либо деятельностью единолично, не допуская конкурентов на лакомое поле.

Чем Момсон и Мичелл могли монопольно заниматься, за счёт чего богатели и сыто хохотали в своих депутатских особняках?

У Момсона и Мичелла были деликатесные патенты на право инспектирования пивных (alehouses), харчевен (victualling houses), таверн (tippling houses) и постоялых дворов (inns). То есть просто прелесть, а не профессиональное занятие. Знай себе засылай контролёров по «шалманам с шахматами и нестрогими библиотекаршами» и составляй акты о нарушениях. Или не составляй.

По удивительной для русского современного человека случайности Момсон был родственником маркиза Бекингема, который через два года станет герцогом Бекингемом, а через семь лет будет зарезан «фанатиком Фельтоном». А в 1621 году Бекингем ещё маркиз, лорд-адмирал, которого король называл то женой, то сыном, то мужем, и на котором письменно мечтал жениться перед Рождеством 1624 года. И у такого многообещающего государственного деятеля был родственник Момсон. Тоже, кстати, известная жена, сын и муж графа Суррея.

Момсон, переходя туда-сюда меж разных своих ипостасей, деньги всё же очень любил. И в 1617 году получил монопольное право на лицензирование пивных, постоялых дворов и прочего. То есть мог выдать лицензию, а мог и не выдать. Очень удобно. Сам выдаёшь, потом сам проверяешь, родственник у тебя есть хороший – живи, радуйся солнцу. Главное, что своих копеек никуда вкладывать не надо. Единственные траты – сургуч, чернила, бумага.

Но самым замечательным в патентной деятельности Момсона было то, что обладатель патента от Момсона (владелец таверны какой-нибудь, распивочной или паблик хауса) не мог быть арестован или наказан мировым судьёй. Суд присяжных не мог терзать такого содержателя. Потому как по патенту лицензия на распивочное дело должна была обеспечивать бесперебойность работы заведения. А арест владельца заведения – нарушение бесперебойности и административные препоны. Обломитесь, правоохранители! У меня для вас полномочный мандат имеется! Я за него деньги платил! Вот печати, вот дверь! А то, что шалав каких-то у меня на дому режут, это, я вам скажу, старая традиция, а не то, что вы, бесстыдные, подумали.

Парламентарии трепали Момсона вдумчиво. Сначала вцепились в бумагу лицензии. Она должна была быть гербовой и установленного образца. Растопырив пальцы, парламентарии мерили лицензии и находили грубейшие нарушения в неровных краях. Смотрели лицензии на свет и видели, что водяные знаки поддельные, печати смазаны, подписи нечёткие.

Парламентарий Ворд вылез с бухгалтерскими книгами патентодержателей. И, скромно потупясь, сообщил общественности, что из 36 000 фунтов, собранных с притоносодержателей, в казну поступило целых 6000 фунтов.

Депутат Кок выступил с речью, в которой предложил лишить всех виновных рыцарского звания, оштрафовать их на дикие суммы, засадить в Тауэр. В Тауэр коррупционеры должны были отправиться пешком, предварительно постояв на коленях перед парламентариями.

К Момсону отрядили охранника, чтобы тот не сбёг. Придя с охранником домой, Момсон внезапно вспомнил, что у него где-то тут завалялась жена. Пригласил жену, а пока та, ополоумев от неожиданного мужьего внимания, разговаривала с приставом, вышел через чёрный ход и ринулся в ночь, закинув рога за спину и хрипло хохоча от ветра свободы.

Палата лордов выписала ордер на его немедленный арест. Разослали описание коррупционера во все порты Англии: «…невысокий человек, смуглокожий, с небольшой черной бородой, около 40 лет». Потом чья-то смущённая рука вписала в портрет: «Красив собой и говорит очень мелодично, немного картавя на французский манер».

Естественно, коррупционер очень скоро оказался во Франции, переплыв Ла-Манш на яхте Бекингема.

Парламент осатанел. Стали петрушить окружение беглеца. Выяснилось, что через подставных лиц Момсон контролировал ввоз леса, шёлка, изготовление и продажу золотого и серебряного шитья, ювелирное дело, внесение в земельный кадастр изменений, связанных с куплей-продажей, обмеры поместий и высчитывание штрафов.

Итог петрушения был таков. Момсон сотоварищи были повинны по следующим пунктам:

1. Заключение конкурентов держателей патента в тюрьму без соответствующего ордера.

2. Запрет на торговлю золотым и серебряным шитьем. Иностранные купцы шли в тюрьму, так и не разобравшись, что эта кара постигла их за торговлю золотой и серебряной нитью.

3. Держатели патентов брали 2 шиллинга и 3 пенни в неделю с каждого бедняка, который производил золотое шитье.

4. Они взимали налог в 6 шиллингов 8 пенни на каждый кусок ввозимого золота.

5. Они обстреливали дома людей, торговавших золотым шитьем, и забирали их товары.

6. Сэр Джайлз Момсон взял с некоего Джирза 7 фунтов стерлингов за фунт шелка ценой 34 шиллинга за фунт.

7. Казна не досчиталась около 49 000 фунтов.

Дальше цитата: «…был вынесен приговор, согласно которому главных виновников распространения монополий в Англии, сэра Френсиса Мичелла и сэра Джайлза Момсона (заочно), признали виновными и подвергли импичменту. Кроме того, их приговорили к деградации из рыцарского достоинства (это наказание не распространялось на их детей и жен), они были объявлены вне закона, король получал доходы от всех их владений пожизненно, все их товары конфисковывались. Они смещались со всех занимаемых должностей, на них налагался штраф в 10 000 фунтов. Момсон приговаривался к пожизненному заключению (также заочно). Им было запрещено приближаться к Вестминстеру ближе чем на 12 миль. Приговор объявлялся окончательным и не подлежащим пересмотру, как и все дело в целом…» (Notestein W., Relf F. H., Simpson H. Common Debates, 1621. New Haven, L., 1936. V. 2. Р. 268).

И ещё одна цитата: «20 июня 1621 года сэр Френсис Мичелл был доставлен в Вестминстер с тем, чтобы быть подвергнутым церемонии деградации. Помощник герольда зачитал ему приговор парламента. После этого с него сняли и отбросили в сторону рыцарские шпоры, его пояс был разрезан, а меч – снят с пояса и сломан над его головой. В заключение церемонии герольды объявили, что отныне он будет именоваться не сэр Френсис Мичелл, рыцарь, а Френсис Мичелл, мошенник. Далее его посадили на лошадь лицом к хвосту (на грудь и на спину повесили списки его преступлений) и провезли сквозь толпу в тюрьму Финсбери» (Akrigg. G.P.V. Jacobean pageant of the court of King James I. Cambridge, 1962. Р. 237).

В 1623 году Момсон вернулся в Англию, где был прощён. В свиту Момсона был зачислен учителем фехтования Джон Фелтон. В 1628 году парламент назовёт герцога Бекингема «врагом отечества», и удар кинжала Фелтона был исполнением приговора, фактически озвученного депутатом парламента Элиотом.

Тарле

Что-то мы цепляемся за приятельские отношения, цепляемся-цепляемся, зачем, для чего, не пойму.

В разведку ходить нам, слава те господи, не надо. Я бы лично со своими приятелями в разведку не пошёл. А приключись нужда, пошёл бы сдаваться с ними в плен, раз с разведкой не получилось. Все мои приятели очень весёлые, добычливые, грамотные люди, языки иностранные знают, физически развитые. С такими в плен сдаваться и сдаваться. Были бы мы эталонными пленными для любой орды вторжения в наши святые пределы. Все аккуратные, позитивные, подготовленные к компромиссам, переговорщики все отчаянно хорошие. На диетах все – нам паёк каторжный, может, не за счастье, но мы там его сбалансируем хвоей и очистками картофельными – будет как в разгрузочные декады. Решено, буду с приятелями не в разведку ходить, а в плен.

Возвращаясь к вопросу о поддержании хороших отношений с позитивными людьми практического склада характера. Для чего я их поддерживаю? Ума не приложу.

Позитивные? Так позитивность – это не значит «расположенность» там, «доброта», какое-то «особое понимание», «взаимовыручка».

Позитивность – это стандартный продукт Первой мировой войны. Французы первыми начали развивать у своих солдатиков, подгнивавших несколько заживо в тысячекилометровых окопах Западного фронта, эту самую позитивность. Так и говорили: «Становитесь позитивными!» – то есть не выступайте там не по делу, а по делу выступайте только тогда, когда на вас сержант пальцем покажет. А не покажет – будьте позитивными, пока не покажет. А как покажет, то вперёд! по свистку! на проволочные заграждения! алярм, ситуайен! ура! глори аривэ!

Позитивность – это благожелательное и смышлёное равнодушие к другим. И благоразумная, трезвая, взаимная любовь к себе. Делаешь пробежку, улыбаешься. Люди думают, что ты добрый такой, раз шлёшь всем улыбки. А тебе просто по хрен происходящее вокруг, ты же бежишь, у тебя норма, пульс, тренировка миокарда. После пробежки массаж. По пятницам хамам, чаёк зелёный, растяжечка. Физкультура ежедневная обстоятельная. Побольше клетчатки. Телевизору – нет. Драматизму – бой. Больше пластики. Как можно больше гибкости в суставах и связках. Витамины. Что я говорю? Все ж вокруг такие.

Про поддержание доброжелательных отношений между приличными людьми я историю одну знаю.

В октябре 1929 года в Академию наук СССР пришла специальная комиссия. Правительственная. Из ОГПУ. Академики в академии были ещё старого образца, вызывали вопросы. И первым делом комиссия пошла в библиотеку академии, справедливо полагая, что основное зло там. И, как полагается правительственной комиссии, не ошиблась! Зашла комиссия в комнату № 14 Русского отделения библиотеки и, будьте любезны, кащеево, змеючье яйцо сыскала немедленно.

В комнате № 14 лежал конверт.

Нет, не так. КОНВЕРТ!

А в конверте знаете что? В зловещем конверте лежал подлинник отречения государя императора Николая Александровича!

Но этого мало. В этом конверте лежал и контрольный выстрел в голову – подлинник отречения брата Николая Александровича, Михаила Александровича. Вообразите, какой кошмар!

Просто змеиная кладка какая-то, а не комната № 14. И высиживали этот змеючий клубок академики. С понятными правительственной комиссии целями. Ясно же, что перед нами монархический заговор всех этих плешивых и слепых дегенератов со степенями. Царя хотели призвать путём поглаживания конверта трясущимися руками.

В Ленинград по этому поводу приехали два известных душеведа, Петерс и Агранов. Арестовали ночью народу всяческого. Народ, один из представителей которого и сдал заблаговременно ОГПУ всех из комнаты № 14, стал давать показания, перебивая друг друга и поправляя протоколы. По зиме, по снежку свежему хрустящему, взяли наконец главных упырей – академика Платонова и академика Тарле. Приговорили к ссылке. Платонова направили в Самару, где он через три года и помер. А Тарле – в Алма-Ату.

По возвращении из ссылки Тарле прекратил всякое общение с видным юристом-международником (прекрасная профессия для 1932 года) Грабарём – братом художника. Все спрашивали: а отчего, а почему? Корней Чуковский спрашивал, он с Тарле дружил: неужто именно юрист Грабарь всех посадил, застучал? А Тарле ответил, что Грабарь-юрист, когда был в Ленинграде, испугался и не зашел навестить жену Тарле. Вот и всё, сказал Тарле и посмотрел внимательно на Чуковского, вот и всё.

А мы тут бережём что-то, боимся одни остаться, ага.

Шведский гасконец

Последний еврейский погром в Швеции произошёл в 1838 году в Стокгольме.

Король Швеции Карл XIV Юхан лично принял участие в подавлении погрома. Хватанул шпагу и совсем было побежал в гвардейские казармы, чтобы возглавить атаку полка «Сконе» на погромщиков, еле его придворные оттащили.

Королю шёл восьмой десяток. Он был гасконцем, и более того, даже не просто гасконцем, а беарнцем, которых сами гасконцы считают диковатым и бешеным народом.

До вступления на шведский трон в 1818 году Карл Юхан был маршалом Франции и носил фамилию… Сейчас мне скажут хором – Бернадот. И будут не до конца правы. Нынешняя шведская династия не вполне Бернадоты. Жан Бернадот получил от Бонапарта княжеский титул Понтекорво, так и числился в списках. Правда, Понтекорво значит «горбатый мост», для наименования королевской династии как-то странновато, поэтому пусть остаётся в нашей памяти Карлом-Юханом Бернадотом.

Карл Юхан – один из моих любимых персонажей в европейской истории XIX века. Всё в нём вызывает у меня или симпатию, или сочувствие, или понимание.

Шарль Батист Бернадот всегда опаздывал. Для генерала это было немного слишком даже в те золотые для генералов времена. Бернадот последовательно опоздал к сражению при Вюрцбурге, при перевороте Бонапарта в брюмере прятался в Подпарижье, в лесах, переодев жену в мужское платье, он слишком поздно подошёл к Йене, пропустил битву при Эйлау, не успел к сражению при Ваграме, слишком поздно попал в Гросс-Берен, не успел к битве при Деннивице и, уже будучи шведским кронпринцем, слишком поздно для себя подошёл к Парижу, когда бывшие любимцы Бонапарта, маршалы Франции, все эти короли, герцоги и князья из трактирщиков, лакеев, медиков, адвокатов и т. п., ломали Наполеона в Фонтенбло, уговаривая отречься.

Не опоздал Бернадот к двум своим главным сражениям: Аустерлицу, при котором он сражался за Францию, и к Лейпцигу, при котором он сражался против Франции.

Шарль Батист Бернадот всегда заботился о своём внешнем виде. До самой смерти спал практически на бигуди, завивая волосы на папильотки. Прыскал во все стороны одеколоном, считая это очень полезным занятием как для себя, так и для окружающих. Как бывший шеф Наполеон, Бернадот одеколон не пил. Но изводил дикое количество бутылей кёльнской воды. Все хихикали! Папильотки, одеколон… Ещё бы румяна втирал!

Шарль Батист Бернадот был болен туберкулёзом с ранней молодости. Заболел в армии, куда ушёл рядовым, к тридцати годам дошло до фазы лёгочного кровотечения. Одеколоном Бернадот, не афишируя особо мотивы, обеззараживал воздух вокруг себя, действуя по секретной рекомендации доктора Пижу. Я поясню ещё раз, для ясности: чтобы другие не заразились. То, что чахотка заразна, тогда только робко догадывались, но Бернадоту хватало лёгкого намека.

А папильотки?! Так он гасконец был, ему это было важно!

Шарль Батист Бернадот форсированным маршем во главе своих войск пересёк Альпы по одному из сложнейших маршрутов. Альпы переходили Ганнибал, Цезарь, Суворов, Наполеон. Но Бернадот лучше всех подготовился к этому переходу. Он скрупулёзно следил за подготовкой и экипировкой войск, высылал вперёд разведку, кормил людей горячей пищей, набивал на солдатские сапоги железные зубцы. Поэтому о походе Бернадота через Альпы сейчас никто и не вспоминает. Неинтересный получился переход, слишком скучный для историков. Не было толп оборванных и обмороженных, никто пачками не валился в пропасти, не голодал, не жрал при спуске от безысходности свечи и мыло.

Шарль Батист Бернадот был родственником Наполеона. Не кровным. Жена Бернадота была некоторое время невестой Бонапарта, потом Бонапарт увлёкся Жозефиной Богарне, но, как и полагается человеку с гор, про прежнюю любовь не забыл – выдал сестру неудавшейся невесты за своего брата Жозефа. Наполеон любил, чтобы все вместе, под одной крышей, по-родственному.

Бернадот Наполеона недолюбливал. И пользовался полной взаимностью в этом вопросе. Наполеон то выдавал ему какие-то дикие поручения, то отправлял в бессрочную отставку. И так годами. Утомительный был родственник, Наполеон, говорю. И злопамятный ещё. Никому такого родственника не пожелаю.

Шарль Батист Бернадот был человек горячий. Осторожным он был, когда дело касалось войны, бережения солдат и прочего. В личном же отношении будущий король шведов лютовал со своей отвагой направо и налево.

Послали Бернадота послом в Вену, к австрийскому императору. За шесть лет до этого французы отрубили голову своей бывшей королеве, австрийской принцессе Марии-Антуанетте Бурбон-Габсбург, а потом уморили в тюрьме её маленького сына. Все годы после убийства Марии-Антуанетты французы били австрийские войска и там, и сям, и повсюду, днём, ночью, осенью, летом, весной и даже зимой.

Встретили посла Франции в Вене неважно. Когда посол вывесил французский флаг, жители Вены ринулись флаг срывать. Посол Бернадот с двумя тесаками в руках бросился на толпу венцев.

Дело было утром, Бернадот в папильотках, в распахнутом халате, с двумя тесаками кидается на земляков Моцарта. Еле-еле с помощью двух оглобель, вынутых из кареты, посла от толпы оттеснили. Тогда он стал кидать в толпу камни.

Посла оттащили в резиденцию. Из резиденции посол умудрился «совершить выстрел из пистолета, кричал и даже, как говорят, выл волком, когда секретари повалили его на ковёр».

Шарль Батист Бернадот очень верил в себя. Сидел он в своей очередной отставке, как вдруг к нему приезжает иностранец. Швед. И говорит: «Поедемте к нам в Швецию королём! У нас место вот-вот освободится!»

Всё бы хорошо, чего бы не поехать, раз в отставке, поработать немного королём? Никаких доводов «против» нет. Одни только доводы «за».

Во-первых, гасконец, напомню. Эти очень любят становиться королями.

Во-вторых, в Швеции тогда королём работать было трудно. Не было такого, чтобы вагон желающих. Одного короля застрелили на бале-маскараде. Второго открыто называли слабоумным стариком. Наследника слабоумного старика (нашли там одного датского принца) обнаружили мёртвым на охоте. Шведам сказали, что принц сам умер. Сначала умер от удара (инсульта), а второй раз умер, когда свалился с лошади. Шведы не очень поверили в эту безусловную правду, по-шведски основательно подумали и разодрали руками на куски обер-гофмаршала Акселя фон Феерзена. На улице. Еле замяли неприятный инцидент. Нашли вроде замену помершему два раза наследнику, ещё одного датского принца, но тот боялся, не хотел в Швецию ехать. Короче, есть шанс, Шарль!

В-третьих, отношения с родственником Бонапартом что-то совсем испортились. Надо ехать! Ехать быть королём! Послужить матушке-Швеции!

То, что приехавший к нему швед-иностранец носит грандиозное звание лейтенанта и к политике высоких сфер имеет отношение косвенное, состоит под судом и прочее, Бернадота не смущало абсолютно. Это же мелочи. Прапорщик приглашает тебя стать президентом Франции, например. Кого это смутит у нас в Самаре? Никого. Мы люди с понятием. Зовут – надо ехать, чего тут еще на что наматывать?

Поехал Бернадот в Швецию и стал сначала кронпринцем, а потом и шведским королём. А потом и норвежским королём стал. А страдал бы аналитическим складом ума, так и загнил бы простым маршалом.

Правда, надо отдать должное родственнику Бонапарту: не помешал. Надеялся, видно, что в стокгольмском климате туберкулёзник Бернадот протянет недолго.

Туберкулёзник Бернадот протянул в стокгольмском климате до восьмидесяти с лишком лет, выпивая и по-своему радуя шведских женщин, которым нравился. Это свойство блондинок – радоваться брюнетам с огромными носами и сизыми от щетины подбородками – Шарль Батист Бернадот очень ценил.

Шарль Батист Бернадот чуть было не стал русским главнокомандующим в войне 1812 года. Его император Александр лично уговаривал. А Бернадот был и не против! Поехали гадского родственника бить, Саша! Поехали! Но Саша по своей привычке что-то затомился, что-то запереживал, пригорюнился, поплакал да и уехал из Або (Турку), оставив Бернадота в готовности и недоумении.

Шарль Батист Бернадот не любил журналистов. Они писали о нём неприятные вещи. Когда Бернадот работал шведским королём, он закрывал одну только газету «Афтенбладет» двадцать три раза. Газета всякий раз выходила под новым, неожиданным названием. После закрытия «Афтенбладет» появилась «Вторая Афтенбладет», закрыли вторую – появилась «Третья Афтенбладет», третью закрыли – и так вот до «Двадцать четвёртой Афтенбладет».

– Что вы за люди такие? – сказал Бернадот и плюнул. – Создайте условия нормально царствовать, нервы мне треплете!

Но двадцать четвертую закрывать не стал.

А почему? А потому, что королевский суд приговорил создателя шведского Драматического театра Андерса Линдеберга к смерти. За оскорбление особы короля.

Король, узнав про приговор, начал немедленно нарушать все законы, вмешиваться в неприкосновенность работы судей, стращать их по-разному, пугать и даже бегать за шпагой. Всё хотел, чтобы Линдеберга оправдали.

Под беззаконными требованиями короля суд согнулся и смертный приговор отменил. Восторжествовало королевское беззаконие. Линдеберга стали выпихивать из камеры смертников. А создатель Драматического театра из камеры смертников выходить отказался. Говорит, нет, вы вешайте меня по закону.

Судьи прибежали к королю. Король задумался. Пока он думал (а подумать он любил), Линдеберга попробовали ещё раз вытащить из камеры смертников и даже выкинули из тюрьмы. Линдеберг, возмущённый творящимся беззаконием, в тюрьму стал ломиться.

Но тут король всё придумал! Смертный приговор Линдебергу возобновили. Но одновременно провозгласили амнистию. Повод для амнистии король сам придумал. Амнистия была приурочена к, внимание, барабанная дробь, звуки гимна, «24-летней годовщине высадки нашего обожаемого монарха на шведскую землю».

Линдеберг побледнел, но выдержал несправедливость. Король себя похвалил. Судьи утёрли пот.

Все знающие товарищи наверняка уже написали мне мысленно на этом месте примерно 20–25 комментариев с рассказом о татуировке Бернадота, которая якобы гласила: «Смерть всем королям и тиранам!»

Вопрос в том, что татуировки не видел никто. Врачи, гробовщики, любовницы – все молчок на эту тему. Единственный довод в пользу наличия татуировки – Бернадот никогда публично не снимал с себя рубашку, даже во дворце, даже перед слугами.

Почему? Шомпола и плети оставляют на коже следы навечно. Рядового Бернадота дважды подвергали телесным наказаниям. Этого Бернадот стеснялся. Одно дело – татуировка, другое дело – поротый дважды король. Надо понимать разницу.

Шарль Батист Бернадот, князь Понтекорво, маршал Франции, король Швеции, сын нищего гасконского адвоката, подарил Швеции довольно скромные вещи: вечный мир и закон об образовании.

Оруэлл

Когда мне напоминают про Оруэлла и его Большого брата, Большой брат отчего-то или скрипит сталинскими сапогами, или стрекочет компьютерным нутром, считывая наши мысли через банковские карты.

Я не возражаю.

Я просто хочу кое-что уточнить. Чтобы не было в море тайн.

У Оруэлла был знаменитый земляк. Он жил задолго до автора «1984». Земляка этого мы прекрасно знаем. Звали его Иеремия Бентам. Жил он и в XVIII веке, и в веке XIX. Был прекрасным юристом, моралистом, кем только ни был. Был «отцом либерализма». Как уверяют, мумия Бентама по его завещанию присутствует на всех заседаниях правления Лондонского госпиталя, которому Бентам завещал всё своё состояние. Половина этически ориентированных текстов сегодня спровоцированы Иеремией Бентамом. На Руси утилитаризм Бентама прекрасно озвучил Чернышевский с его теорией «разумного эгоизма» и рационального нравственного сожительства.

Бентам в своё время придумал Паноптикум. Паноптикум – это символ государственности. Паноптикум – это здание. Здание для содержания людей. Люди сидят в помещениях. В помещениях большие окна: одно наружу, второе – внутрь здания-бублика. В центре здания-бублика башня. В башне сидит надзиратель. И надзирателю видно сразу все тени всех людей, сидящих каждый в своей камере. Надзиратель видит, кто что делает, так как люди, хотят они или нет, отбрасывают тень прямо на полотно перед надзирателевыми глазами. Надзирателю не надо ходить по коридорам, заглядывать в глазки камер, греметь ключами. Надзиратель сидит в уютном кресле и видит всё разом. Здание построено так, что тени перед надзирателем маленькие, очень удобно.

Что перед нами? Перед нами тюрьма навыворот. Не казематы во тьме и каменные мешки с огарком. А максимально освещённое пространство, где роль сторожа выполняют совместно надзиратель и прирученное надзирателем солнце, бьющее в окна. Ночью перед внешними окнами устанавливаются факелы, Бентам жил до практического применения электричества.

Что будет делать узник в темноте? Он, возможно, побег будет готовить. Темнота из наказания становится союзником заключённого. А в Паноптикуме и светло, и гигиенично, и хрен ты сбежишь через подкоп: солнышко не даст, факелы заботы не позволят.

В Паноптикуме, по Бентаму, не обязательно держать разных криминальных утырков. Паноптикум подходит для клиник, общежитий, нравственных коммун, производств. Всевидение – залог идеального государства.

Бентам с его всевидящим оком – абсолютный сторонник Руссо. Руссо мечтал об открытом обществе, обществе прозрачном, лишённым тёмных тайн и секретов, Руссо не хотел, чтобы взгляды людей сталкивались с препятствиями личной скрытности. По Руссо, царить в обществе должно мнение каждого о каждом. А мнение, отделённое от примесей, можно получить только тогда, когда, в переносном смысле, занавесок от наблюдателя нет. Лучший сторож – это мораль.

Бентам в своём «Паноптикуме» пишет: «Каждый товарищ становится наблюдателем».

Идеальная власть сидит в центре Паноптикума и пользуется общественной прозрачностью. Право власти – это право общественного мнения, право иметь мнение каждого о каждом. Это право люди добровольно делегируют надзирателю, который, по Бентаму, регулярно меняется через процедуру ротации и выборов.

Кроме наблюдения за тенями, в Паноптикуме Бентама каждые камера-спальня-кабинет связаны с комнатой надзирателя специальной трубой, чтобы было не только видно, но и слышно. Труба эта не замаскирована. Чего маскировать её в открытом обществе? Труба для слушанья, она ведь не только для того, чтобы просто слушать. С ума сойдешь, вслушиваясь в каждый чих, вздох или крик из камеры. Труба демонстративна, она, торчащая из стены, напоминает, контролирует и устрашает. «Необходимость беспрестанно быть на глазах у надзирателя… на самом деле будет означать утрату возможности творить зло и почти полную утрату мысли желать его». Никакого бесполезного насилия, никакого телесного устрашения, никакого топота жирноплечих скотов-тюремщиков по коридорам, неопрятных рож дознавателей, только тонкое наблюдение, только тщательное слушанье.

Но, когда мне говорят про Большого брата, мне отчего-то продолжают тыкать в лицо портретом Иосифа Сталина. Я не возражаю. Оруэлл, сдавший властям список из тридцати восьми лично знакомых ему «попутчиков коммунизма», понял бы меня правильно.

Стимпанк

Чем хорош стимпанк?

Например, читаешь:

«Огромные воздушные суда, способные взять с собой большой запас разрушительного материала, могли прилетать к городу ночью.

В отдельных случаях, конечно, смятение охватывало публику, особенно женщин и детей, загоняло их в погреба, вызывая плач и истерические крики.

Но это не было типичным настроением города, в котором скорее преобладали нотки взвинченного любопытства, жажда новых, острых ощущений – естественная реакция против утомительного однообразия последних месяцев…

Когда утром в воскресенье, 21 марта, я вышел на улицу, мне сразу стало понятно, что город переживает «большой день». Слово, обозначающее огромные летающие машины врага, носилось в воздухе. Толпа мигом расхватывала свежие листы специальных изданий. По улицам носились мобили с газетчиками, которые чувствовали себя героями. Настроение в городе сразу создалось такое приподнятое, что стало понятно, что появление вражеских летательных аппаратов подействовало на горожан как сильное возбуждающее средство.

Когда прозвучали первые сигналы тревоги от здания бывшего королевского дворца, горожане, вместо того чтобы удирать, выбегали на улицу смотреть на небо, в котором бесшумно скользили неприятельские воздушные машины…

Густав Эрве, которого трудно было упрекнуть в сочувствии к военным властям, писал, что «двум воздушным аппаратам противника удалось пробраться к самому городу и уйти совершенно невредимыми. Они походили на опаснейших мастодонтов!»

Первая бомба упала на город на улице Делон, 78, что в 17-м квартале. Бомба не разорвалась, и из неё вытекла жидкость, похожая на масло. Вторая бомба, начинённая фосфором, упала на улице Женщин, вызвав пожары. На здании, стоящем на улице Делон, чья-то детская рука начертила мелом: «Очень интересно!» А ниже, другим почерком, было выведено: «И вовсе ничего интересного. Просто отвалился кусок трубы». Все жалюзи, закрывающие окна магазинов, были исчёрканы изображениями солдат врага с огромными усами и раскрытыми ртами…

Из здания, в который попала одна из сорока семи сброшенных бомб, вывели старенького японца. Сухой и настороженный, он едва улыбался углами губ, смотря словно загипнотизированный в одну и ту же точку…

Над городом летают патрули авиаторов. Орудия на фортах и Главной башне устремлены в небо и ждут сигналов. По ночным улицам бродят тысячи горожан, с нетерпением и жадностью смотрящих в небо».

Так чем хорош стимпанк? Тем, что этот отрывок взят мной из апрельского (1915 года) выпуска журнала «Русские записки». Статья называется «Циппелиана» и посвящена Парижу в момент немецких воздушных налётов марта 1915 года.

Я просто заменил Париж на «город», парижан – на «горожан», Эйфелеву башню – на Главную башню, 17-й округ стал 17-м кварталом, Лувр – «бывшим королевским дворцом» и пр.

И всё.

Вот чем хорош стимпанк. Он удачно передаёт атмосферу кошмарного балагана.

Фянцыбякин

Встреча британской философской и политической мысли с Россией происходила неоднократно и по разным печальным поводам.

Но моя любимая встреча произошла во время посольства Степана Ивановича Волынского в 1617 году в Лондон.

На руках у посла Волынского была четкая государственная инструкция на крепком листе: «А раздобыть бы казны тысяч на 200 или на 100. Или, если сподобит, по самой последней мере и на 80 тысяч. Или на 70 тысяч. Если же и на 50 тысяч, то брать, а меньше 40 тысяч рублей не брать».

С подобной четкостью мысли англичане столкнулись впервые.

С Волынским говорил английский король Яков, потом с послом России говорил «королевич Чарлус». В конце концов сплавили Волынского к лорду-канцлеру. Лордом-канцлером Британии тогда трудился известный нам всем Френсис Бэкон, барон Веруламский, виконт Сент-Олбанский, основоположник европейского эмпиризма, ярый пропагандист индуктивной методологии научного исследования.

А посол Волынский был человеком простым и храбрым. Постоянно в боях, походах, шрамы, огнестрельные раны, одно ухо, «глаз надорван», три пальца поляки отрубили, в спине татарская стрела. У него инструкция! А барон Веруламский – он из другого, сдобного такого, теста. Годы отданы нахождению различий между полной и неполной индукциями, формулировкам источников человеческих заблуждений («четыре призрака»), опытам с материей.

Разговор Бэкона и Волынского не дошел до нас в полном виде. Трудно зафиксировать смысловые и эмоциональные нюансы беседы, допустим, Родиона Раскольникова и Ильи Муромца. То есть вот чувствуешь, что не очень они друг друга понимают в ряде аспектов добывания финансов, например. У одного рефлексия и малокровие, грамотность и плешь, а у второго счет до тридцати освоен во время осады татарами Киева и булава есть.

Однако Волынский отписал в доношении государю Михаилу Фёдоровичу про разговор с канцлером Френсисом Бэконом всё честь по чести: «С канселером местным Фянцыбякиным трудов стоит говорить. Видно, что учен да выучен, а голос скаредный и никак не податлив на подарки, а взял и седло, и три кувшина из прибора».

Феминизм

Вчера говорил с феминистками. Сказал им, что со мной им бороться не надо. Мне сорок четыре года, и я, скажем прямо, исторически обречён. И с другими мужчинами они могут не бороться. А сражаться им надо с девушками с районов. Вот эти «девушки на районе» – главный тормоз победной поступи феминизма в моей стране.

Барышнями в начале XX века стали называть всех молодых городских женщин без различия образования, состояния и профессии только тогда, когда это потребовали те, кого до этого называли девками. Как только произошёл переход от привычного «девка» к неожиданной «барышне», барышень перестали публично пороть по приговору суда на рыночных позорных площадях. Потому что девку пороть можно, а барышню нельзя.

Как только девка поняла, что она барышня, городовые стали перед ними отдавать честь.

Мужчин, кстати, в России поголовно сударями не называли, и господами не называли, и даже по отчеству редко. А вот барышню можно было называть только по имени и отчеству. Потому что она, барышня, считает себя таковой, а значит, и другие считают.

Резолюции

Две резолюции русских императоров на посланиях двух американских президентов не дают мне покоя.

Первая – это резолюция Николая II на предложение американского президента Вильсона своей помощи в предотвращении мировой войны: «Поблагодарить по возможности».

Вторая – это пометка Сталина на послание Рузвельта, недоумевающего, зачем СССР заменил своего посла в США Литвинова на «почтовый ящик» по фамилии Громыко: «Ха!»

Абордаж

Утро туманное 7 мая 1703 года царь-государь Пётр Алексеевич встретил на палубе шведского корабля «Астрильд» с топором в руках. Петр Алексеевич убивал топором шведов. А шведы пытались убить Петра Алексеевича. Остальные участники сего предивного действа резали друг друга с неменьшим воодушевлением.

Петр Алексеевич, всея Великия и Малыя и Белыя России самодержец: Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский, царь Казанский, царь Астраханский и царь Сибирский, государь Псковский, великий князь Смоленский, Тверский, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и иных, государь и великий князь Новагорода Низовския земли, Черниговский, Рязанский, Ростовский, Ярославский, Белоозерский, Удорский, Обдорский, Кондийский и всея Северныя страны повелитель, и государь Иверския земли, Карталинских и Грузинских царей, и Кабардинские земли, Черкасских и Горских князей и иных многих государств и земель Восточных и Западных и Северных Отчичь и Дедичь и наследник и государь и обладатель, брал на абордаж шведский корабль в устье Невы.

Второй корабль, «Гедан», брал на абордаж Алексашка Меншиков.

Дата захвата «Гедана» и «Астрильда» считается датой создания русского Балтийского флота. Собственно, два захваченных корабля, шнява «Астрильд» и бот «Гедан», и стали первыми русскими кораблями на Балтике. Александр Данилович Меншиков поздравил царя «с новым флотом!».

Пётр Алексеевич и Меншиков получили по ордену Андрея Первозванного. Остальные офицеры и матросы получили медали «Небываемое бывает. 1703».

Шнява и бот не так чтобы очень большие корабли. Скорее небольшие корабли шнява и бот. Но грести даже к небольшим кораблям на лодках под пушечным огнём, потом карабкаться с воем на борт и резаться с экипажем, скользя по крови, – это на редкого ценителя. Даже если во главе абордажа сам царь с топором. Страшное дело. Для сомневающихся я готов провести целый ряд экспериментов. Например, вы по пояс в воде бредёте ко мне, а я стреляю в вас из ружья с лодки и, по обыкновению, весело при этом смеюсь.

Экипаж «Гедана» вырезали полностью. Командира десятипушечного корабля обер-лейтенанта Иоганна Вильгельмса изрубили в месиво.

Из экипажа «Астрильда» удалось царю отбить от осатаневших солдатиков капитана Карла фон Вердена. Карл видел, как Петя орудует топором на палубе. Потом Карл пришёл в сознание и поговорил с Петром Алексеевичем.

Естественно, через месяц лейтенант королевского флота Швеции Карл фон Верден перешёл на русскую службу.

Дослужился до капитана первого ранга и командира флагмана русского флота, построенного по чертежам царя 64-пушечного линейного корабля третьего ранга «Ингерманланд». Составил первую карту Каспийского моря. Пётр собирался послать своего любимого капитана в Тихоокеанскую экспедицию. Послали в итоге Витуса Беринга. А то имели бы мы все шансы иметь Верденский пролив и Верденское море.

Абордаж – дело тонкое. И «небываемое – бывает» – это не только про абордаж. А ещё и про умение толково поговорить по итогам абордажа. Ну, понимаете, да?

Принц и нищий

Если бы я писал сценарии, то написал бы следующий сценарий «Принца и нищего».

Страна. Допустим, Азия. Управляют всем французы: белые кителя, канонерки, опиум, буддизм. Красота неописуемая. Граммофоны, раскрашенные слоны, пагоды.

Принц. У принца дедушка. У дедушки-короля гарем. Красота неописуемая! В гареме исключительно балерины королевского балета. Французы ведь кругом – поэтому балет среди слонов, пагод и канонерок.

Дедушка-король помирает, принц становится королём, исполняет желания овдовевших балерин из дедушкиного гарема. И тут две балерины вспоминают… Красота неописуемая! У них же есть братик маленький. Очень бедный, но смышлёный, очень аккуратненький такой малыш, вежливый, чистенький. Хоть сейчас готов для балета! Вот его бы, бедняжку, взять и спасти!

Показывают молодому королю фотокарточку. А на ней малыш с веером держится за обезьянку! Красота неописуемая! Французы в белых мундирах изящно очень говорят молодому красивому королю: надо спасти прелестного мальчика! давайте его к нам в Париж! у нас там тоже красота неописуемая!

Брат малыша работает в королевском дворце, в протокольном отделе, рядом с гаремом, где сёстры-балерины. Очень красивый брат. Подбегает к симпатичному королю, говорит: «Малыш прекрасен, учится хорошо, мечтателен, свеж, просто розан китайский! Он ведь, как и половина здесь собравшихся, китаец, к слову сказать. Очень вдумчивый мальчик! Любит музыку, поэзию. Ему будет очень хорошо во Франции! Как же мы славно заживём, когда он всему научится и вернётся!»

И улыбнулся застенчиво на фоне золотых клеточек с райскими птичками. Неописуемая! Неописуемая красота!

Король молодой отправил мальчика в потрясающий Париж! Там мальчик подрос и стал учиться. И выучился, и вернулся в своё маленькое королевство, к своему красивому молодому королю. Все стали счастливыми! Красота неописуемая!

Мальчика звали, как все давно поняли, Пол Пот. А короля – Нородом Сианук.

Вот такой бы я был сценарист, и писал бы я вот такие сценарии.

Красота спасёт мир, как сказал поэт Лев Толстой.

Метод Морелли

Существует метод Морелли.

Метод этот относится к атрибуции старинных картин. Сформулирован он был в середине 70-х годов XIX века Джованни Морелли, скрывавшимся за личиной русского критика Лермольева.

Музеи, по мнению Морелли, переполнены картинами с неверной атрибуцией. Многие картины не имеют подписи художника, неоднократно переписаны разными людьми, плохо сохранились. Их трудно атрибутировать. И поэтому приписывают их тому или иному автору, в основном, по впечатлению. «По мнению», как говорили недобрые люди из мира вольной борьбы.

Атрибуция происходила по наиболее ярким и впечатляющим особенностям картины. Видим улыбку – это Леонардо, глаза, устремлённые к сероватому небу, – Перуджино, и т. п.

Морелли предложил метод атрибуции по второстепенным деталям, которые наименее затронуты влиянием той или иной школы: в форме уха, носа, ногтей и т. п. Морелли видел основополагающий признак категорической атрибуции. В работе Морелли были зарегистрированы формы ушей, специфичные для Боттичелли, для Козимо Туры и пр. Там, где нет схематизма школы, там коренится личность автора.

Естественно, что определять общее в многообразии носов и пальцев мировой худкультуры можно только через таблицы и схемы. Как не менее естественно, что на метод Морелли накинулись все художественные критики, привыкшие оперировать чувствованием, духом, атмосферой и стилем.

Как всегда бывает, люди искусства не поняли в предложенном совсем ничего. И сразу увидели в методе Джованни Морелли покушение на святыню – эстетическую оценку. Хотя сам автор предлагал исключительно технологический метод определения авторства и подлинности. И, понятное дело, первыми, кто принял на вооружение метод Морелли, были авторы подделок.

И Фрейд.

В «Микеланджеловском Моисее» Фрейд в начале второго раздела пишет об Иване Лермольеве: «…он отказался от толкования общего впечатления и анализа крупных деталей картины и направил внимание на изучение характерных подчинённых деталей, на такие частные вещи, как, например, ногти руки, мочки ушей, нимб вокруг головы и другие малозначительные детали, которыми, как правило, пренебрегают при копировании картины, но которые у каждого художника наделены значительным своеобразием… Я полагаю, что его метод находится в тесном родстве с техникой медицинского психоанализа».

Мне в методе Морелли нравится не его близость к медицинскому психоанализу (Фрейд близость эту находил и у метода Шерлока Холмса – вероятно, сказывается общее медицинское прошлое Морелли, Дойла и Фрейда). Мне нравится в методе Морелли выдвижение на передний план всякого второсортного ряда подробностей и подсобностей для постижения темы фактического созидания.

Кроме того, от метода Морелли, слава тебе господи, невозможно дождаться определения типа «трагедия разрешённого волшебства Босха» или «сочность итальянских красок», настоящей мозголаскательной услады многочисленных дядей с шарфиками.

Я долго думал: вот отчего я предметом своих псевдонаучных поисков выбирал всякий сор, всякую мелочь, какие-то несусветные маргиналии? А мне просто нравится, когда выброшенная в лопухи палка с гвоздями становится в моих опытных руках ключом к познанию жгучей соседской тайны. Вот палка, вот сосед, вот я. Три предмета (два из которых не совсем одушевленные), мало связанные между собой в конкретный час. Но соедини нас у забора в полночь, и откроются бездны познания и постижения. И это всё без эстетических инструментариев, без вздохов у полотна, а как-то более правдиво, насыщенно, что ли…

Вот мой друг Казаков – он из другого теста. Он ходит в интересное для себя, как в забой. У него график, смена, смета, доска почёта и отдых в гарантированные государством дни. Он свой материал рубит. А я свой материал выслеживаю по следам слюны и копыт. Поэтому наши дискуссии с Казаковым похожи на диалоги Ильи Муромца и Родиона Раскольникова.

Со стороны смотрится несколько болезненно.

Строгость

C другой стороны, и без строгости нельзя. Как только власть, хоть бы какая, рушится – приходит Сатана. Не то чтобы он прятался ранее, при власти, но при власти Сатана немного стесняется. А как власть ушла – стесняться нечего, население согласно, люди начинают жарко валить друг друга в масштабах промышленного производства. Начинается перераспределение массовое всякой нищеты между остальной нищетой. Кого-то волокут, кого-то жгут, а в церковь не пойдёшь – там уже какой-то штаб и висят по периметру в подштанниках чьи-то скрюченные ноги.

Только в этом аспекте я согласен, что всякая власть – от Бога. Власть есть – я её, естественно, откровенно презираю. А власти нет – меня волокут к проруби.

Революция во Франции началась с эпохального взятия Бастилии. Что, конечно, не совсем так, но не об этом речь.

Королевские гвардейцы во главе толпы захватили страшенную тюрьму, символ деспотии несусветной. Выпустили из кошмарного узилища страдальцев – убийцу, двух психов и четырёх граждан, которые мошенничеством занимались (один из них – сын нашего курляндского герцога Бирона). Могли бы и маркиза де Сада выпустить, но его за неделю до радостного события по этапу перевели. А жаль, было бы ещё красивее.

Поплясали, конечно. Попели. Ну, а потом всё и началось, самое сладкое.

Показательно, что Великой революцию во Франции называли и называют только в России. Вероятно, из-за Бирона-младшего.

А могли бы и из-за де Сада.

Сумасшедшие

Вчера, в окружении домочадцев и приглашенных, читал вслух с выражением книгу «Освидетельствование сумасшедших в особом присутствии губернского правления» (СПб., 1898).

«В большой комнате, украшенной обычными официальными портретами, за красным столом с зерцалом, сидят члены присутствия в мундирах и орденах, и перед ними ставится испытуемый…» – живописует начало экспертизы увлекательная книга.

– Испытуемый, говорю, ставится! – пояснил я окружающим с лукавинкой своей прелестной. – А енералы и прочие уважительные члены на него, сталбыть, любопытствуют. Понимают, что танцевать можно будет начинать только тогда, когда старая мартышка в клетке засмеётся. Навроде как, говорю, у нас в доме, родненькие. Только праздничней.

374-я статья Уложения о наказаниях Российской империи (Т. 10. Ч. 1) настоятельно требовала «строгого рассмотрения ответов на вопросы, до обыкновенных обстоятельств и домашней жизни относящихся».

Помню, у меня спросили в 1987 году при выписке из госпитального учреждения, в которое я попал, случайно ударившись головой об утюг: «Кто является генеральным секретарём компартии США?» – «Рейган!» – ответил я, маршируя на месте. И был немедленно выпущен на волю, в божий свет, унося тайну товарища Гэса Холла с собой.

Подозреваемых в безумии в Санкт-Петербурге (тогда таких подозреваемых в Северной столице старались как-то выявлять и учитывать) опрашивала строгая комиссия.

Обратимся к моей нынешней настольной книге:

«Помимо членов врачебного отделения губернского правления, в освидетельствовании принимают участие остальные члены присутствия: губернатор, вице-губернатор, председатель окружного суда, окружной прокурор и сословные депутаты…»

Вот почему сейчас не так? Я, может, тоже хочу обомлеть от внимания со стороны губернатора и вице-губернатора, я тоже хочу нежно посмотреть на прокурора и областного судью, приседая и разводя руки, я хочу привлечь внимание наших сословных депутатов, прыгая на одной ноге перед зерцалом.

Активное участие в освидетельствовании сумасшедших принимал известный санкт-петербургский психиатр Б-в. Владимир Михайлович Б-в в 1894 году был членом медицинского совета министерства внутренних дел. Из стажировки в Париже у доктора Шарко Владимир Михайлович вернулся признанным учёным, который «многократно критиковал другого ученика Шарко – З. Фрейда. Но вместе с тем способствовал проведению теоретических, экспериментальных и психотерапевтических работ по психоанализу».

Ещё из Парижа В. М. привёз привычку приглашать к себе на день рождения, рассылая приглашённым свои фотографические карточки, на которых исследователь был изображён обязательно в форме чиновника министерства и со всеми орденами и регалиями. Я теперь тоже так буду делать, кстати. Такая фотокарточка позволит гостю не ошибиться с подарком.

Сам В. М. Б-в ставил диагнозы очень просто: «…ограничивался двумя-тремя вопросами, а затем тоном непререкаемого авторитета изрекал, по обыкновению закрывая глаза: «Болен». Автор книги называет такое поведение врача «лаконизмом».

Через горнило санкт-петербургской комиссии по идиотам пройти было, с одной стороны, очень непросто, с другой же стороны, крайне интересно.

На странице 62-й моего любимого труда указывается случай направления на освидетельствование мужем своей жены. Потенциально слабоумная жена при себе имела заявление мужа о том, что она «любит нравиться и кокетничать, довольно ленива, имеет привычку плакать, а став на молитву, молится беспорядочно и суетливо». Такой опаснейший случай комиссия из губернатора, вице-губернатора, окружного прокурора, окружного судьи, сословных депутатов и комиссии специальных врачей рассматривала очень тщательно на протяжении трёх заседаний. В этот раз врачебной ошибки избежать удалось! Женщина была признана душевнобольной, хвала Иисусу!

В трёх кварталах от места проведения освидетельствования террористы собирали бомбы и лили по нитке нитроглицерин в колбы.

Страница 56-я содержит ещё более убедительный факт прогрессивной поступи российской психиатрии. На заседании комиссии рассматривалось дело мещанки К-ной, которая завела себе любовника. Небывалый факт заведения себе любовника был подкреплён заверенным властями прошением детей К-ной, в котором просилось установить над мамашей опеку из-за того, что «сироты боятся умаления доходов от содержимых матерью портерной и публичного дома». Диагноз старой мещанке вынесен был немедленно – старческое слабоумие, «не мешающее, впрочем, отправлению промысла».

Девица Д.-С. преследовала одного из великих князей письмами, «полными тонких замечаний и остроумия». Признана здоровой. Письма переданы в архив окружного суда.

Поручик в отставке Витковский. Повод для освидетельствования: «побитие извозчика и громкое пение в Зимнем саду, сопровождаемое дракой». На каверзные вопросы психиатров отставной поручик отвечал довольно связно, а в конце произнёс речь, которую трудно не воспроизвести в значительном отрывке: «Я, господа, малый решительный и просто не знаю, куда мне девать силы и голос: хоть я и дурак, потому что ничего не брал по службе, когда все воруют, но не могу позволить оскорблять себя. Поэтому люблю треснуть… Извозчик мне загрубил – вот я и ткнул его носом лошади под хвост. Если это неправильно, то пусть меня мировой судит, а только за что же меня в больницу отправлять?! Я – буян, а не сумасшедший! Голова у меня на месте, да и в голове всё на месте, а вот сил – девать некуда!»

Отдельная тема – это диагнозы комиссии под рубрикой «мания преследования на эротической почве». При рассмотрении таких дел в зале дежурила бригада акушеров-гинекологов, прибывавшая в поддержку коллегам-психиатрам. Только кто из дам, приведённых родными, например, заявит, что «она-де нормальна, но подверглась насилию со стороны гвардейского офицера одного из полков, расквартированных в Петергофе», как её тут же волокли в специальную комнату, где в присутствии прокурора осматривали. И не дай боже, если «девушка на вопросы присутствия отвечала с большим возбуждением» или даже «забывая первоначальные объяснения»! В таком случае даже губернатору становилось ясно, что перед комиссией выкаблучивается опасная больная, требующая строжайшей изоляции.

Профессор Санкт-Петербургской духовной академии попал в поле зрения специалистов губернского правления практически случайно. Во время путешествия на пароходе «Лифляндия» в Стокгольм профессор трижды бросал за борт боцмана Вахрюту. А на заседании кротко сообщил, что «его в тот момент подменили, по обыкновению. А до этого случая даже трижды хоронили вместо него посторонние трупы». Профессора увели.

Жаль, что в составе комиссии не было должности поэта-протоколиста. На странице 102 для многих поэтических душ и сейчас найдётся много интересного и будоражащего. Чиновник министерства иностранных дел, задержанный полицией «за меланхолию и утверждения об общении с Богом», описывал в правлении посещение ада. Губернатор, перегнувшись через стол, задал вопрос: «Что там? Сковороды, верно, лижут да в огне горят?» И вообще вся комиссия как-то подобралась телами. «Нет, ваше превосходительство, сковороды существуют в грубом воображении тёмного народа, а душа сгорает внутренним огнём и страдает. Вот, например, в фонаре горит огонь и освещает ночью всякий разврат и мерзость, а может быть, это чья-то душа пылает и мучится, видя всю здешнюю неправду и преступления», – ответил подозреваемый в меланхолии.

Губернатор притих. В дело вступил вице-губернатор: «Вы признаёте, что у вас заболевание мозга?»

Это, кстати, и мой любимый вопрос, который я адресую ежедневно одному человеку на протяжении уже многих лет. Меланхоличный узник вице-губернатору ответил так, что чуть было не поменялся с ним местами: «Вы, видно, материалист? Раз не видите разницу между страданием души и болезнью мозга… Вы признаёте, что вы отрицаете страдания души, заменяя их страданиями физическими?»

Окружной прокурор посмотрел на вице-губернатора, прикидывая шансы. Комиссия отшатнулась, наблюдая вступление в дело статьи Уложения о наказаниях Российской империи под названием «Изобличение безбожия».

Меланхолика отпустили немедленно. Зубы правоохранительной психиатрии щёлкнули в воздухе, вице-губернатора успокаивали всем собранием.

Надворный советник Лазарь Серебряков выдавал себя за сына Николая I. Комиссия, считая дело бесперспективным, направила Лазаря в тюрьму за подделку заграничного паспорта. «Кто его там знает?» – читаем мы сквозь строки этого мудрого решения.

Коллежский секретарь Фирсов был до 1870 года сыном Иисуса, а потом убедился, что «все люди идиоты и сделаны химически».

Саксонский подданный Карл Барнбек был привлечён за именование себя «на публике бароном». Под градом улик выдвинул гипотезу о происхождении фамилии градоначальника Трепова: «Трепова нашли на лестнице и назвали trepp auf, почему же я не могу быть бароном?» Комиссия сгрудилась в боевое каре вокруг найденного на лестнице, который хватал ртом воздух. Лингвист продолжил свою семиотическую атаку, но был «с накинутым на голову мешком выведен».

Коллежский регистратор Козлов был «генерал-адъютантом второго, тайного и настоящего, императора». В залу вошёл, имея на шее девять орденских крестов, извинившись, что часть наград пришлось оставить на вокзале.

В соревновании крестов на шеях победа осталась за комиссией.

Отставного надворного советника Бережкова освидетельствовали из-за его заявления в ресторане, что с него рисуют императора. Отпущен. Действительно, с Бережкова императора рисовали. Рисовали с него ещё «Адониса, фавна, преследующего нимфу, боярина Морозова, с чего он и имел пропитание».

Крестьянин Андрей Кудрявцев был задержан в Главном штабе, «куда пришёл быть фельдмаршалом и начать войну с Японией». Во время показа ему географической карты смеялся.

Дворянин Кржижановский купил город Рим.

Поручик Корчак-Новицкий был президентом Российской республики на базе конфедерации.

Губернский секретарь Зельдович «заболел, когда взял взятку, представляясь другим человеком в образе женщины».

Поручик Томашевич уверил собравшихся, что заболевание мозга происходит от телефонных разговоров и «прижатия к уху телефонного раструба через магнитные сношения».

И такой прелести просто склад.

Нумера

Когда я слышу сакраментально возрастное «поедемте в нумера!», я, торопливо собираясь, радостно смеюсь.

Не от предвкушения счастья, кстати сказать. Остатки классического образования веселят.

«Нумера» – это была константинопольская тюрьма особо строгого режима содержания узников. В тюряжке этой стояла кромешная темень, люди там глохли, слепли и перевоспитывались.

Сначала там была баня, кстати сказать. После бани там была тюрьма. А при турках снова стала баня, названная в честь героини русских провинциальных снов – Хюррем Султан.

Так что в Нумера, да.

Наш стиль

1492 год – это не только год открытия Колумбом Америки. Это ещё и 7000 год от сотворения мира, год предполагаемого конца света.

Мало к какому мероприятию русские люди готовились так тщательно и вдумчиво, как к наступлению Страшного суда. Многие смастерили себе гробы заранее. Многие поменяли себе имена. Ангелы с огненными мечами будут сыскивать Семёна Четверика, а его и нет! Есть Пров Собака. Так можно морочить ангелов с их списками долго.

На фоне всеобщего упадка настроения одна только светская московская власть в лице Ивана Васильевича III Грозного (да, он, как и внук его, тоже был Грозным) старалась не унывать.

Для начала Иван Васильевич решил убрать с наиболее перспективных для застройки участков московской земли старые кладбища. Москвичи смотрели на это начинание широко раскрытыми глазами. Редкий раз можно увидать такое – целые кладбища разрывали, кости сваливали в чёрные телеги и увозили в неизвестном направлении. Ладно ещё, что многие из москвичей у себя по домом в собственных гробах лежали под чужими именами.

В самый роковой год, 7000 от сотворения мира (1 сентября 1491 – 31 августа 1492), Иван Васильевич решил, наперекор всему, построить себе первый в истории России каменный дворец. Раньше Иван Васильевич жил в деревянном великокняжеском дворце, очень уютном, со всем необходимым для нормальной великокняжеской жизни: в подземелье старого дворца одна половина занималась государственной казной, а вторая половина была тюрьмой для государственных преступников, в основном родственников Ивана Васильевича.

Родственники сидели на цепи, их немного морили голодом, на головах родственников были тяжеленные железные шапки, солому им меняли регулярно. Все условия у великого князя для полноценного досуга были. Спустился в подвал – полюбовался на казну, всё потрогал, пересчитал, пересыпал из рук в руки, улыбнулся. Потом и к родственникам можно зайти – они тут же, напротив, сидят. Повидаешь безопасных теперь родственников, вспомнишь с ними детские года, шалости милой юности, пошутишь, послушаешь, как из-под железной шапки доносится смех со свистом от разъеденных туберкулёзом лёгких. Потом подберёшь полы богатой шубы и к себе наверх поднимаешься мерной поступью собирателя земли русской, со спокойной совестью, значит.

Всё прочно, всё надёжно, всё просто.

Правда, в самом Кремле жилось тогда неуютно. В Кремле жило тогда много всякого ненужного народа. Кремль был весь застроен монастырями и усадьбами московской аристократии.

Кремль как место жительства был элементом боярской чести. Ради этого престижа знать московская терпела соседство друг с другом, приходилось поддерживать хоть какие-то правила боярского общежития. Допустим, огороды. Не все бояре имели в Кремле огороды. Как ни крути бородой, а репа своя, брюква, морква там, не знаю, зеленушка какая, хрен. Боярам без огородов в Кремле было, конечно, неуютно и обидно. Не у многих бояр имелись в Кремле и сады с яблонями и прочим белым наливом. Остальные в зависти корчились – всем хотелось садов за кремлёвской стеной. Единичные счастливцы имели в Кремле коровники.

Конечно, вокруг кремлёвской недвижимости плелись страшные интриги.

Первое, что делали соседи, когда какой-нибудь боярский род попадал в опалу, это вламывались на осиротевшее подворье и устраивали безобразные сцены друг перед другом. У всех кремлёвских бояр были жалованные грамоты от прежних великих князей, пожалования и милости, у каждого боярского рода были амбиции насчёт коровника. Крики, ор, кремлёвский перепляс, потрясание перед носами друг у друга грамотами с пудовыми печатями, драки, ещё и монахи прискакивали, тоже чего-то там хотели.

Хорошо, что напротив старого великокняжеского двора стоял дворец татарского посла. Татары иногда наводили порядок, стреляя из окон тупыми стрелами.

В целом не Кремль был, а удушье какое-то нездоровое. Топили дровами, татары, понятно, сухим навозом топили, скот мычит, дворовых людей толпы, очереди у колодцев, басурманы гололобые скачут туда-сюда, заборы кругом – ни пройти ни проехать, собаки, лошади, куры. Из-за заборов плещут помоями, в безветрие – дым куполом над башнями. Никакого византийского благолепия на российском Палатине. Какой-то коттеджный посёлок, а не резиденция.

И конечно, канализации тоже не было.

Когда-то Кремль все москвичи называли детинец. И именно в детинце должны были искать укрытия от всех невзгод и врагов. Все москвичи надеялись на спасительные силы своего детинца. Потом москвичей попроще в детинец пускать перестали, потом перестали пускать туда вообще почти всех, и детинец стал Кремлём – особым городом в городе, мало связанным со всей прочей Москвой. А уж с шушерой, которая жила у будущего Садового кольца и внутри этого самого кольца, вообще всерьёз не считались из-за того, что понаехали какие-то тверичи с новгородцами, говорят на каком-то диалекте хрен поймешь что, дикари.

Выселять всю эту боярскую шушеру из Кремля было очень муторно. Надо же целое дело составить, обвинить главу рода, чернил два ведра извести, бумаги с полпуда, очные ставки, дыба, казнить того-другого, родню казнённых – на подводы… Вой, плач, пух по воздуху летит. И всё это ради каких-то квадратных саженей. Плюс ещё ногами отбиваешься от желающих заселиться на опустевшее подворье. А они все чуть ли не родственники, все ветераны, у всех ордера. Вспотеешь весь от такого.

Но тут, слава тебе господи, настал последний час. Всё! Конец света! И первое, что делает в таких обстоятельствах набожный великий князь Иван Васильевич – это, правильно, присваивает кремлёвскую усадьбу осуждённого на пожизненное заключение своего близкого родственника Василия Серпуховского. Вася поехали в подземелье, примерять шапочку из железа, а Иван Васильевич державно склонился над планом модернизации Кремля.

Следующей жертвой модернизации стал кремлёвский Спасский монастырь, колокола которого били в двух шагах от княжеской спальни. Так что москвичи, понаблюдав за вывозом человеческих костей из Кремля и окрестностей, смогли затем насладиться видом бредущих из кремлёвских ворот монахов, тащивших на себе всякий нужный для них религиозный инвентарь.

Монахов, конечно, не бросили посреди улицы. Их отвели в «урочище Крутицы», что на юго-восточной окраине Москвы. И оставили в урочище, пожелав удачи.

Потом очередь дошла до блатных. В период гражданской войны XV века в Кремле окопались несколько видных купеческих фамилий. С этими поступили проще – проложили через их дома кремлёвские дороги и помогли с переездом, взяв с неих предварительно денег на строительство кремлёвских дорог.

Дальше пошло как-то легче. Иван Васильевич вцепился в боярина Ивана Юрьевича Патрикеева – боярина знатного и полководческому искусству не чуждого.

Как бы мы выселяли этого енерала Патрикеева? Пришли бы к нему в чёрных плащах и стали бы ему руки крутить и бить. А он бы выл, и играло бы танго: «Утомлённое солнце нежно с морем прощалось».

Иван Васильевич нам не чета был. Он спокойно дождался, когда Патрикеев закончит строительство своего нового кремлёвского дома, пожалованного ему за ратные успехи. А потом царь быстро начал ломать свой старый дворец. Когда от дворца отлетела крыша, Иван Васильевич пришёл к Патрикееву и попросился временно пожить из-за своей великокняжеской бездомности и сирости. Вот открываете вы дверь, а перед вами мокрый от дождя великий князь Иван Васильевич, а в руках у него клеточка с попугаем и узелок с шапкой Мономаха.

– Вань! – говорит великий князь. – А мне жить теперь совсем негде! Кроме как у тебя ненадолго остановиться. Буквально обсушиться нам надо, на несколько дней. Дом у тебя хороший, новый, человек ты добрый, семья у тебя небольшая, жить, поди, хочет, Ванюш, хочет жить-то семейка твоя родная? а? а?! Хочет… Хорошие они у тебя, им жить ох как надо! Пусти меня с Соней (жена великокняжеская Софья Фоминишна, в девичестве Зоя Палеолог, тут же стоит в мокром кокошнике, византийская принцесса, между прочим, любимица папы). Пусти, говорю, пожить, Ваня! Добром прошу! Люди, вносите пожитки и этого вон родственника нашего любимого, Васю Серпуховского, прямо в клетке вносите, он сам ходить сейчас не очень может… Ну, как, договорились, да? Давай, Вань, давай! Раз-два! Раз-два! Колени выше!

Короче, очнулся Иван Юрьевич Патрикеев где-то около полуразобранной церкви Рождества Богородицы.

А Иван Васильевич расположился в кремлёвском своём временном пристанище.

Но не подумайте только, что Иван Васильевич был человеком неблагодарным и нахальным! Всего через семь лет приговорят боярина Патрикеева по ложному доносу к смерти. А великий князь Патрикеева возьмет и простит! В последний момент! Голову ему рубить не стал, давить шапкой тоже, а отправил навечно в Троицкий монастырь, в подземелье.

На освободившемся месте Иван Васильевич решил построить себе настоящий модерновый дворец. И сим строительством предвосхитил судьбы всех модернизаций в моей стране навечно.

Скорее всего, архитектором нового дворца был Пьетро Антонио Солари, главный наследник Аристотеля Фиораванти, сгинувшего без вести после того, как решил вернуться домой в Италию. Тоже смешной человек был, Фиораванти этот. Жил тут у нас, хлеб наш ел, строил, возводил, стал нам как родной и вдруг домой захотел, в Италию. Ну, не смешно ли?! Он же все наши тайны узнал! Все секреты! И неблагодарный ещё какой оказался… В общем, не доехал Фиораванти до Италии. Нечего ему там было делать. И всё, хватит о нём.

Вот Солари был молодцом! Выстроил здание, обращённое фасадом к Москве-реке. Стиль ренессанс. Ренессанс вообще очень удачно смотрится среди деревянных изб, я вам скажу. Как барокко в Набережных Челнах. В отделке фасада использовались мраморные фигуры. Здание было симметричным, что показалось русским странным. Использовались при проектировании циркуль и линейка. Но гвоздём модернизации было использование арочных галерей в несколько ярусов, огромных окон и балконов, тоже уставленных скульптурами. Был даже водосточный желоб в виде дракона.

Неописуемо! Современно, по-европейски, изящно, красиво, просторно!

Потом началась зима. Окна тепло держать не могли, поэтому их заложили кирпичом, оставив оружейные бойницы на всякий случай. Галереи стало заваливать снегом. Упаришься очищать. Галереи забили досками. Скульптуры сняли. Напомню, что сажа-копоть над Кремлём была приличная. Скульптуры из белоснежных быстро стали сначала серыми, а потом пятнистыми. И только что была в углу прелестная нимфа, а теперь на её месте разлеглась пятнистая кикимора с нездоровым цветом тела.

Убрали.

Та же беда с колоннами из мрамора. Обложили булыжным камнем. Потом, когда камни стали сыпаться сверху на проходящих, обложили ещё одним слоем кирпича. Узорчатые резные башенки заменили нормальными башнями, с «луковками». «Луковки» позолотили. Лишние двери и проходы замуровали и затёрли известью. Вырубили из дерева перильца для каменных расходящихся лестниц. Крышу покрыли надёжным брусом. Внутри дворца поставили печи. Первый этаж отвели под дровяной склад и кладовую для мочений и солений. Потом пристроили сбоку двухэтажную мыльню с парной баней.

Иван Васильевич был счастлив.

Он решил строить новый дворец в итальянском стиле. И построил. И стену вокруг него тоже построил. Но новый дворец сгорел, а Иван к тому времени уже умер.

И вывод: экстремальная гонка модернизации в России – это когда кости трещат, люди воют, двадцать пять замесов в смену, эшелоны туда-сюда, истерика из-за невыполнения встречных обязательств, инфаркты, кровь из ушей и т. п., – она часто объясняется внешними причинами отставания, внутренними причинами развития и всё такое. Но я думаю, что дело ещё в том, что любой властитель нашей Отчизны совершенно не уверен, что начатое им будет продолжено его преемником. Напротив, властитель отчего-то уверен, что продолжения его начинаниям не будет, а будут критика и ругань. Поэтому надо гнать и гнать. Ломать, разбирать, строить на живую нитку. Пока ещё жив, пока ещё можешь. Наслаждаться процессом быстроты, а не надёжности.

Ну, а реальность российская – она свои коррективы вносит, конечно: кирпич там, брус, шпалы для бани.

Живопись

Объяснял сегодня эстетически развитым и художественным людям, что расцвет живописи в Италии произошел в XV веке не из-за того, что боженька стал ласково смотреть из-за тучек. Расцвет живописи – это плод развития химии, эгоизма потребителей, роста спроса на персональное увековечивание и отказа от идеи «справедливой цены» для художественного произведения.

Как только обыватель захотел иметь у себя дома произведение искусства, а художник смог самостоятельно назначать свою цену на картину, начался расцвет. Когда цену на картину определяло постановление цеха художников – художник работал за зарплату. Когда художник начал ценовое безумство считать своим правом, он освободился.

Правда, за это пришлось заплатить возможностью голодной смерти в канаве. Прежний цех не давал опускаться и был полон дружества, все называли друг друга братьями. Большая часть которых осталась безвестной. Как только художники перестали быть братьями и подоспел спрос от клиента – немедленно началась гонка технологий колористики, секреты, шпионаж, алхимия, желток на крови и прочий лак.

И вот сочетание всего этого преступно пахнущего и морально небезупречного гарантировало превращение художника из служащего в свободного мастера, зависящего от своих умений, склонностей-подлостей и конъюнктуры. И это прекрасно.

Хочешь истребить живопись в стране – введи «справедливые цены». Писать перестанут сначала самые тонкие и нервные, а потом занемогут от рабочей натуги и самые трудолюбивые.

Правда, останутся как резерв ставки всякие увечные по психической части. Но тут даже прогнозы строить трудно. Хватит ли психов?

Вольтер

Просторы Атлантики, как мы прекрасно знаем, некогда гордо бороздил и бурунил форштевнем славный корабль под именем «Вольтер».

Корабль этот перевозил рабов.

Философ Вольтер сам так этот корабль назвал. Имел, так сказать, интересы в этой бизнес-схеме.

Команда на «Вольтере» была трезвого поведения, грамотная, рабов мыли по дороге.

Наводнение в Питере

Самое интересное у нас начиналось и начинается уже после стихийного бедствия.

Во время стихийного бедствия люди руководствуются кто чем. Кто героизмом, кто приказом, кто страхом, кто безумием. После буйства стихий начинается повальное восстановление, в котором всех прежних участников-героев объединяет иное чувство: возместить!

В 1777 году в Санкт-Петербурге случилось наводнение. Сильное. Корабли проносились мимо Зимнего дворца в сторону Невской перспективы, другие корабли нашли своё успокоение на Васильевском острове. Сносило и корёжило так, что моё почтение. Естественно, что смыло и огромное количество стратегически необходимых в наступающей зиме дров.

Весь город Петра кинулся искать свои пропавшие дрова. А дрова не именные, на них печатей нет, поэтому конфликты. На помощь полиции рассчитывать было трудно. Она сама без дров. На вызовы выдвигалась бодро, конфисковывала все спорные дрова и кряжисто возвращалась на место своей дислокации. К полиции старались не обращаться, а решать дело полюбовно, то есть с битьём рож, кражами и выворачиванием рук.

К дровяному промыслу не могли не подключиться и властные структуры, органы народного просвещения, армия, Синод. Синод выпустил на улицы монахов, гвардия двинула в город команды «охотников за дровами», частные лица тоже без дела не сидели. Заселённая будущей коренной питерской интеллигенцией огородная Лиговка, утесняемая императорским слоновником на сорок слонопосадочных мест, кинулась к слонам, ломать ограждение.

А слонам, оказалось, тоже дрова нужны. Как и их смотрителям. Вышло чудесно. Трём слонам удалось пробиться на волю, и они куролесили ещё три дня по мятущемуся городу, сея вокруг «удивление, испуг и неурочные роды титулярной советницы Вилькенстром».

Так вышло, что часть дров прибило к Воспитательному дому, в котором Иван Бецкой воспитывал сирот, образовывавшихся из-за климата, голода и эпидемий.

Бецкой был мужчина с непростой биографией и большими возможностями. Его отчётливо подозревали в том, что он не только незаконный сын князя Трубецкого, но и папаша императрицы Екатерины Алексеевны.

И вот к этому богоугодному заведению прибило 1311 саженей дров. Прибило неаккуратно, разбросаны дрова были по всем лугам и окрестностям. Сироты собирали дрова, тащили их на себе, укладывали в порядке.

Как только сиротская работа была произведена и дрова получили достойный товарный вид, первой на них накинулась императорская Академия художеств. И затребовала дрова для нужд искусства. Что понятно: у художников нервы обнажены до предела, фантазия развита до крайности, времени свободного вагоны и замерзать зимой не хотят. Хотят в тепле творить. Академия послала письмо, основной смысл которого: все ваши дрова наши, не доводите творцов до греха!

Вслед за академическими художниками к сиротским дровам протянули руки лейб-гвардии Конный полк, Шляхетский корпус, частные лица. Эти просто приезжали с подводами и орали.

Сироты «до распоряжения высокого начальства» отбивали свои дрова отчаянно. «Воспитанники Сиротопитательного дома», как называли их любя враги в дровяной войне, нападали на приезжающих за брёвнами, «пользуясь своей отчаянностью и выстроенным математическим лабиринтом из древ, кольев, дров и оград».

Приезжаете вы с бумагой от комендатуры за дровишками и погружаетесь в математический лабиринт, в котором затаилось до трех десятков смышлёных, обученных Бецким сирот, за плечами у каждого из которых много того, что если вам и снилось, то вы кричали и, проснувшись, плакали. И вечереет уже, только чьи-то глазки посверкивают в щелях лабиринта, смешки и такое, знаете, позвякивание неприятное с поскрипыванием.

Дровяные набеги сменились осадой. Всего Сиротскому дому насчитали от Академии художеств, двух гвардейских полков, комендатуры Санкт-Петербурга, дровяного промышленника Карпова 5580 саженей смытых беспощадной Невой дров. При условии, что к Воспитательному дому прибило 1311 саженей, бухгалтерия казалась всем безукоризненной.

От двора последовало суровое распоряжение, свойственное своей беспощадностью всей российской власти со времён Гостомысла: «Разбирайтесь по совести!»

Двор и императрицу понять было можно. Каждый божий день в дверь вползают жертвы водяного бедствия со всё увеличивающимися в отчётах потерями, причитают и хотят.

По совести решали ещё с полгода. Математический лабиринт очень выручал. Воспитанники физически и умственно развивались. Укрепляя фортецию, овладевали пространственным мышлением второго уровня, коллективно сплачивались. Выявлялись лидеры, авторитеты появлялись. Из толпы наловленных второпях сирот крепла команда, находящаяся на осадном положении круглосуточно.

Говоря прямо, вся эта история с дровами у Сиротского дома, обороняющегося от академиков и гвардейцев, – это история грандиозного воспитательного опыта, тренинга в экстремальных условиях.

Как только миновала зима и раскраснелась робкой финской красавицей петербургская весна, то есть когда дрова просохли, случилось непоправимое. Ночью случайно всё-всё сгорело. И математический лабиринт, и часть Воспитательного дома. Эксперимент по воспитанию новых россиян решили перенести на улицу Миллионную. Императрице очень понравилось, что воспитанники шли за телегами, перевозившими их скарб, «уверенно маршируя, ловко подчиняясь командам своих классных воспитателей».

Иван Бецкой ехал впереди процессии верхом на жеребце Витязёк.

Британский майдан

Меня опять смущали сегодня русским каким-то майданом.

Я грыз яблоко и смотрел в окно.

В 1848 году любители всеобщего избирательного права для мужчин в Англии собрали 5,7 млн подписей под своими требованиями. А когда парламент, увидев среди этих миллионов подписи королевы Виктории, её мужа, апостола Павла и короля Артура, отказался рассматривать подобные требования, любители свобод собрали гигантский митинг на южном берегу Темзы.

Правительство поняло, что сейчас его будут свергать.

Напомню, что у него были на то кое-какие резоны. Полетели в 1848 году законодательные власти в десятке государств Европы. И парламент начал готовиться к тому, что толпа пойдёт по Вестминстерскому мосту и будет для парламента ад.

Правительство наняло 170 000 специальных констеблей и раздало оружие чиновникам. Вокруг банка Англии правительство поставило пушки. В Темзу вошли боевые корабли её величества.

Командовал всем этим великолепием грядущей бойни герцог Веллингтон. Ему было 82 года, он был велик, глух, почти слеп и общался с помощью крика. То есть накудесить старый боевой единорог мог ого-го.

Но сторонники свобод разошлись из-за того, что узнали: сотрудники Британского музея таскают на музейную крышу кирпичи, чтобы отбиваться от восставших до последнего. До крайней крайности. Добровольно все эти профессора и смотрители носили кирпичи к себе на крышу, чтобы научные и прочие свои принципиальные ценности защищать от пролетариата.

«Три толстяка» Олеши свидетельствуют, что без доброжелательной поддержки учёного доктора Гаспара Арнери ничего бы у народных масс и пламенных борцов не получилось. Только помощь милого естествоиспытателя помогла провернуть комбинацию с куклой и прочим.

Вот хватанул бы добрый доктор гимнаста Тибула кирпичом – и всё. Что собираетесь, голубчик, вводить? А… На-ка!

Всё бы решительно попятилось в стране Трёх Толстяков, если бы доктор был лоялен уважающему его правительству.

Полинезия

Скажем, приезжаете вы в гости. Ничего плохого не подозреваете, не имеете такой привычки, душевно изнежены. В гости едете налегке, не так чтобы обстоятельно собранным, без обратного билета, консервов и даже документы забыли.

Вошли в хозяйский дом. Хозяин, тяжело сидя на стуле, приподнимается, приветствуя вас, и снова ватно садится на основательный стул. Хозяйка в плотном халате с большими розами. Появляется из соседней комнаты, отведя липкие полоски от мух.

Пока хозяйка выходит и прикрывает медленно за собой дверь, видите вы краешком глаза часть туго заправленной кровати, угол полированного шкафа, занавеску, на струне натянутую, обои палевого от выгорания на солнце цвета, язычок красного половика. Хозяйка закрывает дверь, поворачивается окончательно к вам. Молча закрывает и открывает глаза. Хозяин со своего стула кашляет. Часы не тик-так, тик-так, а тик, тик, тик, тик, тик.

Целуете хозяйке щёки. Хозяйка, получивши в щеки поцелуи, вновь закрывает и открывает глаза, тоже садится на стул напротив хозяина. И вы на приготовленный третий стул садитесь, у угла печи.

Стулья тяжёлые, крашенные зелёной армейского оттенка, в некоторую даже оливу, краской. На спинках стульев узор через трафарет пробит синим и белым: бабочка, кувшин, бабочка. Бабочки – синие. Кувшинчик – белый. Ступни липнут к линолеуму. Пальцы ног задевают заусенцы и трещинки в линолеуме, кажется, что линолеуму от этого неприятно и даже болезненно.

Жара. Молчание. В окне небо.

Тут хозяин, глядя мимо вас, ну не то чтобы мимо, а и на вас, и на угол печи, у которого вы сидите, сбирает волей взгляд свой в точку и тяжело начинает:

«Я буду говорить с вами об Океании. Мне даётся это непросто. И вы, конечно, понимаете причину… Вам, должно быть, известно, что под именем Океании разумеются мной группы островов, разбросанные в безбрежной синеве Тихого океана между Азией, Америкой и Новой Голландией. Самые крупные острова – это Сандвичевы на севере и Новая Зеландия – на юге. Прочие же острова (тут хозяин вздыхает) невелики… Именно же на Сандвичевых островах капитан Кук был в 1773 году провозглашён сандвичевскими туземцами богом и ими же был безжалостно съеден в 1779-м, отчасти из-за нравственной неразвитости туземцев, отчасти же и от жестокости, с которой Кук к ним отнёсся…»

Жена хозяина несколько наклоняется вперёд, чтобы чуть медленнее вернуться в прежнее положение.

Хозяин же продолжает, несколько сдвинув брови и поджав пальцы левой руки, лежащей на колене:

«Важные перемены произошли, как утверждают, с тех пор. Сандвичевы острова украсились поселениями европейского плана, возведён город Гонолулу, из которого ведётся торговля с Китаем и, должно быть, с Японией. Поговаривают даже, что острова эти будут присоединены к Соединённым областям Америки…»

Вы на этом месте чуть открываете рот, чтобы то ли выдохнуть, то ли вдохнуть, то ли сказать что-то, но хозяин останавливает любое ваше намерение коротким движением правой ладони, продолжая сжимать сильнее пальцы левой ладони, лежащей на колене.

«Мореплаватели, ценой бесчисленных опасностей и злоключений, странствующие меж океанических островов, находят на них вознаграждение отдыхом посреди роскошной природы и податливого населения. Островитяне приносят им кокосовые орехи, плоды хлебного дерева и некоторые фрукты, довольствуясь весьма малым награждением за труды свои. Островитянки, что общепризнано, отличаются красотой и большой снисходительностью к прибывшим. Ранее объединённые единой религией, вывезенной предками с малазийских пределов, островитяне увлеклись строительством обособленных сообществ, поклоняясь среди вулканического грохота и безжалостных ветров своим провозглашённым лидерам, равняя их с богами. Постепенно старая вера забылась, а новая вера преисполнилась жертвами ненасытности вождей. Островитяне часто жалуются, и мне это известно точно, что забыли старую свою веру и не могут соблюсти прежних обрядов…»

Вы встаёте и, пошатываясь, бредёте к выходу из гостеприимного дома. Вслед вам размеренно доносится:

«На одном из Маркизских островов осталось семьдесят девять измождённых жителей и два их царя, ведущих меж собой непримиримую борьбу. Один из царей ведёт своё происхождение от прежней великой династии, второй же – потомок испанцев, претерпевших у острова кораблекрушение, сохранивший в своих жилах кастильскую гордость, соединённую с варварством местного племени…»

Плотно захлопываете дверь и идёте по залитой бетоном дорожке, задевая коленями нависшие жирные пионы. К автомобилю подходите. Руль успел накалиться на солнце. Сиденье не скрипит, а как бы тянется под вами. Заводите автомобиль и едете в душный город по проселочному тракту. Закуриваете. Открываете окно, хоть и пыль. Включаете радио. Хоть бы и «Дорожное». И слышите из-за спины:

«Общества туземцев распались на отдельные семейства, существующие каждое под властью своего старейшины. Низшие островные сословия впали в самое бедственное положение, окруженные всё более и более множащимися знатными фамилиями и царственными родами, не сменяющими друг друга, но живущими подле друг друга в распрях и несогласиях, всё более падая в уважении народа, населяющего острова Товарищества…»

Находят вас через месяц.

В 1852 году основатель российской медиевистики Тимофей Грановский пригласил к себе в село Рубанку гостей. И сообщил собравшимся, которые добирались до его Рубанки неделю-другую, что сейчас прочитает им курс лекций, озаглавленных «Об Океании и ея жителях».

И прочитал его оцепеневшим гостям полностью.

Под жарким небом лета 1852 года Грановский говорил об Океании, тщательно сверяясь с записями, которые ему подносили люди из дворовой прислуги.

До отмены крепостного права осталось менее десяти лет.

Пламя родственной любви

Пожар Зимнего дворца в 1837 году. Сгорел целый дворец, главная резиденция императора, здание, забитое людьми, приставленными к особе властелина для его охраны, выполнения поручений, обслуживания, для хранения и бережения. Для того люди были в Зимнем, чтобы с Зимним ничего не случилось. По идее, по здравому смыслу, по замыслу.

И вот 17 декабря 1837 года дворец сгорает.

Хроника пожара.

Несколько дней до 17 декабря в Зимнем попахивало дымом. Не очень сильно, но явственно. Люди ходили по дворцу, принюхивались, но помалкивали.

Утро 17 декабря. Во дворец приводят рекрутов и нижних чинов, назначенных служить в гвардейские полки. Для осмотра поступившего набора во дворец приезжает брат царя – Михаил Павлович. Всего на первом этаже Зимнего собралось более тысячи парней из деревень и казарм – запах стоял такой, что по всему дворцу были пущены специальные скороходы с курительницами, в которых дымились какие-то благовония. То есть утром в Зимнем было полно ароматов самого разного свойства и происхождения.

В день пожара запах дыма, стоявший в помещениях несколько дней, усилился от «курений» и был забит «казарменным духом».

К 7 часам вечера дым стал не только доступен обонянию, но и заметен взорам. Камердинер флигель-адъютанта Лужина сообщает своему начальству, что из-под печи в адъютантской секции идёт дым. Лужин посылает известить начальника дворцовой пожарной команды, а сам бежит вниз смотреть, не находится ли очаг возгорания под адъютантской.

Под адъютантской секцией располагался пожароопасный архив. По команде Лужина дверь в архивную выбивают, огня не замечают, спускаются ещё ниже. Под архивной находится некая лаборатория. В лабораторию эту ломятся дворцовые пожарные во главе со своим начальством.

Что за лаборатория такая? Смотрю: «Лаборатория находилась в небольшой со сводами комнате, где для приготовления лекарств устроена плита». Ничего себе, думаю. Целая фармакологическая фабрика на дому. Печь нужна с плитой, чтобы лекарства варить.

Я как-то знаком с состоянием дел в фармакологии первой половины XIX века. Лекарств, требующих варки, с ходу не назову. Как и не назову причину объёма производства некоего лекарства на плите. А объёмы были очень приличные. Над плитой для варки лекарств установили по немецкому образцу вытяжной металлический шатёр.

По плану шатёр был обязан высасывать из помещения запахи. Но его установили так, что он ничего высасывать не собирался, «дурной запах» (от лекарств, понятно) «распространялся по всей комнате».

Сотрудники лаборатории с неработающим вытяжным шкафом сделали что? Правильно. Они начальству докладывать не стали, что у них вытяжка не работает, а пробили в дымоотводной трубе вытяжного конуса незапланированную немцами-проектировщиками дыру.

Напомню, что дело происходит в лаборатории Зимнего дворца, а лекарства делают всё же не камчадалы какие-то, а люди, к варке лекарства допущенные, то есть понимающие, по идее, какие-то закономерности. И вот эти люди пробивают дыру, в помещении лаборатории становится значительно легче дышать. Запах лекарств со свистом уносится вверх, в дворцовые глубины и лабиринты.

И тут лаборанты-лекарственники понимают, что в дыру (вместе с раздражающими запахами) улетучивается и тепло от плиты. Сотрудники лаборатории стали замерзать в проветриваемом дырой помещении. Что делать при таком научном казусе? Правильно! Заткнуть только что пробитую дыру рогожей и паклей. Как только запах лекарств сгущался, изготовители медикаментов продавливали паклю и рогожу внутрь вентиляционной вытяжной трубы и наслаждались свежестью атмосферы. Когда свежесть атмосферы становилась нестерпимой, дипломированные провизоры затыкали дыру новой порцией рогожи и пакли.

Система получилась прекрасной и бесперебойной. Надышался лекарствами – паклю внутрь – свежий воздух – замёрз – новая порция пакли под рукой!

Когда пакли и рогожи в трубе накопилось достаточно, она возьми да и вспыхни. Примчавшийся днём трубочист, тоже дворцовый, полез на крышу, решив, что в трубе загорелась сажа. В трубу полетел металлический шар на цепочке, который пробил несколько «извёстных противопожарных перегородок» в системе дымоходов. Ну, когда шар летит по трубе к земле, а цепочку не придерживают, а только держат за конец, напряжённо гадая, какой же она, цепочка-то, длины, случается, что шар пробивает кое-какие немецкие изобретения насквозь.

К вечеру в трубе таинственной лаборатории задымило снова, но вломившиеся в тайную фармфабрику пожарные увидели, что печь не горит. А раз печь не горит, то и дым ненастоящий. Это же логика!

Дворцовые пожарные отправились в караульню и доложили по начальству, что дым имеет место быть, происхождение его неизвестно, но валит он из дыры в вентиляционной трубе и дело это сугубо по научной части, которую сыскать будет трудно, потому как вся научная часть уже разъехалась по домам.

Начальство дворцовых пожарных подивилось чудесам природы и поехало по домам к себе. Пожарные бдительно уснули.

Неугомонный флигель-адъютант Лужин кинулся по этажам в поисках государя. Никто другой его слушать не захотел. Царь с царицей уехали в театр. Лужин за ними. За Лужиным кинулся в ночь министр императорского двора князь Волконский. Поймал Лужина у входа в царскую ложу и сообщил, что ничего докладывать государю не нужно, что тема с дымом себя исчерпала полностью и подведомственные министру силы быстрого реагирования успешно справляются с незначительными последствиями.

Между тем огонь, пробиравшийся по тлеющим перекрытиям от лаборатории вверх, пробился в заделанную ещё в предыдущее царствование трубу, забитую всяким сухим сором и обломками мебели. Труба эта шла между капитальной стеной здания и деревянной фальшстеной фельдмаршальской залы.

Откуда взялась эта фальшстена? Раньше фельдмаршальская зала была собранием двухэтажных отсеков для фрейлин и караулов легкой кавалерии. Чтобы сгладить неправильность очертаний внутренних перегородок, стены выровняли фальшивой деревянной стеной.

В промежуток между ней и капитальной стеной огонь проник довольно легко, так как заброшенная труба была оставлена при ремонте с открытой вытяжной заслонкой. Деревянная стена стала тлеть и даже гореть. Отдушины печей верхнего этажа тоже оказались открыты по случаю проветривания помещений.

Вспыхнуло прямо под залой Петра Великого.

Царь с царицей в ложе театра смотрят «Влюблённую баядерку», Лужин тоже смотрит спектакль. И тут к Лужину из дворца прибегает дворцовый истопник с докладом, что фельдмаршальская зала, вы не поверите, горит!

Доклад истопник делал с «трудным лицом», что было замечено окружающими. То есть истопник дворца при начале пожара рванул в театр, для своевременного доклада. Опасался, что его опередят, так сказать.

Лужин рвётся во дворец, в котором уже форменное пламя и обер-полицмейстер Кокошкин (автор параграфа 8 «Наставления к распознанию признаков холеры, предохранения от оной, и средства при первоначальном её лечении», гласившего, что при холере «не следует предаваться гневу, страху, утомлению, унынию и беспокойству духа»). Рядом с обер-полицмейстером стоят изумлённый главный дворцовый истопник, начальник пожарной дворцовой команды и прочие участники ликвидации. Кокошкин говорит Лужину, зачарованно наблюдая за пламенем: «Надо немедленно предпринимать меры! Скачите и скажите обо всём государю!»

Лужин мчит снова в театр. Государь, выслушав приехавшего в театр Лужина, приказывает (первый, кто отдал хоть какой-то приказ в этой истории, – царь): «Поезжайте в первую попавшуюся пожарную часть и стягивайте все пожарные резервы к дворцу».

Лужин едет в пожарную часть. В пожарной части никого нет – она уже выехала ко дворцу, потому что пламя стало заметно издали.

К горящему дворцу приехал наконец и сам император. Дело пошло! Император приказывает солдатам Павловского полка лезть на крышу и вскрывать её, чтобы дать огню возможность рвануть вверх, а потом блокировать пламя внутри здания. Солдаты гвардии лезут на крышу через слуховое окно чердака, потому как двери на крышу заперты на замки, а ключей сыскать невозможно. Из слухового окна чердака солдаты выползают по обледеневшим листам крыши и начинают ползти в сторону концертного зала, над которым им было приказано ломать крышу. Естественно, что с собой никакого инструмента нет, кроме «плохих ломов и тупых топоров», подобранных по пути (наверное, рабочие забыли при прежнем царствовании).

Вскрыли несколько листов крыши. Тут к ним подползают и говорят: всё, уползайте отсюда, сейчас тут будет совсем нехорошо! Солдаты Павловского полка отползли.

Пламя в это время бушевало уже вовсю, потому как противопожарные стенки, разбивавшие Зимний по плану, были в своё время изрезаны для красоты ажурными арками и оконцами.

Потом началась череда подвигов и чудесных спасений. Люди, рискуя жизнями, спасали имущество. Одних материй было спасено 7000 аршин. Спасали вазы, серебро, мебель, ковры. Отдельного слова заслуживают люди, перекрывшие путь огню в Эрмитаж. Я бы назвал их имена, но они неизвестны.

«Пожар, истребивший часть Зимнего дворца нашего, был случаем к новым изъявлениям усердия наших верных подданных… знаки их приверженности… нам драгоценней вещественных сокровищ изящнейших произведений искусств… облегчает для нас бремя забот и трудностей правления: ибо в сей любви мы видим залог и будущего благоденствия, и славы любезного отечества нашего». Указ от 25 января 1838 года, подписано собственноручно: «Николай».

Империя Николая погибнет при сценарном сходстве с зимнедворцовым пожаром через 79 лет. Империя, пришедшая ей на смену, погибнет при схожих обстоятельствах через 74 года.

Лаборанты, истопники, обер-полицмейстер, министр двора – они вечны. Как вечны и герои, спасающие из пожара чужое серебро и 7000 аршин материи.

И вечен флигель-адъютант Иван Лужин, бегающий в отчаянных поисках государя, который только один и может погасить, спасти и поблагодарить.

Почему я внезапно вспомнил про пожар Зимнего?

Просто у императора Николая Павловича была кормилица. Когда маленький Николай Павлович нуждался в грудном молоке, ему из специальной деревни привезли добротную кормилицу Ефросинью Ершову, которая и выкормила нам на радость, врагам на страх нашего державного исполина.

Кормилицу не забыли. Назначили ей пожизненную пенсию. Приличную. Пенсию Ефросинья Ершова получала поквартально по 200 рублей за заход.

Женщиной она была молодой и пригожей. Нарожала себе деток, а императору, выходит, молочных сестричек и братика.

Братики и сестрички молочные друг о друге знали, не забывали. Император подкидывал сестричкам в деревню гостинцы всякие, деньгами пособлял. Когда сестрицы являлись во дворец поздравлять с каким-то очередным одолением ворога или с престольным праздником, Николай к сестрам выходил, разговаривал с ними весело, дарил их отрезами, бусами и конфетами. На выходе сестер ожидала ведомость: распишись-получи.

Сестры императора из деревни были очень рады такому обхождению. Приходили в деревни свои (ну, приезжали – их на дворцовых экипажах развозили) и рассказывали с обстоятельностью про братца собравшимся слушателям.

Естественно, авторитет у сестер был огроменный. Помещики приезжали, посоветоваться, подарить что-то. Мало ли…

А вот с братиком молочным у Николая отношения не сложились. Николай Павлович и так, и эдак, ан нет, не строятся отношения с братиком. Не очень любил Николая Павловича млаший молочный брат. Тоже Николай, кстати. Поздравлять не приезжал, от подарков отказывался, вел себя по-деревенски дерзко.

Один только раз брат из деревни приехал к императору. Чтобы поздравить с Новым годом.

Вы уж поняли, когда он с Новым годом приехал поздравлять брата-императора? Правильно, приехал брат Николай к брату Николаю аккурат на пепелище, оставшееся от части Зимнего дворца. Полюбоваться на родственное счастье.

Брат крестьянский Николай похрустел валенками по черному от гари снегу, покачал головой над грудой спасенного из пламени добра, запрокинув бороду, поцокал языком под пробитыми и черными от гари окнами. «С Новым вас годом!» – сказал. Получил 25 рублей от брата-императора и отправился к себе в деревню, оставив царственного погорельца в некотором недоумении.

Больше крестьянский Николай к императорскому Николаю не приезжал. Не заимел такой привычки.

Родственные чувства – они птицы вольные.

Дикая литература

Чтиво

Листал в книжном магазине всякие книжки.

Научился этому искусству, читать книги у стеллажей, недавно совсем. До этого не мог избавиться от желания немедленно схватить приглянувшуюся книгу и, зыркая по сторонам из-под кустистых бровей, рваться к кассе. Прорвёшься к кассе и ещё раз по сторонам посмотришь, оскалив клыки и подняв шерсть на загривке: всё ли взял, что хотел? Не упустил ли чего нового про калийные удобрения? А?! Нет, вроде всё успел захапать. Достаешь ассигнации, дёргая и распуская зубами узел на бархатных искристых шароварах. Вокруг лежат в беспамятстве книжные консультанты. Старший консультант ещё сипит у энциклопедий, выгибаясь в дыму зачинающегося полымени.

А утром встаёшь в разорванной рубахе, голова от «Эпитом» Корнуэлла болит-ломит, пелена с глаз спадает, и смотришь на новую книжную груду в кабинете. Домашние бродят по комнатам, глаз не поднимают, только губы поджимают. Опять, значит, в книжном был, наш-то. Опять натащил не пойми чего. А на душе в этот момент у меня ох как стыдно, темно и нехорошо. Головой мотаешь перед зеркалом, клянёшься, что в последний раз, в самый последний разочек. Что станешь лучше с этого момента… Что впредь… Со стоном идешь в людскую, просишь щец налить да хлебушка дать. В тяжёлую стопочку желтоватую льют тебе казённого зелья из штофца. Хлебаешь щи, отмокаешь душой с полотенцем тяжёлым серым на шее, потом мосол грызешь, потом пальцем в мозговую кость, сопишь, вздыхаешь.

Сядет рядом сердечко моё разлюбезное, говорит певуче-плачуще:

– Ты б больше не ходил в ту книжную-то яму пыльную, себе на погибель, нам на позор, ведь люди окрестные смеются с тебя глядючи, семью нашу позорят… Ты вот как: ты перемогнись, что ль, перетерпи тягу-то свою, не неси к нам в углы погань эту, плюнь, разотри, подойдут к тебе дружки-то твои, станут звать на новинки книжные глядеть, а ты и не ходи! Не ходи, ясный наш! Не губи себя! Стыд-то какой – меж страниц в книги заглядывать, обложки пальцами разводить! Давай лучше на пати сходим, а?! Как люди хрестианские под «Си Ар Ди Кемикл» вспеним!

И в плечо уткнётся носиком своим, красным от слёз и прежних клубных пристрастий к горящему в стакане рому с сахаром.

Поэтому теперь изредка зайду, полистаю и, твёрдо ступая как по болотной гати, выхожу. Шапку нахлобучу, и в сани.

А ещё вот подумал я. Вот книжки эти про чародеев и оборотней, и про прочую жизненную правду. Их ведь с голодухи пишут. И подворовывают в писанине этой у зарубежных авторов; те же описания всякие воровали из книг про следствия над европейскими ведьмами да колдунами. Фактически, покупая очередную фэнтези, человек читает результаты пыток невиновных, несчастных людей. И не просто читает, а ещё и платит за это. Кого-то в тумане и сырости резали, прижигали, вешали, топили, загоняли колья кому-то в тело, кто-то бился на дыбе, бредил, кусал губы до крови, признаваясь в кошмарах всяких, в оборотничестве, в том, что человечину в образе волка жрал, и Сатану вызывал, и совокуплялся с жабами. А теперь какая-то сволота всю эту кошмарию аккуратно литературно обрабатывает и хреначит свои тексты, чтобы новые трусы купить для похода в ресторан с Хачатуром Леонтьевичем.

Хорошо ли это? В нравственном смятении я.

Тексты

Вот читаешь, к примеру, какие-то тексты. И видишь, что у одного автора мысли в тексте бредут, как колонны военнопленных по сгоревшей столице империи. Стройно бредут, неторопливо, нашивки, эмблемы, кое-кто и знаки различия не спорол. Автор едет перед колонной верхом, в парадной каске, смотрит прямо перед собой, на эполетах мраморная пыль и жирная копоть. Седой адъютант, тряся контуженной головой, кричит беззвучно.

У другого же текст как заседание трибунала где-то под Падуей, в году, скажем, 1567-м. Все очень дисциплинированно, но с огоньком таким. Автор водит пальцем по пергамену, посматривая на угольки поверх массивных очков.

У третьего – ежата бегут за зайчатами.

У четвертого мысль одна, но он её так гоняет шваброй по подвалу, что за облезлой и не уследишь.

Пятый химичит, смешивает то одно, то другое, и зеленый ассистент волочит по кафелю за ноги предыдущего дегустатора.

Шестой дрессирует визжащие соображения в клетке.

Седьмой ведет в ночи протокол допроса целого табора цыган, подпевая у пестрых кибиток наиболее удачные формулировки.

У кого как, короче говоря.

А у меня шапито на пустынном берегу, я дубасю в барабан, не очень тактично прижимая к поясу свободной рукой чумазую мальвину, холодный песчаный ветер с холмов рвет ленты и шарики.

Ястреб дальних морей

Размешивая ложкой тюрю в щербатой миске, люблю просвещать вверенную моему попечению молодёжь. Экономно кроша луковку в котелок, рассказываю детям про райское житьё у Белого моря или на Соломоновых островах. Хочу внушить им тягу к перемене мест, кругосветным путешествиям и скитаниям по пустыням и каменистым россыпям. А то уже не протолкнуться в помещениях. Концентрация юношества заставляет меня плохо спать и запирать дверь спальни на два оборота ключа.

В воспитании использую ряд педагогических приёмов: бешено вращающийся глаз в кровавых прожилках, сплёвывание табачной жвачки на пол и набор раскрашенных фотографических карточек из Нагасаки. Иногда привлекаю классику, хранимую в отсырелом чемодане с химической надписью: «Балтика помнит!»

Сегодня, например, зачитал всем притихшим за вечерней трапезой такие строки:

«Мать пристроила его юнгой на корабль, и в десятилетнем возрасте он отплыл в голландские владения Ост-Индии, где и скитался двадцать лет. Морщины его желтоватого лба хранили тайну страшных испытаний, внезапных ужасных событий, неожиданных удач, романтических превратностей, безмерных радостей, голодных дней, попранной любви, богатства, разорения и вновь нажитого богатства, смертельных опасностей, когда жизнь, висевшая на волоске, спасали мгновения и, быть может, жестокие действия, оправданные необходимостью».

– Кто это, деточки мои любимые, кто это тут так описан? А? А?! – используя приём «кровавый глаз», спросил я у домочадцев, по-змеиному водя головой над липкой клеёнкой. – Что за ястреб дальних морей?!

Домочадцы, дожидаясь сладкого, заблажили, торопливо крестясь, что-то там про Конрада, про Лондона… Один пискнул про Мелвилла и упал со стула от мозгового напряжения.

– Гобсек это, родненькие! – хрустнул я яблочком. – Бальзак Оноре так молодость старичка Гобсека описал. Теперь вам понятна внутренняя драматургия этого литературного героя?! Не слышу бодрых ответов! Перед нами же финансовый Овод и процентный капитан Немо, брошенный судьбой в парижские берлоги. Гобсек, может, без моря задыхается, бьётся сердцем о рёбра мостов! Как левиафан… Ему бы с фрегата командовать захватом конвоя с какао и опиумом, ему бы в Нельсона палить с вантов при Трафальгаре, негров у Гаити топить да по марсовым матросам стрелять в тифозном бреду из ружья, ему бы хлебать пену у мыса Горн, – а он, как Верка-модистка, за долю малую у левых барыг вещи принимает в парижской вони и слякоти… Вот где гобсековская трагедия! А не в какой-то там жадности. Его страсть-любовь обожгла в Ост-Индии, его белотелые голландцы мучили своими картофельно-капустными рожами, он туземок ласкал руками в наколках и перстнях, он спал с ножом в зубах! А теперь векселя учитывает у спекулянтов, графинь с полюбовниками терзает, особняки выкручивает. Драма… Согласны со мной, деточки, да? Да?! Встать! Стоять смирно! Сесть! Встать! Сесть! Встать! Всех под брезент! В казематы строем! Сгною! Ногу тяни! Арш! Разорву! Раз-два! Раз-два!..

Закончил ужин сырами и горьким домашним мармеладом из апельцынов.

Потом уронил голову в ладони и зарыдал, вспоминая слепящий восход над яванскими джунглями…

Роза Азора

Чтобы понять, как у меня устроено в голове, какие потоки в ней схлёстываются в рёве и стонах, достаточно привести один-единственный пример.

Вот все мы прекрасно знаем фразу-перевёртыш «А роза упала на лапу Азора». Эта фраза известна большинству здоровых людей по книге про Буратино и кукольный театр.

И нормальным, хорошим людям этой фразы вполне достаточно, достаточно Буратино, достаточно прочесть фразу пару раз справа налево и наоборот. Всё! И это нормально! Это хорошо!

Что происходит у меня при прослушивании кукольной фразы «А роза упала на лапу Азора»? Следите за взмахами моих красиво оформленных рук над столом с напёрстками.

1. Фраза эта из жизни кукол, рассказывающая про розу и Азора, происходит из оперы XVIII века авторов Мармонтеля и Гретри «Земира и Азор».

Опера «Земира и Азор» пользовалась колоссальным успехом. Особенно среди масонов, революционеров и монархов.

2. Чудовище Азор из оперы – это заколдованный принц. Чары, наложенные на принца Азора, падут, когда будет сорван и брошен в него цветок – роза. Что и проделывает девушка Земира, отосланная своим батюшкой к чудовищу в благодарность за спасение.

В опере присутствуют две злодейки-сестры, мешающие счастью Земиры, благородный отец, заколдованный принц, чудесный остров и прочее. Понятно, что «Аленький цветочек» читали все. Роза, упавшая на лапу Азора, – это фактическое заклинание перевоплощения безобразного в прекрасное с помощью любви и великого божества. Универсальная формула, которой Мальвина пыталась по-своему смело предвосхитить все последующие превращения деревянного Буратино.

Понятно, что у романтичной Мальвины ничего выйти и не могло, раз в дело вступил второй элемент волшебства, материальный золотой ключ, ведущий к директорству и владению кукольным театром «Молния». Оставаться в саду с Мальвиной предприимчивому Буратино не с руки, поэтому фраза про розу так и осталась недописанной. На повестке дня был ключ к театру.

3. Сказка «Красавица и чудовище» (по классификации сказочных сюжетов Аарне-Томпсона – 425 с.) впервые была издана дамой по фамилии де Вильнёв в 1740 году, была включена в приложение к сказкам Шарля Перро и происходит из апулеевских «Амура и Психеи».

4. В июне 1777 года в Санкт-Петербург под именем графа Готландского прибыл король Швеции Густав III. Они с императрицей Екатериной Алексеевной приходились друг другу кузенами.

24 июня 1777 года Густав, императрица и наследник русского престола Павел Петрович приезжают поздравить с именинами тайного советника и директора Смольного института благородных девиц Бецкого Ивана Ивановича.

Почему три венценосные особы приезжают поздравлять личного секретаря царицы, приезжают торжественно, вручают подарки и тому подобное?

Иван Иванович Бецкой – незаконный сын фельдмаршала Трубецкого и шведской баронессы Вреде. Папа Бецкого был в плену, в Стокгольме, где Бецкой родился и жил детские годы. Потом была служба в датской армии, Париж, близкие отношения с герцогиней Иоанной Елизаветой Ангальт-Цербстской. Все уверенные слухи, что Екатерина II – дочь Ивана Ивановича Бецкого, – они оттуда.

Кроме того, что Бецкой был воспитателем, он был политическим теоретиком, требовавшим создания в России «третьего сословия». Всё условно, всё призрачно – третье сословие, белая питерская ночь, опера «Земира и Азор», в которой партию Азора исполняла воспитанница Хрущёва, так известная нам по портретам смолянок. Всё почти, всё намёком – кто к кому приехал, дочь и внук к дедушке? Случайно или нет выбрана опера по сказке, в которой впервые в качестве героев появляются не аристократы и крестьяне, а горожане, это самое третье сословие? Всё зыбко и почти что сказочно само по себе.

5. Любимую собачку свою Екатерина Алексеевна назвала Земира.

Густав назвал «Земирой» свой любимый линейный фрегат шведского кронфлота.

Собачка нам известна по «Капитанской дочке» Пушкина. Фрегат участвовал в погроме русского флота в морском сражении при Свенсксунде в 1790 году.

6. Вот сидят Екатерина, Густав, Павел, Бецкой, смотрят оперу про розу, которая вот-вот упадёт на лапу Азора. И каждый видит своё.

Бецкой – своих кукольных воспитанниц и игрушечное «третье сословие».

Густав – символ шведского масонства, породнившегося с масонством шотландским через Флоренцию (город цветов), в котором доживал свой век претендент на шотландский престол Стюарт, глава европейского масонского движения.

Павел видит судьбу принца, отец которого был убит врагами, а мать постоянно воюет, позволяя злой силе превратить принца в чудовище.

Екатерина, переживавшая начало развода с Орловым и предчувствующая Потёмкина («чюдо, любое мне, одноглазое»), видит совсем своё.

И все ждут, когда же роза упадёт на лапу Азора.

Собачка уже новорожденно скулит, уже рубят лес для королевского фрегата, уже родились почти все будущие убийцы Павла, в Стокгольме отделывают здание шведской оперы, в которой Густав III получит смертельную пулю в спину.

А вокруг санкт-петербургская белая ночь. И внезапный дикий плач хохотушки Хрущёвой, неожиданно зарыдавшей в конце весёлого представления.

7. Иван Иванович Бецкой в старости ослепнет, и к его рукам привяжут тонкие верёвки, за которые Ивана Ивановича будет дёргать специальный лакей, подавая сигналы, что надо вставать и кланяться, садиться, ложиться, вставать. Директор собственного кукольного театра благородных девиц мужественной марионеткой проживёт свои последние годы.

8. А роза упала на лапу Азора.

Вот так как-то.

Поверить алгеброй гармонию

Всех правильных детей учили правильно читать. Вникать в смысл литературного произведения. Задыхаться от нежности к униженным и оскорблённым, сопереживать непонятым героям.

Я являюсь продуктом воспитания людей особого сорта, каких раньше, наверное, морозными дореволюционными утрами подкидывали младенцами, довольно небрежно завёрнутыми в скомканный номер «Колокола», к полицейской будочке. А потом этих найдёнышей совсем маленькими отдавали в жандармы. Такие люди меня растили, поэтому я хорошо отжимаюсь от пола и художественную литературу читаю особым манером.

Например, смотрю недавно спектакль «Горе от ума». В современной трактовке, конечно. Уселся удобно в кресле, под ноги поставил чайничек свой помятый, ножки, значит, чтобы греть, ну и мало ли кому захочется сбитню во время представления. Зрители вокруг на меня шипят, бусинками глаз сверкают.

Я просто подзадержался несколько, лаясь с гардеробщицами на предмет сдачи моего зелёного ватинового пальто и пухового платка. Не верю я гардеробщицам. Они хитрые какие-то. И алчные.

Пока разматывался, пока калошей стучал по барьеру, а на сцене уже полуголая Софья встречает Чацкого. Так я с разинутым ртом и пошёл по чьим-то ногам, похлопывая не принятыми в гардеробе калошами по особо скандальным харям, позвякивая чайником о флотский бинокль с «Петропавловска». Протёр голову платком всесторонне, поздоровался со знакомыми, сел, фонарик выключил.

Представление модерновое. Половина героев ходит по сцене в рубашках с растерзанным жабо, часть в шинелях, прислуга мелькает без рубашек или с задранным подолом. Могли бы вообще молчать на подмостках – такая хореография, того и гляди свальный грех начнётся.

На сцене вечера у Фамусовых жадно глотал прямо из чайничного горлышка – до того там всё удачно складывалось. Графиню с внучкой спустили на авансцену на верёвках. Репетилов с накрашенными губами. Всего не передать. Хлопал яростнее всех, чуть заливая аудиторию подостывшим сбитнем на имбирном корне.

Вернулся домой полный дивных чувств. Разметался на кушетке, пока с меня сапоги стаскивали, а потом спохватился и к книжной полке опрометью кинулся. Так в одном сапоге и вцепился в текст знаменитой комедии.

Например, сколько героям лет?! Софье из текста (со сценической Софьей всё было понятно даже без бинокля) определённо семнадцать. А Молчалину сколько? Фамусов говорит: «Дал чин асессора и взяв в секретари…» Асессор мог быть тогда только один – по «Табели о рангах»: коллежский асессор. Во времена Грибоедова этот чин был равен воинскому майорскому, по придворному чину – титулярный камергер. Для перехода в коллежские асессоры необходимо было закончить университет или сдать экзамены. Ну, допустим, что дарованиями он не блистал – иначе зачем Фамусов говорит именно «дал»?! То есть вытянул – поэтому, наверное, Молчалину уже лет двадцать с некоторым приличным гаком.

С Чацким непонятно вообще ничего. По тексту они (Соня и Чацкий) выросли вместе и уже тогда полюбили друг друга. Насколько я понимаю, выросли вместе – это разница в возрасте года три, не больше. То есть Чацкому лет двадцать – двадцать три? Но не сходится! Возвращается Чацкий из-за границы, где провёл три года. Запоминаем: три года за границей. Однако он успел ещё послужить в армии три года с Платоном Михайловичем. И, самое сладкое, «будучи за границей три года», он говорит внезапно Платону: «Не в прошлом ли году в конце в полку тебя я знал…» Это же фантасмагория какая-то и месмеризм, брызжущий электричеством по моим оголенным нервам. Ты где был, Чацкий?!

Соне – семнадцать лет, Чацкий (который с ней рос и любил ее со взаимностию) уезжает в Германию на три года. Стало быть, Соне тогда было четырнадцать?! Так? При этом Чацкий успевает ещё послужить в полку с Платоном Михайловичем, то есть не был зачислен дитятей в кавалерию, иначе на кой он сдался Платону Михайловичу в качестве друга? Служит в полку чуть ли не три года, выходит в отставку и отправляется на три года в Германию, имея возможность навещать свой прежний полк, расквартированный в России. Каким-то таким загадочным представляется мне Чацкий. Или он рос вместе с Соней, и любовь, и все дела, будучи лет примерно двадцати, одновременно служа в полку? И германская командировка эта, и прочая, прочая, прочая…

Всё загадка.

Так я вот читаю книги с четырёх лет. С карандашом и листом бумаги.

Улыбка Боромира

Наш человек не может иначе. Он считает, что всё, что ему попадается на глаза, можно как-то улучшить. Очеловечить, приручить, подковать и забить лопатой по итогу, из каприза, шутки ради или для отопления. Так и ворочает глазом в щели соседского забора: как бы это ему соседям помочь? Ведь ничего ж не понимают! Живут как идиоты! Переживает страшно, топает, разбрызгивая плодородную жижу под ногами, сформированную годами бесхозного владения…

«И Боромир, превозмогая смерть, улыбнулся» – перевод В. Муравьева, А. Кистяковского.

«Тень улыбки промелькнула на бледном, без кровинки, лице Боромира» – перевод Н. Григорьевой, В. Грушецкого.

«Уста Боромира тронула слабая улыбка» – перевод М. Каменкович, В. Каррика.

«Boromir smiled» – оригинал.

Имена

Натолкнёшься в раскопках пыльных на имя Аполлон Евдокимович Жирар де Сукантон и сразу представляешь непростую семейную атмосферу у этих гугенотов на русской (а потом и немецкой) службе.

Рукой прикроешься и видишь этих еретиков как живых. Как их из Ла-Рошели Россия в себя вызвала и переваривала до Евдокима. А они за острые края всё держались и выдавали из себя в судорогах Аполлона. Ножками в полынье бултыхали.

А потом прочтёшь про санкт-петербургского гимназиста графа Иосифа Эммериха Игнатия Антона Франца-де-Паула Марию Георгиевича Гуттен-Чапского и понимаешь, что только такому непростому человеку и художнику Анна Андреевна Ахматова со свойственной ей вдумчивой интеллигентностью могла посвятить стихи «В ту ночь мы сошли друг от друга с ума».

Термидор Трех Толстяков

Вчера вечером заспорил с Федюниным, Б-чем и историком З-м: кого первым казнят по обвинению в контрреволюции и государственной измене в бывшей стране Трёх Толстяков?

Б-ч отстаивал версию оружейника Просперо: он слишком радикальный для этой пироженной страны. Нет опыта управления финансами. Не гибок. Не чувствует конъюнктуру рынка. Склонен к авантюризму.

Федюнин, удерживая двумя руками фонтан своей легендарной брутальности, обрёк на позор и смерть гимнаста Тибула: нет у гимнаста надёжной опоры в сплочённых коллективах дымящих мастерских. Нет у Тибула поклонников среди людей, стоящих у прокатного стана. А это значит что? Это значит, что за Тибулом сплошная интеллигентская истерика и педерастия. А это как основа режима ненадёжно.

Историк З-м, не сомневаясь даже минуты, указал на очевидного матёрого упыря – учёного доктора Г. Арньери. Этого к виселице поволокут непременно.

Я предположил, что первым на плаху пойдёт безымянный вожак военных из дворцовой стражи, которая подняла мятеж против Трёх Толстяков и исколола куклу наследника саблями. Этих будут громить все. И глава военного путча обречён будет при любом раскладе. И оружейники, и гимнасты не любят, когда их охраняют те, кто чуть не перерезал своих предыдущих руководителей.

Остался открытым вопрос о том, кто же установит режим бонапартизма. Страна-то явно милитаризованная. Кругом производство оружия, научные разработки по этой части, шараги в зоопарке. Кто-то должен установить баланс между армией, буржуазией и городскими толпами. Ну, может, с гор спустится какой-нибудь основатель династии. На это только и надежда, пока гимнасты с оружейниками давить будут друг друга по очереди в революционном парламенте.

Федюнин, опустошая мощными глотками бутыль с «Гленливетом», впал в геополитизм и с ходу вообразил вторжение в страну бывших Трёх Толстяков армад под командованием п. Карло. Или овощной десант боевых луковиц.

Я переставил бутылку на другой край столика.

В судьбе бывшего наследника Тутти не сомневался никто: сопьётся начальником управления культуры в захолустье. Замучает всех своими мемуарами, воспоминаниями перед школьниками, пьяными бездарными постановками и патриотическими стихами на годовщину.

P. S. Все ли до конца осознали, что в этом тексте я рассказал, как в компании своих друзей мучил и убивал сказочных персонажей в стране литературных героев? Что мысленно мы подвергали города бомбардировке с броненосных канонерок? Что зачитывали приговоры?..

Видно, что все. Хорошо, что я продолжаю калечить души.

Лермонтов

Я крайне осторожно отношусь к бытовым историям, которым по чуть ли не обязанности мы должны остро сопереживать, приняв безоговорочную правоту только одной стороны.

Служили на Кавказе два брата. Старший при штурме Ахульго получил пулю в голову, получил за взятие Владимира 4-й степени с бантом (что, на мой взгляд, было несколько обидно и мелковато). Уехал старший брат с бантом в Ставрополь, куда вскоре приехал его брат меньшой. Естественно, что с мечтами о славе и генеральском чине. Прекрасно играл на фортепьяно, отменно пел.

Засунули командиры меньшего брата-фортепьяниста прямо в огонь, в Гребенский казачий полк. Через год, понятно, от прежнего младшего брата с его идеалами и мечтами и следа не осталось. В отставке, в каком-то затрапезном майорском чине младший брат. Что характерно, отрастил себе огромные бакенбарды, был вечно мрачен и молчалив. Денег нет. Кругом же кипела почти столичная жизнь: командированные гвардейские офицеры, столичные дамы, шампанское рекой, тысячи рублей веером по ветру. А ты, значит, майор без средств, сидишь в нахлобученной папахе и в бакенбардах. Любуешься видами, пьёшь целебную воду с неистребимой тухлинкой. Иногда приходишь в приличный дом, душой отдохнуть, на девушек полюбоваться…

Фамилия братьев была Мартыновы. Младший брат – это убийца Лермонтова.

Лермонтов был близко знаком с семейством Мартыновых, ухаживал за одной из мартыновских сестёр, получил вежливый отказ, вёз письмо Мартынова-отца к сыну на Кавказ со вложенными в него пятьюстами рублями. По дороге Михаил Юрьевич письмецо вскрыл, прочёл и, как говорят, уничтожил. Деньги, правда, отдал, отговорившись, что письмо потерял, а деньги, которые были в письме, не потерял. Потому как очень щепетилен в подобных вопросах.

А в Пятигорске жило семейство генерала Верзилина. Старшую дочь которого, Эмилию Верзилину, воспетую ещё Пушкиным «звездой Кавказа», Лермонтов изводил намёками на её возраст и некоторую репутацию (после Пушкина-то…). Мартынов и Лермонтов, отставной майор и наследник известного состояния, безвестная личность и гений, в доме этих Верзилиных то ссорились, то мирились.

И вот, что называется, случилось.

Сидит Эмилия Верзилина (живая ещё память об А. С. Пушкине), сидит бедный Мартынов со своим злосчастным большим кинжалом на поясе. Как мог Михаил Юрьевич удержаться? При дамах-то? Удержаться не смог. Высказался.

За это был назван Мартыновым дураком. Правда, Николай Павлович Раевский рассказывал, что и рокового «дурака» не прозвучало. А прозвучало всё иначе. Мартынов подошёл к некому Глебову и сказал:

– Скажи Михаилу Юрьевичу, что мне это крепко надоело… Скажи, что дурным может кончиться.

Внезапно, по версии Раевского, подошёл сам Лермонтов.

– Что ж? – говорит. – Можете требовать удовлетворения.

Мартынов поклонился и вышел.

А далее всё в каком-то тумане будет происходить, в каком-то кошмарном обмороке.

Дуэль-то произошла не в горячке. Не тут же, немедля. Не на следующее утро. А довольно продолжительное время спустя. Мартынов стрелять совсем не умел, так его поставили ниже в тридцати шагах от Лермонтова. Знающие понимают, что вверх целить значительно труднее. Секунданты решили, что Мартынов не попадёт, а Лермонтов так и вовсе стрелять откажется или специально промажет. Секундант Лермонтова Васильчиков вспоминал, что намекал поэту, мол, не стоит, Миша, уж так-то всерьёз, тем более расстояние детское – тридцать шагов. На что Михаил Юрьевич ответил «с высокомерным презрением»: «Стану я стрелять в такого дурака».

Выстрелить не успел. А Мартынов успел.

Пока лучшие друзья поэта курами носились по докторам, хлынул дождь, доктора ехать в такую погоду на место дуэли наотрез отказывались. Оставшиеся друзья, при ещё живом Лермонтове, посидели рядом с ним, повспоминали там что-то. Попереживали. Потом один из секундантов накрыл Михаил Юрьевича шинелью и, сославшись на непогоду, отбыл в город. Чтобы уже на Машуке не появляться.

Все в слезах. Никто ничего не предпринимает. Тело лежит на Машуке, в грязи. Выручила традиционно презренная полиция. Именно полиция наняла извозчика и привезла тело в город ближе к полуночи. Все эти бесконечные часы лучшие друзья поэта пили и плакали. Жалко им было. Очень жалко Мишу. Поэтому за телом поехала полиция. А друзья остались переживать в уюте и посильно горевать.

И это, в общем, грамотно. Негодяем, подлецом и ещё бог знает кем уже был назначен майор Мартынов. А друзьям надо было подумать, как ловчей прошмыгнуть в историю хорошими людьми.

В момент ссоры Мартынова и Лермонтова за роялем сидел юнкер Бенкендорф. Родственник Александра Христофоровича. Как вспоминал Раевский: «Играл он недурно, скорее даже хорошо; но беда в том, что Михаил Юрьевич его не очень-то жаловал, говорили даже, что и Грушницкого с него (Бенкендорфа) списал…»

Но над юнкером Бенкендорфом М. Ю. Лермонтов отчего-то совсем не шутил и на дуэль отчего-то не вызвал. Не из-за осторожности, конечно.

Просто в любой трагедии убитого на дуэли поэта обязательно должен присутствовать и уцелеть какой-нибудь Бенкендорф.

Круглоглазый

Странным образом, только сейчас, заметил у Оберхубера и Нокса в «Poliphemos and his Near-Eastern Relations» перевод начала песни о Гильгамеше в эллинизированной форме. То есть «sa nagba imuru» предлагается впервые переводить в греческом варианте как «Polyphemos Kyklops» – «многоречивый круглоглазый».

Интересная получается тогда биография у гомеровского циклопа Полифема (погремуха Болтун)!

Не менее интересно, значит, сложилась жизнь и у Гильгамеша.

Отдай нам Варавву

По-английски имя Варавва звучит как Барабас. А я оказался к этому откровению совершенно не готов.

Выходит, что директор известного кукольного театра – еврей. Вот оно что! Многое становится на места… Книга А. Толстого, и без того будоражащая моё сознание последние девяносто три года, ещё более непроста, ещё более богата подтекстами!

Начал изыскания в этом направлении. Прочитал, например, трагедию Кристофера Марло «Мальтийский еврей». Главный герой трагедии, имя вы его уже знаете – Барабас, – проявляется в этом шедевре XVI века в полном объёме. Травит дочь свою, а чтобы было веселее как-то, динамичнее, травит вместе с ней ещё и целый женский монастырь. По ночам Барабас находит наслаждение в убийствах нищих и больных, ютящихся под городскими стенами.

Ох, недаром Томас Элиот называет Барабаса этого примером «старого английского юмора»!

Я бы, конечно, пошёл чуть дальше Элиота в развитии взгляда на Барабаса как матёрого юмориста, но чего-то опасаюсь.

Шинель

Что-то меня вся эта ситуации подзамутила. Не могу чётко сказать, чем именно, но подзамутила.

Всё в этой истории как-то зыбко, стыдно, туманно (извините) и неправильно.

Как и в самой повести г-на Гоголя. Редко найдётся такое произведение в нашей зализанной классической литературе, которое было бы столь неверно истолковано большинством читателей.

Хотя последнее слово предыдущего предложения – оно, в принципе, мало применимо к нам. Когда мы эту «Шинель» последний раз читали? В каком состоянии находились? Что осталось в нашем сознании после торопливого школьного перелистывания? Тоска, тоска, тоска и жалость к «маленькому человеку», который что-то там шебуршится в картонной своей коробке, высовывает носик из-под крышки, блестит глазками-бусинками заплаканными. С детства меня призывали обратить своё сердце к подобному созданию, отломить этому человеку-хомячку сырку, гладить его, дуть в ушки и пр., что называется ёмким словом «жалеть».

И я, вообразите, жалел. И все жалели. Зазяб наш воробушек без шинельки. Чижик наш пыжик помре в питерской сыроватой мгле. Жалеть подобного рода убогих у нас демонстративно принято.

Сейчас я просто хочу всем напомнить, что А. А. Башмачкин был титулярным советником (по-армейски – штабс-капитаном). А значит, имел, как минимум, личное дворянство. Хотя, скорее всего, имел А. А. Башмачкин дворянство уже с рождения, раз мама у него была «чиновница», то есть жена чиновника. Крёстным у Акакия был, на минуту, столоначальник Правительствующего сената И. И. Ерошкин (сейчас бы такой крёстный многим пригодился). Крёстной была дворянка, «жена квартального офицера», А. С. Белобрюшкова. Чувствуете, как постепенно рассеивается зыбучий образ голодного сиротки, воспитанного канцелярскими крысами себе на потеху и для подшивки дел?

Дворянин, чиновник такого класса, что давался при выпуске из привилегированных высших учебных заведений, по-армейски штабс-капитан, А. А. Башмачкин остро нуждается в деньгах. Они ему очень-очень нужны. Жалованье чиновники в России всегда получали небольшое. Государство экономило на своих цепных псах, справедливо полагая, что вверяемая псам паства должна быть посообразительней и социально ответственно внести лепту в псовый прокорм.

Вот и А. А. Башмачкин не шиковал на 75 рублей серебром в год, но взяток ему не предлагали, и Башмачкин решил подголадывать. Конечно, случай для Петербурга не уникальный. Вон, посмотрите, идёт, качаясь от голода, ещё один литературный титулярный советник Макар Девушкин из достоевских «Бедных людей». Завернувшись в истёртый половик, индевеет на перекрёстке ещё один титулярный – Карамазов-старший. Чеховский доктор Дымов (титулярный советник тож) тянет руку к прохожим, собирая на пропитание… Хотя нет, Дымов работает на двух работах по больницам, содержит жену, именуемую деликатно «попрыгунья», кормит-поит целую ораву художников. Девушкин пытается как-то помочь совсем уж запутавшимся. А Карамазов-старший… да что говорить о Карамазове-старшем! Выходит, только один Башмачкин шарится по белым ночам без денег, еле передвигая ноги от унижения.

Мог бы, конечно, уехать в провинцию и стать там ого-го-го-го! И ещё раз допишу для внятности: го-го-го! В каком-нибудь Усть-Боговдохновленске, пожалуй, стал бы первым женихом и столичной штучкой. Видным сановником! Любимцем дам купеческого состояния. Сперанским! Стал бы несколько поразвязней, румянец на провинциальных воздухах и сметанах заимел бы. И деньги бы появились! Поверьте, я знаю, о чём говорю. Какой бы ты ни был честнейший человек из Петербурга, какой бы белобрысенький проборчик ни носил на некрупной ушастой голове, как бы тебя ни терзали прежние сослуживцы, обидно обзываясь и плюясь бумагой из трубочки, а только ступил на провинциальную землю и – о чудо! Кель манифик метаморфоз! Вот ты принимаешь каравай на вокзале, вот тебя везут в номер-люкс, вот ты уже в «Кайене», вот ты уже при деле, тут тебе и землеотводы, тут тебе и акциз!..

Дальше больше! Это я уже в запальчивости кричу, размахивая курительной трубкой. Вот первый конверт, вот поднос с гульденами, вот и домик в два этажа в тенистой липовой аллее. И вот сидишь ты на коленях у сдобницы эдакой первогильдейской, покоишь свою государственную голову меж её естественностей, обтянутых шелками, и тихо улыбаешься, глядя на яхточку у тикового причала.

А ещё, конечно, можно было на Кавказ напроситься, в тифлисское наместничество, на линии. Там было бы даже интереснее, в рамках восстановления Северного Кавказа. Просяная буза, бурка, кормовые и приварочные, бешеные тыщи, валяющиеся в грязи, басалайской выделки шашка на тонком ремешке под погон, точёные кунаки, резня на лукавой свадьбе впотьмах, алла-илла, алла-гу, нападение на почтовый конвой, Анна 4-й степени, ранение, кислые воды, немка с зонтиком, перекинутая через седло, кудрявое небо, шампанское, лихая отставка, Крым, горький миндаль и кресло-качалка на балконе.

Или по морскому ведомству. Майорка. Сочность Сицилии, Бискай, интриги в константинопольском порту, спасение одалисок, перестрелка со шпионами в Констанце…

Но А. А. Башмачкин никудашеньки не едет. Потому как и не человек он вовсе. А какое-то лютое питерское обморочное явление. Худосочная совесть, целью существования которой является стремление жалобить и внушать очевидцу сострадание.

Почему жалость? Почему сострадание? Это у питерцев спрашивайте. Они Акакия Акакиевича даже в одежде копируют, особенно осенью, особенно девушки. Увидишь в мороси сутуловатую фигуру, смутно напоминающую Плюшкина в зелёном пальто, с деревянными бусами и в накинутой бахромчатой шали, – смело утверждай, что перед тобой приличная питерская барышня из коренных пробирается в библиотеку, прабабушка – фрейлина (других прабабушек в Питере не водится), остальные предки – контр-адмиралы и бароны. Кто до революции собирал навоз в Санкт-Петербурге, совершенно непонятно. Не иначе проштрафившиеся с графами фрейлины.

А. А. Башмачкин – морок, высасывающий здоровье и жизненные силы у окружающих.

«И закрывал себя рукою бедный молодой человек, и много раз содрогался он потом на веку своем, видя, как много в человеке бесчеловечья…»

Вот он – признак того, что где-то тут прошмыгнул мышью Башмачкин-вампир.

Сам-то он никому шибко не стремился помогать. Подсобил ли он какому ходатаю, вдовице какой, кому-нибудь? Нет. Потому как погружён в абсолютный эгоизм неудачника. Мочит свой хлебушек в стылой невской водичке и трудится ксероксом. Как и любой эгоист-неудачник, не видит он вокруг себя вообще ничего, нет России, нет её жаркого, годного на всё тела, просто взывающего: ну, хоть что-нибудь сделай уже, а?! Нет ничего вокруг для Акакия. Есть только насморочная, шмыгающая, кряхтящая дорога в департамент.

Задумайтесь: а превращение Акакия в агрессивного мертвеца, настоящего упыря – это вам как? Не смущает вас, что Башмачкин начинает связно говорить по-человечески, только став ходячим мертвецом? Не наводит на кое-какие мысли? Кем же он был при жизни, раз что-то живое появляется в нём только после кончины? Ну, разве хороший человек, страдающий и искупающий человек, человек верующий, может превратиться в живого мертвеца?! А?!

И чем занимается этот упырь? Грабит людей без разбора! Это как если б старец какой, постный подвижник Евсифей, померев в скиту, надумал бы в мёртвом виде насиловать крестьянок у погоста. Понятно, что у всех, кто дочитал до этого места повесть, душа уже несколько поистёрлась, и читателю в голову не приходит вообразить, что грабёж мертвецом прохожих – это нехорошо как-то, не по-христиански, не по-каковски. Как дойдёт ограбленный упырём Башмачкиным другой чиновник до дома, где ждут его детки и беременная жена? По морозу! Ограбленного вам не жалко? А если он тоже помрёт?!

Но нам предписано жалеть только Акакия. Избирательность поражает.

Другой гоголевский персонаж, капитан Копейкин (чуть обогнавший нашего Акакия Акакиевича в чине), тот хоть в рязанских лесах грабил только проезжающих по казённой надобности. Не питерский он был, сразу в глаза бросается. Питерские упыри только притворяются рациональными европейскими вурдалаками, а на самом деле любому пензенскому зомби сто очков форы выдадут, не поморщатся.

Поэтому давайте же соберём побольше денег и отправим их художнику Норштейну. Я к этому клонил, собственно. Сбербанк давал и нам повелевал. Храни всех Кришна Шаверма.

Толстой и девы

Обедали только что. Я решил теперь описывать свою жизнь подробнее.

На обед приходится уговаривать зайти.

Часть участников нашего анабасиса изволят зеленеть лицом, в бассейн глядючи, с трудом поворачивают голову и скребут вывалившиеся пересохшие языки пятернёй, бессмысленно считая пальцы на ногах.

Другую часть мальчиков-зажигалочек я жду не ранее ночи, до того успешно они духовно подвижничают на севере острова. Поэтому обедали втроём.

Говорили о Льве Толстом. Нет на свете темы более естественной над дымящимися суповыми тарелками, чем могучий граф. Так мне кажется сегодня. Вот произнесите сейчас: «Лев Толстой» – и прислушайтесь к ощущениям.

Скажу больше: оглядывая натворённое за все эти дни, я даже представляю себе картину своей встречи со Львом Николаевичем. Лев Николаевич под тягостную духовную музыку спускается ко мне со скалы Завета, держа в вытянутых руках каменную скрижаль с заповедями. Поступь Толстого крошит мозолями камни, очи графа мечут в мою сторону молнии, граф шумно дышит с такой силой, что часть розовых соцветий и нежных бутонов срываются с колючих кустов и забиваются в гневливый нос. В бровях у прозаика кричат перепуганные птицы-пеликаны, рекомые иначе серые неясыти, имеющие там гнёзда и малых птенцов. Из плеч романиста растут кедры, пальцы рук его что тугие снопы, что связки хеттийской чёрной бронзы на поле брани под Мегиддо.

Во власах главы его – херувим с лицом как бы чёрным, но прекрасным, и шестиструнной лирой на золоте.

А тут я такой.

Граф наклоняется со своей исполинской выси ко мне и молчит. Молчу и я, разведя руки в недоумении. «Вот, мол, злонравия достойные плоды!» – говорит моя фигура в сандаликах и панамке.

Борода графа падает на заповеди и заслоняет все «не» в перечне «не укради», «не убий», «не возжелай».

– Да ладно, чё ты! – смеётся граф. – Ещё успеешь попроповедовать с моё!

Но за обедом говорили мы не об этом.

Говорили мы о том, что Лев Николаевич очень любил рассказывать о себе и даже писать о себе, что он женщин губил своей необузданностью и непостоянством. Заедет ли к нему какой искатель истины из воронежских вегетарианцев, поселится ли у него какой литератор-биограф, да хоть бы торопливый сосед заскочит, граф обязательно (не сразу, разумеется, цену себе знал, публику ценил) намекал, что в молодости был ого-го-го-го-го по сдобной женской части. Что хоть сейчас он ни-ни, но в прежние годы лобзал и был лобзаем толпами прелестниц!

Жене своей перед свадьбой дневник собственный подробный давал читать, про свои качественные и количественные показатели в этой сфере. А потом ещё дулся на Софью Андреевну за её нечуткость и ревность. Ждал, поди, что Софьюшка обрадуется, прочитавши про разные графские разности.

А Софье Андреевне, думаю, за глаза было уже того факта, что Лёва за её мамой ухаживал. И что характерно, чуть было не погубил! Чуть было не искалечил судьбу своей будущей тёщи!

Бирюкова Толстой просит не скрывать его, толстовской, «очень дурной жизни»: «Два события этой жизни особенно и до сих пор мучают меня. И я вам, как биографу, говорю это и прошу вас написать в моей биографии… – (тут, поди, по столу пальцем постучал со значением). – Эти события были: связь с крестьянской женщиной из нашей деревни, до моей женитьбы… Второе – это преступление, которое я совершил с горничной Гашей, жившей в доме моей тётки. Она была невинна, я её соблазнил, её прогнали, и она погибла…»

Преступление! Погибла!

Соблазнил! Или даже так: Толстой – соблазнение – увольнение – гибель! Можно и ещё сократить: Толстой – и сразу гибель!

Я, честно, не знаю, зачем Лев Николаевич так на себя наговаривал.

Гаша (Агафья Михайловна) не погибла! (Это я сейчас из «Жди меня!» интонации позаимствовал.)

Служила горничной у сестры писателя, у Марии Николаевны, долгие годы, никто её не увольнял. Более того, когда к Агафье Михайловне приставали с расспросами про Льва Николаевича, Гаша отрицала вообще всё, «ничего не было!»

Толстому, наверное, было очень обидно. Как же так?! Любое соприкосновение с ним обязано приводить женщин к гибели, женщины должны сгорать в его протуберанцевой короне. А тут такое!

Совсем было загубленная Гаша приезжала к Толстому в Хамовники в 1900 году, как помнится (так надо писать: «как помнится», это добавляет достоверности изложению, все это понимают, но виду стараются не подать, а то автору будет обидно). Толстой оставил по сему поводу запись.

Так и вижу сию моралите: граф быстро подходит к Гаше, которой, в принципе, тоже запах земли из-под фикуса не чужой уже, отрывисто спрашивает:

«Погублена мной? Ответствуй с честностью, окаянная! соблазнена мной и погублена?! А? А?!»

А предерзкая Агафья Михална с цинизмом этим бабьим непередаваемым:

«Нет, напротив даже совсем! Не помню я, чего вы там себе навыдумывали! Было б промеж нас что серьёзное да увесистое, я б запомнила, не сомневайтесь! А так и вспомнить у вас нечего…»

Граф эдак несколько пятится, сжимает в кулаке камень рубин и осыпает получившейся крошкой всё вокруг, прежде чем с больным криком сгинуть в дымной облаке.

Поэтому в биографии, наставляет Лев Николаевич, надо беспременно указать, что погибла Гаша после обесчещивания.

Что не только Гаша была им погублена, но и Аксинья («крестьянская женщина из нашей деревни») погублена графом неоднократно. Что у Аксиньи от графа есть сын Ермил, а графу за это совсем не стыдно: «…и я не прошу у неё прощения, не покаялся, не каюсь каждый час…» Как мы теперь подозреваем, Аксинья себя погубленной считать не хотела, бессердечная. Жалко ей, что ли, было подыграть графу и повеситься?! С запиской: «Лёвушка, погубил ты меня совсем, прощевай, любимай!»

Правда, не знаем мы про судьбу Ермила Львовича, что там, как…

Любопытный феномен – воспринимать женщин в своей судьбе как этапы самого себя, лишать их свободы воли, низводить до роли жертв. Графу, я так посмотрю, нужно было много топлива эмоционального в топку себе закидывать.

Вот Слава Ц-в постоянно кого-то губит и калечит из женщин. Женщины смотрят на него взглядом сокола, рассматривающего ковыляющего по лугу крота, а Слава не сдаётся, всё губит и калечит их судьбы.

Сю

Сегодня сидел в кресле, укутанный в одеяло, и воображал себя первым секретарём обкома партии при Хрущёве. Таким моложавым выскочкой из комсомольской плеяды, которых столь удачно развёл на молоко, «в счёт будущей дружбы», дорогой наш Леонид Ильич.

Смотрел на Волгу. И думал: а почему советские писатели не использовали тему ядерной катастрофы в СССР? Коммунистический постапокалипсис кажется мне сегодня очень перспективным направлением. Война, банда новых антоновцев, армейские команды, восстановление народного хозяйства…

Я и не знал, что крёстными у тайнописателя Эжена Сю были некие Ж. Богарне и Э. Богарне. Новость эта послужила мне ментальным костылём до самого ужина.

Опираясь на костыль сей, довольно прожил день сегодняшний, плавал в море и ел весьма ловко сицилийские кровавые апельцины, раскусывая их на манер обыкновенных рязанских яблоков, брызгая во все стороны корлеоновским багряным соком. Ещё ел каракатиц с обжаренными цветками и взрезанными артишоками с икорным соусом. Пил местную минеральную воду со смоляным сосновым настоем. По запаху – возрождённое денатуратное изобилие карельского леспромхоза над гранитными валунами. А вкус, конечно, не тот, не древесноспиртовой, букет смазан, понять, с какого пня гнали, очень трудно, мешает отдушка и округлая подчёркнутая газированность. Если бы я был сомелье, то порекомендовал бы разбавлять еловую газировку для чёткости двумя-тремя колпачками одеколона «Саша».

Возвращался к себе домой витаминизированный, приветливый, рассылая воздушные поцелуи из кабриолета.

О писателе Эжене Сю знал я очень немного. В основном писатель этот для меня накрепко связан с книжными полками в квартирах технической интеллигенции, одуревшей временно от книжного изобилия, валом обрушившегося на нас после вечного книжного голода. Теперь тома с романами Сю лежат по бережливым запущенным дачам да по квартирам с охряными бумажными обоями, сдаваемыми в недорогой наём вдовами.

Призвал по телефону свою чесальщицу пяток, знатока своего литературного. Она мне такого расповедала про покойного Сю, что и не уснуть мне теперь. Особенно мне понравилось то, что в смерти автора «Парижских тайн» и «Вечного жида» обвиняли сестру Наполеона Третьего. Она-де его отравила.

Вот это я понимаю – писатель! Бонапартий ему пузико, бессмысленному младенцу, чесал, малыш обдавал прерывистой струёй маршалов Нея и Даву, крёстные – императрица и наследник престола. Годовая рента в 80 000 франков. Вступление в социалистический кружок. Депутатство. Бегство. Таинственная смерть. Потерявшийся друг-доктор, любовница-отравительница, выстрел в гробу.

Никакого, в принципе, фантконвента не надо. Всё уже в биографии заложено.

А что предъявят на суд биографов нынешние авторы?! Какой-нибудь авторитетный сочинитель саг про вурдалаков и десант на Луну?

Не знаю.

Ну, может, Кагановича какого на автора-младенца стошнило в 1984 году.

Раскрутка

Очень часто слышу про «раскрутки» каких-то там романов. Не специалист, ничего не знаю точно, но складывается ощущение, что основная тема раскрутки – максимальная затратность рекламных усилий.

Если перетяги, то и под Святопромысловском болтается у сельсовета кумач про… (неважно уж кого) и его новый роман. Если информационный повод, то сочинительница из каждой передачи будет показывать мне своё лицо и лыбиться притворно. Я, мои хорошие, случайно так шла тут, шла и зашла к вам, просто поговорить в передачу… в передачу… а, в «Ваш сад» я зашла со взглядом своим писательски-сценаристским, сейчас поделюсь, а то, что взгляд мой как у битой сапогами козы, злоупотребляющей паслёном у забора сельпо, это ведь неважно! А, друзья?!

Потом авторов возят по магазинам, как я понимаю. И авторы встречаются там с читателями. Полагаю, что встречи эти хоть и страшно желанны читателями, но утомительны и даже рискованны.

Одно время пробовали что-то там разыгрывать в текстах. Акунин, кажется, мудрил с перстнями. Уж и не знаю, кто сейчас носит сей перстень. По редакциям не хожу, врать не буду, не видел.

Короче, очень всё затратно. И большой процент, говорят, так и не распродаётся из тиражей. И вроде как успешный автор, а нет продаж. И смотрят на него как-то не так уже, на автора-то. А он здоровый мужик. Ему совестно.

Я вот решил такой метод предложить для продвижения романа какого.

Метод взят из реальной жизни и описан на с. 181–182 книги, носящей милое мне название «Тихие убийцы. Всемирная история ядов и отравителей». – М.: Колибри, 2008. Автор носит характерную фамилию Макиннис. Купите, не пожалеете. Только домой принесёте, покажете случайно домочадцам, отношение к вам изменится в лучшую сторону. Жена даже чулки вечером наденет и начнёт, напевая, прогуливаться у двери спальни, неумело подмигивая и называя вас «ма-а-атросик».

Так вот. Был такой основоположник прерафаэлизма Данте Габриэль Россетти. У Данте была любовь. Любовь эту звали Элизабет Сиддал. Модель, муза, жена. Понятно, что лондонская богема середины XIX века. Понятно, что наркоманка. Плюс мышьяк. Чтобы было веселее дремать – эфир. После эфира – опиум. Позирование. Романтические вечера. Короче говоря, всё как у нормальных людей.

А Россетти не только писал очаровательные картины, он ещё и стихи писал. Но со стихами выходило не очень ловко в плане распродажи. Что-то они не очень распродавались. Жена (по имени Элизабет Сиддал, напомню) померла. Отравилась лауданумом в 1862 году, через год аккурат после отмены у нас крепостного права.

Вдовец, сотрясаемый рыданиями, кладёт в гроб тетрадь со своими стихами. Жену зарывают. Вдовец Россетти пишет портрет умершей. Как полагается у наркоманов: птицы, цветы (маки), распущенные волосы, горе. И всё по накатанной идёт, как и положено. Пузырьки с опиумом забрасываются за ограду, мастерская не пустует.

Но тут вдруг, алярм! Через семь лет ровненько (как раз и картину к тому времени закончил с покойной женой) Россетти требует разрешения на эксгумацию останков своей супруги. Для чего? Стихи забрать! А то что они там лежат, в самом деле, в гробу-то?!

Министр внутренних дел даёт разрешение, тетрадь из гроба достают. Состояние тетради за семь лет контакта с покойницей, скажем прямо, не вдохновляет даже кладбищенских сторожей. Тетрадь дезинфицируют, сушат и издают! Ба-бам!

Вот вам и чопорная стыдливая старушка Англия! Стихи, вызывающие приступ «компенсаторной некрофилии», пишет нам земляк Макиннис, удались!

Отсюда вывод. Роман нынешний должен быть тоже из гроба. С эксгумацией, скандалами и пикетами.

А затрат-то никаких. Ну, одна-две жены и оградки. Дальше всё само собой.

Одиссей

Говорил сегодня про эпосы.

Как нам всем известно, архаическая форма слова «эпос» начинается с согласного звука, подобного английскому w; латинское слово «vox», английское «voice» и русское «вопль» – исходно одного корня со словом «эпос».

Говорил сегодня про то, что невозможно перепрыгнуть собственную тень.

Ещё говорил про то, что миф об Одиссее завершается вовсе не коммунальным избиением женихов и воссоединением ветерана с верной женой. Согласно Аполлодору, Одиссей, вернувшись на Итаку, не закончил своё путешествие и, чтобы умилостивить Посейдона, отправился пешком, как ему советовал прорицатель Тиресий, через горы в Эпир, неся на плече весло. Одиссей должен был избавиться от проклятия, когда встретит людей, не знающих, что такое весло, никогда не видевших моря.

Почему я говорил именно об этом эпизоде? Потому что он прекрасно иллюстрирует наше нелюбопытство судьбами героев за рамками их эффектных действий. Нас вполне устраивает недоговорённость их судеб.

Почему она нас устраивает? Потому что за рамками эффектного действия следует уход героя, его смерть и забвение. Старенькие рыцари, истлевшие мушкетёры, плесневелые красавицы, трухлявые аргонавты, скрипучие бригантины, занесённые белым песком.

Почему я остановился в рассказе об Одиссее? Ну, пошёл он с веслом в горы, через Эпир, и… И навсегда, вероятно, ушёл, чтобы не возвращаться вообще. Понятно же, что встретить в Греции человека, который никогда не видел моря, невозможно.

А как сказать себе, что Одиссей загнётся со своим веслом на пороге кочевой войлочной юрты, в снегу?

Гамлет

Как нам всем прекрасно известно, перевод «Гамлета» поэтом Сумароковым по праву считается мной эталонным.

Во-первых, Александр Петрович Сумароков переводил «Гамлета» с французского языка, как бы намекая своим последователям, что если уж, господа, мой вариант проканает, то тогда уже не робейте, судари-сударики, атаманы-молодцы!

Во-вторых, Александр Петрович Сумароков много думал: о чём, собственно, «Гамлет»? Что это за махровая идиотия такая? Духи, мышеловки, дяди-папы, мамы-гулёны, старичок за портьерой, Офелия в венке поёт из омута, Фортинбрас, четыре капитана… Это всё о чём вообще? Кому эта вакханалия адресована?

И Александр Петрович Сумароков – что? Правильно! Александр Петрович Сумароков решил не мириться с гнетущей обстановкой трагедии, лишённой «внятного и общественно-полезного нравоучения». Александр Петрович Сумароков сам был поэт, вставший под знамёна Просвещения, и трагедию «Гамлет» перевёл с позиций чистого Разума.

Для начала А.П.С. оставил в живых Офелию, потом оставил в живых Гертруду, а махнувши рукой, оставил в живых и Гамлета. Пусть все живут! Подумав, А.П.С. решительно поженил Гамлета с Офелией, а Гертруда благословила этот долгожданный брак.

Я считаю, это прекрасно. Я вообще бы в этой трагедии всех переженил и ввёл бы пару разлучённых близнецов. Мальчика и девочку. Их бы по очереди путали и убивали, а они воскресали бы и кланялись с цветами в руках.

Я в школьном драмкружке играл адмирала Нахимова – меня семь раз убивали, а я выходил вновь и вновь под неистовые овации подвыпивших зрителей (для моряков-балтийцев спектакль был). Выползал под конец хромая, поджимая руку, закрывая ладонью глаз. Если бы завистливые рожи, коллеги, не ударили меня по голове палкой, я бы и восьмой раз вышел, а не заплакал бы, роняя из носа тяжёлые капли крови. Я публику знаю. Свадьба Гамлета и Офелии с пляшущей Гертрудой – вот что нужно нынешнему зрителю.

Тут Сумароков правильно всё сделал, опередил время, наметил рубежи для атаки.

В-третьих, Александр Петрович впервые в русском языке (который, как вы поняли, для меня совсем-совсем не родной) употребил оборот «не тронута», вошедший в повседневную жизнь россиян.

Давайте вспомним эти строки, знакомые каждому с детства:

Вы все свидетели моих безбожных дел,

Того противна дня, когда на трон восшел,

Тех пагубных минут, как честь я потеряла

И на супружню смерть не тронута взирала…

Теперь, когда каждый вспомнил, как читал эти строки на новогоднем утреннике в детском саду, можно задаться вопросом: откуда вот это самое «тронута» – «не тронута»? То, что дело пахнет сексом, стало сразу понятно рецензентам Сумарокова – рецензенту Тредиаковскому и рецензенту Ломоносову. Спасение Гамлета и свадьба с Офелией задели их не слишком, а вот «не тронута» их взволновало.

Тредиаковский не поверил Сумарокову, что «тронут» – это калька с французского toucher. Что это ещё за туше? Кто тут про туше подумает? Где?! В Ярославле? В Крыжопле?! Нет! Никто про туше не подумает!

«Кто из наших не примет сего стиха в следующем разуме, именно ж, что у Гертруды супруг скончался, не познав её никогда в рассуждении брачного права и супруговы должности?» – восклицает Тредиаковский, вглядываясь в читающую публику.

Тогда литературная критика была настоящей, вот что я скажу.

Пуаро

Я всё время думал: а почему Эркюль Пуаро – бельгийский беженец?

Не поклонник творчества Агаты Кристи. Её герои меня пугают. Особенно эта старушка в кудрях – Марпл. В угоду банковскому счёту своей создательницы, Агаты Кристи, старушка шарится по деревням с ридикюлем. В который собирает души убитых священников, пожилых актрис и зажиточных вдов. Соберёт кровавую жатву в одном пригороде, попьёт чаю, растирая опухшие от долгой ходьбы ноги, да и в путь, под зонтом и по болотам.

В принципе, неплохо было бы встретить такую мисс Марпл на околице всей деревней. С вилами, например, в связках чеснока, серебром да барсучьей желчью. Потому как всем же должно быть понятно, что где бы ни завелась эта Марпл, куда бы она ни зашла, водя туда-сюда старушечьим жалом своим – всё! там будет жмур к вечеру, а то и два жмура, если условия квартирные позволяют. Потом в соседнем доме тоже кто-нить навернётся на лестнице, отравленный отваром дурмана. Потом ещё и ещё… Допускать зловещую Марпл в населённые пункты категорически нельзя!

Поэтому было бы здорово и нормально стоять молча под тисовым крестом на перекрёстке, прижимая евангелия к сердцам, и наблюдать, как потрескивает костёр под ведьмой Марпл. И слушать, как ведьма Марпл кается и визжит сюжетные и сценарные тайны.

А с Пуаро как-то сложнее, не так всё однозначно. Во-первых, Геркулес Попугаев – имя, заставляющее уважать. Как Джон Шемякин, говорю это с полным правом. Во-вторых, Пуаро работает в столице, в Лондоне, а не шарится по деревням, как мелкий курокрад. А кого жалеть в городе, тем более в Лондоне? Подох на Оксфорд-стрит, ну и хрен с тобой. Не говоря уже про Южный Кенсингтон – там просто с автоматом иди и поливай свинцом округу, ещё медаль дадут.

А тут листаю всякое журнальное и книжное времён Первой мировой. И внезапно понимаю, что Пуаро – реальный беженец от германцев, которые практически всю Бельгию оккупировали и занимались в Бельгии всяческими, по мнению Антанты, зверствами. И подумал я: ну ведь не может быть у непростой баушки Агаты что-то просто так!

1. Почему бельгиец? Понятно, что француз – это был бы перебор, немец – вызывал бы отторжение, американец – выбивался бы из стиля, итальянец – нужно было бы развивать тему с бабами-любовницами, а Кристи женщин недолюбливала.

А тут Бельгия. Маленькая, искусственная страна, страна практически придуманная и реализованная как смелый противоречивый европейский эксперимент. Хищная страна. В перваках по колониальным захватам и освоениям, очень расчётливая. В период между 1676 и 1915 годами 25 % всей суши Земли были распределены в качестве колоний между «цивилизованными» государствами. Британия увеличила свои владения на 4 миллиона кв. миль, Франция – примерно на 3,5 млн миль, Германия, Италия и Бельгия отхватили примерно по 1 млн кв. миль. Россию не учитываем. А США примерно сто тыс. кв. миль присоединили, для сравнения (Хосбаум Э. Век Империи. Ростов н/Д, 1999. С. 87). Учитывая дату образования Бельгии и численность её населения, успехи бельгийского империализма внушают даже почтение.

А главное, смотрите, какая ерунда: англичане – это колониалисты и упыри, германцы – просто ужас и мясорубка во дворе каждой оккупированной деревни, французы – вечная резня в пустынях и джунглях, а бельгийцы? Шоколад, лебеди и Брюгге с пивом и Уленшпигелем. То есть совсем не африканский кошмар лежит кровавым отсветом на Бельгии, а ореол вечной мученицы за идею, которую герцог Альба жёг страшными кострами.

2. С маленьким и непростым хищником, волком в овечьей шкуре, понятно. Однако есть ещё моменты.

Вернёмся к искусственности, «сделанности» Пуаро, его подчёркнутой невключённости в жизнь. Отколовшись от Голландии, с которой они по итогам Венского конгресса были единым целым под названием Нидерландское королевство, Бельгия с 1831 года не имела права вступать в какие-либо союзы и в любом случае должна была оставаться нейтральной (Ваксвейлер Э. Бельгия в Великой войне. М., 1916. С. 4; История Европы: В 5 т. Т. 5. М., 2000. С. 127). Это раз.

И два: после неизбежного разгрома огромное количество бельгийцев (примерно 240 000 человек) переправилось на Альбион. К 1920 гг. в Британии оставалось порядка 10 000 вынужденных переселенцев. Такой наплыв «маленьких человечков с обветренными лицами» был абсолютно анормальным для Британии явлением. Журналист Макдонах в своём труде «Лондон в Великой войне: дневник журналиста», опубликованном в 1935 году, пишет: «Бельгийцы наводнили нашу страну, которую же сами и втянули в хаос мировой войны» (с. 19). Среди бельгийской элиты раздавались голоса, что присутствие бельгийцев на британской земле может доставлять огромные неудобства британцам, в первую очередь моральные страдания. Об этом трогательно пишет консул королевства бельгов в Эдинбурге Ш. Сароли. Бельгиец был источником неожиданных моральных, нетипичных для среднего британца переживаний. Тревожащий совесть беженец, под взглядом которого привычные аспекты островного бытия становятся другими, отчасти неприятными. Так бы тётку за шапку пришили бы, и всё, вспомнили бы только у профессора в гостях, а тут Пуаро, алиби, разоблачения, прощай, карьера продавщицы цветочного магазина.

3. Пуаро готовить любил, по-моему? Уж поесть точно любил. И на эту особенность у меня есть отличный козырь. Для жертв войны, бельгийцев, организовывались всякие праздники, концерты и благотворительные базары. Среди аристократок и дам, претендующих на аристократизм, было хорошим тоном приютить страдающих мигрантов (Плэйн в «Обществе и войне» указывает нам на этот очень типичный для русских факт на странице 131). Одна из таких гражданок по фамилии Лак (Luck) выпустила в Лондоне одну из самых первых и популярных во время войны кулинарных книг «The Belgian cook-book». Это были рецепты, рассказанные бельгийскими беженцами. Целью книги заявлялось «желание обогатить британскую кухню».

Я считаю, что это блестящая идея была. Просто по-настоящему ею восторгаюсь. Есть в ней то, что мне кажется достойным для возможной реализации сейчас на другом материале. Примирение через кухню, через женщин – неплохо, неплохо.

4. Писательница Синклер снова наталкивает нас на новую оценку маленького роста Пуаро. В своём отчёте о поездке на фронт она описывает случай, когда прибывшее пополнение британского корпуса было встречено на перегоне санитарным поездом, в котором находились бельгийские раненые. Бельгийцы стали приветствовать британцев. Британцы молчали, подавленные зрелищем. И тут из санитарного поезда раздался крик старшей медсестры-англичанки: «Приветствуйте их, ребята! Перед вами самые смелые маленькие солдаты в этих краях!»

Я не склонен верить или не верить этой ситуации. Интересно другое: как для британского читателя было важно, что они, британцы, воюют не за интересы финансово-промышленных групп, а защищают маленькую Бельгию, заселённую маленькими храбрыми и несчастными (ранеными), страдающими солдатиками. Абсолютная абсурдистская сказка, столь типичная для любой войны и андерсенов с противогазовыми масками.

В изложении авторов тогдашних бестселлеров: маленькая храбрая Бельгия (Р. Киплинг), маленькая храбрая армия (А. Конан Дойл), маленькие храбрые солдаты (М. Синклер). Потом маленьких бельгийцев заменят маленькие гуркхи со своей маленькой храброй мифологией. А управлял всей этой восторженной игрой в маленькую несчастную Бельгию с маленькими несчастными мальчиками и девочками, как я понимаю, как всегда неизвестный гений PR-технологий – глава Департамента по пропаганде во враждебных странах лорд Нортклифф. Который не использовал ор и пьяные крики про величие и прыжки льва, а оседлал сентиментальность и потребность защищать – Рождество и Пасху, короче говоря. Бельгийские храбрые малыши в снегу под германским сапогом как образ встречи окопного Рождества.

5. Маленький и храбрый помощник. Это и про Бельгию, и про Пуаро. Но, конечно, не про всю Бельгию, а про валлонов в первую очередь. С валлонами англичанам было легче, потому как валлоны худо-бедно говорили на французском, не считая себя при этом французами. С фламандцами было сложнее, они вызывали меньше симпатий из-за прогерманской ориентации. Поэтому Пауро не просто бельгиец, а франкоговорящий валлон.

6. И напоследок. В чём секрет хорошего друга-союзника? Он несложный: быть достойным уважения и не претендовать на особое спасибо. В идеале Пуаро должен был погибнуть, конечно. Но бабка Агата, видно, жадной была. Экономика в очередной раз победила здравый смысл и логику.

Контрабандные сигары

Летел в самолёте.

Пытался читать какое-то несусветно претенциозное гонево из жизни наркотической золотой московской пенсионерии. И автор в этой когорте усталых и, по их словам, вечно обдолбанных – человек известный, и пишет складно про жизнь уцелевших опарышей.

А потом читаю, как автор пишет про «контрабандные кубинские сигары» в Москве, и всё становится на свои места. Контрабандные кубинские сигары – скверная для Москвы калька с американских реалий, немного выдающая автора.

Есть такие обидные мелкие проколы, похожие на порезы бумагой. Ерунда, но противно и довольно долго морщишься, задевая.

Очень похоже на отношения.

Хаус

Просмотр «Доктора Хауса» даёт свои зловещие плоды.

– Как будем делать опыт? – спросил он, взяв одну из них.

– У одной мы исследуем печень, у другой – мозг. Если оба опыта дадут один и тот же результат, то значит, верно; в особенности если эти результаты совпадут с полученными ранее.

– С какого опыта начнём?

– Над печенью.

– Хорошо, – сказал Рене.

– На этот раз не будет криков, – сказала Екатерина, – я сразу отрублю ей голову… Теперь я посмотрю, что скажет голова… – осторожно вскрыла череп, разделила его так, чтобы ясно были видны мозговые полушария, и сразу стала выискивать в кровавых извилинах мозговой оболочки что-нибудь похожее на буквы…

– Что это за буква? – спросила Екатерина, указывая на сочетание линий в одном месте.

Не иначе волчанка, хочется подсказать, скрипя кроватью, героям Дюма.

И цитата из Драйтовой: «Парфюмер Рене – образ учёного… одинаково сведущего и в магии, и в химии, и в интригах. Его знания могут служить и добру и злу, он готовит и мази и отравы, ворожит на любовь и смерть…»

Герой Лори вызывает у меня сложный комплекс переживаний. Чем он не шаман? Магия и озарения – это хорошо, тем более если они базируются на фундаменте покрепче растерзанных по подвалам кур и всяческих Ла Молей, ну и плюс наркотийные приходы. Но недоверие к мужику с палкой, который бывалой походкой морфиниста на отходняке врывается в мою палату, у меня обострено. В башке, перебинтованной после ранее проведенной аутопсии, копошатся избитые током мысли – а ну как чуда не выйдет? Вдруг факир Хаус сейчас обосрётся да и на бок рухнет, опиатное дарование?!

И ведь все его потом утешать будут две с лишним серии! А меня, скорбного и стылого, отвезут под титры навсегда!

Мне нравятся обычные доктора, которые не шутят над тазиком с инструментами, а просто выбирают наименее ржавый и тупой штуцер. Такой доктор если с похмела и зарежет пациента, то хоть по-честному всё!

Не люблю магию, вторгающуюся в повседневность.

Вишнёвый сад

Сидя на острове, так и тянешься к родному.

Сегодня прочитал с выражением перед собравшимися гостями монолог Раневской из «Вишнёвого сада». Ну, тот, который: «Видит бог, я люблю родину, люблю нежно, я не могла смотреть из вагона, всё плакала…»

Сбился, сморкаясь в платок, пряча красные глаза.

Решил перечитать комедию Антона Павловича. Потом увлёкся, решил почитать отклики современников на эту весёлую драматургию. И ещё раз поразился присущему многим умению выдать редкий по толковости комментарий к какому-то смутному и не очень точному тексту.

Например: «Вопреки Чехову, нигде не было в России садов сплошь вишнёвых: в помещичьих садах бывали только части садов, иногда даже очень пространные, где росли вишни, и нигде эти части не могли быть, опять-таки вопреки Чехову, как раз возле господского дома, и ничего чудесного не было и нет в вишнёвых деревьях, совсем некрасивых, как известно, корявых, с мелкой листвой, с мелкими цветочками в пору цветения (вовсе не похожими на то, что так крупно, роскошно цветёт как раз под самыми окнами господского дома в Художественном театре…)».

Все в этом комментарии прекрасно. Тут тебе и «нигде», и «ничего чудесного», и «вопреки Чехову», и моё любимое «как известно».

О чём комментарий? Что за эмоционально глухой пень его написал? Что за эксперт с мировым именем по всем садам, всем господам, всей красоте и всем порам цветений?

Конечно же, как мы все вспомнили, это великий Бунин. Который не понял, вопреки Чехову, под самыми окнами господского дома в Художественном театре ни хрена, но поспешил распустить свои кожистые уши на весь обозримый фасад.

Дюма

Не успели мы, группа заволжских экономов, вернуться из Парижа, обняться прощально на пыльном перекрестье просёлочных дорог, не успели погонять по стерне скаредного Б-ча, который умудрился занять у всех денег, когда мы, шатаясь, стояли у букинистических развалов, а потом всю дорогу беспечно смотрел в голубое озёрное небо, надеясь на нашу понятную забывчивость, а вот уже ощущение хлебодарного дома охватило всех нас тисками. Так бывает. Вот прижимаешь извивающегося Б-ча лицом в пашню, позволяя другим верным товарищам выворачивать его бездонные карманы вечных клетчатых штанов, а на душе совсем иные чувства. Делишь меж собой извлечённый ком ассигнаций, стараясь не смотреть на растерзанного и опасливо хныкающего поодаль Б-ча в одном сапоге, а мысли уже дома, во власти родственных объятий.

Пересчитываешь по головам встречающих – нет ли, господь упаси, прибавки какой в поголовье, не воспользовался ли кто хозяйским отсутствием, не дал ли воли сладострастным чувствам, пока папаша в одном цилиндре прыгал за хористками в разгар деловых переговоров?

Сели за стол. По обычаю сел я один, а прочие стояли у стен, как заведено у благородных. По левую руку стояли плакальщицы, мелко кланяясь, рассказывая, как им всем было без меня плохо, одиноко и совестно. По правую руку, напротив, слышались восхищённые подобострастные крики и песни, посвященные моему цветущему виду и обновлённому гардеробу, который я, понятно, надел на себя весь, парясь под тремя пиджаками: парчовом с персиянскими птицами, бархатном для пущего соблазна и в третьем, в серебряную тяжёлую полоску.

Засучивши кружева манжет, грыз мозговую суповую кость, властно сжимая её двумя руками. Потом обтёр зажирелые ладони о белокурую голову какого-то мальчика и с задумчивой болью принялся рассказывать про свои опасные приключения, приведшие к таким необыкновенным тратам.

Начал издалека. С примера близкого мне французского аристократического мира. Многие в самом начале моего рассказа кинулись было прятаться по клетушкам, но двери я предварительно запер – лекционный опыт имеется.

– Жил, детушки мои любимые, полулюбимые и вон та ещё непонятная сутуленькая, что у дверей жмётся, французский маркиз по имени Антуан. Антуаном его звали чужие незнакомые люди. А родные ласково величали маркиза Александром Антуаном Дави де ла Пайетри. Жил он в полном довольствие в своих имениях в Нормандии, сладко пил, крепко спал, питался исключительно калорийными продуктами, сидел в этом смысле на чётком центряке: повидло, тушенка, пряники, маргарин. Счастлив был сей маркиз.

Но внезапно овладела им охота к перемене мест. Посмотрел он на своих домочадцев, подумал, подперев голову, да и дёру дал ночью в окно. Ни записки не оставил, ничего…

Родня его горевала сильно. Дня два даже или три. А потом стала с зарёванными, закопчёнными лицами богатейшее имущество делить, лаяться и подстерегать нотариусов. Зарево – на полнеба. Кругом тёмные фигуры волокут мешки со столовым серебром, свиней через забор перекидывают, рвут портьеры на портянки, клавесин с воткнутым топором, поп с гармоникой на цепи пляшет, второй этаж красиво догорает, создавая приятную атмосферу и всё такое прочее, что вам, родненькие, хорошо знакомо по моему прошлогоднему отъезду, когда ещё мы крестьян своих по лесу два месяца ловили и на Пугачёва всё свалили.

А маркиз Антуан вынырнул, отряхиваясь, на острове Сан-Доминго, известном нашей тёте-ведунье под именем Гаити, откуда она посылки получает с куколками для девочек.

И стал Антуан на острове Сан-Доминго жить и радоваться. Целых 27 лет наслаждался маркиз лёгкостью островных нравов, плавал в ласковых водах Карибского моря, торговал сахаром, нашёл себе бабу удачную местную – негритянку Марию, прозванную заслуженно Сесеттой. Удачно переболел поочерёдно малярией, тифом, оспой и совсем было приступил к заболеванию дизентерией, как понял, что пора возвращаться.

А Сесетта – она женщина была честная, хоть и негритянка, – она маркизу Антуану рожала каких-то в общем, прямо скажем, детей. Маркиз этому не препятствовал, давал, правда, им странные имена: старшего сына назвал, например, Адольф. Дочку окрестил Жанеттой (куражился, наверное). Потом появилась Мария-Роза. А младшего толстогубенького крепыша так и вовсе обрёк на Тома-Александра.

Видится, как под пальмовой крышей собираются плоды маркизовского сладострастия: Адольф, Жанетта, Мария-Роза и, господи прости, Тома-Александр. О чём могли говорить между собой эти гаитянские дети? Какие проклятия сыпались с их синих губ в адрес родителей? Быть полунегритянкой Жанеттой – это ещё туда-сюда. Можно устроиться в портовый кабак и протирать кружки, а потом даже стать героиней песни. А куда деваться полунегру Адольфу? В зоологический парк?!

Но это всё, конечно, мелочи. Я про родительскую любовь тут речь веду. Своё финансовое положение благородный маркиз Антуан поправлял продажей собственных деток в рабство по соседям. Накидывал верёвочку, наверное, на шею Жанетты, и говорил: «Совсем ты уже взрослая стала, доченька! Пойдём, отведу тебя на волшебный луг, на котором ты будешь от зари до зари сахарный тростник рубить по колено в жиже!»

Так вот и свёл всех своих детушек в рабство – бабки были очень нужны. Так как решил маркиз домой, в Нормандию, вернуться. Младшенького, который Тома-Александр, продал напоследок, но пообещал выкупить. Про старших таких обещаний не давал – человек был мужественный и честный. Хрен его знает, что там с Жанеттой приключится за время разлуки, может, её неприятно будет даже в руки взять.

Вернулся маркиз Антуан домой, а в доме какие-то посторонние рыла хозяйничают, бродят по родовому замку самым наглым образом. Тут уж гаитянские навыки Антуану очень пригодились! Методы тростниковой борьбы впотьмах и засады с деревьев. Еле выкурил паразитов. Успокоился немного, отдышался, да и женился в 72 года на одной молодайке посочней по имени Мари Рету. Видно, что планы по выгодному детопроизводству не оставляли героя.

Странно, конечно, но Тома-Александра папаша Антуан из рабства, куда его запсотил, все ж выкупил. Выписал во Францию, направил на военную службу, чтоб по дому не шлялся. И стал Тома-Александр делать военную карьеру, благословляя отцовское попечение. В принципе, вы все его знаете – это папа писателя Дюма…

Рассказал я эту историю, осмотрел разинутые рты присных, да и огарок свечной единым духом погасил.

Толстой

Когда граф Лев Николаевич Толстой был ещё совсем маленьким, в его жизни случались огорчения. Они, эти огорчения, случались с ним и в гораздо более зрелые годы. Но вспоминать граф любил именно те огорчения и горести, что приключились с ним в детстве.

Вот, например, граф в 1907 году публикует биографические моменты, не вошедшие в «Детство». Маститый, увенчанный лаврами старец со слезами любви в строках вспоминает какую-то «широколицую Дуняшу», братский ночной горшок, стоявший в комнатке у экономки Прасковья Исаевны, и особенно тот случай, когда маленькому графу Льву Николаевичу поставили по ошибке клизму, предназначенную маленькому графу Дмитрию Николаевичу.

Однажды утром Лев Николаевич замешкался, снимая халатик, а в комнату вошла «торопливой старческой походкой Прасковья Исаевна со своим инструментом, состоявшим из промывательной трубки, обёрнутой, не знаю зачем, в салфетку, из под которой торчал только желтенький кончик…». Пропуская яркие подробности, которыми далее делится писатель, могу сказать, что злодеяние, несмотря на мольбы будущего автора «Анны Карениной», произошло.

Сразу после описания эпизода с клизмой Лев Николаевич пишет: «Не говоря о преданности и честности Прасковьи Исаевны, я любил её особенно за то, что она, как и старуха Анна Ивановна, казалась мне олицетворением таинственной стороны жизни…»

С графом невозможно спорить.

«Трагическая ошибка вот такая вот произошла! Я, главное, только халатик снял, вообразите! И тут таинственная сторона жизни случилась…»

Далее Лев Николаевич меланхолично рассказывает о своей «молоденькой горничной» Татьяне Филипповне, которая впоследствии нянчила племянников Льва Николаевича, а потом его старшего сына. Подробно описав «пухлые руки», «невысокий рост» и пр., Л. Н. Толстой завершает рассказ о горничной на некой странноватой для меня ноте: «Помню, с какой покорностью она переносила страдания и умерла в нашем доме, на том самом месте, где я сижу теперь и пишу эти воспоминания…»

Что это? Она умерла за его письменным столом, или Толстой сидит и пишет свои воспоминания в каком-то таком особенном месте в Ясной Поляне, куда приходят умирать и умирают «кроткие и покорные» бывшие «молоденькие горничные»? Почему это место не стало пунктом обзора?

Там дальше всем известное про «муравьиных братьев», «гору фанфаронов» и умозаключение старого мемуариста, что родитель этих двух богатых воспитательных идей (брат Коленька одиннадцати лет) был знаком с тайными обрядами франкмасонов и моравских братьев. Толстой нас в этот феномен просто-таки заставляет верить. И мы, по-бараньи толкаясь курдюками, уже ведь верим во всю эту фантасмагорию с масонами и муравьями. Такова сила искусства.

Не многие понимают, что этими своими клизмированными воспоминаниями о пухлых горничных и прижимании братьев под скатертью Лев Николаевич не стремился высказаться или воспитать нас. Думаю, ему было начхать на наш духовный рост. Он просто по доброте душевной готовил хлеб для армии экскурсоводов и их профсоюзных подопечных. Не каждый мыслитель способен на излёте жизни изображать из себя дурака только для того, чтобы было что есть и пить людям, обслуживающим его памятник. Это как если бы фараон приказал нарисовать себя на стене гробницы сидящим на горшке «в комнате экономки» ради заботы о бесчисленных поколениях экскурсантов и сопровождающих их гидов.

Конечно, Лев Николаевич был большой даос.

Мэри Шелли

Выступил, как всегда, неуверенно балансируя на грани разоблачения, избиения, восторгов публики, свадьбы и объявления войны.

Специфика моих выступлений понятна. Вначале все любуются моей выправкой и покроем, потом недоумение, зажатые кулаками рты, обмороки, а в финале все ритмично хлопают в ладоши, уже не осознавая, на каком свете все это волшебство с ними происходит. А на трибуне я беснуюсь в искорках раскрошенной мраморной трибуны. И меж кудрей смоляных молнии маленькие бьют.

Потом я пью воду из носика чайника, кося кровавым глазом, а люди, звеня походным снаряжением, грузятся в зелёные составы, торопливо черкая на раздаточном материале конференции письма маманям, папаням, правлениям и всяческим прочим дорогим и любимым.

Сегодня меня зачем-то разбудили и попросили выступить по поводу какой-то очередной необходимости усовершенствования оценок инновационного контента.

Когда не знаешь, что говорить, громко хвали баб! Этот совет бабушки своей Александры Ивановны я блюду свято, всегда и везде. Что можно сказать о Пушкине, чтобы не прибили? Низкий поклон тебе, Надежда Осиповна, до земли! Всегда свежо, никто не пикнет против, три библиотекарши уже в твоём номере дерутся, делят места, старейшая пушкинистка выгибается у шеста, прочие скидываются тебе на букет. Это я к примеру.

Что я мог сказать про оценку перспектив инновационного роста в регионах высокого странового риска? С чего я мог начать?

Естественно, с извержения вулкана Тамбора на острове Сумбара в 1815 году. Это же логично.

Вулкан тогда так качественно рванул, что погибла 71 000 человек. Или 92 000 человек. Или 88 000 сначала, а потом ещё 12 000. Эруптивная колонна – 43 км и в стратосфере. В воздух поднялось столько всего разного, что на всём земном шаре следующий 1816 год был «годом без лета». То есть лета вообще не наступило в 1816 году. В Европе ничего не вызрело, повсюду был «красный туман» – стратосферный сульфатный аэрозоль, по-нашему говоря. Открываете окошко, а туман красный. Закрываете окошко, смотрите на домашних, те смотрят на вас, а у вас в руке Библия.

Лились с небушка на поникшие султаны киверов победителей дожди из сернистой кислоты. Горизонт в Англии красиво окрашивался то фиолетовым, то багровым, то розовым, то оранжевым. Продовольствие сначала подорожало в десятки раз, а потом и закончилось внезапно в ряде мест. С голодухи полыхнула эпидемия тифа. Начались волнения, восстания, поджоги и самосуды. Войска стали палить в народ, дополняя нездоровую атмосферу ещё и запахом сгоревшего чёрного пороха (он тухлинкой такой, знаете, отдаёт). Европейцы, только отдышавшись от наполеоновского чуда, не успев зарыть в землю его последствия, смекнули, что в Европе ловить нечего, и рванули в Америку: там тоже лета не было, но там воля была и перспективы, хоть и в снегах с индейцами. Это чуть позже Токвиль заметит, обеспечив тем самым верный кусок хлеба политологам всего мира.

И вот посреди всего этого красивого группа молодых людей отправилась в Швейцарию. Люди были со средствами, могли себе позволить Женевское озеро. Приехали на Женевское озеро, а там и так-то не особо весело, а тут вообще тоска кругом кромешная в красном тумане с горизонтальной подсветкой в фиолет.

Решили от безысходности сначала читать. Попались им сборники немецких писателей, которые активно осваивали тогдашний мейнстрим – готические страшилки. То есть сидите вы под сернистыми дождями, кругом холодрыга, и читаете германские ужасы.

Бросили читать, решили сами написать. Устроили конкурс. Понятно, что, как и в любом уважающем себя конкурсе, победитель был заранее понятен. Потому как собрались у озера Джордж Байрон, Перси Шелли, Мэри Годвин (будущая Мэри Шелли), сестра её Клер Клерман и доктор Байрона по фамилии Полидори. Кто тут мог выиграть? Понятно, Байрон, он «Чайльд Гарольда» дописывал.

Но написали всё же все, кто что мог. И Мэри Годвин, которая с непрекращающимся восторгом смотрела на двух титанов, на Шелли и Байрона, тоже написала. Какую-то несусветицу, честно говоря. Про товарища по имени Виктор, который из всяких человеческих обрезков и огрызков сшил некое существо, но справиться с существом не смог и через то плюс гордыню погиб.

Фамилию Виктору придумала не пойми какую – Франкенштейн.

Кто это? Что это? Для кого это? Что она хотела сказать? Неясно. Кому интересны бредни девицы про пошивку покойников? Когда вокруг конец света, всё гибнет, багровые закаты, трупы под Ватерлоо ещё свежи, короны и троны трясутся, толпы голодных мечутся по континенту, колокола звонят, все нежные мечты пожухли… К чему эта девочкина писанина про очередного папу Карло и схваченного на живую нитку Буратино?..

А чем закончилось?

Кто помнит Перси Шелли? Кто перечитывает Байрона? Кому он нужен? Кто трепещет перед титанами? А идея трепетной восторженной девушки сейчас кормит, поит, лечит, одевает, оплачивает закладные сотням тысяч наших современников. И даёт утешение и развлечение (сейчас это одно и то же) миллионам, не сказать миллиардам.

Вот стартап так стартап! Вот прорыв в условиях тифозного армагеддона так прорыв!

Ну и закончил под общее пение:

– Слушайте баб, они сердцем чуют, где бабки, не подведут, выведут! А на красный туман внимания можно не обращать, другого не будет!

И керосиновую лампу одним дыханием, значит, погасил, мерзко улыбаясь будущему.

Дмитриев-Мамонов

В писательском труде, как мне кажется, должен быть некоторый поворотный момент. От историй и басен к философии и мозговому труду.

Вот возьмём, к примеру говоря, русского литератора Фёдора Ивановича Дмитриева-Мамонова. Прекрасная семья была у писателя. Родной дядя тайно венчан на сестре царицы Анны Иоанновны, Прасковье Иоанновне. Троюродный племянник – фаворит Екатерины Великой. Сам женился удачно, приданое три дня учитывали по списку. Прекрасный такой московский барин-литератор, которому не надо было заботиться о хлебе насущном, не обременённый нищими родичами, здоровый, румяный. Приятно посмотреть было.

16 сентября 1771 года в Москве вспыхнул знаменитый чумной бунт. Москвичи осадили Чудов монастырь, чтобы убить наконец архиепископа Амвросия. Писатель Дмитриев-Мамонов с двумя слугами бросился спасать обречённого архиепископа. Прокладывал себе путь шпагой и пистолетами. Получил камнем в голову, упал и попал под ноги восставшим москвичам.

Сначала думали, что всё… Не встанет. Но, к счастью, выжил. Архиепископа фундаментальные москвичи растерзали, конечно, а вот Фёдора Ивановича не успели.

После героического поступка, камня в голову и нравственного потрясения Фёдор Иванович начал немного чудить. Выпускал афиши странного содержания, звал всех к себе домой, чтобы показать «для любования всем некое чудо». Сама императрица Екатерина Алексеевна заинтересовалась, послала московскому главнокомандующему приказ: афиши запретить, в дом к писателю никого не пускать, однако женская природа слаба: «Уточните же скорее, что же у него в доме есть, что он обещается показать, и тайно рапортуйте на моё имя».

Показ чуда отменили. Литератор не угомонился и издал ещё одну афишу, в которой объявлял о сочинении им новой системы мира. Попутно терзал своих крепостных, требуя от них понимания. Крепостные пустились в бега. Екатерина Великая ещё раз обратила внимание на автора концепции, и тут уже автору пришлось некоторое время скрываться от полиции в лесах.

Вплоть до установления над ним опеки в 1779 году автор куролесил до упора. Но литературные труды не оставлял.

И что характерно: до удара камнем в лоб писал Дмитриев-Мамонов «Правила, по которым всякий офицер следуя военную службу с удовольствием продолжить может», «Любовь Психеи и Купидона». А после удара камнем из-под пера Фёдора Ивановича начали выходить сочинения «Хронология», «Дворянин-философ». Кроме того, публично объявил себя сторонником теории Николая Коперника. Которую, впрочем, вскоре у себя в деревне с блеском опроверг.

Должен быть у писателя какой-то поворотный момент в биографии. Какая-то мелочь должна случиться, чтобы к Копернику человек обратился, к крестьянам потянулся.

Толстой и Ломброзо

Лев Николаевич Толстой очень любил плавать.

И жизнь он понимал как никто другой.

Приехал к нему Чехов, и Лев Николаевич сразу потащил его в воду. Первый серьезный разговор про жизнь и смысл ея у Толстого и Чехова произошел в воде. Оба стояли по горло в воде и говорили, говорили.

А Чехов конфузится свидетелей, пенсне все поправляет, но возражает, конечно, среди кувшинок. Ряска у берега плещется. Карасики, плотвички снуют. Пескарик глупенький в палец ноги Льва Николаевича ткнулся, но не отвлёк гения. Солнышко высоко-высоко. Ракита склонилась над прудом, наглядеться-наплакаться на себя не может. Корова вышла из зарослей, посмотрела и жевать траву перестала. Выбежала баба дородная с хворостиной и по бокам сытым корову несильно вразумляет. Корова со вздохом поворотилась, и мычание разнеслось окрест, густое, сметанное, летнее.

Потом граф и доктор, оступаясь и конфузясь (доктор чуть более, граф же чуть менее), по мокрой траве из пруда стали выходить, что тебе нимфы, рекомые иначе озерные девы. Потом пили чай, и Толстой, привычно оттопырив мизинец, изящно держал чашку над кремовым блюдцем и говорил, что Чехов жизни совсем не знает, не понимает жизни и боится её. Свидетели чайного разговора смиренно стояли под верандой в тени черёмухи.

И Чезаре Ломброзо к Толстому приезжал, чтобы презентовать свою коллекцию преступных типов личностей.

Про дегенератов Толстой слушал очень внимательно, переспрашивал про вырождение инстинктов, записал в книжечку серебряным карандашиком определения кое-какие.

А потом спросил у воодушевлённого рассказом про преступных мудаков Чезаре: и что, мол, помогает ваша классификация в жизни? делает ли она вас счастливее? вы жизнь вообще знаете ли? Раз вы влёт можете определять, кто завтра человека зарежет или ещё того хуже, то, надо понимать, считаете, что жизнь знаете? Нет, говорит Толстой, не знаете вы жизни, гостюшка, совсем не знаете. Посмотрите вокруг! (Тут Чезаре Ломброзо посмотрел вокруг.) Видите людей? – спрашивает сребробрадый гений. Вижу, заинтересованно отвечает Ломброзо, метко выстреливая взором лица свидетелей беседы. Очень вижу, уточняет. А я с ними живу, говорит Толстой, который год и без всякой классификации знаю, что люди они несчастные и способные на любую скверну. Не знают жизни потому что. И никто им помочь не в силах, ни царь, ни церковь… разве что я иногда наставлю. Потому как я жизнь знаю, Чезаре. Ох, как я её знаю. А не знал бы я жизни, разве я б так говорил?

Тут Чезаре замешкался, не нашелся, что ответить. Всё зачарованно смотрел на окружающих, у него же его типология в башке намертво засела.

Пойдёмте купаться, предлагает внезапно Толстой. Пойдёмте нырять и плавать! Кто кого обгонит, тот и прав! Засмеялся в тишине.

Пошли плавать. Чезаре Толстого в воде догнать не мог. Толстой резал гладь мощными гребками своего ладного аристократического тела, то внезапно являя белое свое естество, то пеня волны загорелыми частями.

Жизнь-то вы не знаете, – это когда на берег уже вышли, говорит Толстой. Не понимаете её. Чезаре отдышаться пока не может. А туда же, говорит Толстой, хотите учить меня, кого мне карать, а кого нет. На основании ваших наблюдений за уродами. Да я тут годами… и то!

Давайте я вас подниму, внезапно предлагает Толстой. И поднимает гостя мощным взмахом хлеборобных писательских рук чуть ли не выше своей буйной головы. Чезаре в воздухе и обмяк, хоть и полицейского прошлого был человек. Вот она какая, жизнь, говорит Толстой, всё ещё держа Ломброзо в воздухе, вот она какая! Жалко, что вы её не знаете, конечно.

Когда Ломброзо уезжал от Льва Николаевича, Лев Николаевич вызвался его проводить, попутно сказав Софье Андреевне, что и она жизнь совсем не знает, не понимает её и боится.

Когда Ломброзо оглянулся в последний раз на толстовский дом, он увидел, как Софья Андреевна с изменившимся лицом идёт к пруду.

Так как же нам жизнь-то понять? – услышал итальянец голос графа, который обнял его за плечо.

Это нон-фикшн.

Цитата:

«Ломброзо отнес писателя к больным гениям на основании его якобы болезненной наследственности, капризов и чудачеств в юности, его эпилептических припадков с галлюцинациями и раздражительности. Он планировал подтвердить эти догадки во время личной встречи с писателем. Однако увиденное в Ясной Поляне разубедило его. Хозяин предложил выкупаться; они поплыли, и вскоре Ломброзо начал отставать от Толстого. Выйдя на берег, он выразил удивление физической силой писателя, которому было почти семьдесят лет. В ответ тот, по словам Ломброзо, «протянул руку, оторвал меня от земли и поднял вверх, как щенка».

Позже их беседа зашла в тупик. Основатель криминальной антропологии был задет той безапелляционностью, с которой хозяин отверг его теорию о врожденном преступном типе. В свою очередь, у Толстого сложилось впечатление о госте как об «ограниченном и мало интересном болезненном старичке». Позже он говорил, что «никакой наследственности не верит». В романе «Воскресение» (1899), вышедшем через два года после визита Ломброзо, его теории объявлены далекими от жизни. Сам писатель заметил как-то в разговоре, что взгляд Ломброзо на преступность, «к счастью, провалился совсем, когда серьезная критика занялась им вплотную».

Если Ломброзо признал, что ошибался в своих предположениях о болезненности Толстого, его последователь Макс Нордау, никогда не видевший писателя, продолжал находить в нем патологию. В его скандально известной книге «Вырождение» (1892) Толстому посвящена целая глава».

Цитата закончена.

Пелевин, Хармс, то-сё… Стыдно слушать. Апломб, с которым выступают некоторые ценители моего дара размешивать тюрю, смутил бы и Ломброзо, и Толстого, и самого Макса Нордау, одновременно и очень сильно. Не знают эти ценители жизни, не понимают её.

Тургенев

Традиция. Произнесёшь это слово и наполняешься каким-то тихим мерцающим светом.

Тра-ди-ци-я…

В 1878 году Оксфордский университет присвоил нашему горячо любимому писателю Ивану Сергеевичу Тургеневу почётную степень «доктора общественного права». И. С. Тургенев стал почётным профессором в Оксфорде.

А в 1842 году Иван Сергеевич Тургенев хотел защитить диссертационное сочинение в Московском университете. По философии. О чём подал положенное прошение университетскому начальству, присовокупив бумаги из Петербургского университета, в котором Тургенев надлежащим образом получил диплом кандидата на соискание степени.

17 марта 1842 года ректор Московского университета передал особым нарочным прошение Тургенева на философский факультет «для рассмотрения» и внесения предложений по этому вопросу. Декан философского факультета (на котором было два отделения) сообщил ректору отдельным рапортом, что не возражает против попытки Ивана Сергеевича Тургенева стать доктором философии. Но присовокупил в сопроводительном письме, что в университете, при наличии факультета философии, нет кафедры философии и нет профессора, преподающего собственно философию. В конце рапорта декана философского факультета об отсутствии в университете кафедры философии испрашивалось позволение ректора и властей принять «в последствии» на работу в университет 1 (одного) профессора философии. Потому как на философском факультете Московского университета нет такого профессора, способного принять к рассмотрению защиту сочинения Тургенева, против попытки которого декан философского факультета решительно не возражает.

Получив ответ декана философского факультета, ректор университета некоторое время молчал в пространстве и времени, балансируя на грани бытия и духовного начала морального сожительства субъектов. Наличие отсутствия профессора философии на философском факультете осознавалось ректором около недели.

Итогом послужило прошение ректора, адресованное попечителю Московского учебного округа и содержащее краткое изложение проблемы с присовокуплением всех входящих и исходящих бумаг. Ректор просил руководство Московского учебного округа оказать содействие в разрешении намечающейся проблемы.

После рассмотрения прошения ректора попечитель Московского учебного округа адресовал ректору университета ответное послание. В котором указывал, что допущение Тургенева И. С. к защите диссертации находится в ведении университетского начальства и не требует разрешения со стороны попечителя Московского учебного округа. В конце послания ректору попечитель рекомендует справиться у декана философского факультета: а какое разрешение попечителя ему необходимо?

Ректор прочитал послание попечителя и снова встал на уже знакомую ему грань. Разрешение не требуется, но спрашивается, а какое разрешение вам необходимо? Ректор переправил запрос попечителя декану философского факультета, присовокупив к запросу всю исходящую документацию.

Декан философского факультета рапортовал в ответ ректору, что факультет считает, что формирование кафедры философии на философском факультете для него, декана, дело новое, загадочное и даже как-то опасное. Пятнадцать лет философский факультет отлично обходился без кафедры философии и профессора при ней. Поэтому, по мнению декана, вопрос об открытии кафедры философии является скорее всего задачей не его, декана, а вышестоящего начальства.

Ректор переправил ответ декана попечителю Московского учебного округа.

Попечитель в ответ уведомил ректора, что его, попечителя, интересует, а зачем философскому факультету кафедра философии и зачем ректор смешивает это предполагаемое открытие кафедры с желанием Тургенева стать философом?

Ректор, прочитав уведомление попечителя, через два дня после получения оного решился умереть. И умер. Но успел переправить запрос попечителя декану философского факультета!

Декан (в траурной одежде по поводу кончины ректора) ответил попечителю, что факультет философии Московского университета считает, что И. С. Тургенев не должен защищаться в Московском университете, а обращался он, декан, к ректору (ныне покойному) только затем, чтобы понять, как впредь поступать с желающими защищаться на философском факультете, если на факультете нет кафедры философии и профессора на этой кафедре. И что он, декан, считает, что кафедре на факультете быть не нужно, а ректор (ныне покойный) зачем-то его, декана, не понял и стал волновать начальство (попечителя) вопросами, не имеющими отношения к факультету философии (см. отсутствие кафедры философии на факультете философии).

Прочитав ответ декана, попечитель поручил своему аппарату составить меморандум «О состоянии философии в России и в странах Европы».

Аппарат попечителя (в лице титулярного советника Няшева Сигизмунда Карловича) переправил распоряжение попечителя о составлении меморандума декану философского факультета. Для составления оного меморандума в сжатые сроки.

Декан философского факультета обратился к новому ректору Московского университета с «письменным отношением», в котором запрашивал ректора о разрешении на составление меморандума и интересовался направлением, которого следует придерживаться: естественного или же аналитического?

Новый ректор переправил запрос декана попечителю Московского учебного округа.

Попечитель отправил новому ректору «письменное отношение», в котором интересовался, какое из направлений (естественное или аналитическое) декан философского факультета считает наиболее подходящим к сему случаю?

Ректор университета вступил на грань, на которой уже был его предшественник. И переправил послание попечителя декану.

Декан отвечал ректору, что готов на оба направления.

Ректор переправил ответ декана попечителю.

Попечитель отвечал, что не имеет в своих задачах, державно отмеченных государем, выбирать между естественным и аналитическим направлениями. И просил ректора указать декану философского факультета, что решение вопроса о выборе направления меморандума целиком лежит в зоне ответственности декана.

Ректор переправил послание попечителя декану…

Там еще два тома. Я решил не дочитывать. Тургенев, конечно, уехал в Баден-Баден где-то к началу обсуждения меморандума. Ну, то есть не уехал, конечно, в Баден-Баден, а отправился в Петербург, где стал работать в МВД в чине коллежского секретаря (по-армейски – поручика). А на следующий год после подачи прошения в Московский университет написал поэму «Параша». Название которой, конечно же, не имеет никакого отношения ни к работе в МВД, ни к попытке защитить диссертацию на философском факультете Московского университета. Параша – это, как нам всем прекрасно известно, красивое женское имя. А МВД – это Министерство внутренних дел. А Московский университет – это Московский университет.

Как это славно. Тра-ди-ци-я.

Зачем читать «Замок»? Зачем?

Гоголь-моголь

Николай Васильевич Гоголь часто и очень сильно хотел устроиться на государственную, лучше даже придворную должность.

И в этом я вижу очень много здравого. Манерная ситуация, при которой творец сутулой вороной обязан сидеть в стороне от активной жизни мира и всяко демонстрировать только причуды творческой сдвинутости, мне кажется отвратительной.

Поэт, пока его не требует «к священной жертве Апполон», он, на мой параноидальный вкус, обязан активно вмешиваться во всё, что увидит по дороге. Подойти, поворошить и вмешаться. Так мы, публика, получаем и творения, и поучительные примерные бонусы.

Николай Васильевич жил, например, в Риме. В Риме он переписывал «Тараса Бульбу», создавая для нас нашу «Илиаду». В Риме он писал «Мертвые души». В Риме его охмуряли иезуиты, а он над ними смеялся звонко.

В Риме Гоголю было хорошо. Развалины, традиции, приятный народ, салоны аристократии, которая любила Гоголя к себе зазывать, климат, возможность представляться разными именами, – всё, решительно всё, в Риме было Гоголю по душе.

В Риме Николай Васильевич был крайне элегантным жантильомом. На фотокарточке из Рима Николай Васильевич – просто обложка, а не человек. В руке цилиндр, белые перчатки, моднейший сюртук. Волосы уложены эффектнейше. Жилеты такие носил, что черт его знает, кто их и выдумывал для Гоголя, такие жилеты! Синие, голубые, бежевые, алые, со звездами, в полоску, с отворотами, без отворотов, с «лоском из проплетенного шелка», «распашные и глуховатые» – вот такие жилеты, чтоб лопнули совсем мои очи, какие жилеты.

С деньгами у Гоголя ситуация было чуть хуже. То есть деньги, конечно, были. И были в количестве, которое в Вологде сочли бы даже за непристойность какую: столько денег живых на руках!

Но хотелось Гоголю денег больше, потому как Николай Васильевич был человеком, заботящимся о других. Нам это понять сложно, просто примем на веру.

Для того, чтобы помогать людям, Н. В. Гоголь предпринимал эффектные шаги.

Надумал вдруг читать за деньги своего «Ревизора». Надо было помочь художнику Шаповаленко, бывшему крепостному Капниста. Шаповаленко приехал в Рим и, что называется, увлекся. Шаповаленко, как любезно напишет о нём другой художник Иванов (автор «Явления Мессии»), «мог работать только под строжайшим надзором и в условиях крайней нужды». А без надзора и крайней нужды художник Шаповаленко не работал вовсе. И этим огорчал старших товарищей по искусству. Тот же Иванов рекомендовал лишить Шаповаленко вообще всех денег. Может, мол, тогда… ну, если голод подтолкнёт вдохновение, то поднатужится мастер…

Начальство (а у русских художников в Риме было своё начальство – специальный директор русских художников в Риме по фамилии Кривцов) прислушалось. Лишило Шаповаленко пенсиона.

Директора Дирекции русских художников в Италии при Министерстве императорского двора П. И. Кривцова понять можно. У него брат был декабристом, при государе Николае это было затруднением, знаете ли. Плюс у Кривцова-директора имелся бизнес по отправке на стройку Исаакия тонн мрамора, а тут ведь сплошь конкуренты и доносы – стройка века, все дела. Плюс художники ещё эти. С ними вообще ничего не понять. Просили ведь как людей устроить парад по случаю приезда директора в Рим. Отказались. Пришли, конечно, но как-то вразбивку, нехотя. Пьют повально. Играют в азартные игры и прочее позволяют себе весьма охотно. Картин не пишут, а те, которые все ж написали, норовят продать или услать куда-то на постороннюю выставку без разрешительной резолюции.

Кривцов утвердился, что нужна строгость. Для начала всех художников переписал в особую тетрадь с пометками, у кого какой недуг замечен. Нанял для художников доктора и велел доктору всех художников срочнейшим образом вылечить перед приездом государя. А заодно лишил Шаповаленко денег на житьё-бытьё. Стало дирктору интересно, как, мол? Сдюжит? Может, опыт-то окажется полезным?!

Иванов, который вот только что орал, что платить не надо, внезапно завопил, что душат талант! И если про то, что художника надо того, знаете, подмаривать несколько, он орал начальству с глазу на глаз, то в вопросе «спасти талант!» выступал публично и активно.

Все страшно возмутились бедственному положению Шаповаленко! Страшно! Все стали говорить и метать молнии, и даже предложили подать прошение по инстанциям!

Один только Гоголь тихонько встал, пошел к себе, взял из чемодана рукопись «Ревизора» и отправился в салон княгини Зинаиды Волконской (она в Риме в то время жила). Зарабатывать товарищу (которого видел пару раз всего) деньги на жизнь, на хлеб, на кров, на краски, сангину и кисти.

В то время у Зинаиды Волконской был битковый аншлаг, все ждали наследника русского престола Александра Николаевича с обязательным Жуковским. Весь салон забит аристократией. Небо лазурнейшее, весна, воздух превосходный, хозяйка обворожительна! Восторг! Упоение! Главное, что от милой родины далеко и можно быть немножечко так… оппозиционером, что ли. Не в окончательном вкусе, конечно, а эдаким намёком, игрой глаз. Пока донос дойдёт до Петербурга, пока то, пока сё, один раз живём, можно побыть и оппозиционером в Риме немножко.

И тут внезапно заходит Гоголь. И скромным голосом объявляет, что сейчас состоится авторское чтение пьесы «Ревизор», одобренной самим государем императором. Из российской жизни, с антрактом. А деньги, которые будут собраны в конце чтения, – тут Гоголь осмотрел всех внимательнее, – которые будут, значит, обязательно собраны, пойдут какому-то Шаповаленко, чтобы он не помер от голода и расстройства.

И вот куда тут деваться?! Немая сцена. Ну, как в самом «Ревизоре», в финале. Только вместо фельдъегеря сам автор стоит, а над автором незримо, но ощутимо витает дух статного самодержца в каске с орлом, а в углу примостилась голодающая тень художника Шаповаленко. И княгиня смотрит. И Гоголь у двери. И куда ни кинь…

Всем стало понятно, что деньги надо давать. Придётся давать. Но не просто так, что легко, хоть и странно, а предварительно выслушав всю, понимаете, комедию в исполнении автора в диковинной жилетке.

Это хорошо над каким-то запселым провинциальным городничим укатываться, над ничтожными почтмейстерами и земляниками. А когда тебя нежно берут за вымя в Риме, а деваться-то тебе, ваше сиятельство, некуда, то просто… нет слов! нет слов!

И Гоголь обстоятельно всем свою комедию зачёл вслух. На разные голоса, понятно, с улыбками в нужных местах и прочим. Аристократия сначала о чем-то шушукалась. Видно, думала, сколько сунуть строгому Гоголю, как так исхитриться, чтобы и не выкуп, и не взятка, а просто, извольте видеть, вы некоторым образом платочек обронили, позвольте, такскать, споспешествовать и совокупно выразить… рублей по триста, что ли, чисто для примера, по триста пятьдесят, например, а? А сколько? А у тебя?.. За подкладку не завалилось, нет?

А Гоголь читал уже второе действие, и оппозиционная аристократия поняла, что речь идет о нескольких, вообразите, тысячах. Не меньше! Да-с! Иначе ж скандал… Дойдёт до государя, до света дойдёт, сраму не оберёшься. И догадал же бес прибежать к этой Волконской, думал некий застигнутый. Сидел бы сейчас на развалинах, воображал себя дерзким Брутом, обмахивался бы лёгкой шляпой, порицал бы косность нашу российскую беспросветную, убожество, не знаю, грязь и беспорядки в делах, так нет! Погнался в вихре за блеском, захотел вдохнуть полной грудью салонный аромат запретного!

Государь, одобривший «Ревизора», мог быть доволен. С его императорским незримым участием и своим гением Гоголь собрал около 10 000 римских скудо. 1000 золотых монет. За два с лишним часа чтения – а чтение, несомненно, было выдающимся. Гоголь и в Петербург из своего Нежина приехал поступать в актёры. Как пьесы читать, знал.

Деньги Гоголь отдал Шаповаленко. Аристократия, которую после ухода Николая Васильевича, посетил гражданский пафос, начала ныть, что никуда от русской пошлости не деться! Вроде бы уехали, нам бы забыть всё, а он вновь всех ухватил и напомнил! Эту страну…

То, что Гоголь устроил всем настоящего русского «Ревизора» как он есть, в головы пришло не всем.

После чтения пьесы Гоголь пишет прошение о назначении его управляющим секретарём Императорской дирекции русских художников в Италии. Русские художники, собравшие Шаповаленко сорок два рубля, решение Гоголя осуждали. Как так можно? А, Николай Васильевич? Ну это же неприлично… там же одни дураки и воры-с!

Получив в качестве отказа странное предложение получать жалованье библиотекаря при Дирекции императорских художников, Гоголь решительно отказался и написал в ответ, что «хоть бы мне и самим директором предложили стать, и то не стал бы!».

И собрал ещё 5000 папских скудо для гравера Иордана, который пообещал, что всем жертвователям гарантирует получение его гравюр с «Преображения» Рафаэля.

Под Гоголя денег Иордану дали. Иордан своё обещание выполнил: примерно через десять лет все выжившие свои оттиски получили.

Чехов

Чехов в письме к Суворину, будучи уже очень больным человеком, написал просто: начнется война – пойду на войну. Не на марш мира пойду, а пойду на войну, написал Чехов. За Россию пойду на войну. Скажем прямо: за Российскую империю. Вот такой был неприятный человек этот Чехов.

Тут в комментариях стали появляться долгожданные интеллектуалы. Для них, для солнышек наших, уточняю: на войну Чехов собирался захватническую, колониальную, за передел сфер влияния. Собирался Антон Павлович воевать с Британией. Британия в очередной раз учила Россию, как быть умной, богатой и красивой. И слегка в этом деле увлеклась. Россия напряглась от бесконечных поучений от Британии. И всюду стали поговаривать, что вот-вот, значит, полыхнёт пламя европейско-азиатской бойни. Для усугубленных интеллектуалов дополню, что, конечно, Антон Павлович не хотел вступать в разведпоисковую группу диверсантов. Прямо не стал в письме указывать этого, скажем осторожнее. Он интеллигентно написал, что, случись война, он пойдёт воевать за Россию с Британией, используя на войне всю свою высокую квалификацию. Как некоторые догадаются, квалификацию медика. Какую квалификацию могут предложить участники марша мира, я не знаю. Наверняка высочайшую. Если делаешь карьеру в Москве, делаешься успешным, то, конечно, квалификацию получаешь просто обалденную во всех смыслах. Столько всего приключается на карьерной лестнице – словами не передать. Поэтому маршу мира легче бороться за мир, чем за то, чтобы их не имели на рабочем месте развязные начальники.

Пошел бы Чехов на марш мира с британским флажком и криком: «Прости нас, Индия?» Вот вопрос, который будет занимать меня в ближайшее время.

Не все люди понимают, что призыв к миру, если это призыв к миру, обязан быть адресован ко всем участникам конфликта. Иначе это не призыв к миру.

Карты

Любителям и ценителям.

«Снип-снап-снурре» – это карточная игра.

Количество колод: 1.

Количество карт в колоде: 52.

Количество игроков: от 3-х и более.

Старшинство карт: 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, валет, дама, король, туз.

Цель игры: первым избавиться от всех своих карт.

Правила игры. Сдатчик определяется жребием. Колода тщательно тасуется, снимается и раздается поровну между всеми игроками. Игроки сортируют свои карты, складывая их по порядку, карты одного значения рядом. Первый ход принадлежит игроку, который сидит слева от сдатчика. Игрок кладет любую свою карту в центр стола. Следующий игрок по часовой стрелке, если имеет карту такого же значения, выкладывает ее на стол и кричит: «Снип». Ход переходит к следующему игроку по часовой стрелке. Так игра продолжается до тех пор, пока не будет выложена третья карта такого же значения. Игрок, который выложит ее, кричит: «Снап». Выложивший четвертую карту, кричит: «Снуре». Выигрывает тот игрок, который первым избавится от всех своих карт.

Я так понимаю, что Шварц мог бы написать и «Себе-ещё-очко-перебор».

На всех

Эпизод из «Судьбы человека» про «после первой (второй и т. д.) не закусываю». Великий литературный эпизод, великое кинематографическое исполнение.

Не ударил пленный русский шофёр табуретом ближайшего охранника, не ткнул вилкой в глаз собеседника, а вёл себя все же очень достойно в нечеловеческих, запредельных условиях несвободы и унижения: личного, национального, мужского, любого… При этом не рвал на себе рубаху, не заходился в лозунгах. Жить хотел. Но хотел жить по своим несложным правилам. Поэтому немного подыграл этим нацистам, немного выдал «русского Ваню», но грани не переступил. Что и редко, и ценно. Хороший эпизод.

Вот только мы забываем, что настоящий поступок произошёл тогда, когда герой уходит из комендатуры и приходит в свой барак. Прижимая к груди хлеб и сало. Гонорар от смрадного врага, собравшего в лагере советских людей, чтобы их уничтожить.

Как только герой входит в барак, он не думает о стране, себе, достоинстве, свободе. Он говорит: поделите харчи, что я принёс. Разделите, по возможности справедливо, на всех. Не в стремлении к какой-то немыслимой и невозможной свободе подвиг шофёра, а в желании по справедливости спасти жизни своих. Используя все доступные и достойные средства.

Нам это понять трудно сейчас. Мы не помним главную фразу из этого эпизода.

«На всех поделите!» – вот главное.

Интересно, что фраза про «поделите» не вошла в обиходный застольный лексикон моих интеллигентных современников. Все, как и немцы, очарованы словами «не закусываю». Это совсем не потому, что мои современники какие-то не такие или скверные. Просто выстоять поодиночке, немного подыгрывая врагам, они могут, но вот представить себе «поделите на всех» не могут совсем.

Не сегодня это началось. Когда у меня в Шотландии спрашивают, а вот почему загнулся Союз Советских Социалистических Республик, я всегда отвечаю: «поделите на всех» перестали понимать. Не в каком-то там уравнительном и общинном смысле, а в самом прямом таком, барачном.

Мой дед сидел после войны в нашем советском лагере. Он говорил мне про это время одно. Джон, говорил мне дед, самое ужасное, что в лагере действительно невиновных не было. Через два месяца сидения в лагере невиновных в лагере уже не было стопроцентно. Ферштейн зи?

Диканька

Я не знаю, как отреагирует нынешняя публика на произведение под названием «Вечера на даче около резиденции премьер-министра Российской Федерации».

Допустим, в этой книге будет про колдунов, оборотней, вампиров всяких. И вся эта шушера ухает, воет и вылазит из могил в двух шагах от дома, в котором премьер-министр отдыхает, а то и живёт годами. То есть упыри могут встречаться с премьером и выпивать с его охраной, зайдя на огонёк работающей станции подавления радиосигналов и лазерной антиснайперской защиты периметра ответственности.

А Николай Васильевич Гоголь ничего, назвал свой первый удачный литературный опыт «Вечерами на хуторе близ Диканьки».

Как нам всем прекрасно известно, Диканька была родовым имением всесильных Кочубеев. Лучших соратников государя, председателей комитета министров, послов и прочая. Для Кочубея в тридцать лет стать действительным тайным советником (выше уже просто некуда, выше только царь) – это не мечта, а серая повседневность. Опять назначение, опять трёхчасовой разговор с императором, снова графский титул, а сегодня что? княжеское достоинство вперемешку с орденами… господи! да когда ж закончится эта изнурительная цепь трудовых будней! – всё это читалось в глазах Кочубеев постоянно.

И Гоголь, ставя на обложку название имения графа (а потом князя) Виктора Павловича Кочубея, самого прозападного политика империи, у которого вокруг диканьковского дворца все было просто утыкано античными статуями и фонтанами, а внутри дворца заставлено вольтерами, дидро и руссо вперемежку с ламартинами и буало-кребийонами меж ватто и буше, как-то очень остро поступил. Не в плане конъюнктуры или насмешки, а просто как-то по очень острому углу в атаку зашел. Зачем Диканька? Не все ли ему было равно?

Выходит, не всё равно ему было. Какой-то смысл именно в том, чтобы выставить на обложку Диканьку, Николай Васильевич видел. Мертвецов там понараскидал, басаврюков, ведьм, архаики такой напустил, что братьям Гримм могли бы только на ощупь выходить из мазанки на воздух, головами помотать в украинской ночи. Такого кошмара подпустил Николай Васильевич, что только пальцы щепотью сложишь и на бок под лавку падай.

А в Диканьке уже водонапорная башня и паровой двигатель стояли. И швейцарская система травосеянья, и немецкая система учёта дойности коров. Двойная бухгалтерия в ломбардской методе. Свиньи имели небольшие характеристики в специальных книжечках с указанием «опоросного поведения» и «меры склочности». Картофель экспериментально сеяли. Десятирядную кукурузу. Теплая вода поступала на фермы по трубе из английского котла. Оранжереи. При оранжереях девять голландцев с семьями. Коней привозили из Аравии. Много чего ещё про Диканьку сказать можно в этом смысле. Трезвые и грамотные по улицам ходили, многие со знанием иностранных языков бегали.

Да и в самой Диканьке жил человек, который говорил ещё до рождения Николая Васильевича, что империи нужна конституция в духе Монтескьё, и сочувствовал французской революции. И к парламентаризму тоже тяготел. И даже дядю своего, канцлера империи Безбородко, уговорил на составление «Записки для составления законов российских» в духе Высокого Просвещения. По родственному, для своих.

Как-то почувствовал Николай Васильевич, что басаврюки и упыри – они надёжнее парового агрегата обогреют Диканьку по итогу. Россия – она на все ответ найдёт: хоть на конституцию, хоть на статуи. Вот вам, господа хорошие, сударики мои разлюбезные, говорит Россия и подталкивает вперед Николая Васильевича, полюбуйтесь на сего молодого, исполненного дарований человека, он, можете не сомневаться, так опишет ваш европеизированный раёк, что останетесь оченно довольны.

Потому как умеет он.

Сандарак

Сегодня, в рамках программы «тыжисторик», мучительствовал над детьми. Мастерили сандарак и учились писать гусиными перьями.

Историк гибнет в неумении представлять.

– Чем пах Башмачкин? – спросил я строго. – Ну, кроме естественной сыроватой прелости, свойственной многим одиноким людям?

Сандарак – это мелко истолчённый ладан в белой тряпочке, перетянутой ниткой. Им натирали выскобленные специальным ножичком ошибки в рукописных текстах. Затирали для того, чтобы чернила поверх затёртого ножичком не расплывались по выскобленной бумаге.

У опытного чиновника было три сандарака одновременно. Носили их на верёвочках на груди. Так что пах Башмачкин ещё и ладаном. Мелочь, добавляющая портрету упыря некоторую деталь.

Это как с Троей. Основные лиственные породы вокруг предполагаемой Трои были лавр и лимон. Вот на лавровых и лимонных дровах героев в чаду и жгли после их гибели.

Интересное должно было быть сочетание запахов. Жир, лавр, гарь и лимон. Такой военных запах, в принципе. С добавлением естественных запахов человеческой толпы, остывшей копоти и навоза. Между всем этим делом бродили перевоплощённые хрен знает в кого сверкающие боги и пытались как-то наладить эту душебойню.

Буратино

Такие времена настали, что чтение несовершеннолетней Шемякиной Е. Г. книг даёт мне пищу для пожилых размышлений такой ядрёности, что рукав закусываешь оставшимися зубами.

Сама Елизавета читать может и самостоятельно. Но подозреваю, что околдована моей манерой при чтении внезапно подпрыгивать и кружиться по комнате с видом на океан.

Вот «Приключения Буратино», например. Всякий раз нахожу в этой книге всё новые и новые причины орать, одновременно хлебая из ведра воду.

Вчера окончательно понял, что меня смущало в затее Буратино с его театром. Театр Карабаса – это театр господства репертуара и диктатуры режиссёра. Это театр Гордона Крэга, театр «актёра-сверхмарионетки». И торжественный театр Но, и рыночный Кабуки, и Мейерхольд – всё из этого лукошка. Демиург-план, каждый жест глубоко символичен, публика подготовлена к работе над расшифровкой смыслов, все потеют, все стараются, все боятся. Касса, прибыль, скандалы. Фабрика такая.

Со стороны выглядит, понятно, жутковато. Все стонут. Режиссёр стонет, что актёры тряпичные бездарности, актёры воют по клеткам, что не продохнуть, что задавлены бесправием, зрители устают, критика всё понимает. Иными словами, тоска застоя после вспышки новизны. Инерционно какие-то бесноватые поклонники ещё толпятся у дверей, но всё больше приезжих провинциальных лиц.

И тут внезапный Буратино, которому не нравится моя любимая формула «созданье тем прекрасней, чем взятый материал бесстрастней». И Буратино создаёт конкурирующий Карабасу творческий коллектив, основанный на иных принципах. Всё прекрасно. Только, как справедливо замечает сам Буратино, играть Буратино «будет сам себя», а не какие-то там пьесы. Буратино режиссер не нужен, актёрам его, которые перебежали от Барабаса, тоже режиссура ни к чему, они её накушались. Будут, стало быть, играть тоже «самих себя».

А я не уверен, что мне это будет интересно смотреть. Такая вот загвоздка.

Что там сам из себя наиграет Буратино ко второму театральному сезону? А к третьему? Из воспоминаний и опыта – чулан, сизый нос, крыса, Страна дураков, Дуремар и жулики. А это каждый зритель пережил самостоятельно раз по сто. Его этим багажом не удивишь. Зритель в Самаре был, какой шок от воспоминаний Буратино он испытает? Никакого. Из культурного багажа у Буратино – азбука, которую он точно держал в руках. И этим он опять-таки от зрителя ничем не отличается.

У прочих актёров ситуация с рассказом о себе и своих переживаниях тоже как-то, подозреваю, не шибко отличается. Самое яркое, поди, побег из карабасовского творческого концлагеря. И всё.

Будут Буратино со товарищи играть сами себя, полемизируя с Барабасом, пока сил у них хватит.

Репертуара нет, все рассыхаются, покрываются трещинами, моль, пыль, столярный клей по утрам и актёрский бубнёж про надоевшего Буратино, который всё играет и играет самого себя. Сбегут актёры и от Буратино. Предварительно, конечно, разодравшись и переженившись. При Барабасе все дружно ненавидели одного, а теперь-то придётся ненавидеть всех товарищей.

А Карабаса уже нет – Карабас прогорел и теперь пират на Карибах. Зовут его Черная Борода, помолодел, руки дело помнят, команда вышколена, паруса, все уважают, обещали фильм снять. Женщины в вольно сидящих корсетах, влажные кудри, ром, дублоны, резня на белом песке – всё, что надо.

И останется Буратиновым актёрам одно. Обозначать эмоции по сериалам.

Развал безжалостного производства приводит к беспомощной кустарщине. Я так постоянно говорю своим сотрудникам, развешенным по гвоздикам. Не хочешь бездушного к тебе технологического процесса – пыль дорог, старенький пудель и медяки в шляпе ждут тебя, манят свободой. Только вот что ты там, освобожденный актёр, из себя представлять будешь перед публикой – это загадка. И не станешь ли вспоминать, завернувшись в рванину уворованных задников, бесчеловечный гул прокатного цеха, где бригада, нормы и премии – загадка тоже.

Тут ведь какое дело. Выбор, говоря по совести, не очень большой. История театральных кукол знает несколько способов их управления. В Китае были куклы, которыми управляли «с помощью жидкостей», например. Не представляю как. И не знаю, хочу ли я это представлять.

А так, в милой повседневности, выбор у куклы невеликий. Или марионетка на нитках – и тут стоны про манипуляции, невнимание и адскую хитрость кукловода. Или тебя насаживают на властную руку как перчатку. По локоть. И ты с выпученными глазами даже не знаешь, что сказать, когда в тебе пальцами шевелят.

Есть, конечно, куклы, которыми палками управляют. Тоже, знаете, как-то…

И вот сидишь, значит, делаешь вид, что выбираешь между способами существования. Строй себе подбираешь по нраву.

Эллада Собакевича

У моего любимца Собакевича в зале был портрет «героини греческой Бобелины, которой одна нога казалась больше всего туловища тех щеголей, которые наполняют нынешние гостиные…».

Собакевич у нас рисуется каким-то кряжистым ретроградом, противником прогресса и просвещения. Прижимистым таким консерватором, человеком без фантазии. Сквалыжным деспотом. А я с этим не согласен. Михаил Семёнович Собакевич у себя на стенах дома своего крепкого держал не какие-то бессмысленные пасторали или, господь обереги, жанровые сцены русской старины. На стенах у него были развешены портреты героев греческой революции. Сплошь греческие националисты и борцы. Натуры сплошь отважные, опасные, восторженные и кровожадные. Отчаянные романтики, кстати. Специфические, конечно, но романтики.

«Маврокордато, Колокотрони, Канари, Миаули», – перечисляет Николай Васильевич.

Вот такие персонажи у Собакевича на стенах, а Собакевич на стены абы кого не вешал. У него промеж греков висел кумир России князь Багратион, не выдерживавший, впрочем, размером своего изображения конкуренции с освободительными греками.

Ну, это как если бы у главы районной управы на стене висел бы портрет Че Гевары, а рядом вывесил бы руководитель ячейки «Единой России» изображения лидеров «Сандеры Люминозы». А промеж этого великолепия ютился бы наш свирепый, но сухощавый властелин.

Помещик при Николае I был государственным служащим, кстати. Ему форменный мундир полагался с фуражкой и кокардой.

Кто эти люди, что на стене у справного русского медведя висят в «Мёртвых душах»?

Канари – это Канарис Константин. В ночь с 6 на 7 июня 1822 года атаковал на самоубийственном брандере флагман турецкой эскадры. В результате 84-пушечный флагман взорвался, погибло 2000 турок вместе со своим адмиралом Кара-Али. Всё в огнях было, в дыму, в центре Канарис, «потрясавший чьей-то оторванной рукой». В 1826 году опять брандерами атаковал турок у Модона и сжёг двадцать кораблей падишаха. Потом будет греческим премьер-министром – два раза.

Миаули – это Миаулис Андеас Вокос. Простой греческий паренёк, начинавший матросом на какой-то утлой посудине, а закончивший тем, что несколько раз побеждал военно-морской флот Турции. Матёрейший специалист по набегам, захватам и рейдам. Когда его заперли в гавани вражеские корабли, в очередной раз поднявший мятеж Миаулис взорвал свой фрегат, а сам на оставшемся кораблике пошёл на прорыв «с саблей в зубах». Впоследствии первый командующий ВМФ Греции.

Маврокордато – это Александр Маврокордатос. Главнейший организатор восстания, давшего Греции встревоженную независимость. Подслеповатый бывший секретарь ходил в атаки при обороне Миссолонги. У Делакруа есть картина «Скорбящая Греция на развалинах Миссолонги». Развалины образовались из-за того, что турки город штурмовали, а греки взрывали себя вместе с укреплениями. Маврокордатос уцелел, впрочем, чтобы схлестнуться вскоре со своими бывшими товарищами по борьбе, такими же романтиками. Потом стал агентом британцев, успокоился, но навыков не утратил.

Колокотрони – это Теодорос Колокотронис. Полевой командир такой яростной ненависти ко всему живому, что если можно было б его в клетке держать, то держали бы в клетке. Убийц своего коллеги по борьбе замуровал в стену живыми, как отцеубийц, или что там он ещё приговаривал, не знаю. Ходил в каске с конским хвостом, волосы почти до пояса, рычал и топал. Загрыз собаку однажды. Чужую.

Ну и, наконец, Бобелина – это моя давняя любовь, Ласкарина Бабулина. Пиратского направления молодая вдова, героиня греческой революции, почётный адмирал российского флота. Как я понимаю, первая и единственная дама на этой должности. Лично командовала эскадрой, всё топила, всё жгла, боролась до исступления с османами. Как и полагается героине такого плана, застрелена своими же из пистолета в красивую грудь во время некрасивой истории. На портрете Адама Фриделя изображена с корзиной цветов, пленительная до крайности.

О чем грезил Михайло Семёнович, глядючи на такие портреты? Что представлялось ему, что являлось перед внутренним взором? А ну как море пенное, острова, сабли, пороховой дым, паруса и крики «На абордаж!»? Сидит такой Собакевич в центре империи, откуда куда ни скачи, куда ни кати колесо – всё Россия, и края ей не видно, щурится, а сам мысленно кричит, захлёбываясь в солёных брызгах: «Таласса! Койне айрена, Эллада! Свобода!»

Поэзия

Реакция многих людей на убийство Немцова в последний день начала выливаться в некую поэзию.

В этой поэзии много и от комсомольских собраний, и от стихов Ахматовой.

Который раз слышу за последние сутки:

Не бывать тебе в живых,

Со снегу не встать.

Двадцать восемь штыковых,

Огнестрельных пять.

Горькую обновушку

Другу шила я.

Любит, любит кровушку

Русская земля.

Это стихотворение прочитали мне раз пять разные люди. Вот, мол, кровушку как любит русская земля, на снегу… двадцать восемь штыковых… другу. Вот и Немцов так же, на снегу, а ты не сказал о нём что-то хорошее… Россия такая. За неё погиб, огнестрельных пять!

Стихотворение это Анна Андреевна, по её собственным уверениям, написала после казни Гумилёва. Гумилёва убили. И Анна Андреевна скорбит о поэте и человеке Гумилёве.

Анна Андреевна умела скорбеть, не всем это идёт, а Анна Андреевна скорбеть умела. В «Реквиеме», который мне тоже одно время читали каждую неделю актрисы филармоний с экрана ТВ, Анна Андреевна скорбит особенно сильно и в третьем лице.

Эта женщина больна,

Эта женщина одна,

Муж в могиле, сын в тюрьме,

Помолитесь обо мне.

То есть помолиться надо не о сыне, не о муже, а помолиться надо о ней, о той, которая скорбит. Она скорбит, мы молимся за неё, муж – в могиле, сын – в тюрьме. Особый жанр.

В «Реквиеме» же:

Уводили тебя на рассвете,

За тобой, как на выносе, шла,

В темной горнице плакали дети,

У божницы свеча оплыла.

На губах твоих холод иконки.

Смертный пот на челе… не забыть!

Буду я, как стрелецкие женки,

Под кремлевскими башнями выть.

О жертве смертной протокольное «уводили тебя на рассвете» и душевное «на губах твоих холод иконки». Всё остальное – это образы неких плачущих детей, а дальше уже про скорбь – за тобой, как на выносе, шла, не забыть, выть, как стрелецкие женки…

В молодости Анна Андреевна «бежала, перил не касаясь», сжав руки под вуалью, а с годами поступь скорби утяжелилась. Помолитесь о ней.

А теперь про двадцать восемь штыковых и Гумилёва. И про кровушку, которую любит, любит русская земля пить.

Этот образ прекрасен сам по себе. Россия – известная любительница кровушки. Если бы Анна Андреевна жила в Германии, то написала бы, наверное, что-то вроде «эх, земля германская, как с тобою жить? любит, любит Дойчланд кровь чужую лить». Как-то так.

Но Анна Андреевна жила в СССР, поэтому писала про ненасытную до крови русскую землю. То, что стихотворение было вынуто из сердца Анны Андреевны гибелью Гумилёва, говорили и сама Анна Андреевна, и практически все её комментаторы. Этим комментаторам Анна Андреевна рассказывала ещё, как она ездила к Горькому, заступаться за Гумилёва, и «добилась успеха». Это Анна Андреевна, скорее всего, выдумала самостоятельно для комментаторов. Я ей не судья.

Гумилёва расстреляли не зимой, не на снегу. Двадцать восемь штыковых и пять огнестрельных – это месиво, это жуткая развороченная каша, это растерзание. Это страшно, это было, это было недавно. Но никакого отношения к трагедии Гумилёва не имеет.

Анне Андреевне Господь подсказал, что стихотворение, которое она написала в поезде с красноармейцами, с которыми она курила папиросу «Сафо» (уточнила специально – папиросы «Сафо», не какие-то там, и с красноармейцами, которым она показывала, как зажигать папиросы от паровозных искр), оно прекрасное. Оно про террор. Про ужас.

Но чего-то в стихотворении не хватает. Не хватает личного вовлечения поэта в трагедию.

Анна Андреевна решила добавить, как восхищались ею красноармейцы на поезде. И добавила. Но всё равно. Мало личного участия.

И тут всплывает арест и расстрел Гумилёва, к которым Анна Андреевна, не общавшаяся с бывшим мужем, не прощавшая ему ничего, помнящая всё, начинает подвёрстывать историю своей борьбы и скорби. Но кровушку любит, любит русская земля. А не Анна Андреевна, сериально выдававшая картины своих мук. Её уже не смущало, что не про Гумилёва стихи, что зря она, возможно, натягивает вдовий плат на стихотворение по иному трагическому случаю. Неоформленное надо оформить. Убитый должен иметь имя бывшего мужа и носить на себе отпечаток не только двадцати восьми штыковых ударов, но и скорби вдовы. Расстрел Гумилёва надо использовать в литературных целях. Обрамить гибелью, как рамой, несколько строк, написанных на паровозе с красноармейцами, которые ею восхищались, как она с папиросой «Сафо» едет и учит красноармейцев.

Теперь к подверстанному Гумилёву так же примерно расчетливо прикручивают убитого Немцова. Потому как любит, любит кровушку русская земля. И позволяет всем желающим рассказать о личном горе, используя подручно лежащих убитых. Люди, не знающие ровным счётом ничего, хотят сказать всё.

На сером снегу волкам приманка:

Пять офицеров, консервов банка.

Вересковый эль

Первый перевод баллады Стивенсона на русский назывался «Вересковое пиво» и, конечно, только из-за правдивого названия стать школьной классикой, искалечевшей миллионы детских душ, не мог.

Лукавый Маршак ввёл в своей перевод какой-то чудесный «мёд», и всё окончательно встало на свои места. Баллада выжимала сердца у детей. Педагоги радовались, что всё идёт по плану, дети не радуются, они обескуражены. Давайте, коллеги, им ещё про циклопа Полифема расскажем, может, у них кровь из ушей пойдёт? А? А?!

Короче, все были счастливы. Кроме меня. Мне баллада не нравилась совершенно. Хотя родные места описываются – Galloway. По-нашему говоря, Gall-Ghaidhealaibh. Мы, правда, называем это место в быту попроще – Gallawa, или крайхеэ саутхарланд юарих Гхаллава. Всё по соседству, вышел из дома, точно, тут всё и происходило. И от этого невесело.

Меня всё в этой балладе смущает. Что за идея, что за жизненная установка такая в этом стихотворении, мне решительно непонятно. Как прямому потомку и скоттов, и пиктов.

Как назидание баллада не проходит.

Как антивоенная манифестация – тоже.

Как гимн мужеству – кого? папаши? да иди ты в жопу, самогонщик.

Этнографическая зарисовка? Мол, последним рубежом обороны против оккупантов для дварфов было – что? Правильно – какое-то пойло, возведённое безумным папкой в принцип, в символ своей несгибаемости.

Если бы стихотворение оставалось «Вересковым пивом», читать его наизусть было бы не так позорно.

Кромешная мозговая темень, называемая теми, до кого вересковый мёд дотянулся через годы, «кельтским туманом». Этих удивительных, счастливых людей полно на концертах ВИА «Мельница», на которые я ходил дважды, и дважды был оттуда унесен стыдом за происходящее.

У немцев с балладами дело было поставлено лучше. Как и всё у немцев, крепкое, надёжное, не расковыряешь пальцем, не раскачаешь ударом лба.

Моя любимая немецкая баллада, которую мне бабушка пересказывала, – про герцога Витекинда, который был язычником и резал христиан. Сам он был саксом, жил по старому закону. Вид имел устрашающий – богатырь, но немецкий такой богатырь, не такой, как русский, понимаете, наверное, разницу.

И вот в доме какого-то лесоруба, к которому Витекинд заехал по делам злодейским, видит он распятие на стене. Герцог за меч. Сейчас, мол, состоится обезглавливание христианина! Старик-лесоруб что-то закручинился от перспектив. Тут к отцу подскакивает его малолетний сынок. С ножиком в руке! Сам маленький, ножик маленький, голосок тоненький. Давай, кричит, папаша, резать язычников! Ты вон того бей топором, а я этого пырну, здорового, который тут не по делу развонялся про Господа нашего! Мол, либер папхен, их двое и нас двое! Прорвёмся!

Герцог Витекинд такое дело видит, смеётся-радуется. Какой малыш прелестный! Какой сынок замечательный! Не буду вас резать, христиане! Верной дорогой шествуете, германцы!

И уехал с криком: «Вотан! Вотан!»

На этом месте я всегда просил бабушку остановиться, потому как дальше папаша-лесоруб сына повесил за нехристианское поведение. Не до смерти, а для внушения. Мол, не надо уподобляться, сынок, врагам, то-сё. Надо, мол, добрее быть, по заповедям. Папаши в балладах постоянно играют какую-то гнусноватую роль, ничего путного от них не дождёшься.

То ли дело история Авраама и сына его Исаака.

Бесы

Были толстовцы, были. А вот достоевцев не было отчего-то. Никто не признавался.

После выхода мегасериала «Бесы» количество посвященных в существование Ф. М. Достоевского увеличилось. Только и слышишь – бесы, бесы. Кто это, что это, никто пока не объяснил, ограничиваются пересказом понятого, что хорошо.

Никто, правда, не сказал, что любой роман русской классической традиции, да что там роман, любую повесть можно назвать «Бесы» без разрыва со смыслом повествования и авторской позицией. Всё и все о бесах писали.

Проведите мысленный эксперимент. «Тарас Бес». «Мертвые бесы». «Отцы и бесы». Что ещё? «Что делать, бесы?». «Кто виноват? Бесы!». «Господа бесы». «Бесы-игроки». «Женитьба бесов».

Один Лев Николаевич Толстой глыбой противоречит бесовщине смыслов. Просто и постно стоит он против течения. Как ни крути.

Ахерон

Утром всем семейством гадали на лёгкий фарт по «Толкованию сновидений» безвременно ушедшего от нас доктора Фрейда.

Наследнику выпало: «Лишившись близкого человека, Делаж сам по опыту знал, что обычно человеку снится не то, что непрерывно занимало его днем».

Я прихлебнул из кружечки и осмотрел собравшихся из-под нависших бровей.

Племяннице Катерине попалось: «Одна очень неглупая интеллигентная молодая дама, относящаяся к типу сдержанных людей, – нечто вроде «тихого омута» – рассказывает: «Мне снится, что я прихожу на базар слишком поздно и ничего не могу достать ни у мясника, ни у женщины, торгующей овощами». Конечно, это невинное сновидение, но таким сновидение не бывает. Я предлагаю ей рассказать мне это сновидение более подробно».

– Толковая книжка! – заключил я, выхлопывая себе в ладонь сухофрукты компотные. – Знал жизнь человек. Тут ведь как? Тут или к тебе, и тогда изнеможение, или от тебя, тогда обида. Впишите эти строки сразу в предисловие.

Попробовал гаднуть на Фрейде и я. Палец ткнул в латинский эпиграф немецкого издания: «Flectere si nequeo superios, Acheronia movebo».

– Вот как, – промолвили все, дружно скучиваясь в углу, – вот вам, папаша, удаётся найти такое, что сразу ведь понятно, чем закончится. Редкое какое у нас везение… Не каждая семья так…

– Избежать пояснений мне будет трудно, – ответствовал я, хлопая ладонью по клеенке. – Слова больно красивые. «Вышних коль мне не склонить, Ахерон растревожу». Как вам перевод? По-моему, очень тематический… – Вставил монокль.

– Но как нам понять сие? – пискнула из толпы чья-то робкая душа.

– Слова эти принадлежат Юноне, которую расстроила чёрствость Энея по отношению к Дидоне. Эней не удосужился жениться на семитской красавице Дидоне, которая обманом отхватила себе у наивных местных Карфаген. А Юнона попросила у Юпитера похлопотать за молодую демократическую Дидону. Юпитер отказал. Тогда вот Юнона и пообещала сразу к Ахерону бежать и из-за Ахерона тащить на себе фурию Аллекто. Заткните уши Ванечке. Аллекто – это была, как говорят теперь в детском саду, бисексуальный монстр, такая страховидла жуткая со всеми признаками и отличиями сразу! Плюс на голове змеи, но это там у многих было. Так, для красоты змеи, числилась-то девочкой. Поэтому, повязав змей бантиками, ринулась фурия Аллекто достигать своих кошмарных целей. Главной целью был розжиг сексуальных страстей среди спутников Энея. Чтоб они… рано уши отпустили у Ванечки… друг друга просто заестествовали по дороге, уводящей коварного Энея прочь от покинутой еврейской Дидоны. Каково?! А?! Прекрасно! Это находка! Это сюжет! Бомба бисексуализма, взорвавшаяся на лодке в Средиземном море – это, я вам доложу… Это быль! И мудрость! И даже план поездки!!!

Кстати, эпиграфа этого в русских изданиях я что-то не видел. Смотрел, правда, не все и невнимательно.

Эпиграф взят Фрейдом из «Энеиды» Вергилия.

Вергилий объяснял римлянам, отчего они такие великие и почему они Карфаген разрушили. Как полагается матерому знатоку массовой психологии, перевёл всё в секс. Мы, будущие римляне, трахнули и бросили на пляже их карфагенскую Дидону, вот оттуда и ненависть к нам у этих уродов! Ясно?! Мы их трахнули, они нам ещё и завидуют, вот до чего дело доходило, но мы их всех поубивали и теперь все хорошо, спасибо Августу!

Растревожить Ахерон пока не решился. Но заметил, что эпиграф этот у Фрейда какой-то переходящий. Помимо Фрейда, у евреев были еще мыслители. В основном очень боевые и задиристые. Был такой Фердинанд Лассаль. Он снился Фрейду, Фрейд об этом писал. Был такой революционный думатель за чужое добро Ласкер (не путать с двумя шахматистами). И Ласкер снился Фрейду.

Вот приснились бы вам умершие к тому времени Ласкер и Лассаль. Что бы вы подумали? Я бы ничего не подумал, а вскочил бы на ноги с криком и рухнул бы на половик, опрокинув кувшин с квасом.

А Зигмунд Фрейд назвал приснившихся ему Лассаля и Ласкера «символами роковой власти Эроса», а заодно и «символом исходящей от женщин опасности».

У символа Эроса Лассаля вышла в свое время книжка, которой, как я уверен, зачитывался каждый из нас (особенно девочки): «Итальянская война и задачи Пруссии». Эпиграф там, вы не поверите, тот же: «Flectere si nequeo superios, Acheronia movebo».

Я заинтересовался и полез дальше. И точно! Ещё у одного еврейского мыслителя Функа в работе «Опыты изучения болот Саксонии» опять про Ахерон!

Подозреваю какой-то заговор, шифр и возможность к любому тексту присобачить идею про эротизм инфернальных чудищ.

Ну, я не знаю. К «Воскресенье» Льва Николаевича – Ахерон там растревожен с первых страниц. Или весь сериал романов про раздевание зимой уродов «Игра престолов» – он просто под этим эпиграфом как под одеяльцем уютным помещается.

Хороший эпиграф.

Который я отчего-то не нашел в русском издании «Толкований сновидений».

Пушкин и Булгарин

Два отрывка.

…утра луч

Из-за усталых, бледных туч

Блеснул над тихою столицей

И не нашёл уже следов

Беды вчерашней; багряницей

Уже покрыто было зло,

В порядок прежний всё вошло.

«Первые лучи солнца, озарив печальную картину разрушений, были свидетелями благотворения и сострадания… Вера и благость Всевышнего, излившиеся из сердца великодушного монарха, принесли первое утешение несчастным… В первые сутки уже не было в столице ни одного человека без пищи и крова».

Первый отрывок взят из «Медного всадника» Пушкина.

Второй – из статьи Булгарина. Пушкин читал статью Булгарина в книге Берха.

Первый отрывок является поэзией, в ней одеяние царя (багряница в одах Ломоносова) и луч солнца – это одно и то же. Второй отрывок современники и поздние критики уверенно полагают проявлением угодничества и рептильности.

На следующий день после ноябрьского наводнения в Петербурге 1824 года по городу лежали неубранные трупы.

Медный всадник

Я долго думал: а почему Пушкин свёл с ума в «Медном всаднике» именно несчастного Евгения? Молодого человека, скромного, пригородного, хоть как-то образованного, милого такого человека.

За что? Это в нашей жизни живёт себе человек, живёт, потом бабах, уже на тиви, уже переодет каким-то педерастом, прыгает за деньги над оградой нашего зверинца. Воет, стонет, пророчит из слепленных козюлек, политик, одним словом. Мы так живём, нам моральные поводы к внезапному безумию не нужны особо.

Идёшь по улице. Сметливый отец семейства, уверенный мужик, уважаемый промышленник, завернул за угол, херакнуло в глазах – и вот ты микрорайонный Эдип, слепой возжелатель запретного, бродишь с клюкой по пыльным улицам, с друганами твоими навечными – итальянскими фокусниками Либидо и Мортидо, всё ищешь первого своего психотерапевта, который так удачно тебе повстречался тогда, за углом, значит. Направил тебя, так сказать, вглубь, на верную дорогу.

Раньше как-то поводы для безумия приличнее должны были быть.

И решил я про «Медного всадника» думать думу. И делать выводы.

1. Евгений – это такой сторчавшийся от безделья наследник огромного состояния, прощелканного, по-нашему говоря, предками. То есть «дед его, великий муж, имел шестнадцать тысяч душ». А сам Евгений живёт в Коломне, в город ездить боится, знакомых чурается, психует, на похороны к родне не ходит, от всех бегает, чухается, тоскует. Питер ненавидит заранее. Это я к тому, что у многих приезжих к Питеру такое же отношение – депрессивный какой город! Да ты в каком состоянии в Питер приехал, ценитель депрессий?! Тебя бы в Коломягах выкинуть, раскачав за руки, за ноги, в духмяную траву, чтобы ты подготовился сначала, в себя пришёл, елозя ботами у станции, неврастеник тамбовский.

2. Славой своих предков Евгений не гордится. Предки для него – это те, кто прогужбанил состояние. Все прочие достижения предков Евгения волнуют мало, совсем они его не волнуют. Что для него империя, что для него род, что для него огород, что Питер? Так… какое-то марево-варево.

3. Обычно считают, что Женя тронулся, увидев наводнение и памятник Петра. Почто, мол, Пётр и буря?! И всё тут вместе?! Скажи!

Во время наводнения Женя сидел на звере, который даже покруче коня Петра, скажу прямо. Сидел он на мраморном полульве-полугрифоне. Обнимал эту страсть, как мамку родную, пока вода мимо проносила гробы и вздувшиеся трупы. Но воспылал ненавистью Евгений не к чудовищу, на котором спасался, не к водной стихии, а к спине «кумира на бронзовом коне». Не упас! Не обернулся! Не сберёг!

4. Кумир на бронзовом коне не упас Женю. Он символ. И думал, что символом ему и быть следует впредь. А Евгений был другого мнения. Символ в России обязан быть живым и заботливым спасителем, иначе это и не символ, а жуть и морок. Ты почему меня не спасал, построил тут город, зачем, для чего, тут жизни нет, кругом мрак и слякоть, боль, всё на костях, всё гнило, простыло и нарывно, и пр. московские скороговорки.

5. И вот, сойдя с ума уже через приличное для этого дела время, Евгений, потомок бояр, «прозванья вам его не нужно, хотя в былые времена оно, быть может, и блистало, и под пером Карамзина в родных преданьях прозвучало, но ныне светом и молвой оно забыто…», грозит Петру странными словами: «Добро, строитель чудотворный! Ужо тебе!»

То есть за всё-всё ответишь! За то, что «наш герой живёт в Коломне, где-то служит, дичится знатных и не тужит ни о почиющей родне, ни о забытой старине…».

И когда Пётр начинает спасать Евгения, гоняясь за ним на бронзовом коне, а у нас государственное спасение всегда выглядит именно так, то удивляться трудно. Если ты на государство своё символическое смотришь как на обязательного защитника, то не взыщи, прими в обе руки.

Моцарт и Сальери

Все ли понимают, что в «Моцарте и Сальери» Пушкина Моцарт никакой не «гуляка праздный», он у жены отпрашивается постоянно? Подкаблучник. Выбежит, дёрнет – и домой скорей, к клавесину в три смены ишачить. Он музыку сочиняет, считая музыку любовницей. Встанет тихонько, поиграет, значит, с «любовницей», и обратно к подозрительной жене. Такой вот, понимаете, сорвиголова! Просто батька Махно в угаре гуляйпольского погрома. Выйдешь на балкон, закуришь тайком от жены, подмигнешь дворничихе, и весь двор хором про тебя: «Каков повеса!»

А вот Сальери не то что Моцарт – ого-го какой гулена. Ему какая-то Изора яд подарила в молодости. На, говорит, Антонио, мой тебе прощальный дар, не спорь, пригодится, музыку ты уже разъял, как труп, слышала, поверил алгеброй гармонию, уверена – подарок при таком подходе понадобится.

Что за подруги такие у с виду постного Сальери? Что это за криминальная богема в кружевах? В каких притонах Сальери резал музыку, прожигал годы, чтобы ему такие подгоны тёлки ставили? Чем он там промышлял, академик? «Ой, девочки, не знаю, что Антоше подарить…» – «Да что там думать?! – отвечают подружки. – Смело дари ему яду! Он, Антоша, такой у нас огневой!»

Ну, это как встречаются два профессора. Один (вроде как бессмысленный гений) постоянно что-то делает, что-то там решает, смыслы выдаёт. И мы его считаем гулякой праздным, хоть он по телефону поминутно докладывает жабе своей старой, профессорше, где он, с кем и сколько. А второй седенький профессор смирно так с заточкой сидит. Ему заточку тёлка одна подарила на пересылке. И заточку этот профессор протирает, вспоминая аспирантские годы. У такого ещё и ледоруб, поди, имеется, и портсигар золотой «Вяземскому от Батюшкова». И этот академик считается у нас тружеником, глубоким пахарем, страдальцем. Пусть заурядным, но усидчивым. Сидит такой, пахан паханом, в руке у него наборная рукоять, и говорит: да ты, Моцарт, недостоин сам себя, ты, Моцарт, бог, и сам того не знаешь… Потом заточкой в столешницу снизу н-на! н-н-н-на! и заканчивает: я знаю, я, я, глядь, я!

Для окончательного понимания надо вспомнить, что дело это происходит в каком-то кабаке, в котором именно Сальери свой человек, а Моцарт в гости приходит.

Но вслед за Сальери мы все по-прежнему уверены, что Моцарт – это такой порхающий чуть ли не голубь с алкоголизмом, а Сальери – матёрый проповедник.

Юродивый

Сидит у себя в кабинете многодетный немолодой литератор. В Германии сидит, сам немец.

Заходит к нему молодой человек. Тоже немец. Студент. И бьёт многодетного литератора ножом насмерть.

Дочка литератора вбегает в комнату, где папу режут. Дочка маленькая ещё, плачет.

Зарезав литератора, убийца себя ножом бьёт, раз и другой. Но не до смерти.

Арестовали убийцу, следствие провели, приговорили к высшей мере.

Убийство произошло по политическим мотивам. Литератор постоянно изводил единомышленников убийцы, его товарищей по борьбе, своими нападками, сообщениями, чуть ли не доносами. Плюс был агентом России.

Убийцу казнили.

Фамилия убийцы была Занд. Фамилия убитого многодетного литератора – Коцебу. Дело было в 1819 году.

Александр Сергеевич Пушкин:

О юный праведник, избранник роковой,

О Занд, твой век угас на плахе;

Но добродетели святой

Остался глас в казнённом прахе.

В твоей Германии ты вечной тенью стал,

Грозя бедой преступной силе –

И на торжественной могиле

Горит без надписи кинжал.

Это стихотворение «Кинжал». Там ещё про Брута, который хорошо сделал, что убил Цезаря, про всё такое прочее. Тираны, цари, многодетные писатели, прочие гнусные твари, трепещите…

«Я обещал (Карамзину) два года ничего не писать против правительства, и не писал. «Кинжал» не против правительства писан, и хоть стихи не совсем чисты в отношении слога, но намерение в них безгрешно», – пишет Пушкин в письме к Жуковскому. Просто Жуковский поинтересовался у Александра Сергеевича (который уж и не мальчик совсем – 26 годиков), с какого такого Александр Сергеевич эдакое вот стихотворение послал не виноватому ни в чём Карамзину, прекрасно зная, что вся его корреспонденция прочитывается внимательными глазами политического сыска?

Отвечая в письме Жуковскому, что «Кинжал» – он не про то, как хорошо и здорово убивать всяческих тиранов ножами, Пушкин прекрасно знал, что и это письмо будет внимательно прочитано политическим сыском империи.

Писал-то из ссылки в Михайловском. Про то, что стихотворение, в котором человек, зарезавший по политическим мотивам другого человека, – это «юный праведник», оно совершенно безгрешно. Как и юный праведник, зарезавший неправедника на глазах дочери неправедника в неправедном доме за неправедные мысли. Безгрешно, праведно, и всё. Какие могут быть вопросы?

Так вот ловко Александр Сергеевич водил за нос силы правопорядка империи. Годами.

И полемизировал годами с Карамзиным, с которым был в некоторой ссоре по поводу того, что Карамзин назвал Пушкина клеветником, а Пушкин предположил, что Карамзин выступает за рабство.

Потом полемика закончилась. Александр Сергеевич был человеком лёгкого нрава и посвятил Карамзину своего «Бориса Годунова», отосланного на чтение и получение замечаний Николаю I.

Естественно, что имя юродивого (Николка) было выбрано Пушкиным совершенно случайно («Николку дети обижают»). По лёгкости нрава, поэтическому простодушию и отсутствию мстительности.

Отправляя на «утверждение» императору «Бориса Годунова», Пушкин имя юродивого не меняет. Юродивого он любит, считает своим альтер эго.

А имя юродивого Николка, после доверительной беседы с императором Николаем, которого добрые приятели Александра Сергеевича хотели непременно убить, Пушкин просто оставил. Хотя совершенно спокойно мог дать юродивому своему альтер эго другое имя. Тимошка, например. Но оставил Николку.

Юродивый – альтер эго Александра Сергеевича и тёзка императора, единственный вразумительный голос народа в трагедии, ведущий с Борисом Годуновым диалог, вошёл в нашу литературу с ножиком, которым зарезали царевича Дмитрия.

Николай Павлович «был очарован слогом» трагедии. Но, по размышлении, он (через доверенных лиц из Третьего отделения) решил всё же изъять всю сцену с блаженным Николкой, царём Иродом, мальчишками, зарезанным царевичем, копеечкой, обидой и Богородицей.

Наверное, смутился из-за того, что юродивый Николка, которого Пушкин считал своим альтер эго и святым, такой мстительный и просит кого-то зарезать, пусть и в обличительном экстазе. Сам-то Николай начал царствовать, казнив всего пятерых, от сочувствия к планам которых Пушкин так удачно открестился, хоть те и были ему не совсем чужие люди.

Ругать Пушкина в комментариях не надо. Надо просто понять, что именно после таких писем и посвящений Карамзин пригрозил, что в случае отмены в России цензуры уедет вместе с семьёй в Стамбул к туркам навсегда.

Когда Александр Сергеевич отделывал свой «Кинжал», один из сыновей зарезанного воспетым Зандом литератора Коцебу – Отто Евстафьевич Коцебу, открывший для России и мира 399 островов в Тихом океане, – готовился к своему третьему и последнему путешествию: Кронштадт – Рио – мыс Горн – Петропавловск – Сан-Франциско – Манила – Ява – мыс Доброй Надежды – Санкт-Петербург.

Минотавр

У царя Крита Миноса, как мы прекрасно знаем, был сын Минотавр.

Понятно, что сын был Миносу не такой уж и родной, но папа к сыночку относился хорошо.

Сынок рос со странностями, с ограниченными возможностями. Многие из нас понимают строительство мастером Дедалом (а Дедал был, несомненно, педагогом-новатором в работе с детьми, у которых папа – бог, а голова размером с книжный шкаф) Лабиринта как какую-то тюрьму. Такие тюрьмы не бывают. Лабиринт – результат применения архитектурно-механической педагогики. Засовываете в Лабиринт ребёнка, ставите его в положение принятия самостоятельных логических и интуитивных решений, бросаете в коридоры индукций и дедукций, ведущих от простого к сложному. Для того, чтобы у Минотавра душа не очерствела в сети переходов, подбрасываете ему людей. У ребёнка должен быть круг общения. И наконец засылаете в подземелье опасность – убийцу Тезея.

Только при наличии бегущей по следу красивой опасности у образованного, логичного, просчитывающего каждый шаг Минотавра в глазах вспыхивает ум – порождение жизненного опыта.

Сие надо воспринимать как аллегорию.

Поэт и правда

Гавриил Романович Державин очень любил государственную службу.

Администратором он был весьма посредственным, но отважным. Думаю, что под влиянием жены (португальской подданной) Гавриил Романович мог забывать некоторую свою застенчивость и начать метать перуны в разрешённые цели.

И вот дослужился наш пиит до поста министра юстиции Российской империи. Государственный муж, способный мановением длани разогнать тучи злонравия и беззакония над страдающим отечеством, казённая квартира, дрова, мундир с золотым шитьём, министерское жалованье… Одних помощников со столоначальниками батальон засел по кабинетикам, ловя немолодое министерское дыхание.

Юстиция для России в то время была, конечно, инновацией. Что с ней делать, никто решительно не понимал, куда её применить, в какую часть присобачить? Соображения имелись самые причудливые.

А на престоле сидел сущий ангел, кротостью своей смиряющий непокорные сердца.

Встречи ангела и пиита по делам юстиции были похожи на свидание Штирлица с его привезённой из СССР женой. Глаза в глаза, скорбь оттого, что нельзя заключить друг друга в объятия, молчание и полное непонимание окружающими: а что это тут, собственно, происходит? Что за визуальное соитие? Что за романтика такая?!

Для отвода корыстных глаз придворных приходилось всё ж иногда беседовать. Про заграничные порядки, про то, как бы всё нам так устроить, изловчиться эдак, чтобы вокруг была благодать божия. В этом деле обоим равных не было: помечтать на кушетке о вольности, дарованной трудолюбивым и трезвым хлебопашцам, кои, сметая красивые полновесные снопы пшеницы, приличными песнями на слова министра юстиции Державина славили бы наступивший златой век изобильного счастья и ликвидации произвола.

Всё было бы совсем хорошо: кушетка, седой поэт, красивый монарх, проекты, из-за портьер выглядывают вольнолюбивые товарищи государя, всем видом выражая сочувствие изнурительной государственной работе. Но у русского народа есть скверная привычка жаловаться. И не так чтобы по столу кулаком, сметая миски в трактире, а, к сожалению, в письменном виде. И эти жалобы надо было в министерстве учитывать, делать из них конспекты, присваивать входящие номера, давать ход.

Скука.

Со скукой министр справился бы, но государь притомился читать всякие ужасы в стиле Кинга про реальную жизнь.

Например, дворянство Дмитровского уезда избрало себе уездного предводителя. Новый уездный предводитель дворянства по фамилии Тютчев находился под судом и «под строгим присмотром как губернского предводителя дворянства, так и полиции». Лидера уездного дворянства обвиняли в краже у помещика Жекулина борзых собак, причинении побоев священнику, в порубке чужих лесов, в набегах на соседних помещиков с целью грабежа и всяком таком по мелочи. Содержал Тютчев притон разврата, владел питейным заведением, где торговал самогонным алкоголем, организовал себе банду из беглых крестьян и дезертиров, руководил этим преступным сообществом и скучать никому не давал.

На Тютчева подали жалобу. Сам губернатор отказался его утверждать в почётной должности уездного предводителя и грозно встал из-за стола, надевая боевую фуражку.

Губернатор вместе с воинским начальником начали ловить тютчевскую шайку: засады, перестрелки в ельнике, ночные вылазки. Казалось бы, всё! Государство навалилось на помещика Тютчева, и ему наступает полный конец, раскаяние и высылка в Якутск.

Ага… Тютчев, пока его партизаны держали лесную оборону, объехал поадресно всех жалобщиков. Неспешно входил в залу, где мышино притаился кляузник, обводил взглядом ценные предметы и спрашивал негромким выразительным голосом, взводя пистолетные курки: «Есть ли предел человеческому коварству? Ты зачем же на меня жаловался, любезное мне сердце? Неужели хочешь увидеть меня в моём истинном обличье?! Ты вот что, ты давай исправляй положение – пиши сей же час бумагу, что меня ты оклеветал, находясь в помрачении! Отпиши до тонкостей, какой я славный человек и прекрасный сосед, чтоб в Петербурге всех вштырило от несправедливостей, чинимых надо мной этим губернатором и его коррумпированной шайкой!»

Вытирая под собой натёкшее батистом, хозяин чистосердечно писал на заготовленной заранее бумаге, что всё – ошибка! Тютчев – прекрасен!

С ворохом подобных од Тютчев отправился в Петербург искать справедливости. А к переметнувшимся жалобщикам приезжал уже впавший в азарт губернатор с воинской командой, вытряхивая из волос лесной хлам ночных засад и выковыривая сучки из неожиданных на теле мест.

С привычным батистом двурушный хозяин встречал новых гостей. Губернатор и воинский начальник, пока их команда отлавливала по двору пропущенных Тютчевым кур и поросят, подступали к изменнику и, держа за грудки, спрашивали о причине столь итальянской непоследовательности действий.

Например, зажали они в углу помещика Анненкова, кстати говоря, действительного статского советника, тот и запричитал, что отказать Тютчеву не мог, потому как это было бы невежливо, бумагу о том, что Тютчев хороший, да, подписал, но очень просит, чтобы Тютчева скорее арестовали и не выбирали в уездные предводители благородного сословия, потому что Тютчев этот – изверг и антихрист, а бумагу в Петербург подписал, да, не отрицаю, из вежливости. Вот так и резвились всем уездом.

Так что сказки про скучную провинциальную жизнь в России следует отмести. Жизнь в российской провинции ждёт ещё своего Серджо Леоне или даже Тарантино с Гаем Ричи.

Да бог с ним, с Тютчевым, его потом зарезали по случайности в Тамбове, когда он у уланского офицера семь купленных для полка коней увёл.

Вернёмся к Александру и Державину.

Немного утомившись от мечтаний, Александр попросил своего министра юстиции навести порядок в Калужской губернии. Все материалы против калужского губернатора были собраны, злоупотребления доказаны, давай, государь, отлучай губернатора Лопухина от должности сециальным указом!

Но это ведь так неизящно… Скажут, вот, царя себе нашли, а он губернаторов снимает!

Нет! Александр решился на отважный шаг: послать снимать губернатора министра юстиции и поэта Г. Р. Державина (1743 года рождения). К моменту разговора с Александром пииту было под шестьдесят, он страдал всеми возможными недугами, включая неизбежный простатит, подагру и наклонность к апоплексии.

– Поезжай, Державин! Наведи порядок в Калуге! Я же займусь делами иного свойства: составлением проекта преобразования государственного управления.

– Но, ваше величество, смена губернаторов не входит в полномочия министра юстиции, это будет нарушением законов и порядков! – ответил Гавриил Романович, переминаясь на распухших ногах. Как и всякий простодушный человек, Державин мнил себя гением изворотливости и коварства. Чем крыть-то будешь, государь, посылаешь главного и очень болезненного законника творить беззаконие, а? Саш, что молчишь?!

Но Александру Павловичу учиться особенно не надо было всяким хитростям. Его бабушка воспитывала, у него за стеной папу душили-убивали. Супротив этих козырей что у Державина на руках?!

– Так ты не хочешь мне повиноваться? – ласково улыбаясь, спросил император, приятно склонив голову несколько набок, как это делают кавалеры, приглашая на мазурку обомлевшую дуру.

Ход за поэтом.

– Так сумейте меня защитить, ваше величество! Ваш родитель доверял своим боярам, и чем всё закончилось? А я кто? Вы, ваше величество, учтите, что в Калуге очень много опасных и влиятельных лиц, которые меня могут уничтожить! Там же очень опасно!

С козырей, ничего не скажешь. Император несколько сбавил накал добродушия и произнёс:

– Поезжай тогда, Гавриил Романович, раз ты так осторожен в выполнении моих приказов, секретно! Тайно поезжай!

Красиво! Как по нотам, что на клавесине раскрыты, с присевшей на уголке бабочкой. Охраны не будет тебе, старый дурак, поезжай секретно, чуть ли не с привязанной бородой… понял? Почти что бывший министр юстиции! Бороду в руки, кругом и марш-марш сеять долгожданные семена правды в тучные пажити наших скотопитательных угодий Калужской губернии.

Выезжал Державин в Калугу под страшным секретом. Снабжённый, как пастор Шлаг, легендой, составленной самим царём. Едешь ты, Гавриила Романович, как бы в отпуск, на лечение. Вдыхать полной грудью волшебство луговых ароматов. При себе иметь: доносы (анонимные и секретные) на дикие злоупотребления губернатора Лопухина. При опасности попадания сих доносов в чужие руки принять меры к их уничтожению. Хоть жуй их! Выдаю также 3000 рублей (с припиской: «для начала»). Сопровождать тебя будут два человека: служащий канцелярии Сената Соломка и еще один «по вашему усмотрению. О выезде Соломки дадите знать начальству его позже, а второму посулите пристойное жалованье». Экипажи выбирать скромные, стараться объезжать почтовые станции, не заезжая, впрочем, в имения.

Ладно ещё император яду не выдал поэту Державину, чтобы тот успел его принять, давясь секретными доносами в случае необходимости. Я бы выдал яду. А Соломке дал бы ещё пистолет для верности принятия Державиным отравы. Натуры поэтические, к серьёзным делам по снятию калужских губернаторов не имеют пока привычки. Может дрогнуть министр!

Но самым главным я бы сделал того, тайного, третьего, вроде случайно нанятого за «пристойное жалованье». Этому я доверил бы ликвидацию уже самого Соломки (Соломку бы заключил в безжизненные объятия министра юстиции в положении неистового поцелуя). Потом третий поджег бы экипаж, убил лошадей и подбросил ложные улики, указующие в сторону Альбиона (портрет Георга III, британский флаг, деревянную ногу и две бутылки джина).

В дороге обалдевшему Державину, передвигавшемуся секретными тропами, доставляли секретные депеши от неистового Александра Павловича.

«Направляю вам доносы, анонимная форма которых не позволяет действовать мне по-монаршьи явно. Но сердце моё содрогается об известиях о мздоимстве известного лица. Предписываю вам узнать сначала мнение народа, затем прислать извлечение из этих мнений мне по известному адресу…»

Жуя печёную картошку на поляне, лупя куриное яичко об эфес, вздрагивая от криков сов и воя вурдалаков, кавалер и министр читал всё новые послания от царственного властелина, внушающие членам экспедиции все больше и больше оптимизма:

«Принимаю доносы на вас от губернатора Лопухина, хотя и не должен».

Это значит, операция раскрыта! Можно разворачивать оглобли. Но:

«Уверен, что вы умеренностью вашей отнимете способы на столь нелепые притязания на ваш счёт».

Вот так. Вот тебе, Гаврила, и охрана, и секретность, и изучение общественного мнения.

Не передать словами оживление среди калужских помещиков, когда из кустов стал выезжать сам Державин с Соломкой и таинственным «третьим». Ладно бы маститый старик начинал бы на подходе к дому, вздымая руки, читать свой «Гром победы, раздавайся!» или моё любимое:

Река времён в своём стремленье

Уносит все дела людей

И топит в пропасти забвенья

Народы, царства и царей.

А если что и остаётся

Чрез звуки лиры и трубы,

То вечности жерлом пожрётся

И общей не уйдёт судьбы…

Нет, заросший министр приступал к изучению общественного мнения по поводу злодеяний губернатора Лопухина. Входил в покои, смущенно спрашивал: «Как дела? На что жалуетесь? Почерк свой узнаёте?»

Губерния взбурлила. По окрестностям шатается министр с папкой и записывает мнения и жалобы, причём всё делает под страшным секретом. Ест всухомятку, спит в тарантасе, живёт по лесам. А при нём два палача: Гога и Магога.

При въезде в Калугу министра было не узнать. Особенно его перестали узнавать, когда он прочёл настигнувшую его последнюю царскую депешу:

«Объявите губернатору Лопухину, чтобы он сдал свою должность вице-губернатору, а затем будьте осторожны! Александр».

А ожидать от губернатора Калуги Дмитрия Ардалионовича Лопухина можно было очень многого.

При Павле он был московским губернатором. Мама у Ардалионовича была Волконская, жена – Шереметева. Сам он был губернатором деятельным: проиграл в карты 20 000 рублей Ивану Николаевичу Гончарову, вексель на проигранные деньги порвал, да ещё и три тысячи взял наличными у Ивана Николаевича «просто так».

Помещик Хитрово убил своего родного брата. Убил не сам, конечно, попросил знающего человека. После убийства знающий человек занёс Дмитрию Ардалионовичу 7500 рублей, и дело было прекращено.

Отобрал Лопухин у помещицы одной имение и продал его своему городничему Батурину.

Любил Лопухин и простые шутки. Пьяный бродил по Калуге и бросал камни в окна обывателей. Один раз промашка вышла ужасная: угодил камнем в окно одному из самих Демидовых, который владел двумя чугоплавильными заводами мирового уровня производства.

Вот все эти убийства, мошенничество, разорения оказались в сравнении с демидовским окном пустяками. Демидов первым написал донос на Лопухина в столицу. Остальные же дворяне просто смотрели, как губернатор срёт в их заботливо подставленные ладони, и улыбались.

Лопухин, помня о проделках юности Державина, написал ответное обвинительное письмо, в котором прямо говорилось, что поэт Державин до смерти запытал в подземелье одного из фигурантов дела, того самого Гончарова, вексель которого Лопухин самолично уничтожил.

Секретного сыщика Державина немедленно отозвали в столицу. Ничего себе, человека запытал!

Государь встретил своего агента очень ласково, обнял его и немедленно составил особую комиссию по расследованию деятельности Державина.

Четыре месяца старичка министра мытарили брат посла в Лондоне Воронцов, Валерьян Зубов (тот самый) и сын фельдмаршала Румянцева. Запытал? А?! Нет?! А кто запытал?! Чего молчишь?!

Поездка, короче говоря, Державину удалась. Съездил, укрепил здоровье, попробовал себя в работе секретного агента императорского сыска с особыми полномочиями.

По некоторым причинам Державина всё же оправдали. Правда, в отставку пришлось уйти. Но это он ещё легко отделался. А вот Лопухину припомнили всё: и взятки, и покрытие убийства, и рейдерские захваты имений, и то, что камни швырял, и то, что пил беспробудно, и то, что в губернском правлении верхом на священнике катался, а в зал благородного собрания во время торжества привёл проститутку и там, значит, ее того… по этой самой части использовал среди гимнов.

Возбудили уголовное дело. Шло оно семнадцать лет! Семнадцать долгих лет следствие изобличало распутного бывшего губернатора. Правда, последние шесть лет следствие шло уже после того, как Лопухин помер своей смертью. Но маховик правосудия неостановим.

В 1819 году Лопухина оправдали. Но строго указали в оправдательном приговоре покойнику: «Лопухина не определять к должностям!» Вот. По сусалам его!

Оправдания Лопухина Державин не дождался. Я считаю, что к сожалению.

Я связь миров, повсюду сущих,

Я крайня степень вещества;

Я средоточие живущих,

Черта начальна божества;

Я телом в прахе истлеваю,

Умом громам повелеваю,

Я царь – я раб – я червь – я бог!

Но, будучи я столь чудесен,

Отколе происшёл? – Безвестен;

А сам собой я быть не мог.

Крокодил

Читал несовершеннолетней Шемякиной Е. Г. «Крокодила» Чуковского.

Что характерно, по памяти. Память с годами становится неповоротливой, как старый прожектор. То, что под прожектором, прямо под носом, облезлый и согбенный прожекторщик не видит, но стоит ему напрячь дряхлеющее естество и повернуть заржавленный агрегат – всё! Прожектор нашаривает прошлое. И до тонкостей. До травинки, до былинки, до Лялечки…

Милая девочка Лялечка!

С куклой гуляла она

И на Таврической улице

Вдруг повстречала слона.

Боже, какое страшилище!

Ляля бежит и кричит.

Глядь, перед ней из-за мостика

Высунул голову кит…

В этом моменте хохотал и крутил головой. До того сходны переживания Лялечки с ощущениями моими после выезда кавалергардского эскорта на тезоименитстве государыни в 1897 году!

Несовершеннолетняя Шемякина Е. Г., которую многие добрые люди считают моим опекуном, слушала меня врачебно-внимательно.

А много ли мне надо-то?

На мотив арии Баринкая из «Цыганского барона» Штрауса спел ей:

Вы помните, меж нами жил один весёлый крокодил…

Он мой племянник. Я его любил, как сына своего…

Увлекся пением. Как можно удержаться?

О, этот сад! Ужасный сад!

Его забыть я был бы рад,

Там под бичами сторожей

Немало мучится зверей…

Просто немного прожектор сбился. Поэтому и «Цыганский барон» прорезался.

Совместными усилиями с Елизаветой петь перестал, прожектор снова поставили.

Как писал Ф. М. Достоевский: «Стоял большой жестяной ящик в виде как бы ванны, накрытый крепкою железною сеткой, а на дне его было на вершок воды. В этой-то мелководной луже сохранялся огромнейший крокодил, лежавший как бревно, совершенно без движения и, видимо, лишился всех своих способностей…»

Крокодил, который «видимо, лишился всех своих способностей». Видимо.

Для доказательства обратного потребуется много сил.

Калигула

Завершая интеллектуальное растление несовершеннолетней Елизаветы Шемякиной, выдал ей для наслаждения «Незнайку в Солнечном городе».

Этой книжке не повезло в сравнении с её соседками – первым «Незнайкой» и «Незнайкой на Луне». Для меня основная прелесть «Незнайки в Солнечном городе» заключается в том, что в мире идеальных и чистых сверхкоротышек живут такие коротышки, которые со знанием дела могут дать имя Калигула ослу из зоопарка.

То есть среди всего этого бланманже коротышечного города Солнца есть кто-то, кто в курсе специфики образа Калигулы и может дать его имя ослику.

Фрекен Бок

Да, чтобы два раза не вставать.

Карлсон в Швеции не так популярен, как в России. Не знаю почему. Догадываюсь о причине, но ничего категорического сказать не могу.

Меня в «Карлсоне» (понятно, что сейчас слушает несовершеннолетняя Елизавета Шемякина?) очень радует то обстоятельство, что фрекен Бок – тёзка личной поварихи Карла XII, которую мы захватили в плен под Полтавой, а она оказывала при этом яростное сопротивление и драгуну Помялову сломала два ребра, а драгуну Сырову выбила зуб.

Мне во всех фрекенбоках нравится их валькирность и преданность делу.

Толстой и Фет

Как нам всем хорошо известно, у знаменитого младшего счетовода Порфирия Фета был какой-то однофамилец – поэт Афанасий Фет.

В отличие от знаменитого Порфирия, Афанасий очень много писал. И стихов, и трудов по практическому сельскохозяйственному изготовлению хлебной водки, и писем понаписал вагоны, да ещё, неугомонный, воспоминания оставил. До того ревновал Афанасий к славе великого Порфирия Фета, что все свои творения публиковал и даже получал за это деньги. Конечно, полностью затмить Порфирия Афанасию не удалось, и стихи его из-за этого были «проникнуты тонкой грустной лирикой журавлиного клина».

А я человек такой – попались мне в руки воспоминания этого самого Афанасия Фета, я и стал их внимательно, как у меня водится, читать с карандашом, иронично выгибая соболиные брови свои в различных мемуарных местах. Скажу прямо: окажись у меня в лапах сам поэт Афанасий, уже через час мы сидели бы с ним за одним столом, я бы курил, глядя в окно, а он подписывал бы чистосердечное.

Прочь мечты. Приходится работать не с живыми людями, а с бумагами.

Только что прочитанное у Фета заставило меня кричать и пить воду одновременно в течение получаса.

Перехожу к сути. Дружил Афанасий Фет со всеми подряд – такой уж был характер у человека. Поэтому никто не удивлялся его дружбе с графом Львом Николаевичем Толстым. Который тогда ещё не был маститый морализатор и кудесник, а был 29-летний молодой талантливый автор с кудрями до плеч.

И вот сидит грустный Афанасий в гостях у талантливого молодого Толстого, который только что вернулся из физкультурного кружка, в котором поднимал гири и прыгал через «козла»: свежий такой ещё, холостой граф, брат Николай Николаевич при нём. Пьют коньяки, беседуют про скорую отмену крепостного права, касаются отношений полов между собой, короче, безумствуют и сверкают гранями.

И заходит на квартиру к Толстым некто Осташков, известный охотник на медведей, живая легенда. С порога начал: «Поедемте на охоту, господа, зима уже, а мы всё на нормальной охоте не были, поедемте, а, убьём медведей всяческих, а то мне они уже буквально снятся по ночам, будоражат и манят, окаянные! Медведицы стали сниться, до того дело дошло… Поедемте и всех поубиваем!»

Конечно, все гости решительно кинулись в дверь, начать немедленно охотиться. Унылого Фета с собой почему-то не взяли. Оставили на квартире. Понятно, не Порфирий же, чего этого Фета с собой на охоту брать?!

Однако Лев Николаевич, выбегая, как пишет сам Фет, «выпросил у меня мою немецкую двустволку, предназначенную для дроби». Я так думаю, сказал: «Давай сюда своё ружьё, Фет! А то застрелисся тут без нас от безделья, а мне дробовик очень нужен в охоте на медведя!»

А потом, принимая дробовик, добавил, в сторону глядя: «Эх, Афоня, всем ты хорош, но не Порфирий, нет!»

Вооружённый двустволкой с дробью (дробовое ружьё в охоте на вытравленного из берлоги медведя вещь необходимая: ну там, не знаю, сигнал какой подать или посвистеть в дула, чтобы не скучать, а то зачем она вообще?), Лев Николаевич взял с собой ещё какое-то ружьё, но о нём всеми вспоминалось потом как-то туго и неохотно.

Поставили Льва Николаевича у дерева и велели вокруг всё хорошенько оттоптать, чтобы было удобно, если что, вступить с медведем в рукопашную схватку. Но кудрявый Лев Николаевич решил не оттаптываться, а, напротив, хитро затаиться со своим дробовиком в сугробе и бить всех медведей кучно.

Подняли из берлоги огромную медведицу и погнали прямо на сугроб, в котором возился с арсеналом будущий автор «Воскресения» и отец одиннадцати, что ли, детей. Разъярённая медведица, конечно, выбирала недолго и ринулась на Льва Николаевича. «Спокойно прицелясь, Лев Николаевич спустил курок, но, вероятно, промахнулся…» – меланхолично пишет Афанасий Фет.

Выстрелил граф во второй раз и, видимо, ранил опасного хищника. Несильно ранил, как-то только подразнил. Медведица с разбега повалила графа и побежала дальше. Отклониться от удара граф не смог – он же в неоттоптанном сугробе сидел, а теперь лежит и смотрит на голубое безразличное небо проницательными глазами.

Получить по туловищу удар массой до 400 кг и при этом элегантно свалиться, не потеряв сознания, – это чудо. Здоровая порода и регулярные занятия физкультурой спасли для нас Льва Николаевича. Писатели позднего времени, не говорю уже о своих современниках, способны ли они были на такое?! Смог бы Чехов задушить руками питона на Цейлоне, а Горький – разорвать пасть аллигатору во время своих американских гастролей?

Сомневаюсь. Дело здесь, конечно, не в масштабах талантов, а в регулярности посещения физкультурного кружка с гирями и «козлом».

Вернёмся к графу. Граф лежит в сугробе, сбитый медведем, и мысленно в шестой раз переписывает «Войну и мир». А что ему ещё делать, раз медведица вернулась «назад, и старалась прокусить череп ранившему его охотнику» (это опять спокойный Афанасий Фет выступил с мемуарами своими). Меня тронуло слово «старалась». Видимо, впервые такой череп у неё в зубах оказался матёрый. Прежние черепа при сдавливании медвежьими челюстями испытания не выдерживали и с первого раза, а вот череп Льва Николаевича не подводил, держался на сжатие и разрыв. И это всё притом, что, как указывает мемуарист, лёжа в снегу, «Толстой мог оказывать только пассивное сопротивление…».

Пассивное сопротивление прокусыванию черепа удалось на все сто. «Зверь смог дать только одну замечательную хватку, прорвав верхними зубами щёку под левым глазом и сорвав нижними всю левую половину кожи со лба» Льва Николаевича. От дальнейшего ужаса медведицу предостерегли крики спешившего на помощь к поедаемому писателю упомянутого Осташкова, который опытно прогнал медведицу с тела прозаика и убил её только на следующий день, безжалостно настигнув после погони.

Кроме удивления счастливой крепости черепа Льва Николаевича, оказавшего пассивное сопротивление прокусыванию, стоит удивиться вот чему: куда ж шрамы-то делись впоследствии у Льва Николаевича? Скальпированнный зубами лоб – это не спишешь на «почесался в бане».

Короче, теряюсь в догадках. У настоящего Толстого должны были быть шрамы от зубов под левым глазом и шрамище от пришитой левой половины кожи лба.

Сейчас с лупой иду по следу загадки «Дело о графском черепе». Не пытался ли в своих воспоминаниях Афанасий Фет послать нам некий тревожный сигнал, тревожное предупреждение?..

Саруман

Накануне дня рождения Александра Сергеевича.

Вот откуда взялось имя Саруман? Все версии знаю, но нравится мне моя.

Я люблю английскую поэзию. За это мне регулярно влетает от старших сестёр, которые повыходили замуж за ирландских и шотландских националистов и теперь меня ругают за странные симпатии к англичанам и их вонючей поэзии.

Почему я вспомнил про своих шотландцев? Многие подумают, что просто так, для форсу. И, как всегда, ошибутся.

Цепочка тут такая. У шотландцев есть сказка про «Трёх медведей и хитрого лиса». Англичане у шотландцев сказку позаимствовали. И стали литературно эксплуатировать.

Первым в сказку про хитрого лиса и трёх медведей вцепился английский придворный поэт-романтик Роберт Саути. Он опубликовал литературный вариант шотландской сказки. Под названием «Сказка о трёх медведях». Хитрый лис у Саути превратился в старушку, которая обманывает всех трёх медведей, имея при этом очень сварливый характер.

В Саути, в свою очередь, вцепилось довольно много других английских литераторов, которые тоже хотели стать сказочниками.

Элеонора Мюр в своей версии старушку в финале кончает в назидательных для маленьких детей целях. А чтобы дети поняли, как хорошо живётся в Британии, старушкина смерть происходит в Риме. Старушка выпрыгивает из окна и насаживается всем своим старушечьим телом на шпиль главного католического собора мира – Св. Петра. Вечно, мол, так у папистов этих, как бы говорила детям добрая Элеонора Мюр. Посмотрите на цитадель католицизма, видите, как на шпиле обвисла старушка? То-то, дети.

Вторым удачным разработчиком типично шотландского сюжета о том, как пожрать да поспать в гостях, а потом убежать, был Джозеф Кэнделл.

Он старушку превратил в девочку. И написал при этом предисловие: «Сказка про трёх медведей» – очень старая сказка, но никем она не была столь хорошо рассказана, как великим поэтом Саути, чьей версией (с его разрешения) я делюсь с вами. Только у меня в дом вторгается маленькая девочка, а не старуха. Я сделал так, потому что нахожу версию с Сереброволосой более известной и потому что уже есть столько других историй про старух».

Серебровласка потом станет Златовлаской, потом Золотой Кудряшкой, короче, двинется в Голливуд.

Наш Лев Николаевич Толстой, сильно травмированный медведями на охоте, сказку Саути – Кэнделла обработал в своём ключе. Льву Николаевичу медведица зимой пыталась прокусить череп. У девочки Толстой имя отобрал. Девочка в сказке Толстого вообще безымянная – «одна девочка». Зато дал имена всем трём медведям: Михаил Иванович, Настасья Петровна и Мишутка. Я не понимаю, почему так. Однако, зная, что Толстого медведица на охоте скальпировала, прокусывая его череп, а маленькая девочка скальпировать графа не могла, могу догадываться, отчего медведи и цивилизованы, и с именами, а крестьянская девочка ведёт себя отвратительно.

После Толстого сказка стала совершенно нашей, русской, и сейчас из неё выколачивают всё, что можно, мультипликаторы и фотографы в детских парках.

Так вот, про Сарумана…

Вспомним про поэта Роберта Саути. Поэт был со странностями. Всему радовался, например. Такой поэт у нас вне стен больницы смотрелся бы странновато. А в Англии ничего, все смотрели сквозь пальцы на постоянное радостное оживление «королевского поэта-лауреата». Нам Саути должен быть известен по переводам Александра Сергеевича Пушкина, который Саути ценил высоко.

Так вот, Саути в 1799 году пишет стихотворение «Inscription for a Monument at Old Sarum» – «Надпись для памятника Старого Сарума» (ну, буквально «Надпись для памятника в Олд Саруме»).

Старый Сарум – это такое типичное rotten bourough, специфический британский феномен, «гнилое местечко». Обезлюдевший избирательный округ на месте заброшенного жителями и уничтоженного древнего города, который хоть и уничтожился, но имеет права города. Ставит эти права высоко и регулярно посылает двух представителей в палату общин. Четыре с половиной калеки собираются на развалинах или выплывают на лодке, если город затопило совсем, и выбирают по предложенному списку своих представителей в парламент. Голосуют. За это выборщикам платят, а делегат от гнилого местечка входит в чертоги демократии, чтобы принимать законы.

Сам Саути пишет: «В половине лиги от Солсбери, на левой стороне Лондонской дороги, находится Олд Сарум, Сорбиодунум римлян, знаменитый по многим причинам… При норманнских королях это был процветающий город, но его жители страдали от двух зол – от нехватки воды и от притеснений со стороны солдат, охранявших замок. Тогда горожане единодушно решили переселиться отсюда в… современный Солсбери… Когда же в Олд Саруме стало некого грабить, то и гарнизон пришлось распустить. Так старинный город был полностью заброшен: в нём не осталось ни души и вообще ничего, кроме права на представительство в парламенте. Семь хозяйств в деревушке к западу от Олд Сарума посылают в парламент двух своих представителей…»

А стихотворение Саути такое:

Читатель! Если ты можешь похвастаться благородным

прозванием

Англичанина, тебе достаточно знать,

Что ты стоишь в Олд Саруме. Но если судьба решила иначе,

И на твою долю выпал несчастный жребий родиться

В какой-то иной стране, наследнице рабства,

Читай и завидуй. Ты видишь вон ту хижину,

Её старые, поросшие мхом стены, усеянные пятнами

Заплат? Знай, чужестранец! Сколь разумно и правильно

Устроена жизнь у нас в Англии, что законы,

Которые связывают наш народ, от него же самого

и проистекают.

Знай, что хозяин этой тесной хижины,

Этого убогого приюта, посылает в наш сенат

Двух делегатов; подумай, чужестранец, когда таковы

Права одного, сколь счастливы все!

Обращаю внимание на то, что Саути совсем не иронизирует. Он в абсолютном восторге. У Пушкина в сборнике стихотворений Саути, а это огромный том, только это стихотворение отмечено пушкинской рукой. Только это стихотворение в сборнике обратило на себя внимание Пушкина.

Вскоре Пушкин напишет:

Не дорого ценю я громкие права,

От коих не одна кружится голова.

Я не ропщу о том, что отказали боги

Мне в сладкой участи оспоривать налоги

Или мешать царям друг с другом воевать;

И мало горя мне, свободно ли печать

Морочит олухов, иль чуткая цензура

В журнальных замыслах стесняет балагура.

Все это, видите ль, слова, слова, слова.

Иные, лучшие, мне дороги права;

Иная, лучшая, потребна мне свобода:

Зависеть от царя, зависеть от народа –

Не всё ли нам равно? Бог с ними…

В строках «Из Пиндемонти» (не имеющих к Ипполиту Пиндемонти никакого отношения) Пушкин несколько сомневается в парламентаризме и свободах в духе Саути.

Так вот, Саруман для меня – это дух Старого Сарума, воплощение псевдовыборов, псевдопредставительства, политических технологий гнилых местечек, любой демократической имитации.

Саруман очень легко попадает в сети Саурона не просто так. Профессор понимал, о чём пишет.

Мероприятие

В последнее время стал ощущать вокруг себя постоянное присутствие графа Льва Толстого.

Раньше граф попадался мне гораздо реже. А теперь уже приглашения стали слать на адрес городской квартиры. Вбежал в чертоги, сбрасывая лёгкое пальто на руки прислуги, тороплюсь в правление, глядь – узкий белый конверт! Приглашают на конные скачки на приз графа Льва Толстого.

Машинально разматывая шарф, присел в кресло. Не представляю себе и сам приз, и участников скачек тоже вижу как во сне. Хотелось бы видеть всадников на лошадях, и огромные трибуны, и жюри, и мужиков у ограды, и детей на телегах, – всех, решительно всех переодетыми в графа Льва Толстого. Толстые покупают у Толстых беляши и книги о Толстых. Толстые фотографируются рядом с конём, тоже переодетым в Толстого.

А вот охрану мероприятия я бы переодел в Софью Андреевну. Чтоб бродили Софьи Андреевны вдоль ограды, водя дубинкой по прутьям.

А то было бы хорошо, если б ещё три-четыре Софьи Андреевны изловили бы некрупного Льва Николаевича и отдубасили его ногами, путаясь в юбках, за попытку спереть приз.

А Льву Николаевичу из Сызрани было бы и не больно совсем – там слой ваты в тридцать сантиметров, под толстовкой.

Мероприятие – 2

Я в своё время потешался, глупый, над проводимыми у нас в уезде конными скачками (у нас в уезде скачки могут быть и не совсем конными, если что). Скачки эти проводились на грандиозный приз графа Льва Толстого. И назывались скачки им. Льва Толстого.

Я глумился, развязный, над трогательным. В красках расписывал своё видение этого чудесного праздника. Всадники, загримированные под Льва Толстого. Зрители – сплошь Львы Толстые в бородах на резинках. Жюри, дети, женщины – все, решительно все Львы Толстые!

Меня поправляли. Говорили, что часть зрителей можно загримировать под Анну Каренину. Марево над ипподромом, кругом подъемные краны, новостройки, липкий лимонад и жар состязания. И мчатся, мчатся по кругу пропотевшие Львы Толстые, закинув бороды через плечо.

Для меня скачки имени Льва Толстого были тогда явлением странноватым. Я – не ожесточившийся в одиночестве и книжной пыли филолог, я трепета перед святыми именами не испытываю. Просто есть скачки, есть Лев Толстой, есть наш уезд. И как ни пытайся смешать этот пряный коктейль, ничего путного не получится, хоть утрясись совсем в серой толстовке.

А тут бабушка моя История в очередной раз ткнула меня в сырое моё невежество.

Оказывается традиция заниматься любым подсобным делом: чесанием льна, холощением поросяток, рубкой леса – под обязательным портретом какого-то светлого гения, под его святым протекторатом, имеет свои корни в моей стране.

В 1914 году в Петербурге проводились Лермонтовские скачки, «с джигитовкой, рубкой лозы и заездами на денежные и литературные призы». Ротмистр Саид-шах Нахичеванский с портретом Михаила Юрьевича над головой взял верхом двенадцать барьеров и прыгнул (верхом же) в огненный круг, «составленный из дат жизни нашего гения».

Потом в Михайловском манеже началась «историческая карусель» с участием дам-амазонок, «приглашенных кавалерийской школой для воссоздания эпохи Лермонтова».

А уж в разгар карусели в манеж ворвалась полиция, обеспокоенная «возможной химической обструкцией и вероятным распылением ядовитых веществ через паровые трубы, как то было на фабрике «Товарищества Охтинской бумагопрядильни» (Полюстровская наб.,1)».

Юнкеров, загримированных под М. Ю. Лермонтова, полиция приняла за собственные видения, вызванные химической обструкцией (питерский шик – он вечен). Вызван был врач Потехаев Вильмонт Игоревич, который освидетельствовал всех участников торжества и успокоил, а также дал интервью репортёру «Биржевых ведомостей» о вреде сернистых газов.

А тут нормально юбилей Бродского не отметили. Я бы, например, устроил открытый чемпионат фулл контакт по вольной борьбе или армейской рукопашке на приз поэта И. Бродского. Было бы и честнее, и свежее. Участники, зрители, жюри – все загримированные под Бродского. Где бы можно было такое увидеть – пол-Махачкалы, и все вылитые Бродские?

После каждого раунда, когда стихнут выстрелы в воздух и дым потянется к потолку, на ринг выходит новый участник и читает стихи юбиляра с узнаваемым и прекрасным акцентом.

Д’Артаньян

Для того, чтобы понять хоть как-то положительность Атоса, Портоса, Арамиса и, конечно, д’Артаньяна, чтобы уловить позитивность их, необходимо приложить немало усилий.

Ну, с Атосом всё понятно – повесил свою жену из-за прежней судимости. Портос весь роман активно вживается в образ нормального такого альфонса. Арамис активно занимается оппозиционной деятельностью. Д’Артаньян ведёт себя абсолютно естественно для публики заведения «Скушай что-то у Ашота» возле Савёловского. В принципе, бодрые, адекватные ребята.

Но вот фон их бесконечной деятельности несколько туманен. А именно понимание фона превращает героев романа в настоящих хороших парней. Без иллюстрации не обойтись.

Я немного расширю рамки хронологии романа – от этого иллюстративный материал не пострадает, поверьте.

Мастеровитый король Людовик XIII, о котором я тут недавно писал, к власти пришёл 24 апреля 1617 года, когда капитан королевской гвардии Витри застрелил маршала д’Анкра, более известного нам как Кончино Кончини, прямо в Бурбонских воротах Лувра.

Казалось бы, застрелил, и всё! Но тут к делу подключились добрые парижане.

25 апреля горожане вломились в церковь Сен-Жермен, ворота церкви, понятно, выломали, вытащили застреленного маршала, оторвали от колокола верёвку и потащили маршальское тело по улицам славного города, мимо Сорбонны и остальных университетских коллежей. У Нового моста тело повесили вниз головой на виселице для воров.

Потом маршалу отрезали уши, нос, «срамные части». Кричали «Да здравствует король!», пели и плясали. Потом тело бросили в костёр. Потом вытащили тело из костра и кто-то «высокий, одетый в ярко-красное платье… приблизился к трупу, вскрыл ему грудь, вырвал сердце и, чуть подрумянив на костре, проглотил не разжёвывая».

Горожане ещё сильнее обрадовались и начали рвать подрумянившегося маршала на куски голыми руками, чтобы жрать. Потом спохватились, что веселье это может быстро закончиться, и снова потащили останки на верёвке по городу Парижу.

У особняка принца Конде маршала всё же дожгли до конца и разделили между собой пепел.

Вот в какой чудесный город приехал Шарль д’Артаньян. И многое в поведении приехавшего кажется теперь не просто положительным, а даже ангельским.

Крик осла

У Достоевского в «Идиоте» Лев Николаевич Мышкин во время обеда помянул крик осла, который его в значительной степени «пробудил».

Читатель, избалованный манерой разжёвывания за него и вложения в рот всяческих полезных истин, равнодушно пробегает этот момент, ограничившись, возможно, несколькими беглыми и смутными образами, мелькнувшими в его памяти. Ну, осёл и осёл. Мало ли…

Человек образованный помянет, может быть, ослика, ввозившего Христа в Иерусалим. Чем не вариант посильной трактовки пробуждения князя Мышкина?

Осёл Санчо Пансы спешит на выручку вслед за библейским собратом. Для совсем уж окнижненных и суемудрых стерновский сентиментальный ишачок придёт на ум.

А я какой-то странный. Я, вооружившись карандашом, полез в свои заповедные запасы и среди связок и рулонов выволок бережно на свет вот такое.

Меня смущает в связи мышкинского осла его подчёркнутая европейская прописка. Больного князя везут на лечение, с глаз долой. И вот в сердце Европы слышится князю ослиный рёв. Нет тут кастильских и иудейских пустынь. Тут всё по-европейски должно быть: доступно, без излишней зауми и намёков.

Зная известный юмор Фёдора Михайловича и все его европейские переживания, вполне себе уверенно нахожу описание церковного празднества, посвященного ослу, и строки, произносимые в церкви священником, ослу же посвящённые:

Orientis partibus

Adventavit asinus

Pulcher et fortissimus

Sarcinis optissimus

He! sire ane! he!

Далее все присутствующие в церкви кричат в голос, подражая ослиному крику:

Hihan! Hihan! Hihan!

Это так называемая «ослиная обедня», посвящённая добродушным сельским дуракам, которых возили на героическом осле по деревне. Дураки эти в момент своего вояжа должны были «с простотой и кротостью просить всех стать добрыми и жить по совести». Во время обедни этой осёл стоял у алтаря и тоже посильно участвовал в богослужении. После исполнения дополнительных хоровых куплетов в честь осла его прогоняли, осыпаемого насмешками и ударами.

Краткое содержание романа готово. Оцените, что содержание выдоено из одной мелькнувшей фразы.

P. S. Статья «Письма о крестьянах и земледелии во Франции» Евг. Бонмэр, откуда взята информация про «ослиную обедню», опубликована в журнале «Русский вестник», в 28-м выпуске за 1860 г. В том же журнале активно издавался Фёдор Михайлович.

Вероятно, абсолютно случайное совпадение. Никто на это дело не ссылается. Я получаюсь первым.

Макабр

Самым популярным спектаклем в любительском театре заключенных концентрационного лагеря Бухенвальд были «Десять негритят» по Агате Кристи.

Бухенвальд считался лагерем культурным, в нем снимали фильмы, работало музыкальное радио, почтовое отделение, были целые группы «встречающих»: тех, кто изображал какую-то нормальную повседневную жизнь на станции прибытия эшелонов, чтобы людей из вагонов было удобнее, без дополнительных усилий, выгружать. Был и театр, понятно.

Считались «Десять негритят» лирической вещью, почти воздушной фантазией с огромной долей комизма.

Я всегда полагал, что в подобных условиях наиболее востребованными должны быть трагедии или полнейший животный балаган с визгами и топотом.

Ошибался. «Негритята» эти оказались наиболее созвучны настроению и желаниям зрителей.

Убивают всех на сцене не конвейерным способом, не по прихоти, к каждой жертве особый подход, всё с выдумкой, с интеллектуальностью, без замешивания сапогами на мокром бетоне. И смерть на сцене бухенвальдского театра не была сторонней гостьей, все – и зрители, и актеры, и охрана – понимали, что это, где и когда – смерть-то. А главное, каждая смерть на сцене была мотивирована и не висела безразличным небом над головой, а служила заслуженным воздаянием для всех, включая организатора. Человеческие такие смерти показывали, ма́стерские.

Руководство лагеря отмечало в отчете, что спектакль успокаивает зрителей, поддерживает их ресурсный дух.

Немецкие приметы

Как мы все прекрасно знаем, народные приметы очень верные, за ними стоит мудрость поколений. Сменяющие друг друга толпы предков и пращуров, толкаясь и сопя, подсказывают нам самые насущные вещи, без которых мы, нынешние, просто пропадём. Когда разбрасывать навоз на пашню? Дата высева укропа и огурцов? Что делать, если поросята родились в Ильин день? Кому молиться при трясуне? Всего не сочтёшь.

Я лично очень люблю приметы русского народа и очень уважаю приметы народа немецкого. Вот откроешь книгу Викенштедта и просто замираешь от немецкой логики, чистоты выводов и безукоризненности связей. В приметах немцы очень последовательны были.

Вот кто-то задумал покачать пустую люльку – ребёнок умрёт.

Люльку с ребёнком качают двое – ребёнок умрёт обязательно.

Девушка приснилась себе в свадебном платье – девушка умрёт, а если она ещё качала при этом пустую люльку – помрёт обязательно ещё и ребёнок.

Молодой человек упал, поднимаясь по лестнице, – умрёт его ребёнок, а сам молодой человек женится на чьей-то вдове.

Женщина потеряла свой фартук – помрёт, без сомнений.

Не пошла на работу, нося под сердцем ребёнка, и осталась лежать? В этой же кровати и найдут мёртвой через неделю.

Помешал ребёнок бондарю делать бочки – ребёнок утонет, родители заболеют.

Украл у соседей капусту – слезет кожа целиком.

Украл у соседей дрова – ребёнок отрубит себе ноги.

И так по ста сорока семи пунктам. Выжить ребёнку в немецком сказочном мире было непросто. Уцелеть телесно – задача практически невыполнимая (сломал орешник – лопнет глаз). А душевно сберечься и того сложнее (воровал поросят – станешь на три года свиньей и тебя зарежут перед Рождеством, в день, когда прощают все грехи в церкви).

Как написано в предисловии к этой чудной книге, «к выбору сказок, преданий и примет для юношества»? Написано верно: «Пробегите хотя бы поверхностным образом книгу Викенштедта, и вы почувствуете себя в очаровательном кругу волшебства и жизненной правды». Вероятно, в германском таком понимании очаровательном кругу с факелами и кольями по окружности.

Почему детям нельзя топтать рожь? Немецкая мудрость веков поднимает завесу: «Поля находятся под покровительством Высокой женщины с золотым серпом», которая «если застанет детей, портящих рожь, то отрежет серпом им головы».

А если застанет праздно резвящегося во ржи легкомысленного мужика? Закономерный вопрос. И ответ вам известен.

Цыган Высокая женщина убивает серпом сразу, как только цыгане останавливаются в засеянном поле. Без разговоров.

Высокую женщину часто называли Белокурой Маргаритой. Она ответственна ещё за утилизацию прокажённых, сумасшедших и «чудаков». Белокурой Марго работы было невпроворот.

С немецкими полями понятно. Что в лесах? Там тоже очень по-немецки строго, красиво, поучительно и немного сентиментально.

Выжившие и выросшие, несмотря на хватание их люлек, сны каких-то невест и Белокурую Маргариту, парни при праздном (это всегда очень подчёркивается) шатании по лесу попадают сразу к трём барышням. Не работаешь? Бродишь с мечтательной рожей по лужайкам? Вот тебе!

Во-первых, Дикая женщина есть в лесу. Приметы: чёрные волосы и огненные глаза (по этим приметам многие опознают многих). Дикая женщина ходит по лесу и целенаправленно ищет тунеядцев, неработающих немецких юношей. Найдя такого дегенерата, Дикая женщина начинает задавать ему вопросы. Я не знаю какие. Аусвайс? Ви хайст ду? Короче, ком цу мир, бубби. После получения блеющих ответов Дикая женщина нападает на бездельника, и примета с люлькой вновь срабатывает! Зацелованного насмерть притаскивают в деревню и хоронят отдельно, на кладбище для бездельников, бродяг, цыган.

Во-вторых, в лесу тунеядцев поджидает Анна-с-Зубами. Это великанша с двумя зубами. Она не очень романтичная – сразу жрёт уклониста от трудовой повинности.

В-третьих, есть в немецких лесах Мария-на-пеньке. Она поит свой пенёк кровью. При этом очень красиво поёт. Кровь Маша забирает у молодых людей, которые решили уснуть в лесу днём, в разгар трудового подвига.

Людоеды есть в лесу. Самый главный людоед – это славянский король Ладислав, или Ярро, или Владислав. Он живёт в деревянном дворце и ворует немецких детей для поедания. Не съеденных немецких детей славянский людоед запрягает в свою колесницу из огня и катается по болоту, окружающему замок. Немцы скрупулёзно подсчитали, что таких несожранных детей в упряжке необходимо сорок душ. При сорока немецких детях в качестве движителя колесница свободно ездит по болотам, не вязнет, очень удобно. Иногда король славян умирает. И тогда его кожу немцы должны натянуть на барабаны, чтобы при следующем воскрешении короля отпугивать его ударами в спецсредства.

Финальная сказка в книжке посвящена территориальному вопросу. «Германия со временем станет так мала, что станет похожа на тень от грушевого дерева. И вот тогда надо будет идти в Прагу завоёвывать её, чтобы вывезти оттуда Правду».

Раскольников

Секрет Родиона Раскольникова из «Преступления и наказания» – он не в том, что Родион убивает двух старух (подозреваю, моих ровесниц и единомышленниц) ради идеи, и не в том, что он переживает за лошадь, и совсем не в том, что каторга его успокоит.

Главный, бережный секрет Раскольникова в том, что он, размышляя о Наполеоне и сверхчеловеческом, о судьбе миллионов тварей, об их дрожи и страхе, мысленно в сотый раз раскраивая череп женщине, подходит к городовому и аккуратно стучит на некоего франта, который «отошёл маленько, будто папироску свёртывает».

Роман Фёдор Михайлович писал в 1865–1866 гг. Курение на улицах Петербурга было разрешено только в 1865 году. В июне. Высочайшим утверждением «мнения» Государственного совета «Относительно дозволения курить табак на улицах, площадях и проч. как в столицах, так и в прочих городах и местностях». 4 июля было опубликовано постановление градоначальства о полном разрешении курения на улицах Петербурга.

А до этого разрешения полиция штрафовала уличных курильщиков, которые, понятно, были бунтари и почти карбонарии. Штрафовала вольтерьянцев с папиросами полиция с помощью нижних чинов и таких вот родионов-сверхчеловеков с их негромкой торопливой речью: «Видите, господин полицейский, а вон тот франтик папироску свёртывает, вы уж обеспокойтесь…»

Фальшивый купон

Я посмотрел фильм «Семь психопатов». И скажу так: у нас есть чем ответить.

Для того, чтобы показать русским сценаристам новые подходы к их глиномесному производству, чтобы поработить мозг людей, имеющих слишком много доступного и лишнего времени для куражу и прочего, люблю я пересказывать с отступлениями сюжет повести Льва Николаевича Толстого «Фальшивый купон».

Многих образованных людей вокруг меня привлекает легковесность названия, и они с лёгкостью, которую потом проклинают годами, соглашаются меня послушать.

Буду безжалостен и сегодня.

Следите за моими руками. Фальшивый купон, драматический боевик с элементами буддизма. Месть семи психопатам!

Сюжет-заявка на сценарий.

К председателю казённой палаты Смоковникову приходит сын и просит денег. Смоковников каждый месяц первого числа выдавал своему сыну три рубля. «Фёдор Михайлович нахмурился, достал бумажник и вынул купон в два с половиной рубля, а потом достал штучку с серебром и отсчитал ещё пятьдесят копеек. Сын молчал и не брал». Он задолжал эти три рубля под честное слово и просит отца дать ему ещё три рубля вперёд. Папаша отказывается и ругает сына. Сын берёт купон и уходит. Оба рады тому, что сорвались. Папаша ругался с чувством радости. Сын думает заветное: «Хоть он и отец, а не люблю я его».

Чехов на этом месте поставил бы точку. Толстой продолжает.

Смоковников-сын идёт к своему приятелю-гимназисту Махину. У гимназиста Махина растут усы, и живёт он один в грязной квартире, в которой «пахнет мылом и одеколоном».

Тут бы точку поставил бы Мережковский с сидящей на коленях Гиппиус. Толстой продолжает.

Махин предлагает Смоковникову-младшему (а смоковница – это древо греха, понятно) подделать купон. Написать единицу перед двойкой, чтобы вышло «12». Приятели идут в магазин фотографической техники и продают купон жене хозяина. Смоковников расплачивается с долгом.

Жена владельца фотографического магазина показывает купон мужу. Муж ругает жену, называя дурой косолапой. Жена думает, что хорошо бы, если бы муж её помер.

На этом месте остановил бы бег своего пера Горький. Толстой продолжает.

Хозяин магазина спускает купон мужику Ивану Миронову. Миронов идёт с купоном, понятно, в трактир. В трактире хозяин ругает крестьянина Миронова. Полиция арестовывает крестьянина. Купон забирает городовой. Миронов ведёт полицию к хозяину фотографического магазина. Хозяин магазина подкупает дворника Василия. Дворник Василий за 25 рублей лжесвидетельствует на суде, выгораживая хозяина. Крестьянин Миронов пропивает оставшиеся у него деньги. Жена ругает крестьянина Миронова. Миронов плачет. Развращённый хозяином фотографического магазина дворник Василий крадёт у развратителя кошелёк. Хозяин прогоняет дворника Василия. Василий идёт в дворники к лавочнику. Лавочник тоже уличает дворника Василия и прогоняет его. Развращённый Василий возвращается в деревню.

Тут бы поставили точки Короленко и Успенский. Толстой только набирает обороты. Потому что пишет уже не Лев Николаевич Толстой, а вестник Сансары, человек, бегущий впереди колеса Джаггернаута.

На сцене появляется таможенный чиновник Свентицкий. Свентицкий нажил на службе 1800 рублей и живёт в деревне. Его работник Степан видит, что у Свентицкого воруют лошадей. Ворует их крестьянин Иван Миронов! Свентицкий, у которого украли лошадей, начинает ненавидеть крестьянство и не может смотреть на всех вообще крестьян без злобы.

В это время жена хозяина фотографического магазина охотится на гимназистов. И наконец ловит Смоковникова-младшего. Родители молодого Смоковникова узнают, что их сын занимается подделкой купонов, и велят ему всё отрицать.

Крестьянин Иван Миронов меж тем становится прекрасным конокрадом. Но его ловят. И работник Степан, у которого хозяин таможенный Свентицкий, не могущий без злобы смотреть на крестьян, разбивает Миронову голову камнем. Убивает конокрада, жертву двенадцатирублёвого фальшивого купона.

Степана судят. Как выясняется, Степан убивал и раньше: когда в армии служил и расстреливал солдат! В остроге, куда его поместили по приговору, Степан топором чуть было не убивает тюремного кашевара. Набавили Степану за это год. Отсидев в тюрьме, Степан выходит на свободу. Заходит ночевать в дом какого-то мещанина и убивает мещанина и его жену. Не просто так! Жена мещанина была женой соседа Степана, но бросила соседа из-за страсти к мещанину. Хорошо, что Степан к Вронским не зашел, я так вам скажу. Убивает хозяев Степан не из-за денег, а потому что так надо.

В это время… Тут можно понюхать нашатырь, кому надо. В это время в уездном городе живёт вдова Мария Семёновна. С пенсией в двести пятьдесят рублей. Мария Семёновна была набожной. Как-то у неё работал портной. Портной был без ног. Поэтому, наверное, когда Мария Семёновна стала читать безногому портному Нагорную проповедь, в окно прыгнуть он не смог и прослушал проповедь до конца. Потрясённый услышанным, безногий портной задумывается.

А в имении у ненавистника крестьян таможенника Свентицкого дела всё хуже и хуже. Крестьяне, чувствуя к себе нелюбовь, рубят двадцать семь дубов. А потом жгут «незастрахованные» ригу и гумно. В дыму Свентицкий окончательно теряет облик бывшего флотского офицера и начинает избивать подвернувшегося крестьянина. Другие крестьяне нападают на погорельца Свентицкого и забивают его до смерти.

И снова суд. Суд не отдыхает в произведениях Льва Николаевича. Крестьян судят судом и двоих приговаривают к повешенью.

А в это время безногий портной, смогший всё же выползти от вдовы Марии Семёновны, начинает самостоятельную проповедь только что услышанного Евангелия. Слушает безногого портного-проповедника новое лицо в сюжете – крестьянин Иван Чуев. Мысли Чуева ужасны. Чуев считает, что иконы – это просто доски. За такой строй мыслей другие крестьяне (совсем другие) избивают Чуева. А власти отправляют Чуева в ссылку.

На сцене те же и девушка-революционерка Турчанинова. Она кипит возмущением не только против строя, в котором живёт, но и ненавидит людей, которые этот строй в её глазах олицетворяют. Ее друга по фамилии Тюрин, который подбил крестьян на убийство Свентицкого, арестовывают. Девушка Турчанинова покупает револьвер и идёт убивать министра. Если бы я был Л. Н. Толстой, то я бы написал, что Турчанинова с револьвером входит к министру и застаёт его рыдающего на груди безногого портного, а рядом вдова Мария Семёновна продолжает с выражением читать Нагорную проповедь оставшимся на свободе немногочисленным крестьянам. Но нет! Турчанинова не может выстрелить в министра, начинает хохотать, её хватают, и она продолжает хохотать в камере.

Тем временем неутомимый маньяк Степан (который убил солдат, Миронова, мещанина, жену мещанина) пробирается к вдове Марии Семёновне. И убивает её! Умирая, Мария Семёновна просит Степана пожалеть его, Степанову, душу. Степан по примеру безногого портного задумывается. Он «полоснул ножом по горлу Марии Семёновны» и тут же сдался властям. В тюрьме Степану, после молитв и галлюцинаций с участием Марии Семёновны, становится легче.

А в камере маньяк Степан сидит не один. В камере у него соседом растленный хозяином дворник Василий, которого вы уже забыли. А третьим у них сидит крестьянин-богоборец Иван Чуев. Чуев читает всем Евангелие. Потрясённый маньяк Степан учится грамоте. И теперь тоже читает вслух Евангелие. Слушают маньяка палач Махоркин и вор Василий.

В это время палача Махоркина вызывают вешать крестьян, которые убили Свентицкого. Палач Махоркин отказывается работать.

В это же время бывший гимназист Махин, инициатор подделки купона, уже как-то вырос и работает следователем. Он начинает общаться с маньяком Степаном и внезапно понимает, «что это человек вполне свободный, нравственно недосягаемо высоко стоящий над ним». Я не знаю, чем занимался следователь Махин, если Степан для него становится гуру, но видно, что многое, очень многое Толстой решил недоговорить.

Не думайте, что конец близок. У Махина есть невеста по имени Лиза Еропкина. Чтобы проверить крепость чувств следователя к себе, Лиза отказывается от своего богатейшего имущества. Вдова Свентицкого отказывается мстить за своего мужа, убитого крестьянами. Виной тому – решение палача Махоркина не казнить преступников. Вдова и невеста (одна под воздействием палача Махоркина, вторая уж не знаю под воздействием чего) шлют телеграмму царю. В телеграмме просьба: простить крестьян.

И что вы думаете? Действие перемещается в спальню царя. Царь спит и, наверное, радуется, что у него такие удивительные подданные: ни своровать, ни убить толком не могут, но зато всё время каются, задумываются и «пробуждаются». Толстой не замечает, что главным местом духовного перерождения и морального просветления у него является тюрьма. Видно, что граф тюремную жизнь понимал и ценил её высоко.

Так вот, царь… Царь просыпается после того, как ему являются три виселицы и послышался голос: «Твоя работа!» Я бы на месте царя, наверное, возразил бы. Не такая уж его вина во всём произошедшем. Хотя на фоне подвижного маньяка Стёпы царь смотрится с моральной точки зрения убого: никого не зарезал, не расстреливал в армии, не бил камнем, не полосовал ножиком по горлу. Поэтому и духовно вознестись, как Стёпа, не может, не может прочувствовать евангельский дух до конца.

Проснувшийся царь решает стать лучше. Даже не знаю, к чему это приведёт.

А у зачинателя этой правдивой истории, у Смоковникова-старшего, дела идут, вы не поверите, всё хуже и хуже! Он разорён. Но бывший дворник, вор Василий, который после проповедей убежал из тюрьмы и «украл у купца Краснопузова миллион», присылает Смоковникову-старшему четыреста рублей. Смоковников плачет от счастья.

Прошло десять лет. Смоковников-младший – теперь уже инженер – встречает на рудниках перерождённого Степана, который стал уже святым. Смоковников-младший решает помириться со своим отцом.

Тут бы и написать, что продолжение следует. Но некому.

Реквием

У поэта Анны Андреевны Ахматовой, как нам очень хорошо известно, был дедушка. По имени Эразм.

Понятно, что моё сообщение на этом следует и завершить. Ну, добавить ещё, что отчество у дедушки Эразма было Иванович, а фамилия Стогов.

От Джона Александровича Шемякина злые и несправедливые насмешки над Эразмом Ивановичем Стоговым просто неприличны. Однако я, как всегда, не о том.

Дедушка Анны Андреевны Ахматовой, Эразм Иванович, работал жандармом. Не простым. Всё ж закончил морской кадетский корпус и даже был после этого пригоден к морской службе. Обычно большое количество морских кадетов к морю совсем пригодны не были, и их записывали долгое время в морские батальоны, употребляемые для десантов. Сейчас это называется морская пехота. А раньше называли морские батальоны, которые находились под командованием цесаревича Павла Петровича, генерал-адмирала российского флота и президента коллегии Адмиралтейства. Из этих морских батальонов, если вполне довериться Модесту Корфу и Комаровскому, и формировались все эти кошмарные гатчинцы и павловцы, которые всех пугали. Сведения взяты из «Исторического вестника» 1897 года, т. 69, с. 343.

То есть традиции у нашей морской пехоты вполне себе.

А ахматовского дедушку Эразма в морскую пехоту не взяли, а направили сразу на Дальний Восток, где ему понравилось не сильно. Вернулся Эразм Иванович с тихоокеанского побережья в Петербург. Смотрит, нет, без протекции на флоте ему делать нечего. Подумал, да и записался дедушка поэта Ахматовой в жандармы, и попросил, чтобы его бросили в самое пекло секретной войны. Хоть бы и в Симбирскую губернию. На передний край.

В пекле уездных расследований Эразм Иванович возмужал и духовно, и телесно. Это ему очень пригодится в Киеве, когда он будет громить украинский и польский национализм. После симбирского горнила у него это выходило очень ловко.

В Симбирской губернии Эразм Иванович должен был выявлять политических преступников, злоупотребления властей, следить за общественным мнением и, что особо оговаривалось, выискивать честных чиновников: «выявлять должностных лиц, совершенно бедных или сирых, служащих бескорыстно верой и правдой, не могущих самим снискать пропитание одним жалованьем». О таких диковинных чиновниках надо было докладывать сразу в Центр, открытой связью, минуя жандармского генерала, стоявшего во главе жандармского округа.

Что там собирались делать с подвижниками канцелярии, я не знаю точно. Александр Христофорович Бенкендорф (он с Эразмом Ивановичем дружил) высказался на сей счёт несколько туманно: «для оказания возможного пособия». Это как понимать? Возможного пособия… Сказали бы просто: для изучения в лечебнице или показа в Кунсткамере приличной публике по случаю народных гуляний. Сидит честный столоначальник, своевременно выявленный способным жандармским офицером, улыбается сквозь прутья зрителям, с достоинством встаёт при бое курантов и изящно кланяется собравшимся. Табличка на клетке: мол, такой-то, Псой Силыч, губернский секретарь, в период работы с 1832 года не брал взяток, голодал, но невинность свою сберёг, пронёс сквозь испытания честность, изловлен ротмистром Чичковым под Тверью во время очередного отказа от ста неправедных рублей, питается теперь три раза в день, ест булки, масло, яйца, за посильную плату смотрители могут привести Псоя Силыча в гости к больному или капризному ребёнку для увещевания и подачи примера. И по латыни что-нить ещё, для солидности научной.

Всё Эразм Иванович выполнял, с губернатором воевал, выявлял целые шайки, по инструкции боролся с азартными играми и «неблагородным поведением со слабым полом», но в губернии так и не сыскал чиновника, годного к отправке в столицу. Даже свою кандидатуру не предложил. Так и подал в отставку.

Анна Андреевна – она прямотой своей аристократической в дедушку удалась. Дедушка её ОГПУ тоже бы не одобрил.

Шекспир

Есть несмываемые маркеры для людей, желающих встать в каком-то непонятном забытьи на интеллектуальные цыпочки. Я и сам порой этим грешу. Однако многие на этих интеллектуальных цыпочках не просто стоят минуту-другую, а пытаются отмахать марафон по пересечённой моим скептицизмом местности.

Поясню на примере. Маркером в данном случае служит фраза Шекспира, известная всем. Одно время она красовалась в каждом народном театре, свешиваясь с малиновых железнодорожных полотен: «Весь мир театр. В нём женщины, мужчины – все актёры…»

Масса приличных людей воспринимают эту фразу совершенно логично и нормально: ври, кривляйся, театр-жизнь всё спишет! Чего стесняться, кому верить – вон, гляди, весь мир – балаган!

Логично? Логично! Правдиво? Правдиво!

Однако сам Шекспир, строго говоря, писал совсем-совсем о другом. И театр жизни ему представлялся не актёрствованием и семантической суетой. А торжественной сменой и экзистенциальной чередой дель арте. Не хаотическим и повсеместным враньем, а миром величаво сменяющих друг друга планет.

Весь мир – театр.

В нем женщины, мужчины – все актёры.

У них свои есть выходы, уходы,

И каждый не одну играет роль.

Семь действий в пьесе той. Сперва младенец,

Ревущий громко на руках у мамки…

Потом плаксивый школьник с книжкой сумкой,

С лицом румяным, нехотя, улиткой

Ползущий в школу. А затем любовник,

Вздыхающий, как печь, с балладой грустной

В честь брови милой. А затем солдат,

Чья речь всегда проклятьями полна,

Обросший бородой, как леопард,

Ревнивый к чести, забияка в ссоре,

Готовый славу бренную искать

Хоть в пушечном жерле. Затем судья

С брюшком округлым, где каплун запрятан,

Со строгим взором, стриженой бородкой,

Шаблонных правил и сентенций кладезь, –

Так он играет роль. Шестой же возраст –

Уж это будет тощий Панталоне,

В очках, в туфлях, у пояса – кошель,

В штанах, что с юности берёг, широких

Для ног иссохших; мужественный голос

Сменяется опять дискантом детским:

Пищит, как флейта… А последний акт,

Конец всей этой странной, сложной пьесы –

Второе детство, полузабытьё:

Без глаз, без чувств, без вкуса, без всего.

Разницу можно почувствовать. Наверное.

Одоевский

Какой должна быть литература?

Она должна быть полезной. Не только идея, высказанная голосом из дупла, но и разумно систематизированная информация. Не только описание пороков, но и формула их приготовления в условиях обычной кухни с обязательным выводом и предложением по детоксикационному курсу.

Идеалом для меня в этом смысле служит творчество В. Ф. Одоевского. Который написал, например, «Городок в табакерке» и прочие пёстрые сказки дедушки Иринея.

Ириней Модестович Гомозейко, магистр философии и член разных ученых сообществ, был любимым героем Одоевского. Не замшелый сказочник с неясными моральными ориентирами, а прогрессивный сказитель – вот залог успеха сказки в моём понимании.

И. М. Гомозейко уговаривал со страниц произведений Одоевского сеять картофель. Плохо ли это? Это замечательно! Не будь Гомозейко, что бы мы ели в голодные года? Вопрос! Поняли бы мы сущность картофеля до конца без Одоевского? Сомневаюсь.

Открываем сказку «Мороз Иванович». Она про известные страдания трудолюбивой девочки, странную няню, которая отправляет хорошую девочку в колодец, и этого самого Мороза Ивановича, который в другой версии сказки так задорно спрашивает у околевающей девушки: «Тепло ли тебе, девица?»

Ну, что тут может сказать детям полезный автор, как облагодетельствует маленького читателя в этом сюжетном лабиринте трудолюбия, воздаяния и чудес?

А Одоевский рассказывает в «Морозе Ивановиче», как фильтровать воду в условиях крестьянского житья-бытья, чтобы не загнуться от заразы какой:

«Между тем Рукодельница воротится, воду процедит, в кувшины нальёт; да ещё какая затейница: коли вода нечиста, так свернёт лист бумаги, наложит в неё угольков да песку крупного насыпет, вставит ту бумагу в кувшин да нальёт в неё воды, а вода-то знай проходит сквозь песок да сквозь уголья и каплет в кувшин чистая, словно хрустальная…»

Это ведь не просто описание системы фильтрации грунтовых вод, но и позитивная, полная сил философия жизни. Не просто санпросвет для радиационного убежища, а интересная игра в выживание, наука, если хотите, побеждать!

Этого Одоевскому мало, и он в сказке про Морозко учит ещё, как спастись от угара, когда печь топишь:

«– А я затем в окошки стучусь, – отвечал Мороз Иванович, – чтоб не забывали печей топить да трубы вовремя закрывать; а не то, ведь я знаю, есть такие неряхи, что печку истопить истопят, а трубу закрыть не закроют, или и закрыть закроют, да не вовремя, когда еще не все угольки прогорели, а оттого в горнице угарно бывает, голова у людей болит, в глазах зелено; даже и совсем умереть от угара можно».

Задается дедушка Ириней Гомозейко и вопросом, отчего вода в колодце холодная даже летом. И предлагает свою версию.

Кто бы мне в сказках объяснил принцип компенсаций электрических вихревых токов в системе мобильного обжига цистерн со следами мазуто-парафинового присутствия. Иначе бы жизнь моя сложилась.

Гомер

Живя в условиях, которые в интеллектуальном плане могут подкосить даже шимпанзе, не могу оставаться спокоен.

Что надо знать о Гомере и его героях? Не читая «Илиаду», разумеется.

Обычно хитрые люди пересказывают вам сюжет, и вы радуетесь, водя пальцами по именам героев.

Я такой метод отвергаю. Он затратный и мелочный. Если работать интеллектуальным аферистом, то и масштаб надо менять.

Что там за сюжет в «Илиаде»? Конфликт из-за распределения бонусов. На этой теме далеко не проедешь, начнут задавать вопросы, ехидно переспрашивать, вы запутаетесь в именах, будут стыд, боль и одиночество.

Бить надо сразу, резко, без замаха, напряженной ладонью в нос.

1. Все главные действия гомеровские герои совершают под воздействием наваждения или помутнения. Гомер называет такое «ате». Именно под воздействием ате Агамемнон добивается возмещения своего конфискованного богами бонуса и уводит наложницу у Ахилла.

2. В русских переводах звучат красивые обороты: «наполнили мрачною смутой», «как уже я погрешил» и тому подобное. Все эти красоты у Гомера передаются одним словом – мы его знаем: ате.

3. Ате вызывает и глупость, и аристею (подвиг). Под воздействием ате Главк меняет золотые доспехи на бронзовые. Автомедонт совершает безумную аристею под воздействием ате – хочет быть в колеснице и возничим, и копейщиком.

4. Иными словами, ате гомеровских героев – это временное помутнение нормального сознания. Но не наказание, потому как у гомеровских героев нет преступлений в повседневной жизни.

5. Помимо ате, на человека в «Илиаде» действует менос. Ещё одно психическое вторжение со стороны богов. Люди у Гомера постоянно на божественной игле, им вкалывают через систему всякое разное. Так вот, менос – это допинг. Афина вкладывает Диомеду, своему протеже, тройную дозу меноса, Аполлон вкладывает менос в раненого Главка. По последнему примеру понятно, что менос – это не предмет, как бы ни хотелось некоторым верить в обратное.

6. Менос – это особое состояние сознания, отличающееся приливом сил, целеустремлённостью и порывом к новому. Хороший вариант перевода меноса – это «пыл».

7. Под воздействием меноса герои могут начать сражаться с богами, в 15-й песне «Илиады» Гектор становится берсерком (менетеем), изо рта – пена, из глаз – огонь. Герои чувствуют зависимость от меноса и испытывают страдания от его нехватки.

8. «Илиада» – это гимн повседневной обыденной зависимости от сверхъестественного.

9. Гомер наделяет человека душой только после смерти. По сценарию Гомера, душа (психе) обладает единственной функцией – покидать тело человека в минуту опасности или смерти.

10. Функцию души как внутреннего собеседника и судьи берет у Гомера «голос». Или даже «голоса», которые герой слышит внутри себя. Эта практика называется «объективизация эмоциональных порывов», в критической фазе эту практику мы можем наблюдать у некоторых соседей по метро и в парках города. Голоса внутри человека могут вступать в конфликт, но у гомеровских героев чаще дружат между собой (на вопрос, убивать или не убивать циклопа, оба голоса Одиссея заспорили только по пункту «когда?»).

После серии ваших сообщений про «Илиаду» любой гуманитарий впадёт в окончательное ничтожество.

Если подвернувшийся интеллектуал всё ещё корчится под вашим безжалостным каблуком яркого гомероведа, настало время для моего любимого приёма.

Вот как вы считаете, отчего Гомер, тщательно описывая хоромы и ценные вещи, буквально облепленные слоновой костью, никогда не задумывается, откуда, собственно, эта кость, чья она, где её добывали, кто добывал, как слон кричит, на кого он похож и прочее? Зато очень подробно описал причины, начало и стратегические тонкости войны журавлей и карликов?

Задав этот вопрос, можно наконец-то снимать часы с присутствующих доцентов. Никто честно не ответит. Все будут делать вид, что впали в интеллектуальный транс. Потом начнут сбивчиво орать. В трансе-то, говорю, липовом. Не научились ещё честно произносить: а хрен его знает отчего!

Поэтому часы всегда будут наши.

Анна Каренина

«Анна Каренина», наверное, самый английский из всех российских нравоучительных романов.

Если по пунктам:

1. Первая английская фраза в романе – «not in my line». Фразу эту произвосит Вронский встречающему Анну Стиве Облонскому. Фраза относится к Каренину. Каренин is not in line Вронского.

2. Первым определением своего чувства к Вронскому Анна Аркадьевна в беседе с Долли выбирает «sceletons». Анна описывает потрясение от встречи с Вронским как «sceletons in the cupboard».

3. Анна в поезде, поспешно возвращаясь в семью, читает, как мы помним, английский роман. Читая английский роман о том, как герой достигает «своего английского счастья», Анна немедленно вспоминает Вронского с лейтмотивом «Тепло, очень тепло, горячо».

4. Разгорячённая после английского романа, Анна выходит подышать на станции. И тут уже не просто горячо стало, а даже совсем обжигающе. Вронский признаётся в любви у «британского локомотива».

5. Естественно, Вронский в Петербурге живёт в английском стиле. Английский клуб, скачки, тренер-англичанин. Конюха своего Вронский называет грумом и стремится воплотить специфический английский pluck.

6. Анна едет на роковые скачки в английском экипаже Бетси Тверской. Экипаж нравится и мужу Анны Каренину, который произносит не очень свойственные ему определения по отношению к повозке: «Какое щегольство! Прелесть!»

7. Любовные отношения Анны Аркадьевны и Алексея Кирилловича происходят в атмосфере «британского салона» княгини Бетси Тверской. В другой английский кружок, кружок Лидии Ивановны, ходит муж-Каренин.

8. В английском кружке Бетси и развивается бешеная страсть Вронского и Анны. Лидер британского кружка Бетси делает всё, чтобы случилось то, что должно было случиться. В воздухе витает «small-talk», «sneering», «a cosy chat».

«Никогда не поздно раскаяться», – сказал дипломат английскую поговорку. «Вот именно, – подхватила Бетси, – надо ошибиться и поправиться».

Чувства крепнут во время наблюдения за игрой в граунд-крикет на британской лужайке. Анна спрашивает о чьём-то муже, Бетси реагирует немедленно: «Муж Лизы Меркаловой носит за ней пледы и всегда готов к её услугам. А что там дальше, в самом деле, никто и знать не хочет. Знаете, в хорошем обществе не говорят и не думают даже о некоторых подробностях туалета. Так и это».

То есть ничего необычного в пикантной связи нет, всё нормально, Анна Аркадьевна, прогресс за вас. Конечно, перед нами первые стиляги в российской истории со своей придуманной Британией, но как эта Британия, пусть и придуманная, манит! На этой псевдобританской лужайке и начинается крокет Анны и Вронского.

9. В Италии Вронский покупает у художника Михайлова картину, отложенную для некоего умозрительного англичанина. Михайлов не любил выставлять эту картину, ожидая какого-нибудь подданного британской короны, чтобы продать именно ему. Однако Вронскому незамедлительно продаёт.

10. Анна в начале своего спуска в ад читала в поезде английский роман, в котором дело шло к покупке британского поместья, свадьбе и пр. Роман этот Толстым упоминается вскользь, как кажется. Но вот наступает время возвращения пары в Россию, в имение Воздвиженское, и что мы видим? Долли наблюдает в Воздвиженском полное воплощение английского романа, видит всё настолько британское, чего «никогда не видела ни в России, ни в деревне». Имение, вышедшее из английских грёз русских бар, наполняется живыми англичанами. Анна слышит от прислуги: «Yes, my lady».

11. Остальные персонажи романа тоже в плену британских образов. Крестьянские бабы наблюдают, как одевается англичанка. Светский лев Васенька Веселовский постоянно надевает на себя шотландский головной убор с лентами и так шарится по городу, разговаривая только по-английски «с отличным выговором». Анна ездит только на британских лошадях, напоминающих о её Вронском.

12. В англизированном мире нового счастья Анна Аркадьевна чувствует себя ненужной своей дочери. «Мне так тяжело, что я как лишняя здесь, – сказала Анна, выходя из детской и занося свой шлейф, чтобы миновать стоящие у двери игрушки. – Не то было с первым». Не с Серёжей, с первым.

13. Что стояло в детской, из которой вышла ненужная дочери мама? «Тут были и тележечки, выписанные из Англии, и инструменты для обучения ходить, и нарочно устроенный диван вроде бильярда, для ползания, и качалки, и ванны, особенные, новые. Всё это было английское, прочное и добротное, и, очевидно, очень дорогое».

14. Дочку Карениной все зовут Энни, она baby. Анна ограждена от ребёнка британскими воспитательными нормами. И вся такая любящая, такая пылкая, такая-такая – не знает точно, что у её дочки вылезли молочные зубы. Меж тем время на то, чтобы в течение дня четыре раза менять платье, по викторианским канонам, у Анны есть.

15. В британском уже имении Воздвиженском (которое погружается в английскую трясину) Анна принимает решение не просить развода, не рожать более детей для Вронского, начинает в промышленных количествах употреблять морфин. Который тоже остромодный британский. Ширяется Аня морфином даже перед приходом в спальню Вронского, на ложе чистой любви.

16. Посреди всего этого великолепия Анна фактически удочеряет девочку-англичанку, дочь тренера-англичанина.

17. Именно девочка-англичанка станет спусковым крючком начала конца любви Вронского и Анны. Вронский бросает фразу о ненатуральности Карениной в её стремлении облагодетельствовать молодую англичанку. Анна этого не забывает.

18. С отъездом Долли Анна понимает остатками не затронутого морфином сознания, что мир её ужался до неё самой. Что всё вокруг ненатуральное, стиляжье-британское, ненастоящее. Все эти британские кружки с комфортными условиями для необременительных разговоров и спиритизма просто переехали в имение, которое она воспринимала как личное убежище от фальши и прочего. От чего бежала – то к ней само и перехало.

А потом забрало с собой на небушко.

Два сюжета

В одном шекспировском сюжете амбициозный злодей убивает своего законного короля и становится узурпатором трона по наущению своей безжалостной жены. Группа патриотов свергает и убивает злодея, сходящего вместе с женой с ума от содеянного. Порядок и закон устанавливается в стране, повергшей узурпатора силой патриотического чувства. Цареубийство – грех, а грех карается. «Макбет».

Второй сюжет. Наследник престола подозревает дядю-короля в убийстве своего отца – короля предыдущего. Вступает в переговоры с духом. Убивает в психозе министра, убивает его сына, сводит с ума его дочь, которая кончает с собой, убивает текущего короля. Династия пресечена, к власти в стране приходит представитель враждебного государства. Вводятся иностранные войска. Грех порождает целую кучу грехов. «Гамлет».

Первый сюжет был запрещён русской цензурой к постановкам в театрах.

Второй сюжет был разрешён русской цензурой к постановкам в театрах.

Косточка

«Купила мать слив и хотела их дать детям после обеда. Они лежали на тарелке. Ваня никогда не ел слив и все нюхал их. И очень они ему нравились. Очень хотелось съесть. Он все ходил мимо слив. Когда никого не было в горнице, он не удержался, схватил одну сливу и съел. Перед обедом мать сочла сливы и видит, одной нет. Она сказала отцу.

За обедом отец и говорит: «А что, дети, не съел ли кто-нибудь одну сливу?» Все сказали: «Нет». Ваня покраснел как рак и тоже сказал: «Нет, я не ел».

Тогда отец сказал: «Что съел кто-нибудь из вас, это не хорошо; но не в том беда. Беда в том, что в сливах есть косточки, и кто не умеет их есть и проглотит косточку, то через день умрет. Я этого боюсь».

Ваня побледнел и сказал: «Нет, я косточку бросил за окошко».

И все засмеялись, а Ваня заплакал».

Как всегда у Толстого, тяжеловесная пародия на мещанские романсы. Ну, мне-то понятно: перед нами очередная попытка одомашнить мифологический сюжет и сделать его элементом воспитания очередного неврастеника. Тут тебе и табу, тут тебе и запретный плод, и мама, и папа, и смерть, и страх, и безразличный к тебе мир. Любой понимает, что в нормальной мифологической конструкции мальчик Ваня должен тут же убить папу, жениться на маме или на ком-то из засмеявшихся, в идеале – кого-то из перечисленных сожрать. Мифология построена на поедании и уничтожении друг друга под безразличным высоким небом. Собственно говоря, в нормальной схеме мифа Ваня становится героем, сожрав сливу, предварительно (в животном ещё состоянии) её обнюхав; а культурным героем Ваня стал бы, проделав ряд неприятных манипуляций с родственниками.

Меня просто поражает стремление всех на свете воспитателей запрячь в назидательные санки вот этого самого Змея Горыныча. Такое ощущение, что воспитатели эти сами не осознают, что, собственно говоря, творят. Вот зачем тут Толстой изображает из себя Порфирия Петровича, психолога-следователя с хитрыми подходцами? Что Толстой сказать мне хочет, пятилетнему? Что воровать сливы нехорошо? Или он мне говорит, что папа – слабый врун, пытающийся при помощи зловещей лжи навести в семье хоть какой-то порядок? Что мама, сосчитав сливы (sic!), не находит для детей своих никаких слов, то есть вообще никаких, а сообщает, сталбыть, папе кошмарное известие, бессловесная учётчица? Которая, впрочем, чувств не лишена – смеётся над слезами своего сына. Что у Вани страх смерти сильнее стыда, хочет мне сказать Лев Николаевич? Или что главное в этом рассказе – косточка, даже не слива как символ грехопадения, а именно косточка – символ неминуемого смертельного возмездия?

Ветхий Завет веселее.

Книга Мёртвых забавней.

Вишнёвый сад

Чтобы понять «Вишнёвый сад», нужно помнить, что Фирс – это вообще-то Ферзь. В басне Хвостова: «Фирс на доске был царь, а конь был господин».

А чтобы понять, что «Вишнёвый сад» – всё-таки комедия, надо помнить, что через некоторое время в описываемый период в стране произойдут кое-какие изменения. И в выигрыше останутся, по итогу, студент, актриса и брат её. А проиграет всё Лопахин: в пыль, в мелкую крошку.

Я бы обязательно написал продолжение «Вишнёвого сада». Действие происходит в 1926 году. Название – «Охота на Фирса». Лопахин – диверсант с керосином, студент Петя – сотрудник ОГПУ, Фирс – призрак.

Гаев – начальник облкультпросвета.

Гамбс

Вот как я читаю литературу?

Чёрт его знает как, вот так скажу.

Пример.

Образ пожилой женщины с гвоздодёром пока не входит в широкий круг моих эротических мечтаний. Но тут недавно вспомнил про «Двенадцать стульев».

Я вообще странно всегда читал, с каким-то очевидным нездоровьем. К примеру, «Два капитана». Ну, с главными героями всё понятно. А вот с капитаном Татариновым ясно мне было не всё. По идее воспитательной, я же должен был презрительно относиться к брату его – погубителю. А у меня всё выходило, что сам капитан – ещё тот негодяй тупорылый. Ведёшь во льды корабль, людей с собой ведёшь, а позволяешь себя обмануть, как портовая идиотка. Собаки не те, продовольствие не то, а сам ты, капитан, где? У тебя же ответственность, энтузиаст, на тебе людские жизни висят. Души живые христианские тебе доверены. У всех семьи, матери, отцы, жёны, дети. А ты, человек вроде неглупый, устраиваешь коллективное самоубийство, доверившись обманщикам. И ведь не гимназист, не Буратино!

Странный дядечка этот капитан Татаринов, с жертвенинкой такой. Мне такие никогда не нравились. Хочешь верить всем и ползать во льдах – вот тебе лыжи! Давай! Но снарядить на чужие деньги корабль (конечно, тоже не тот, который надо), набрать тухлятины, собак каких-то некондиционных, и за полярный круг – это, капитан, перебор. Да ещё и ищи его потом, заиндевевшего мёртвого идиота, приведшего на смерть толпу людей из-за непрофессионального энтузиазма. Если я вот возьму да в горы людей поведу, а там всех заморожу да провороню – меня вряд ли назовут героем. Хотя чем я не капитан Татаринов в этом случае? Возьму детей из пионерского лагеря, да и потоплю их в озере. Пусть потом меня ищут, героя.

Так вот, про «Двенадцать стульев». Как тёща Ипполита Матвеевича смогла зашить сокровища в стул? Понятно, что она должна была осторожно и мастеровито вынимать гвоздики из обшивки. Попробуйте сами, на досуге, вколотите гвоздик в табурет и попробуйте его вытянуть обратно, чтобы на табурете не осталось следов. А тут полукресло, лакированное, должно быть. Тут же без царапин не обойтись! И ведь не краснодеревщик орудовал, а дама из общества!

Я бы на месте Остапа Бендера осматривал стулья тщательно и с лупой, без беготни. Если стул без отметин у обшивки – пустой номер, чего его вскрывать-то? А где следы – вот он, заветный! Кстати, правила аукциона позволяли осматривать лоты заблаговременно. Заранее осмотрел, выбрал, карауль.

Но это всё досужие мелочи, призванные подчеркнуть мой природный практицизм и нездоровую наблюдательность. Я вот, собственно, о самом мастере Гамбсе задумался.

Я знаю огромное количество представителей семейства Гамбс. Первый Гамбс, по имени Генрих Даниэль, приехал из родного Дурлах-Бадена в Петербург в начале 1790-х годов и основал на пару с австрийским купцом И. Оттом мастерскую по изготовлению мебели у Калинкина моста (в этих же местах будет орудовать призрак Акакия Акакиевича Башмачкина), а чуть позже откроет магазин на Невском проспекте. В 1795 году Гамбс переведёт торговлю мебелью на Большую Морскую (теперь там дом № 18). Там Гамбс откроет чуть ли не первый шоу-рум. Будет на Большой Морской постоянная выставка модных образцов мебели для заказа и изготовления.

В 1828 году Генрих Даниэль Гамбс станет купцом второй гильдии. Уже без компаньона. Дело расширялось, от компаньона пришлось как-то избавиться. Потому как 1 января 1807 года вышел манифест «О даровании купечеству новых выгод, отличиях, преимуществах и новых способах к распространению и усилению торговых предприятий».

По этому манифесту в России было введено два типа купеческих товариществ (торговых домов), которые должны были действовать или как «полное товарищество», или как «товарищество на вере». По первому варианту компаньоны действовали с солидарной ответственностью и отвечали по этой ответственности всем своим имуществом. Следовательно, участник одного торгового дома не мог быть участником другого торгового дома. А вот в товариществах на вере компаньоны отвечали только своими вкладами в общее дело. Но Гамбс, скорее всего, на все эти товарищества не согласился.

В первой четверти XIX века купечество (как российское, так и иностранное, работающее в России), предпочитало создавать семейные компании. Это избавляло от ненужного бумажного оформления и экономило налоги. По законодательству купцы-родственники могли «торговать общим капиталом». Иными словами, основной купеческий бизнес был неформальным таким, в серой зоне. Пришлось даже в 1827 году законом от 21 декабря дополнить параграф 43 гильдейского положения о семейном капитале, разъяснить, что родственники – это муж, жена, сыновья, племянники, незамужние сестры, внуки и правнуки. Собственно, параграфом 43 гильдейского положения и объясняется драма многих купеческих сестёр, которым, конечно, хотелось замуж, но братья не пускали, чтобы ещё одно коммерческое свидетельство не открывать, капитал не обнародовать. Половина всех трагедий купеческих женщин из экономических соображений «семья превыше всего» проистекают.

Став купцом второй гильдии, Гамбс обязан был стать «вечным российским подданным». Так как членом гильдии иностранец мог стать, только присягнув российской короне. Исключения делались для тех упрямых иностранцев, которые присягать не хотели, но могли производить машины, химические препараты и красильные вещества. А Гамбс был мебельщиком, ему одна была дорога – в русские подданные.

Умер Гамбс-старший в 1831 году, и ему наследовала его вдова Шарлота (всё верно, без второго «т») Гамбс, передавшая фирму в 1843 году сыновьям Петру, Аристу, Александру и Густаву. Вот сыновья уже числились поставщиками императорского двора. Главой фирмы стал купец уже первой гильдии Пётр Гамбс, потомственный почётный гражданин: пороть его теперь было нельзя. Пётр Гамбс и его жена Эмилия Францевна имели сыновей Генриха Эраста (один сын), Петра Александра (это второй сын), Эрнеста Александра (третий любимец) и двух дочерей, которые тоже имели красивые имена.

Как мы помним, табличка, извлечённая из шкатулки в «скрябинском» стуле, гласила: «Мастер Гамбс этим полукреслом начинает новую партию мебели. 1865. Санкт-Петербург». Мне вот стало интересно: а как его звали, этого самого Гамбса-то?

Из сыновей Гамбса-основателя вычёркиваем Александра (он умер в 1862 году). Вычёркиваем, к сожалению, Ариста (годы его жизни вообще неизвестны). Остаются Пётр и Густав. Первый умрёт в 1871 году, второй – в 1875 году. У Петра тоже были сыновья, но Генрих Эраст занимался исключительно экспортной торговлей через порт Санкт-Петербурга поташем, привлекая к делу своих братьев.

Поташ из Санкт-Петербурга вывозили в 60-е годы XIX века сплошь иностранцы. Конкуренция между ними была серьёзная. В 1860 году из 14 365 бочек поташа иностранные торговые компании вывезли 14 250, то есть 99,2 %.

Генрих Гамбс в 1860 году на общем поташном фоне выглядел скромно. Вывез 198 бочек, в сравнении с фирмой Симонсена (3513 бочек), Витта (2302 бочки) это почти несерьёзно. Но уже к началу 70-х годов XIX века Гамбсы на поташе всё же поднялись до 1810 бочек в год. Это был отличный показатель.

Без помощи братьев мелкую закупочную деятельность (скупку на местах) поташа не наладишь! Так Пётр или Густав? Кто смастерил гарнитур?! Загадка.

Один жил на Малой Морской улице (теперь дом № 6). Второй – на улице Гороховой, в доме с нумерацией 1.

Ставлю на Густава. Но где-то мерещится и загадочный Арист, где-то он теряется в пакгаузах Николаевского вокзала.

Иду по следу.

Описание природы

Я видел людей, которые читали описания природы у Тургенева.

Они их читали и перечитывали.

Не все они были толстыми и умными девочками. Но все внутренне стремились к этому идеалу. И все они вызывали у меня ужас. Загнанные благодетельным христианством в гниющее подполье демоны леса, свергнутые божества и корявые подбески через описания природы добиваются жертв себе. Лезут, шуршат, шепчут, молят, скользят. Вспомни, вспомни, – так вот стонут. А читатель, уловленный и обреченный, сам уже не понимает, где он и что шепчут его помертвелые губы. Только скользят по полу тени жертвенного леса, всё ждущего крик и всхлип малыша в шалаше.

– Кому творите службу? – неоднократно допытывал я, шевеля кочергой в вихре искр, у чтецов, неосторожно откликнувшихся на моё приглашение посидеть у огонька. – Кого славите в этих вот «вздохах леса» и «шёпоте омута»? Кто может шептать в омуте? Святой Панкратий? Варвара Семисвешница?! Нет! Смекаешь? Кому этот шёпот? Чей он?! Отвечаешь ему как? Давно ли? Один ли? По согласию? Ответствуй немедля!!!

И, дыша уксусом, наклоняешься над рыхлым природолюбом.

Я банальный паренёк, мне описание природы – это старая барыня, раскорячившись в духоте, нависла складками и оборками над стулом, а сесть никак не может, потому что далее к небосклону длинными пятнами смутно виднелись холмы и леса… чистое небо торжественно и необъятно высоко стояло над нами со всем своим таинственным великолепием… вдыхая тот особенный, томительный и свежий запах – запах русской летней ночи… а главное, что лишь изредка в близкой реке с внезапной звучностью плеснёт большая рыба и прибрежный тростник слабо зашумит, едва поколебленный набежавшей волной…

И хочется подойти и придавить эту барыню ватным задом её прямо к стулу. Нависнуть над ней. Да по чепцу с силой погладить, так, чтобы голова в чепце этом вправо-влево и вниз надолго.

– Вот так, стало быть, Евлалия Макаровна, – говоришь ей сверху прямо в темя, – таким вот образом… Глядите, как бесчисленные золотые звёзды, казалось, тихо текут все, наперерыв мерцая, по направлению Млечного Пути, и, право, глядя на них, вы как будто смутно чувствовали сами стремительный, безостановочный бег Земли… Чуете, да?! Сами тот стремительный бег? А?! Ну, давай, старая, что ты там мычишь-то, коряга трухлявая?! Излагай, как извела помещика Семенихина и после него бывшего студента Базарова через подкинутый под трепетной золотистой, чуть жеманной осинкой, зябнущей даже от теплого невинного ветра, труп! Не томи, не доводи до исступления… Ударю!

Потом стоишь у окна, за которым полились сперва алые, потом красные, золотые потоки молодого, горячего света, зашевелилось, проснулось, запело, зашумело, заговорило, всюду лучистыми алмазами зарделись крупные капли росы; мне навстречу, чистые и ясные, словно тоже обмытые утренней прохладой, принеслись звуки колокола, пьёшь заварку прямо из носика, а потом, вытряхнув из чайничка последние капли, растираешь им затылок, кося кровавым глазом в потолок.

– Пожечь тут бы всё… До чёрных маков из пепла… чтобы навовсе, и ясеневый крест… – вот так прошепчешь, робко и беззащитно улыбаясь солнышку.

Размышление

Просто задумайтесь, родные.

Для начала задумайтесь над таким вопросом. Отчего в нашей русской литературе так мало образов положительных, расторопных, честных государственных служащих? Таких разве не было вовсе? Тех, кто тянул железные дороги, лечил, учил, ловил, учитывал, строил? Кто честно и достойно управлял государственным нашим кораблём по мере своих сил, кто получал образование на сухарях и колодезной воде, кто уезжал в дикие грязи и не опустился, не спился, не повесился, не скакал мертвецом среди живых? Отчего я не слышу вашего изумления по этому поводу, уважаемые?

А когда вы задумаетесь и найдёте для себя посильное вам объяснение названному феномену, посмотрите ещё на раз на вбитую в нас тягу к жалению разнообразных нетопырей типа А. А. Башмачкина.

И задумайтесь ещё раз.

Фантастика

Моя любимая фантастика – это та, которая писалась на дощатых столах где-то в продуваемых гнилых скворечниках на окраине. Накануне войны. Фантасты в то время в массе своей были откровенно и тяжело больными людьми. Такими же, как и нынешние, иными словами, только лечились на государственный счёт и получали изредка пайки.

Тяжело больные довоенные фантасты писали всё как есть, от души. Признаком коммунизма смело считали белые свитера, отсутствие волос и эфирное взаимодействие. Плюс, понятно, кое-что от писательской души входило в светлые тексты про будущее. Профессор Немилов Антон Витальевич, к примеру, в книге «Биологическая трагедия женщин» и в своих фантастических рассказах прямо доказывал, что деторождение и интеллект несовместимы. Именно этого профессора (его образ и труды) так сочувственно описывал Иван Ефремов в «Лезвии бритвы», которой зачитывалась новая генерация городских неврастеников с претензиями.

Иногда власть обращала внимание на творения своих наймитов. Был такой активный эсер Александр Беляев. Он после того, как его друзей поубивали в Крыму большевики, ощутил в себе неожиданный прилив сил по писательской части. И начал творить про коммунизм и гадость буржуазности.

Но эсеровское отношение к миру маскировать трудно. То у Беляева папа Ихтиандра, индеец Балтасар, видит в саду у профессора Сальватора детей, превращенных добрым хирургом в обезьян, то у людей будущего, живущих на развалинах Красной площади, в некой роще, полностью атрофированы зубы, а есть только хоботки для принятия питательной массы, то СССР побеждает всех лучами смерти, то у оппозиции стирают память…

Цензура не успевала ловить фантаста Беляева в свои липкие сети и приводить в чувство. А он всё, прикованный к постели, наяривал, не сбавляя.

Фонвизин

«Нас, детей, было у них восемнадцать человек; да, кроме меня с братцем, все, по власти Господней, примерли. Иных из бани мёртвых вытащили. Трое, похлебав молочка из медного котлика, скончались. Двое о Святой неделе с колокольни свалились; а остальные сами не стояли, батюшка!»

Этот узнаваемый отрывок из очень смешной русской комедии заставлял залы смеяться и «аплодировать спектаклю метанием на сцены кошельков».

Чума

Читаю «Faith, reason and the plague» Карло Чипполы.

Я люблю, когда про веру, разум и чуму сразу в одной книге.

Про веру и разум книг полно. Про чуму – достаточно. Про веру и чуму – тоже. А вот так, чтобы разом, чтобы как на лодке перевозить волка, козу и капусту с берега на берег, – это по мне.

Чем Европа отличается от моего любимого Востока? Тем, что постоянно спорит сама с собой. И эта немного шизофреническая активность заставляет сшибаться так называемую веру и так называемый разум. На высоком уровне эта сшибка происходила в надмирных высях философии; на уровне для меня более важном, почти на бытовом, схватка происходила в столкновении церкви и бюрократии.

Бюрократия отвечала в Европе за так называемый разум в повседневной, общественной жизни. Она своими суетливыми и довольно невзрачными действиями как бы колотила в двери обывателей, требуя от них мелочной рациональной покорности вместо внушаемого церковью высокого раболепия.

Церковь видела в чуме волю Бога. Бюрократия видела ущерб казне, заразность, миазмы, расходы по утилизации трупов.

Церковь призывала к покаянию. Бюрократия устанавливала карантины, сгребала тела в специальные химические ямы.

Церковь звонила в колокола, стращала, утешала. Голоса в церквях звучали особо торжественно и пронзительно. Бюрократия в чумном мареве бродила с фонарями, замотав головы тряпками, ловила мародёров, сжигала зачумлённые дома, нанимала через реабилитацию законченных упырей для помощи людям.

Методы борьбы с чумой, используемые церковью, были экстраординарны, воющие от ужаса народы ползли к церковным порогам, где церковь встречала их с суровостью и любовью заждавшегося отца. А бюрократия суетилась, толкалась, методы её борьбы были чрезмерны, малоэффективны, бесчеловечны.

Более того. Методы бюрократии с её бухгалтерским сухим гуманизмом были абсолютно непонятны и отвратительны населению. Они, кстати, и сейчас не очень понятны и не менее отвратительны для масс. Лучший образ злодея-садиста в массовой культуре – это не инквизитор у жаровни, а учёный-психопат.

Как спасти население в чумном регионе от окончательного истребления? Европейская бюрократия понимала, что «реализация правил спасения зависела не столько от добровольности самого населения, сколько от присутствия полицейских сил, которые могли обеспечить соблюдение этих правил».

Конечно, насчёт чумы заблуждались и разум, и вера. Такое бывает. Естественно, что не было представлений о возбудителях, не было представлений о механизме заражения. То есть представления были, но такие, что лучше бы их не было вовсе. И противостояние веры и разума было столкновением заблуждений. Одни заблуждения коренились в мире Божьего промысла, другие – в неадекватности средств научного наблюдения.

Но бюрократия в стремлении защитить свой кормовой удел и породила в конце концов всю систему мирового здравоохранения, санитарии и вакцин. Потому как чума для неё была угрозой более реальной, чем для церкви.

Если вспомнить «Пир во время чумы» Александра Сергеевича, то там всё очень корректно изложено. Бюрократия через карантины, нанятого негра, вывозящего трупы, рытьё общих могил (население, не побуждаемое полицией, не способно рыть общие могилы нигде и никогда) пытается минимизировать последствия чумы, спасти подданных.

А священник подходит к пирующим, чтобы их устыдить и завербовать.

Бюрократия к пирующим не подходит. Они бюрократии не интересны как личности, ей с людьми говорить охоты и нужды нет.

Господин с собачкой

Я вот думаю: а если бы Антон Павлович Чехов назвал свой рассказ не «Дама с собачкой», подразумевая Анну Сергеевну фон Дидериц из города С., а «Господин с тремя детьми», подразумевая Дмитрия Дмитриевича Гурова, концовка рассказа читалась бы так же оптимистично? Или нет?

Киплинг и Прилепин

Прочёл у Прилепина:

«…Со стороны это напоминает каких-то, право слово, обезьян у Киплинга. Появляется одна новость, и тут же они, со своих веток, наперебой орут:

– Они уморят нас голодом!

– Они уморят!

– Мы не будем есть!

– Мы больше никогда не увидим сыра!

– Весь лес передохнет с голоду!

– Глупые лесные жители, вы ещё пожалеете!

– Вы просто дебилы, лесные жители!

– Верните нам нашу осетринку!

– Вандалы, тираны, негодяи, мы презираем вас!

Потом проходит день, и, если не обращать внимания на эти крики, они сами успокаиваются, завтракают своей осетринкой, заедают сыром и ждут, когда сорока принесёт им очередную новость.

Возбуждаются они мгновенно, потому что всегда ждут этого момента и приближают его. Возбуждение – это их нормальное состояние. Если нет причин для возбуждения, они блекнут и печально постят фотографии из Италии, Греции и с Елисейских Полей. Всякий раз может возникнуть ложное ощущение, что они успокоились и отпустили от себя эту грязную Россию с её иванушками-дурачками.

Не тут-то было.

Дайте им повод. Они непременно споют».

Что тут сказать?

Тут сказать можно многое.

Читал ли Прилепин Киплинга? Я не знаю. Видимо, если и читал, то как-то своеобычно.

Мультфильм он смотрел и применил воспоминание о нём – это ясно.

Сам-то Киплинг, иллюстрируя мировоззрение бандар-логов (bundar-log) писал буквально так:

«Мы велики! Мы свободны! Мы достойны восхищения! Достойны восхищения, как ни один народ в джунглях! Мы все так говорим – значит, это правда!»

Беспринципность Киплинга поражает. И позволяет использовать его и так, и эдак, и всем вместе. Работай, Киплинг!

«Вероятно, шакал Табаки перекусал их всех, – думал он, – и теперь они все сошли с ума…»

Такой уровень диалога позволяет фантазмировать образами, что тебе петергофский каскад. Эти – бандар-логи, эти – бараны, эти – козлы, эти – чурбаны. И над всем этим великолепием колышется зарево источника вдохновения – мультфильм.

Как справедливо и горячо заметил писатель Прилепин: «право слово».

Маленький принц

Время от времени я музицирую.

Домочадцы мои, число которых моими неусыпными стараниями наконец-то стабилизировалось и даже начало сокращаться, пользуются этим моментом и сползаются в комнату, в которой я отдаюсь созерцанию погони муз за грациями.

После окончания концерта устанавливается обыкновенное молчание. Я из-под соболиных бровей своих смотрю на собравшихся, свечи маслянисто отсвечивают на козырьке фуражки. Собравшиеся стоят плотно сбитой группой и не знают, что и говорить.

А в этот раз что-то у них прорвало в коллективном мозге. Стали внезапно рассуждать и прочее. Например, зарядили мне соображение, что я очень строг и монархичен в повадках.

– Что мне сказать на это? – ответствовал я, выбирая ружьё из развешенных на ковре. – Я ведь не доплюну до вас сейчас. Силы уже не те, да… Нет! Не доплюнул, смотрю! А ещё разок если попробовать?.. Нет! Далеко стоите… Тогда слушайте, родненькие мои, существа, полученные мной странными путями! Все слушайте! Прелесть идеи монархизма заключается в том, что самая добрая сказка, такая, что просто слипается всё от нежности внезапной, называется «Маленький принц». Смекаете?! «Маленький принц», а не «Маленький всенародно избранный глава исполнительной власти»! Не «Маленький президент»! Не «Крошка-премьер-министр»! Маленький принц! Отчего ж принц-то сразу? Отчего монархией так веет от сказочки про добро и про что там ещё сказка, не помню уже?! А оттого, что красиво!

И в спины убегающие добавил:

– Просто примите как данность! По латыни – «рацио», по нашему – дробь! По заграничному «золотая пропорция», а по нашему – «золотое сечение»! И сечение это прекрасно только тогда, когда массово!

Потом распахнул окно, чтобы дым, значит, вытянуло.

– Думаете, мне легко? Я ведь рос на этом самом Экзюпери… ждал всё, глупые…

Нет повести печальнее на свете

Пытался объяснить детям «Ромео и Джульетту».

Трагедия в «Ромео и Джульетте» для меня не в том, что безмозглые дети умирают из-за того, что им мешают взрослые. В «Ромео и Джульетте» все взрослые как раз очень помогают детям. Это кардинальное отличие трагедии от фарса – в трагедии все персонажи активно помогают героям достичь апогея и делают это превосходно.

Кто мешает Ромео и Джульетте? Да никто не мешает. Трагедия «Ромео и Джульетты» в том, что два малолетних дебила на своем примере показывают нам неприличную сторону отношений между умными мужчинами и женщинами. Вот все эти «люблю – умираю, пока смерть не разлучит нас, без тебя мне жизни нет» и прочий привычный, почти уже безадресный эрошум.

Реализуют этот романтизм Ромео и Джульетта буквально. Показывают данные дети общую нашу взрослую дешевизну: берут да и помирают не пойми от чего, но в строгом соответствии с заложенными взрослыми установками. На сцене помирают глупые дети, а в зале сидят тёти-манипуляторы и дяди-ловеласы, грустят, перекатывая небрезгливые языки в опытных ртах.

Да и на сцене-то, скажем прямо, тоже корячатся не ангелочки.

Я – человек практический. Мне постоянно рассказывают про то, про это. Слушаю очень внимательно. В положенных моментах ахаю. Но в голове гвоздём сидит фраза Диккенса: «Ежегодный доход 20 фунтов, ежегодный расход 19 фунтов, 19 шиллингов, 6 пенсов. В итоге счастье и 6 пенсов. Ежегодный доход 20 фунтов, ежегодный расход 20 фунтов и 6 пенсов. Что в итоге? Нищета».

Только так. Семейные обязательства и суровая наследственность – важнейшие якоря в безбрежном море, с позволения сказать, романтики.

Чучело

Решил я открыть передвижную торговую лавочку сюжетов и оборотов.

Как опытный и опрятный старьёвщик, я буду подъезжать и подторговывать сюжетами и образами померших авторов. И на основании моей торгово-культурной деятельности, вероятно, напишут сценарий под названием «Мёртвые уши».

Был ведь прекрасный автор в XIX веке, Николай Успенский, которого в молодости попеременно ласкали Чернышевский, Некрасов, Достоевский и Тургенев с Толстым. Но Николай Успенский всё это дело отверг, всех круто послал в непередаваемое и занялся моей любимой деятельностью.

Как писали о нём: «Взяв гармонь, балалайку, чучело крокодила и двухлетнюю дочь, Успенский отправился по кабакам петь за деньги песни и рассказывать за четвертинку биографии писателей и личные впечатления о встречах с Толстым и Некрасовым».

Все удивительно прекрасно в этой реплике завистника. Начиная с порядка перечисления того, что Успенский взял с собой в дорогу. Какие там битники, какой там Паланик, господи? Кто они в сравнении с Николаем? Аферисты.

Я тоже, как Успенский, хочу странствовать с чучелом крокодила.

Сюжет

Мне жалко сценаристов всяческих.

Вот, например, прекрасный сюжет для поучительного фильма. Или сериала.

Ангел-гермафродит (главный герой) учит юную пару всяким мистическим вещам и разному прочему. Среди норвежских фьордов.

Всё в этом сюжете прекрасно и свежо. Выбор главного героя свеж. Гермафродит. Кто возразит на это?! Женщины видят в главном герое женщину, мужчины – мужчину.

То есть вот в комнате трое сидят, а на самом деле гораздо больше. И все четверо любят друг друга в причудливых сочетаниях. Плюс пару, которая подвергается ангельскому обучению среди модной скандинавской мути, можно комбинировать прихотливо с соседями всех известных науке полов. Много воды. Слепой человек, выходящий из моря, руки шарят по пене прибоя. Чайки. Это ведь очень наградная тема.

И всё это уже, глядь, описано. Оноре Бальзаком. В романе «Серафита». 1834 года издания. Пушкину ещё два года маяться, а Бальзак заготавливал душистые дрова для сериала. Роман объёмистый.

Кто сейчас такое может придумать? Не представляю себе такую смелость замаха.

Вот поэтому я говорю многим: друзья, расходитесь, кина не будет. Будет какое-то нытьё, а не фильма.

Ошибка выбора

Грибоедов ведь выбирал, куда ему отправляться с дипломатической миссией. Его же не сразу в Тегеран направили. Был скучный вариант с отправкой в США, к бостонцам. Американцами в ту пору называли в России исключительно индейцев.

Но к бостонцам, в Филадельфию, Александр Сергеевич решил не ехать. Там скучно и в целом как-то не так.

Поэтому отправился в Тегеран.

Левиафан и этот, как его

Странно, что вот чудовищу Левиафану повезло. С давних пор Левиафан – то, Левиафан – сё.

А в Библии-то у Левиафана был ведь подельник по чудовищным чудесатостям. И звали этого подельника как? Правильно, звали это чудовище, которое дружило с Левиафаном в пучине мрака, Бегемот.

Вот Бегемоту не повезло. Никто не назовёт ничего выдающегося Бегемотом.

А почему? А потому что стереотипы. Левиафан – это значительно. А Бегемот – это почему-то нет, не значительно.

Подобная зашоренность ранит меня сильнее осознания факта наличия в моей стране министра по культуре.

Конфликт

Все мы неправильно толкуем конфликт спальника и Ивана из «Конька-Горбунка».

Я это решительно утверждаю.

Мы думаем, что дело в зависти бывшего конюшего к нынешнему конюшему. А это совсем не так. Уверен, что Ершов очернил мотивы спальника.

Должность государева конюшего – высшая придворная должность в Московской Руси. До решения Земского собора 1612 года. Земский собор, избрав на развалинах страны первого царя из Романовых, решительно отменил должность государева конюшего как опасную, страшную и чуть ли не диаволову.

В чём тут дело? Тут дело в том, что как указывал в XVII веке шведам перебежчик Котошихин: «А кто бывает конюшим, и тот первый боярин чином и честью; и когда у царя после его смерти не останется наследия, кому быть царём, кроме того конюшего иному царём быти некому, учинили б его царём и без обирания (избрания)».

Благо конюшим государским до своего провозглашения царём (без законных выборов) был Борис Годунов.

А до Бориса Годунова при малолетнем Иване Грозном конюшим был любовник его матери Елены Глинской, князь Иван Фёдорович Телепнёв Овчина Оболенский. А после Годунова конюшим был липовый дядя липового царя Дмитрия Михаил Федорович Нагой.

При первых Романовых, когда судьба династии висела на волоске, конюший был угрозой. Конюший при слабом царе – стопроцентный преемник. Будущий царь.

Царь в «Коньке-Горбунке» бездетный, наследника не имеет. Слабый старичок. Свадьба на пятнадцатилетней Царь-девице – это его последняя попытка спасти династию. Опоры среди бояр и служилого дворянства царь не имеет. Немного декадент царь-батюшка. Ласкает лошадей. Дегенеративный немного самодержец.

Два коня в ряду стоят,

Молодые, вороные,

Вьются гривы золотые,

В мелки кольца завитой,

Хвост струится золотой,

И алмазные копыты

Крупным жемчугом обиты.

Царь не мог тут усидеть.

«Надо коней поглядеть, –

Говорит он, – да не худо

И завесть такое чудо.

Гей, повозку мне!» И вот

Уж повозка у ворот.

Царь умылся, нарядился

И на рынок покатился.

Вот так, на «гей, повозке», государь вкатился в трагические дни конца своего царствования.

Ведь случись с царём что (а с ним и случилось в котлах), царем без выбора стал бы Иван (а он и стал). Чувствуете тонкую композицию?

Спальник бьёт в тревожный колокол:

Донесу я в Думе царской,

Что конюший государской –

Басурманин, ворожей,

Чернокнижник и злодей;

Что он с бесом хлеб-соль водит,

В церковь Божию не ходит,

Католицкий держит крест

И постами мясо ест.

То есть спальник собирается перечислить перед Боярской думой все обвинения против самозванца. Это как если бы начальник одного из главков КГБ с двумя пистолетами ворвался на съезд и попробовал арестовать хоть бы и Ельцина. «Спасайте государя! – кричит спальник. – Отечество в опасности! Режим порочен отсутствием достойной смены! Спасайте государя!» – хрипит в отчаянии спальник, грызёт крест нательный. В глазах предчувствие пепелища, смуты, острого края, за который не уцепиться. Погибель! Всему конец!

Слышит спальник слова Ивана:

Во дворце я буду жить,

Буду в золоте ходить,

В красно платье наряжаться,

Словно в масле сыр кататься,

Весь конюшенный завод

Царь в приказ мне отдаёт;

То есть я из огорода

Стану царский воевода.

Чудно дело! Так и быть,

Стану, царь, тебе служить.

Только, чур, со мной не драться

И давать мне высыпаться,

А не то я был таков!

«Чернокнижник, злодей, басурманин, склонный к католицизму, поедающий мясо в пост» – это ведь слухи, прямые обвинявшие Лжедмитрия. И не только первого Лжедмитрия, но и следующего тоже. И всех последующих антихристов на троне.

Кто такой спальник? Спальник – это подчинённый постельничего. Государев постельничий – это, в первую очередь, не «постель» царя, а тайный сыск. Направленный не только на прямые злоумышления против царя, но и на изобличение волшебства, колдовства и чародейства, нацеленных на государя. При вступлении в должность постельничий даже присягу давал «хранить государеву постель от колдовства и волшебства».

И вот спальник через голову своего начальника решается ломиться в Боярскую думу. Это означало страшенный риск, я вам доложу. Царь находился под полным контролем конюшего Ивана. Он назначил его, неграмотного лежебоку, на должность боярина, аналогичную должности коннетабля во Франции и лорда-констебля в Англии. Назначил крестьянина, любимца своего. Сам Иван Васильевич Грозный не мог себе позволить подобного для своих любимцев, Малюты и Басманова. И тот, и другой на пике своей карьеры были лишь думными дворянами. А тут преемник! И к царю спальник решается ломиться через голову вышестоящего начальства, чтобы предупредить о грядущей гибели. О том, что капкан захлопывается!

Тщетно.

После восшествия на трон Ивана даже и не знаю, что там со страной приключилось. Наверняка поляки пришли. За своим Коньком-Горбунком. А за Царь-девицей, вероятно, татары и турки. Ведь Царь-девица – дочь Полумесяца. Смекаете, да? И сестра Солнца. А Солнце – один из титулов стамбульского падишаха.

Иван восходит на трон рядом с котлом с вареной человечиной. Для царствования начало символическое, предрекающее библейских масштабов скверну, голод и пожирание людьми человеков.

Заканчивается сказка жутко. Царь-девица над котлом со сварившимся заживо человеком, над этим страшным бульоном говорит толпе:

«Царь велел вам долго жить!

Я хочу царицей быть.

Люба ль я вам? Отвечайте!

Если люба, то признайте

Володетелем всего

И супруга моего!»

Тут царица замолчала,

На Ивана показала.

А народ, народ что?

А народ кричит! Он не безмолвствует отречённо в предчувствии скорой погибели. Он орёт! Он хочет в ад! Кипящие котлы, в которые падают люди, народ уже видел. Он и сейчас их видит. В одном из них лежит насмерть обваренный помазанник Божий. Новый царь, спасенный чародейством, стоит рядом и явно радуется, трепещет в предвкушении, уже колдовски оборотясь в фальшивого красавца. И народ кричит, заходясь от кошмарной радости, колотясь в диком, обморочном хоре:

«Люба, люба! – все кричат. –

За тебя хоть в самый ад!

Твоего ради талана

Признаём царя Ивана!»

И тут Иван с Царь-девицей, не похоронив прежнего государя, не отдав чести чужой и страшной смерти, спешат скорее-скорее воцариться!

Царь царицу тут берёт,

В церковь Божию ведёт,

И с невестой молодою

Он обходит вкруг налою.

Пушки с крепости палят;

В трубы кованы трубят;

Все подвалы отворяют,

Бочки с фряжским выставляют.

Это завсегда так. Народ должен быть пьян в такие минуты.

И, напившися, народ

Что есть мочушки дерёт:

«Здравствуй, царь наш со царицей!

С распрекрасной Царь-девицей!»

Площадь, котлы, страшная свадьба, венчание над трупом, ход вокруг «налоя», ревущий народ, огонь, дым, скорый ад, дикий хоровод с горбатым Коньком-зачинщиком.

Быть моей внучкой и жутко, и очень полезно. Объяснял несовершеннолетней Елизавете Генриховне внутреннюю драматургию сказки, разложил всю подоплёку. Внучка всё равно растёт как трава придорожная, пусть хоть дедушку свово умненького послушает.

Цусима

Я, как всегда в минуты душевного смятения, перечитываю «Морские рассказы» Станюковича.

Они для меня всегда были позитивны. А тут задумался я: ведь все эти станюковичские возвышенные молодые морские офицеры превратились к Русско-японской войне в разных адмиралов.

И стало мне от того немного горько.

Диаспора

Чтобы понимать сущность диаспоры, достаточно знать, что реальные де Тревиль, Дезэссар, Атос и Арамис были близкими родственниками. Как земляки, они приняли в роту мушкетёров и земляка д’Артаньяна. Потому как рота мушкетёров короля состояла из уроженцев Гаскони и Беарна.

А вот рота охраны кардинала состояла из уроженцев промозглой суровой Бретани. Это примерно как если бы уроженцы Архангельска и краснодарские повстречались в Москве на рынке угнанных тачек. Махачкала против Челябинска.

А если знать, что «немецкие» гатчинские войска императора Павла были на девяносто процентов украинцами, то взаимоотношения гатчинцев и, например, преображенцев играют новыми красками и переливами.

Я вообще считаю, что псевдоисторические феерии на русском материале надо снимать через объектив соперничества гвардейских полков. Семёновцы против измайловцев. Измайловцы в основном были тамбовские. Для Питера это было актуально совсем недавно.

Нет героев в русских псевдоисторических фильмах. Гардемарины уже не веселят как прежде. А нынешние творцы снимают сразу про императриц. А тут не разгуляешься особо.

Антон Павлович

Что меня поражает в Антоне Павловиче Чехове?

Человек, создавший российскую городскую провинцию как культурную среду мирового значения, жил в настоящей провинции только до девятнадцати лет.

Жизнь его в Ялте – тоже не провинциальное сидение, царская резиденция в двух шагах, например. Работу после университета в Подмосковье провинциальной жизнью не назовёшь, конечно.

Человек, вложивший в марево русской пригородной, безо́бразной, неспешно текучей жизни каркас, описавший чаи, сады, сонную оторопь, ватные матрасы, душные кусты, пыль, хоры кузнечиков и гарнизонных офицеров, скуку, скуку, бу-бу-бу-бу-бу-бу, носился по жизни стремительно. От Казани до Сахалина, Цейлон, Гонконг, Сингапур, Европа.

Можно ли, читая рассказы Антона Павловича, представить, что автор был на Цейлоне? Я не был – для меня далеко и скучно, а он был. И не было ему далеко и уж тем более скучно на этом самом Цейлоне, вспоминал, что называется, с огромным удовольствием.

И это тоже поражает в нём. У тебя неизлечимая болезнь, ты превращаешься из изумительного здоровяка с румянцем и необузданными потребностями в свою тень, в портрет на школьной стене – трагедия, кровь из горла, кашель, лёгкие разъедает каждый день, каждую секунду. Я бы уже от этого ощущения собственного повседневного разрушения загнулся, просто от представления своего распада. А Антон Павлович – нет, даже не помышлял загибаться. Жил точно, без истерик. Имение купил, школу построил. Расчётливо получая огромные по русским меркам гонорары, пошёл во время эпидемии холеры работать санитарным врачом. Вошёл в список из трёх тысяч самых богатых людей сто с лишним миллионной империи. Всегда был изящно одет, трезв, суров к русскому быту, в долг давать не любил, в Монте-Карло в казино играл, но аккуратно, сухо, постоянно оставался в выигрыше, который всегда называл небольшим.

«Зачем вы купили имение, Антон Павлович?» – «Не надо же будет думать ни о квартирной плате, ни о дровах!..»

Абсолютно британский, абсолютно нерусский ответ.

Романтика

Я помню из Киплинга совершенно удивительное стихотворение про романтику.

Его знает каждый. В этом стихотворении выступают по очереди попсовые романтические герои и жалуются на то, что романтика умерла.

Ну, «а романтика меж тем водила поезд девять-семь».

Я с ума схожу от этого. Чад, стравленный отработанный пар, кирпичные пакгаузы, скучные перегоны Ливерпуль – Стэтхэм, жар котлов, правь, Британия… Холмс, наконец, с его бесчисленными телеграммами (мне это особо по нраву – телеграмма Уотсону «Захватите револьвер» в пять кварталов расстояния, чем не СМС?).

Романтика для меня – это не паруса над лазурью, а кожаные переплёты купеческих пассе де вариант.

И Киплинг с его громоздкой имперскостью – это не мерная поступь стрелковых линий, а сапёрная муторная шагня, степ бай степ, дружок, степ бай степ.

Сборник стихов

Секрет успеха любого поэта – это умение при чтении своих стихов убедительно выдавать их за стихи своих больных, главным образом, парализованных друзей. Тогда стихи будут нравиться жалостливой части публики и вызывать научный интерес у части, занимающейся естествоиспытанием природы. Да и вообще любой будет заинтригован творчеством человека, в которого ударила молния.

Ничто так не примиряет с графоманией, как физическая немощь создателя. Желательно, чтобы заикание, слепота, огнёвая потрясуха и тик были следствием героического прошлого литератора. Туда же и служба в Красной армии, туда же и изнасилование в пионерском лагере.

Очень хорошо, когда поэт безнадёжно болен. Отказывающие при каждом выдохе почки, кровоизлияния. Отменно зарекомендовал себя перенесённый на ногах гнойный менингит. Чтобы обречённостью несло, как сыростью из погреба. Тогда да! Тогда стихи могут даже понравиться. Ну, сколько он ещё, мол, протянет, пиит-то?! Сколько ещё проползёт, кашляя и поминутно сплёвывая кровушку, по росистой духмяной траве?!

Мне сегодня эта мысль пришла в голову, когда несколько соседей моих из либералов после торжественного жертвоприношения, посвящённого моему скорому, но долгожданному возвращению, надумали свои стихи преподнести в качестве подарочка.

На самом деле! Издали сборник!

Вытирая жирные руки о льняные кудри, принял дар.

А сами поэты – здоровенные, как лоси, загривки в три наката, румянец и поголовная витаминизация. Спортсмены, мать их ети. Таких лавкой, вырванной из паркового ансамбля, не перешибёшь.

Ну, и стихи соответствующие.

Бережно отнёс сборник в свою кунсткамеру.

Сам же решил впредь симулировать более явственно. А то стараешься-стараешься, а ценителей настоящих нет.

Content

Джон Шемякин
Дикая история дикого барина

Дикая история

Новости дня

Возможности

Посольства

Папиросы

Нью-Йорк, 1860

Сериалы Рима

Выставка

Господи помилуй!

Собеский

Ацтеки

Техас

Credo

Фэнтези

Нападение на Чебоксары

Гравюра

Пугачёв

Брачный контракт

Людовик XIII

Долго ли терпеть?

Мидас

Итальянцы открывают Россию

Представитель организации

Рускому языка

Петр на карусели

«Баунти»

В штатском

Драматургия

Почтмейстеры

Генерал

Индейцы

Докторы-доктора

Герострат

Инки

«Бекингем в Париже!»

Тарле

Шведский гасконец

Оруэлл

Стимпанк

Фянцыбякин

Феминизм

Резолюции

Абордаж

Принц и нищий

Метод Морелли

Строгость

Сумасшедшие

Нумера

Наш стиль

Живопись

Вольтер

Наводнение в Питере

Британский майдан

Полинезия

Пламя родственной любви

Дикая литература

Чтиво

Тексты

Ястреб дальних морей

Роза Азора

Поверить алгеброй гармонию

Улыбка Боромира

Имена

Термидор Трех Толстяков

Лермонтов

Круглоглазый

Отдай нам Варавву

Шинель

Толстой и девы

Сю

Раскрутка

Одиссей

Гамлет

Пуаро

Контрабандные сигары

Хаус

Вишнёвый сад

Дюма

Толстой

Мэри Шелли

Дмитриев-Мамонов

Толстой и Ломброзо

Тургенев

Гоголь-моголь

Чехов

Карты

На всех

Диканька

Сандарак

Буратино

Эллада Собакевича

Поэзия

Вересковый эль

Бесы

Ахерон

Пушкин и Булгарин

Медный всадник

Моцарт и Сальери

Юродивый

Минотавр

Поэт и правда

Крокодил

Калигула

Фрекен Бок

Толстой и Фет

Саруман

Мероприятие

Мероприятие – 2

Д’Артаньян

Крик осла

Макабр

Немецкие приметы

Раскольников

Фальшивый купон

Реквием

Шекспир

Одоевский

Гомер

Анна Каренина

Два сюжета

Косточка

Вишнёвый сад

Гамбс

Описание природы

Размышление

Фантастика

Фонвизин

Чума

Господин с собачкой

Киплинг и Прилепин

Маленький принц

Нет повести печальнее на свете

Чучело

Сюжет

Ошибка выбора

Левиафан и этот, как его

Конфликт

Цусима

Диаспора

Антон Павлович

Романтика

Сборник стихов