Ирина Стрелкова

Рок семьи Козловых

1

День, с которого все и началось, был вполне обычным для ноября, холодным и пасмурным. По лужам бежала мелкая рябь, шоссе заплыло слякотью, навезенной с проселков, ветер качал голые кривые деревья. Русская дорога в непогодье умеет нагнать тоску, а Козлов и без того ехал в Стогино, в дошкольный детский дом не по своей охоте. На него в техникуме частенько сваливали общественные дела, от которых другие сумели отбояриться. Коллеги пользовались тем, что Александр Иванович — шляпа, размазня. Он и сам знал, каков его несчастный характер. К сорока годам Александр Иванович изучил себя вполне. Его осведомленность о том, что он человек уступчивый, мягкотелый, толкала Александра Ивановича сразу же на капитуляцию, едва он почует, что на него собираются нажимать и давить. Зачем тянуть, если все равно сдашься!

В тот раз Александру Ивановичу досталось ехать к детям-сиротам со старыми, собранными по домам книжками и игрушками. Обычно в техникуме перед праздниками собирали деньги на подарки для подшефного детского дома. Но той осенью одна из преподавательниц всех убедила, что нынче трудно достать хорошую детскую книжку и игрушку. Зато сколько всякого добра есть по домам — и в отличном состоянии! Наши дети уже выросли из многих своих книжек и игрушек, а для дошколят эти забавы в самый раз, да и по цене, по качеству они выше, чем купили бы новые… В каждом коллективе обязательно найдется такой живой, практический ум. Его слушаются непременно, а потом жалеют, но уже поздно. В техникуме преподаватели досадливо обходили взглядом растрепанную кучу книжек и игрушек, собранную с таким энтузиазмом. Но дело сделано, не разбирать же по домам, да и не купишь перед самыми праздниками ничего приличного. Словом, в детский дом отрядили уступчивого Александра Ивановича.

В Стогино он сошел с автобуса и пошагал старым барским парком. В аллее вековых лип застоялся мокрый гнилой воздух, с веток поливало за шиворот, Александр Иванович оступился в лужу и промочил ботинки.

«Ладно, в моем положении чем хуже, тем лучше», — костерил он себя, перекладывая из руки в руку увесистую сумку, набитую старьем. Сам он за неимением детей и старых детских игрушек принес и положил в общую кучу купленного в магазине оранжевого пластмассового зайца-урода. Но ведь не вынешь, не вручишь его от себя лично. «Шляпа я, — терзался Александр Иванович, поднимаясь по ступеням старинного дома с колоннами, — тюфяк я и мокрая курица, а не мужчина».

Массивная резная дверь сама растворилась перед ним, как в детской сказке. Из сырого пронизывающего холода Александр Иванович попал в теплый домашний уют, в просторную переднюю с изразцовой печкой, с множеством симпатичных узеньких шкафчиков для пальтишек, шапок, резиновых сапожек. Александра Ивановича поразило, что все детские вещицы подобраны по цветам, к красному пальтишку — красная шапка и красные сапожки, к синему — синие, к зеленому — зеленые. И ни единой пары одинаковых одежек, все разные. «Совсем они тут не покинутые сироты, нуждающиеся в нашей благотворительности. — Александр Иванович критически обозрел себя со стороны: скучный гость с ворохом старья, существо чужеродное для этого дома. — Не повернуть ли обратно, пока не увидели хозяева?»

Но старуха в синем халате, открывшая перед ним дверь, уже стаскивала с него мокрое пальто. Александр Иванович покорно отдал ей шляпу с волглыми обвисшими полями. Она повесила пальто и шляпу сушиться возле синей изразцовой печки и подала Александру Ивановичу войлочные домашние туфли.

— Ступайте, — распорядилась старуха, когда он переобулся. — Сумочку-то с собой прихватите.

Со своими жалкими подарками он пошел вверх по беломраморным ступеням. Весь лестничный марш был уставлен по обе стороны разлапистыми пальмами, мощными фикусами, ухоженными олеандрами, чайными розами и еще какими-то неизвестными ему крупными растениями. Наверху отворилась белая дверь, выплеснулись звуки рояля и топот множества быстрых ног, появилась высокая полная женщина в белом накрахмаленном халате. Александр Иванович понял, что она тут главная. И что она красивая женщина. Он молча плюхнул к ее ногам свою позорную ношу.

— Прошу ко мне в кабинет. — Он мельком прочел на белой двери табличку с обозначением должности: «Директор Молчанова А. М.» В кабинете его усадили на диван в белом чехле, директор Молчанова раздернула молнию на сумке, заглянула внутрь, потом оглядела несчастного, виноватого Александра Ивановича и мигом все поняла. Молчанова А. М. (Анна Михайловна, как он потом узнал) оказалась не только красивой, но и умной, проницательной женщиной. — Ну, ну, — она побарабанила по столу пальцами с коротко остриженными ногтями. — Что-то надо придумать. Я не могу оставить детей без подарков. Дети вас так ждали…

Они действительно его ждали. Только он вошел, они на него налетели, облепили со всех сторон, ужасно подвижные, легкие, горячие, карабкались по нему все выше и выше, добрались до плеч… Александр Иванович испугался, что упадет со всей кучей, присел на корточки. Бесенята всем скопом повалили его на пол, запрыгали вокруг, а смеху, а визгу… Лежа на полу, он наконец рассмотрел, какие они. Совсем крохи и почти первоклассники, хитрецы и простачки, щекастые колобки и тщедушные шкилетики… Александр Иванович еще бы полежал на полу, полюбовался на маленький пестрый народец, но Анна Михайловна хлопнула в ладоши, малыши, как солдатики, рассыпались по залу, заняли свои позиции, помеченные меловыми крестиками на паркете. Не все сумели сразу отыскать, где их крестики, пометались по залу, направляемые сердитым шепотом более сообразительных сверстников, наконец вскочили куда положено, в готовности замерли, вперив глазенки в Анну Михайловну. Она сделала знак рукой, сидевшая за роялем музыкальная руководительница в длинном концертном платье с открытыми плечами, с искусственной розой в высокой прическе грянула что-то бравурное, Анна Михайловна хлопнула в ладоши, и малышня принялась старательно выделывать наклоны и приседания, колоть воображаемыми топориками воображаемые дровишки, стрелять ввысь из воображаемых луков, скакать будто на лошадках и скользить будто на коньках. Александр Иванович догадался, что за образец взято спортивное представление в Лужниках.

Близилось время раздачи подарков, малышня все нетерпеливей поглядывала на внесенную в зал сумку. Анна Михайловна заулыбалась таинственно и сказала на ухо Александру Ивановичу:

— К черту ваше вонючее шефство, больше на порог не пущу! — с этими словами красавица больно ухватила пальцами его за плечо, вывела на середку зала. — Дети! — Хлопок в ладоши, от которого он вздрогнул. — Дети, вы уже знаете, кто вам сегодня привез подарки. Но вы еще не знаете, — она покачала головой, — с какими приключениями добирался к нам Александр Иванович… — Он опешил, не понимая, куда она клонит. Анна Михайловна сделала страшное лицо: — За ним волк гнался, не догнал. Баба-Яга хотела поймать, не поймала. Доскакал наш храбрый гость до детского дома. Но вот беда, — Анна Михайловна пригорюнилась, — игрушки и книжки в дороге немножко пострадали, и от Бабы-Яги, и от волчьих зубов.

Что тут началось!.. Малышня пришла в восторг. Получив подарок, каждый подбегал к Александру Ивановичу, показывал на книжке, на игрушке следы волчьих зубов и когтей Бабы-Яги. Слава богу, отыскалась небольшая царапинка и на оранжевом новехоньком зайце. Анна Михайловна пошепталась с зайцем и серьезно пояснила крохотной девочке:

— Он у тебя молодец, не растерялся. Знаешь, что он мне рассказал? Что увидел волка и спрятался на самом донышке сумки.

Девочка-шкилетик крепче ухватила своего хитрого зайца и убежала. Праздник продолжался. Александр Иванович вместе с детишками пил чай и ел праздничный пирог. Его водили по спальням и просили, чтобы он потрогал подушку, полотенце, пижамку: «И мою! И мою! Читай вышитое мое имя!» Его хватали за руки, дергали за рукава, за полы пиджака: «Посмотри, я нарисовал слона. Похоже? А это море и подводная лодка». Со всех сторон ему совали рисунки, вязание и плетение, фигурки из разноцветного пластилина, и все время он чувствовал ласку горячих влажных лапок, тайную детскую печаль по близкому человеку, своему, собственному. Наконец его привели обратно в зал, усадили в старинное кресло на золоченых ножках, дети расположились справа и слева от него на стульчиках с яркой хохломской росписью, музыкальная руководительница в длинном платье отвесила публике театральный поклон и села за рояль. Начался парадный концерт, смотр дарований, русские матрешки и гопак, лебеди в марлевых пачках, клоуны с картонными носами. Полная программа, в ней все блеснули талантами, почетный гость хлопал так, что вспухли ладони.

Краем глаза Александр Иванович примечал, как давешняя девочка-шкилетик умудрялась при каждой смене концертных номеров передвинуться на своем расписном стульчике. Она перемещалась с ожесточенным упорством все ближе и ближе к нему. До жалости нескладная, с непомерно тяжелой головенкой на тонкой шее, с редкими волосиками на темени, лягушачьим ртом, острым длинным подбородком. Чей-то позор, от которого поспешили избавиться, столкнули в детский дом. Александр Иванович увидел ее рядом, возле ног. Она слезла с хохломского стульчика, прислонилась к коленям Александра Ивановича и с неожиданной ловкостью вцарапалась наверх, легкая, как котенок, молча повозилась на коленях, устраиваясь поплотнее, и замерла. Александр Иванович не смел пошевелиться. Маленькая липкая ладошка отыскала его ладонь на подлокотнике кресла, всунулась в нее и притихла. За спиной Александра Ивановича раздался всхлип, он оглянулся. Анна Михайловна властной рукой подавала знаки музыкальной руководительнице:

— Мара Борисовна! Кончайте!

Та захлопнула крышку рояля и встала. Представление закончилось.

В передней старуха в синем халате принесла Александру Ивановичу высохшее пальто, расправленную шляпу, теплые с печи ботинки. Дети толпились наверху и кричали:

— Дяденька Александр Иванович! Приезжайте!

Девочка-шкилетик по-взрослому отвернулась, крепко прижимая к себе оранжевого зайца. Уже одетый, в пальто, Александр Иванович взбежал по мраморным ступеням, чмокнул в детское влажное темечко:

— Я обязательно приеду.

«Это судьба», — твердил он по дороге из Стогина.

2

Козловы никогда не ходили к врачам, не проверялись, кто из них причинен, что они, живя в любви и согласии чистой супружеской жизнью, остались обделенными родительским счастьем. Александр Иванович и Елена Петровна не могли не знать о подобных проверках, потому что в наш век от медицинских советов никуда не укроешься. Но оба они страдали провинциальной стыдливостью и боязнью огласки — город маленький, сразу пойдут разговоры. К тому же интуитивно они чувствовали, что причина не в ком-то одном из супругов, а в обоих. И не в наследственности — и он и она выросли в многодетных семействах, — а в проклятой войне. Детство и юность Александра Ивановича и Елены Петровны пришлись на голодные военные и послевоенные годы, растущие организмы тогда много чего недополучили, отсюда и все последствия. Очевидно, они были правы в этом своем убеждении. Взять хотя бы их необычное для взрослых людей пристрастие к сладкому. Александр Иванович и Елена Петровна любили почаевничать вдвоем, каждый пользовался своей любимой чашкой, у Елены Петровны — китайская с китаянкой под зонтиком, у Александра Ивановича — сувенирная из Ленинграда с кудрявым Пушкиным. К сортам чая и способам заварки они были равнодушны, зато стол, что называется, ломился от сладкого: и конфеты, и мед, и несколько сортов варенья собственного производства. Козловы пренебрегали распространенным мнением, что сладкое вредно, они чувствовали, что их организмы недополучили сахар в юные годы и теперь восполняют.

Решение взять девочку из детского дома они приняли без споров и колебаний. Елена Петровна согласилась — это судьба. Из соображений такта и деликатности они не отправились в Стогино на другой же день, отложили на после праздников. Девочка еще не переехала к ним, а они уже ощущали ее присутствие в доме, подолгу говорили о том, как они будут ее одевать, чему учить, сполна пережили в эти дни все радости, какие поселяются в дружных семьях перед рождением ребенка.

Девятого ноября Александр Иванович и Елена Петровна поехали в Стогино. Александр Иванович намеревался прежде всего показать жене малышку, но в детский дом их не пустили. Анна Михайловна приняла супругов Козловых в деревянном флигельке, где помещался изолятор для больных детишек, она держалась холодно, тщедушные Козловы сробели перед властной красавицей в халате ослепительной белизны.

— Мы с женой посоветовались и решили, — стеснительно начал Александр Иванович. — Детей у нас нет, материально мы вполне обеспечены, жилплощадь позволяет… — Он понимал, что говорит не то и не так, ужасными казенными словами, но не мог же он вывернуться наизнанку перед неприступной А. М. Молчановой, излить ей свою душу, рассказать, что он пережил, когда существо легкое, как котенок, вцарапалось ему на колени и замерло, как бы признав его своим защитником.

Елена Петровна поспешила ему на подмогу.

— Вы не сомневайтесь, девочке у нас будет хорошо.

— Понятно, — Анна Михайловна побарабанила пальцами по столу. — Значит, вы хотите взять не мальчика, а девочку.

— Но вы же видели! — воскликнул Александр Иванович. — Малышка! С зайцем! Я ей обещал, что приеду. Вспомните!

Красивое лицо посуровело:

— Я все прекрасно помню. После вашего необдуманного поступка у ребенка началась истерика. Следом заплакали другие дети. Черт знает что!.. До полуночи в доме никто не спал. Вот последствия вашего легкомыслия.

Александр Иванович растерялся: «Почему такая неприязнь, такое нежелание понять?» Елена Петровна ободряюще кивнула мужу и пустила в ход женскую дипломатию:

— Вы уж его извините, он вернулся от вас сам не свой, тоже всю ночь не спали. Муж все о девочке твердил, какая она славная, ласковая. Ее как зовут?

— Оля.

— А фамилия? — неосторожно спросила Елена Петровна.

— У нее нет фамилии! — ответ отдавал беспощадностью. — Мамаша этой девочки скрылась из родильного дома, паспорт, с которым она поступила, оказался чужим. То ли она его украла, то ли кто-то потерял. — Анна Михайловна усмехнулась. — Да что там, конечно, украла!

— Какой ужас! — Елена Петровна закрыла лицо руками.

— Да, хорошего мало, — красавица не намеревалась дать Козловым передышку. — В родилке считают, что мамаша не местная, никогда здесь прежде не бывала. Нарочно заехала в наши края с чужим паспортом и теперь уверена, что ее никогда не отыщут. Что же касается девочки, то я обязана вас предупредить. Оля заметно отстает в умственном и физическом развитии от своих сверстников, часто болеет, ей необходимо находиться под постоянным наблюдением врачей…

— Мы обеспечим! — клятвенно заверил Александр Иванович. — У нас она поправится… Для начала мы могли бы брать ее на субботу и воскресенье!

— Ни в коем случае, девочка нервная, для нее это непосильная нагрузка. — Анна Михайловна как будто заколебалась. — Может быть, вы возьмете другого ребенка?

Козловы дружно запротестовали, но она все же продолжала:

— У нас есть крепкие, здоровые дети. Правда, ни об одном из них я не могу сказать, что его родители — порядочные люди. Детей бросают сволочи и скоты. Впрочем, это вы и сами понимаете. Хорошие родители растят своих чад сами. — Она помолчала угрюмо. — Конечно, с любым человеком может произойти несчастный случай, но, повторяю, дети хороших родителей к нам не попадают, их берут бабушки и дедушки, усыновляют друзья…

Красавица самолично выпроводила растерянных и удрученных Козловых за ворота и лишь на прощание немного смягчилась:

— В этом доме дети, все вместе, счастливы, как обычные дети, а по отдельности каждый носит в себе что-то… малое зернышко, из которого неизвестно что вырастет. Не спешите, подумайте. Оля никуда не денется…

Домой Козловы ехали как с похорон. Автобус невыносимо медленно тащился по слякотному шоссе, по оконным стеклам хлестал дождь пополам с дорожной грязью, народу набилось полно, автобус просырел от мокрой одежды и капающих зонтов. Прижатые друг к другу, они всю дорогу молчали, опасаясь чужих ушей — город маленький, пойдут разговоры, куда и зачем ездили Козловы.

Дома, едва переступив порог, Елена Петровна расплакалась.

— Какая злость, какое бессердечие! Мы с такой радостью ехали, а она… С таким злым характером работать в детском доме… Не понимаю. — Елена Петровна переоделась в домашний халатик, спрятала в шкаф новый костюм. — Ни к чему было наряжаться, как на праздник! — она легла на диван, укрылась старым шерстяным платком, ее трясло. — Ну, хорошо, откажи, но зачем же топтать, унижать!

Александр Иванович испуганно бегал по уютной двухкомнатной квартире, вскипятил чайник, заварил чай, достал из серванта вазочки и баночки.

— Не вставай, я тебе подам. С медком, а?

— Что-то не хочется меду, — жалобно протянула она.

— С вареньем! Тебе какого?

— И варенья не хочется.

— Мне тоже, — Александр Иванович поспешно убрал со стола все сладкое.

— Как-то пусто у нас, — Елена Петровна поднялась с дивана, села за стол, кутаясь в серый платок. — Ужасно пусто, — она пригубила чашку с китаянкой. — Горячий, пусть остынет.

Александр Иванович размахнулся кулаком по столу и… не ударил, слабо уронил.

— Я во всем виноват! Я… Моя проклятая мягкотелость. Сколько я из-за нее перестрадал. Шляпа, тюфяк, ничтожество. Я должен был держаться уверенно, настаивать, требовать, наконец. Это наше право. А я мямлил, жевал и… сдался. Сдался при первом нажиме. Что за несчастье иметь такой характер. Лена, ты можешь меня презирать! — он схватился за голову. — Лена, ты не видела этих детишек, а я видел. Они такие… — он заскрипел зубами. — С ними она не злая, она очень добрая, они там все добрые, они мученицы, иначе там нельзя, мученицы или, знаешь, со странностями, как их музыкальная руководительница, а всех чужих и здоровых они ненавидят, никому не верят… И они правы, я понял…

— Погоди, погоди! — Елена Петровна оживилась. — Я, кажется, тоже начинаю что-то понимать. Вспомни, как она говорила с нами у ворот. Она явно изменила тон. По-моему, она сначала изо всех сил нас запугивала, а потом…

— Потом она намекнула, что мы можем прийти еще раз.

— Значит, нас проверяли!

— Вот именно!

Козловы воспрянули духом и стали припоминать, какие слова им говорила на прощание Анна Михайловна. Оба были тогда расстроены, слушали невнимательно и теперь припоминали конец разговора с директором детского дома по-разному, однако сходилось, что их обнадежили, им даже обещали твердо, что Оля никуда не денется. Эти слова Александр Иванович и Елена Петровна запомнили одинаково.

— Нам дали срок, — уже совсем весело говорил Александр Иванович. — Помнишь, как во Дворце бракосочетаний? Там тоже ведь не верят, дают время подумать. Помнишь нашу свадьбу? Во Дворце сказали: «Не все пары, подавшие заявления, приходят в назначенный день, обязательно бывает отсев». А мы пришли.

— И за Олей придем.

— Ты увидишь, ее нельзя не полюбить. Она такая славная, такая настойчивая. Но мы теперь ученые, мы придем… Знаешь когда? Через месяц!

— Не слишко ли долго?

Он засмеялся, потер руки:

— В самый раз! Испытательный срок для директора детского дома. Пусть тоже подумает.

Они вновь почувствовали себя счастливыми и стали обсуждать, когда купить для Оли кроватку — завтра же или потом, накануне того дня, когда они поедут за Олей. Подходящая кроватка продавалась по соседству, они боялись упустить случай, однако решили не спешить с покупкой. Им казалось, что можно пересуетиться и все испортить. Если к чему-то слишком старательно готовишься да еще заранее шумишь, непременно сорвется.

3

На другой день Александр Иванович в отличном настроении отправился читать химию будущим зоотехникам. У Елены Петровны болело горло. Надо бы остаться дома и вызвать врача, но Елена Петровна оделась потеплее и пошла к себе на работу в городскую библиотеку. Ее непосредственное начальство, железная старуха, внедрила в коллективе обычай держаться в начале болезни до тех пор, пока не свалишься. Сама начальница никогда не сваливалась, она героически держалась и перехаживала любую хворь, несмотря на сырость и сквозняки ветхого библиотечного здания.

Елена Петровна работала на абонементе, где самые сквозняки. Она держалась два дня, пока ей не сказали, дотронувшись до ее лба: «Да ты вся горишь!» Теперь она могла спокойно уйти и лечь в постель — не с пустяком, с фолликулярной ангиной. Из библиотеки ей приносили новые номера журналов.

— Только и читать, когда болеешь.

Она сначала взялась за толстые литературные журналы, дочитала роман известного писателя и от души порадовалась, когда отрицательного героя сняли с должности. На его место, как намекал автор, должен был прийти положительный герой.

Добравшись до журнала «Здоровье», Елена Петровна бегло ознакомилась с содержанием. О ревматизме, об алкоголизме, о пользе пеших прогулок, о плоскостопии… Ревматизмом ни она, ни Александр Иванович не страдали, алкоголизмом тоже, лечебная ходьба Елену Петровну не интересовала, Козловы ходили пешком более чем достаточно, потому что в их городе не водилось ни троллейбусов, ни трамваев. Статья о плоскостопии… Елена Петровна прочитала начало статьи, высунула обе ноги из-под стеганого шелкового одеяла и убедилась, что никакого плоскостопия у нее нет. Журнал соскользнул с кровати на пол, она поспешила его поднять, и ей бросился в глаза жирный шрифт подзаголовка: «Несчастные дети». Оказалось, журнал раскрылся на статье об алкоголизме, о самом страшном последствии пьянства — неполноценных детях. Она стала читать.

Авторы таких статей никогда не утешают своих читателей спасительными случаями, не пишут, что ребенок, родившийся от сифилитички и алкоголика, стал великим композитором. У них своя задача, они рисуют самые жуткие картины и не жалеют черной краски. Елена Петровна что-то из прочитанного уже знала — слышала раньше или читала, однако теперь ей досталась слоновья доза предостережений. И очень близко ее теперь касались изображенные в статье ужасы. Елене Петровне сразу вспомнились слова директора детского дома. Своих детей бросают сволочи и скоты… Мамаша сбежала, чужой паспорт, краденый. В воображении возникла пьяная, развратная женщина, мутные глаза, гнилой рот. И рядом ее сожитель, законченный алкоголик… Да, теперь понятно, почему девочка отстает в развитии. Типичный неполноценный ребенок.

Пришел с работы Александр Иванович, Елена Петровна попросила его прочесть статью в «Здоровье». Он читал долго, с застывшим в напряжении лицом, потом закрыл журнал и спросил:

— Ты считаешь, что она намекала нам на такую возможность?

— Я не знаю, но это ужасно. Видеть каждый день несчастие ребенка.

Ему вспомнились непомерно большая головенка, нескладное тощее тельце.

— Ее не назовешь здоровой, но она шустрая и смышленая.

— Если бы знать наверняка… Ведь мало ли что бывает. Ее мать, конечно, эгоистка, безнравственная дрянь, но, может быть, она физически совершенно здорова. — Елена Петровна принялась фантазировать. — Случайное знакомство, вечеринка, он и она молоды и легкомысленны. Потом беременность, отец ребенка скрылся, приходит срок рожать, ей нечаянно попадает в руки паспорт подруги, она решает им воспользоваться, едет в незнакомый город…

— Да, может быть и так, ты права.

С того дня они уже не могли избавиться от ужасов дурной наследственности. Мир словно сговорился доконать супругов Козловых. В газетах им то и дело попадались статьи о последствиях алкоголизма, об эпилепсии, умственно отсталых детях. Стоило включить радио, оно говорило о том же. У Александра Ивановича в техникуме, у Елены Петровны в библиотеке настойчиво заводились разговоры о детях-уродах, рассказывались случаи абсолютно достоверные, из первых рук. С Козловыми происходило то же, что бывает с каждым человеком, захваченным какой-либо идеей. Начал действовать закон притяжения информации, знакомый исследователям, библиофилам, коллекционерам — поток материалов сам шел в руки.

К концу назначенного ими месячного испытательного срока Козловы сдались.

Многие на их месте просто бы не явились за девочкой в детский дом, пускай там сами догадываются. Но Козловы решили, что это будет нечестно. Ведь им обещали, что Оля никуда не денется, за ними ее закрепили. Значит, как ни тяжело, а надо поехать и объясниться. Обстоятельно подумали и решили, что вдвоем ездить не стоит, вдвоем ездят брать ребенка, отказываться лучше одному, уже при его появлении директору многое станет ясно.

В Стогино поехал Александр Иванович. День стоял морозный, солнечный. В липовой аллее по обе стороны лежали сугробы, перед домом в центре каретного круга сверкал и переливался ледяной витязь. Здесь в любое время года все ладилось на вечный праздник детства.

У ног витязя копошились с лопатками малыши. Александр Иванович узнал Олю. На ней было красное пальтишко с серым кроличьим воротником, серая кроличья шапка-ушанка, завязанная под подбородком. Все малыши обернулись на скрип его шагов, она тоже обернулась, и по ее глазам он понял, что она его не помнит, не узнает. Он постоял, подождал. Девочка больше не оборачивалась, со знакомым ему ожесточенным упорством она долбила лед тупой пластмассовой лопаткой. Александр Иванович облегченно вздохнул: «Ей здесь хорошо, вон какая стала румяная. Она меня забыла, и другие детишки тоже, детство забывчиво…»

Объяснение с директором оказалось предельно кратким. Александр Иванович понял, что суровая красавица с самого начала, когда он заявился в детский дом с сумкой, набитой всяким хламом, составила о нем самое невыгодное впечатление, раскусила, какой он тюфяк и мямля. Она была уверена, что он не из тех, кто умеет бороться с трудностями и настаивать на своём. Александр Иванович вполне явственно почувствовал, как она довольна своей проницательностью.

На обратном пути он опять прошел мимо ледяного витязя и копошившихся у его ног детишек, некоторые из них зыркнули на него с извечным детским любопытством ко всему новому и чужому, малышка в красном пальто с серым кроликом не обернулась, упрямо долбила лед своей никчемной лопаткой. Она его не помнила, не ждала, никакой зверушечий инстинкт не толкнул ее к Александру Ивановичу. Равнодушие ребенка принесло Козловым огромное облегчение, даже радость.

Александру Ивановичу больше никогда не приходилось бывать в дошкольном детском доме. Злопамятная Анна Михайловна не простила техникуму старых книжек и игрушек, шефство над детским домом прекратилось. Козловы говорили меж собой, что оно и к лучшему, а то бы непременно до коллег из техникума дошло, как они собирались взять сироту на воспитание, но не взяли. Сами они всем пережитым ни с кем из знакомых и сослуживцев не делились. Первое время Козловы очень страдали от пустоты в доме, однако люди умеют зализывать свои душевные раны. Боль притуплялась, заплывала, общие переживания укрепили согласие в семье Козловых. Лет через пять они узнали из городской газеты о безвременной кончине директора дошкольного детского дома А. М. Молчановой. Кто-то им сказал, что она умерла от рака. Козловы искренне опечалились. Еще совсем не старая женщина, их ровесница. Из газеты они узнали, что А. М. Молчанова выросла в детском доме и решила всю жизнь посвятить детям, отказалась от личного счастья. «Теперь понятно, почему у нее был такой крутой характер, — сказала Елена Петровна, — жаль, что нас никто не предупредил».

4

Прошло еще пять лет. Однажды Александра Ивановича вызвали в горком и сказали, что он включен в комиссию по проверке воспитательной работы в средней школе. Как преподаватель техникума, он должен был обследовать старшие классы, но Александра Ивановича наладили к беспокойным шестиклассникам, и он, будучи шляпой, не смог отвертеться, хотя и уверял председателя комиссии, что не разбирается в проблемах воспитания ребят двенадцати лет.

В одном из шестых классов — шестом «Б» — Александр Иванович услышал, как вызвали по фамилии: «Молчанова». Встала рослая некрасивая девочка. Потом он увидел ее издали в длинном школьном коридоре, она шагала, широко размахивая руками, очень напористо, словно против жестокого ветра. По болтающимся рукам, по упрямой походке он вдруг узнал настойчивую малышку, которая когда-то, очень давно вскарабкалась к нему на колени. Александр Иванович справился по классному журналу шестого «Б». Молчанову звали Ольгой. В графе, где сообщаются сведения о родителях, было написано: «Живет в детском доме». Конечно, это был уже другой детский дом, не дошкольный. Значит, Олю так никто и не удочерил, фамилию ей дала свою Анна Михайловна, это часто делается, но, возможно, властная красавица питала особые чувства к болезненному ребенку.

Перелистав классный журнал, Александр Иванович выяснил, что Молчанова Оля не блистает успехами, по всем предметам у нее выстроились тройки, невозможно понять, какой предмет у Оли любимый.

— Я сразу подумал, что, если бы мы ее взяли, она бы училась куда лучше, — рассказывал он дома Елене Петровне.

Все, чем они перемучились десять лет назад, сызнова вошло в семью Козловых.

— Знаешь, не только она тянется на тройки, почти все детдомовские, — оживленно выкладывал Александр Иванович. — Кормят детей и одевают в детском доме не хуже, чем домашних, у Оли я даже заметил страсть к нарядам, всякие там ленточки и шарфики, но ее школьные дела не могут не тревожить, в учительской все говорят в один голос, что воспитатели детского дома не следят за тем, как ребята готовят домашние задания.

— Надо узнать, что она читает…

Елена Петровна попросила перевести ее в детский зал библиотеки, изучила формуляр Оли Молчановой. Сказки, книжки про разведчиков. Читательница появлялась в библиотеке не часто и книжки задерживала подолгу. За ней числились «Русские сказки», и Елена Петровна попросила детдомовских ребят напомнить Молчановой, что книгу давно пора вернуть. Оля пришла и произвела на Елену Петровну самое хорошее впечатление.

— С ней прежде всего надо заняться чтением, — говорила она Александру Ивановичу. — Оля плохо запоминает прочитанное, не умеет пересказать. Это общая беда всех нынешних школьников, в свободное время их тянет не к книге, а к телевизору.

Александр Иванович, проверяя свои шестые классы, обнаружил, что многие ребята из детского дома проводят воскресные и праздничные дни в городе. У родственников, у товарищей по классу. А Оля Молчанова, оказывается, ни к кому не ходит, остается в детском доме. Родственников у нее в городе нет, ни с кем из одноклассниц она не дружит.

— Молчанову больше интересуют мальчики, — заметила в разговоре с Александром Ивановичем классная руководительница шестого «Б», старая дева, тусклая и язвительная. Александра Ивановича покоробила откровенная ненависть учительницы к своей ученице. К сироте! Воспитаннице детского дома!

— Оля одинока, — рассказывал он Елене Петровне, — ее почему-то никто не любит, она для всех чужая.

— Это вполне объяснимо. Вряд ли кому-нибудь в школе известно, что ее мать не здешняя, но люди инстинктивно чувствуют чужого в своей среде, особенно дети.

У Козловых считалось решенным, что Александр Иванович при первом удобном случае пригласит Олю на воскресенье к себе домой. Козловы много раз принимались обсуждать подробности прихода в дом Оли Молчановой. Александр Иванович позовет ее как бы невзначай, ненавязчиво. Когда она придет, ей не будут надоедать поучениями, расспросами о школьных делах. Никаких советов, как вести себя за столом, никаких рекомендаций по части чтения. Максимум деликатности. Пускай девочка осмотрится у них в доме, привыкнет, а там увидим. Александр Иванович убедился, что девочка совершенно не замечает его повышенного внимания к ней, она не узнает доброго дяденьку, к которому так настойчиво пробивалась верхом на расписном стульчике. Козловы не собирались травмировать Олю воспоминаниями о том, как они мечтали ее удочерить, но, поразмыслив, отказались.

Александр Иванович не был обязан присутствовать на вечере десятых и девятых классов, он проверял шестые, но на него нажали, и он, по обыкновению, уступил.

Вечер как вечер. Концерт самодеятельности, очень короткий, чисто условный, затем из зала с невероятной скоростью исчезают стулья и скамейки, начинается главное, ради чего все пришли, — танцы. Тогда еще не было в каждой школе своего ВИА, прыгали и дергались под радиолу. Александр Иванович взирал на все со спокойствием мудреца. Он был достаточно корректным проверяющим, чтобы не совать носа в неофициальную часть веселья, где и бутылка, обнаруженная в школьной раздевалке, и драка в запертом изнутри классе, и все такое прочее. Там шуровал комсомольский актив и дежурные учителя во главе с завучем Раисой Романовной, которая носилась по школе, как брандмейстер по горящему дому. Александр Иванович только отметил про себя, что в толчее танцующих появились студенты техникума, проникли каким-то образом сквозь все рогатки. Школьные верзилы на них косятся, сегодня после вечера не миновать выяснения отношений, но Александра Ивановича как проверяющего это не касалось.

Возле него остановились две старшеклассницы, запыхавшиеся от танцев.

— Смотри, — одна из них ткнула пальцем куда-то в зал, — Моргуша здесь. Пролезла! А нарядилась-то как! Смех…

— Она везде пролезет! — другая пренебрежительно фыркнула. — Я знаю, у кого она кофту выпросила. У Мары Борисовны.

— Ну? У музыки?

— А у кого еще найдешь такую страшную. Ты только погляди! Музыка ее носит с длинной черной юбкой. И с черными бусами!

Александру Ивановичу вспомнилась музыкальная руководительница дошкольного детского дома. Кому она дала свою кофту? Он проследил, куда тычут пальцами подружки, и увидел напротив у стенки Олю. На ней была розовая глянцевая кофта навыпуск, короткая юбчонка, белые босоножки на высоких каблуках. Волосы причудливо взбиты, на шее самодельные бусы из ягод рябины. «Неужели в детском доме некому поучить девочку одеваться, кроме той странной женщины, которая аккомпанировала детишкам в длинном концертном платье и с розой в высокой прическе! Впрочем, в этом зале вполне сойдет, другие тоже не блистают вкусом, ей простительней, она самая младшая…» Александр Иванович обвел взглядом зал. Кроме Оли тут не отыскалось никого из младших классов. Младших на танцы не звали, кордон у школьных дверей не пускал в школу даже восьмиклассников. А Оля все-таки пробралась! «Она действительно настойчива и упряма. Одиночество развило в ней эту черту, заложенную от рождения».

Александр Иванович незаметно наблюдал за стоящей у стенки девочкой. Какое ожидание на лице, во всей нескладной фигуре, преувеличенно голенастой из-за высоких каблуков. Но вот к Оле приблизился лениво какой-то юнец. Она вся просияла, потянулась к нему. Старшеклассник рывком выдернул ее в скачущую толпу, Александр Иванович потерял Олю из виду, потом обнаружил неподалеку от себя. Она старательно трясла плечами и вращала бедрами, сделалось очень заметно, что все формы у нее вполне женские.

— Моргуша-то! Во дает! — услышал он рядом мальчишечий возглас и смешок.

«Почему они зовут ее Моргушей?» — недоумевал Александр Иванович.

Оля танцевала уже с другим юнцом. Видно было, что она на вершине счастья. Как же! Ее приглашают старшеклассники! Александр Иванович не мог не порадоваться ее наивной радости, но тут новый партнер Оли крутанул ее вокруг себя, и Александр Иванович увидел скверную ухмылку на лоснящейся самодовольной морде. Танцуя с Олей, старшеклассник глумливо указывал глазами на свою партнершу и пересмеивался с приятелями. Он нарочно пригласил нескладную шестиклассницу, чтобы над ней посмеяться. Но Оля ничего не замечала, ни кивков, ни ухмылок, она старательно скакала и вихлялась. Партнер опять крутанул ее вокруг себя, и Александр Иванович увидел Олино счастливое лицо. Еще поворот — опять перед ним лоснящаяся глумливая рожа. Потом снова счастливая Оля, снова рожа пошляка, опять Оля, опять он… Другие танцоры останавливались, смотрели на эту пару, потешались. Что мог тут поделать истинный друг девочки? Александр Иванович отыскал Раису Романовну и накляузничал ей, что в зал пробралась какая-то шестиклассница.

— А-а… Опять Молчанова! — Раиса Романовна ринулась наводить порядок.

Олю вывели, она шла под конвоем дежурных, высоко подняв голову. От Раисы Романовны Александр Иванович узнал, за что Олю Молчанову прозвали Моргушей.

В третьем или четвертом классе у нее стали замечать что-то вроде тика. Дальше — больше. Временами она моргала беспрестанно, до дурноты, потом тик сам по себе проходил, Оля выглядела вполне здоровой, и вдруг опять обострение, она не может ни читать, ни писать. В городской больнице глазник и невропатолог лечили Олю и так и сяк — не помогало. Детский дом и школа стали хлопотать, устроили Олю в областную больницу. Она пробыла там все летние каникулы, вернулась и всю первую четверть не моргала. Потом началось опять. Возили и в Москву — не помогло, Оля по-прежнему мучается от тика. То обострение, то улучшение. Ребята дразнят — она злится. В школе и в детском доме человеку покоя не дадут.

— А диагноз? — спросил Александр Иванович.

Раиса Романовна досадливо отмахнулась:

— Диагнозов ставили много… Да что толку!

Свой разговор с завучем Александр Иванович передал дома со всеми подробностями. Елена Петровна была совершенно убита.

— Бедная девочка. Наследственность… Все-таки сказалась.

— Я тоже об этом подумал.

Они долго и печально молчали.

Когда в горкоме обсуждали итоги обследования, Александр Иванович поставил вопрос о слабой успеваемости воспитанников детского дома.

— Школа должна уделять им больше внимания, — он впервые выступал в таком важном месте и сильно разволновался. — Они сироты, как же можно допускать, чтобы они вышли в жизнь не подготовленными… Надо записать в постановлении…

Раиса Романовна выступила следом за ним и разгромила его в пух и прах.

— Да если бы в наш детский дом прислали авторитетную комиссию! Она бы половину ребят распорядилась перевести в школу для умственно отсталых. Но нет у нас в районе такой школы! Приходится нам учить! Учим, как можем, тянем до восьмого класса, но требовать с нас еще и пятерки!..

Председательствующий постучал ручкой по столу:

— Товарищи, побережем время. С этим вопросом все ясно.

Александр Иванович по несчастной своей мягкотелости спорить не стал.

5

Прошло еще пять лет… Козловы теперь каждый день могут видеть Олю Молчанову, она работает в парикмахерской напротив их дома.

Школа выпустила Олю со свидетельством об окончании восьми классов, дотянула-таки на троечках. В детском доме прекрасно знали, что Оля не сможет дальше учиться — ни в техникуме, ни в ПТУ. Стали искать для нее работу. Из всех городских предприятий только маслозавод располагал общежитием для девушек, Олю устроили на маслозавод. Она проработала с полгода и подала заявление об уходе. Олю уговаривали в завкоме, вызывали на подмогу воспитателей детского дома и школьных учителей. Все правильные слова отскакивали от Оли, как от стенки горох. Она проявила свою колоссальную настойчивость и с завода уволилась, после чего сразу же нашла место уборщицы в парикмахерской и угол у одинокой пенсионерки, бывшей учительницы музыки. Олина квартирная хозяйка по-прежнему питает склонность к театральным нарядам, сама мастерит себе бархатные и шелковые шляпы с перышками от райских птиц среднерусской полосы, не выходит из дому без перчаток даже летом.

Козловых по утрам неодолимая сила тянет к окнам. Они подсматривают сквозь тюлевые занавеси, как Оля убирает парикмахерскую и отплясывает со шваброй в руках. Зимой лучше видно, что творится в парикмахерской, — на улице темно, а там горит яркий свет, Оля, приходя, зажигает полную иллюминацию. Летом, когда в парикмахерской открыты окна, всей улице слышно, как Оля распевает во все горло то голосом Аллы Пугачевой, то голосом Муслима Магомаева. Ни для кого не тайна, что в парикмахерской работает уборщицей ненормальная, или, как говорится, «с приветом». Мастера жалуются на ее лень, хотя Оля охотно бегает по их поручениям в магазин и на городской рынок, где кавказские мужчины торгуют фруктами, а тетки из Молдавии калеными семечками. На рынке Оля азартно торгуется, кокетничает с черноусыми красавцами, перебранивается с горластыми тетками из Молдавии, проявляет всю свою настырность и всегда покупает удачно. К дамским мастерам она каждый день пристает с просьбой сделать ей новую прическу. Оля зудит и зудит, пока кому-нибудь не надоест и ее не усадят в кресло. Волосы у Оли реденькие, но нет такой модной прически, которую бы она не испробовала на себе. Мастера помогают ей доставать модные тряпки и пилят за то, что все время сосет конфеты. Оля не очень-то слушается мастеров и толстеет от сладкого. Тик у нее прекратился сам собой, взамен появились припадки. Она вдруг начинает кидаться на мастеров и на клиентов, кричит, рвется кого-нибудь ударить. Не дай бог, если в эту минуту ей попадет в руки что-то острое или тяжелое. Привыкшие к ее припадкам мастера всем скопом окружают Олю, хватают за руки. Она постепенно слабеет, замирает, лицо белое как стенка, губы синие. Наконец Оля вся обмякла, ее отводят на кухню, сажают на табурет. Оля долго сидит одна, полуспит, потом кто-нибудь из мастеров или постоянных клиентов отводит Олю на квартиру. На другое утро она появляется в парикмахерской как ни в чем не бывало, поет и танцует, бежит на рынок. Говорят, при ее болезни человек не помнит, что с ним был припадок, у него отшибает память. Во всяком случае, Оля совершенно не угнетена своей болезнью, она довольна работой, парикмахерская представляется ей центром жизни, она участвует в разговорах о прическах и нарядах, вдыхает аромат одеколонов и шампуней, видит себя в блеске зеркал, одетую по моде и причесанную как на картинке.

Елена Петровна рада бы не ходить в эту парикмахерскую, но других в городе нет. Сидя в кресле, она каждый раз испытывает сердцебиение, когда Оля со шваброй или с кувшином горячей воды идет на нее из всех зеркал. У самой Оли нет никакого интереса к пожилой клиентке, делающей всю жизнь одну и ту же стандартную прическу, одевающейся скучно и серо.

Александр Иванович, благодаря тому что он шляпа и размазня, часто дежурит на вечерах в техникуме. И не было еще такого вечера с танцами, на который не пробралась бы Оля с прической из последнего фильма и в сногсшибательном наряде. Александр Иванович ставил у двери самых надежных ребят, самолично запирал все окна на первом и втором этажах — Оля все равно появлялась на танцах, она по-прежнему настойчива и хитра. Студенты знают, что она «с приветом», однако Оле никогда не приходится подпирать стенку. Среди парней Оля слывет хорошей партнершей, она «клево» пляшет и с ней можно здорово «побалдеть». Александр Иванович от вечера к вечеру с беспокойством следит за Олиным успехом, ему известно, какие ухари есть среди студентов, им все «ништяк», заговорят, обманут… А что тогда?

Вернувшись домой, он делится своими тревогами с Еленой Петровной. Начинается их обычный печальный разговор. Очень жалко Олю, но что сталось бы с ними самими, если бы она жила в их доме как близкий человек, приемная дочь? Нет, нет, они правильно сделали, что отказались. Иначе бы давно уже сами сошли с ума.

Но как бы Козловы ни убеждали друг друга, обоих неотступно преследует мысль, что, если бы они тогда, когда Оля была совсем маленькая, взяли ее к себе, окружили лаской, она бы выросла здоровой, нормальной.

Где-то живет себе беспечно родная мать, не знающая даже, что ее дочь нарекли Олей, а Козловы, без вины виноватые, не находят покоя.

Они постарели, повыцвели, но по-прежнему живут в полном согласии. Сладкого совсем не едят, очевидно, их организмы получили свое и больше не требуют. Тайну своих планов относительно Оли — своего рока, как говорилось в старых романах, — Козловы хранят про себя, никогда и ни с кем в городе не делились. Александр Иванович однажды не выдержал и рассказал все, от самого начала, но человеку стороннему, случайно оказавшемуся в городе и не намеревавшемуся еще когда-либо побывать в той стороне.

Content

Ирина Стрелкова
Рок семьи Козловых

1

2

3

4

5