Александр Сегень

Тамерлан

Знак информационной продукции 12+

© Сегень А. Ю., 2012

© ООО «Издательство «Вече», 2012

Об авторе

Александр Юрьевич Сегень родился в Москве 12 апреля 1959 года. В раннем возрасте стал сочинять, но по-настоящему обратился к литературе в возрасте двадцати лет. Поступил в Литературный институт, окончив его, учился здесь же в аспирантуре, занимаясь исторической публицистикой Николая Михайловича Карамзина. Опубликовал его трактат «О древней и новой России».

Александр Сегень – автор романов и повестей на современные темы: «Похоронный марш», «Страшный пассажир», «Тридцать три удовольствия», «Время Ч», «Русский ураган», «Заблудившийся БТР», «Гибель маркёра Кутузова», «Есенин». Под влиянием личного знакомства со Львом Николаевичем Гумилёвым сочинил роман «Евпраксия и рыцарь Христа» и далее не раз обращался к написанию романов, действие которых разворачивается в разные исторические эпохи. Это романы «Древо Жизора», «Тамерлан», «Абуль-Аббас – любимый слон Карла Великого», «Державный. Государь Иван Третий», «Поющий король» о Ричарде Львиное Сердце, «Солнце земли Русской» об Александре Невском, «Поп» о священниках на оккупированной территории в годы Великой Отечественной войны, «Господа и товарищи» о событиях в Москве в октябре-ноябре 1917 года, повесть «Свет светлый» о митрополите Киевском и всея Руси Алексее, святителе и чудотворце Московском. В 2011 году в серии «Жизнь замечательных людей» вышла книга Александра Сегеня «Филарет Московский».

Роман «Державный» был удостоен премии Правительства Москвы, роман «Похоронный марш» – премий имени А. М. Горького и В. М. Шукшина, роман «Русский ураган» – Большой премии Союза писателей России.

Как публицист Сегень постоянно печатает статьи по русской истории и культуре, особое место в его творчестве занимает православная публицистика. За статьи о русской истории и Православии он удостоен премии имени М. А. Булгакова, за статьи о чеченской войне – премии Союза журналистов «Золотой гонг», за роман «Поп» – премии Московской Патриархии «Просвещение через книгу».

В последнее время Александр Сегень обратился и к кинодраматургии. Он написал сценарий фильма на основе собственного романа «Поп». По этому сценарию режиссёр Владимир Хотиненко снял художественный фильм. Написаны сценарии «Патриарх», «Выстрелы в Донском монастыре», «Распахнутые окна». Сценарий фильма «Флавиан», созданный Сегенем на основе книг священника Александра Торика, в 2011 году получил Гран-при Всероссийского конкурса кино для детей и юношества, проходящего в рамках фестиваля «Золотой витязь».

Избранная библиография А. Ю. Сегеня

«Похоронный марш» (1988)

«Тридцать три удовольствия» (1994)

«Рыцарь Христа» (1996)

«Древо Жизора» (1996)

«Тамерлан» (1997)

«Державный» (1997)

«Абуль-Аббас – любимый слон Карла Великого» (1998)

«Поющий король» (1998)

«Наши сети» (1999)

«Заблудившийся БТР» (2000)

«Русский ураган» (2002)

«Страшный пассажир» (2003)

«Солнце земли Русской» (2003)

«Время Ч» (2007)

«Поп» (2007)

«Господа и товарищи» (2008)

«Есенин» (2008)

«Филарет Московский» («Московский Златоуст») (2011)

Глава 1. Царь и писарь

– Искренне, искренне ответь мне: правда ли, что ты меня не боишься?

Услышав эти слова, он почувствовал в горле сильный спазм, и ему захотелось бежать куда глаза глядят на своих коротеньких, но крепких детских ножках, и он было рванулся, но правая нога словно окаменела, не двигалась, а поползла по земле… Он застонал, заревел, захлебнулся и – вскочил, разгребая левой рукой паутину сна.

Мирза[1] Искендер, проснувшись при первых стонах спящего повелителя, некоторое время наблюдал за ним при тусклом свете ночной лампы, стараясь подавить в себе глубокое отвращение к этому толстогубому перекошенному липу, изрытому морщинами, поросшему клочковатой бороденкой, кошачьими усами и двумя густыми черными кисточками монгольских бровей. Бесы вновь принялись мучить великого эмира в ночных сновидениях, вот уж которую ночь – сплошные беспокойства.

Лицо еще больше перекосилось, рот оскалился, обнажая почти под корень стершиеся передние зубы и зияющие черные дыры на месте верхних резцов, отчего жуткое впечатление усилилось втрое. Стон вместе со слюной потек из зловонной старческой пасти, нарастая и превращаясь в рев. Наконец, пробуждаясь от кошмара, Тамерлан приподнялся над своим ложем, слепо двигая пред собою здоровой левой рукой, и тогда только мирза Искендер вежливо подхватил эту руку под локоть и громко промолвил:

– Во имя Аллаха, милостивого и милосердого! Да снизойдут покой и благость на душу моего государя!

Эмир замер и разлепил испуганные вежды. Теперь вид у него был жалобный, и чувство сострадания снова вступило в борьбу с отвращением – эта борьба, выбравшая своим полем сердце мирзы Искендера, длилась уже так давно, но до сих пор оставалось неясным, кто станет в ней победителем, жалость или ненависть.

– Проклятье! – выдохнул наконец Тамерлан, полностью осознав, что находится в спальне своего самаркандского дворца.

– Что с вами, хазрет? К вам снова являлся тот черномордый джинн?

– Н-нет…

– Неужто опять синекожая женщина с иззубренным мечом вместо лица?

– Хуже.

– Еще хуже? Что может быть ужаснее женщины, у которой вместо одного из органов тела меч или пила? – Мирза Искендер решил чуть-чуть пошутить, но Тамерлану явно было не до шуток.

– Я увидел себя во сне маленьким мальчиком, – промолвил великий эмир весьма подавленным голосом. – Я шел по пустыне и едва не провалился в дыру. Тогда я сел на ее краю и принялся швырять в нее пригоршни песку. И вдруг из этой дыры я услышал голос, который спросил меня, правда ли, что я нисколько не боюсь. И тут мне сделалось невыносимо страшно… Дай мне глоток айрана[2], мирза.

Искендер, давно уже привыкший совмещать с должностью мирзы обязанности преданного слуги, знал, что сейчас нужно подать именно глоток айрана, причем в маленькой пиале из тонкого китайского фарфора, ведь в последнее время завоеватель мира настраивал себя и своих подданных на скорый поход в Китай.

– Не очень-то холодный, – недовольно пробурчал Тамерлан, утирая губы тыльной стороной ладони. – Как ты думаешь, к чему может присниться такой глупый сон?

– Хм, – задумался мирза. – Хотелось бы уточнить, чего именно испугался великий хазрет – дыры, голоса или самого вопроса?

– Я никого, ничего и никогда не боялся, – нахмурился Тамерлан, приосаниваясь. – Просто у меня разболелась нога. Ступай в эндерун[3] и спроси у биби-ханым, не захочет ли она навестить меня в столь поздний час.

– Едва ли, – вздохнул мирза, представляя себе полный всяческих ритуальных формальностей поход на женскую половину дворца. – Биби-ханым в это время спит так, что даже если ей в ухо протрубить из карная[4], она даже не поморщится.

– Иди! – сердито повторил приказание эмир, но когда мирза Искендер отворил дверь и собирался выйти из спальни, он окликнул его: – Впрочем, ты прав. Не надо. Она и впрямь будет не рада моему зову. Останься.

– Если кто и не спит по ночам в эндеруне, так это маленькая Зумрад, – сказал мирза. – Я могу привести ее.

– Вот еще! – отмахнулся Тамерлан. – Я вообще жалею, что взял ее в жены. Днем она как сонная муха, а ночи напролет плачет горючими слезами. Только и не хватало мне сейчас видеть ее зареванную мордашку.

Он улыбнулся. Он улыбался в редких случаях. Например, когда речь заходила о молоденьких девушках или хороших лошадках, и тогда лицо его ненадолго озаряла улыбка, способная немного ослабить ненависть мирзы Искендера к своему повелителю. Но еще улыбку этого чудовища неизменно вызывали построенные по его приказу башни из человеческих черепов, вид свежеснятой человеческой кожи и в особенности почему-то отрубленные половые органы.

Улыбка исчезла.

– Что-то я опять разгулялся. Вижу, не уснуть теперь. Раскладывай свои бумаги и перья, я хочу говорить о вечном и вещем.

Искендер послушно занялся приготовлениями к записыванию, он аккуратно разложил листы бумаги, откупорил склянки с чернилами, распахнул ларец, содержащий перья, калямы[5] и ножички различной величины в зависимости от предназначения. Бумага была превосходная, китайская, по краям изрисованная узорами, зеленью и цветами. Рядом он положил простую – для чернового варианта. Наконец, когда все было готово, Тамерлан кашлянул и, выпив еще глоток айрана, начал диктовать.

Глава 2. Тамерлан-Намэ

– В прошлый раз мы, кажется, остановились на том, как я усмирял Кара-Юсуфа? – спросил Тамерлан.

– Осмелюсь возразить, – сказал мирза Искендер, – что мы продвинулись гораздо дальше и закончили тем, что вы одержали полную победу над Баязетом.

– Разве? Ну-ка, прочти последние строки.

– «Я отрядил различные части моей армии, одну – в поход на Румское царство, другие – охранять посты, воду и провиант. Сам я двинулся по дороге в Анкуриах[6], а Баязет во главе ста тысяч воинов, наполовину всадников, наполовину пеших, вышел мне навстречу. Завязалось сражение, и я его выиграл. Баязет был побежден, взят в плен и приведен ко мне. Наконец после семилетней войны я возвратился победителем в Самарканд». Именно здесь мы в прошлый раз остановились. Вероятно, дальше последует рассказ о заключении мира с царем Грузии?

Тамерлан задумался и долго ничего не отвечал. Наконец лицо его разгладилось, как бывало всякий раз, когда он принимал какое-либо определенное решение, и он произнес:

– Возьми чистые листы. Описание моих военных подвигов мы продолжим в Китае. А теперь я хочу, чтобы ты начал записывать нечто иное. Я буду говорить, а ты слушай и, как обычно, придумывай, что можно оставить и как это превратить в красивое описание. В конце концов, видать, и мне придется когда-нибудь умереть. Да-да, не смотри на меня так удивленно. До недавних пор мне все казалось, вот явится тень Пророка и скажет: «О великий покоритель Вселенной! Аллах распорядился так, чтобы тебе жить вечно и не знать смерти, дабы ты мог и впредь завоевывать страны и держать их в покорности, строить мечети и ниспровергать идолов». Но сны… Сны не дают мне покоя все последнее время. Они предвещают нечто недоброе, и я теперь даже боюсь начинать задуманный великий поход на Китай. Вот ты погляди, как получается, – раньше я никогда не задумывался, время или не время начинать поход. Садился себе на коня и – вперед, только копыта сверкают. И ни одна сволочь не могла мне встать поперек дороги. Я сам был себе и Аллах и господин, и лишь моя воля управляла всем. А вся эта свора прорицателей и звездоглядов, дабы оправдать свое дармоедство, начинала выдумывать, будто это не так. Мол, звезды располагались удачно и благоприятствовали мне. Чушь! Плевать мне было на звезды. Самая яркая из них горела в моей башке, а самая горячая – в груди. Хотя, надо сказать, я давно заметил одну свою особенность. Сны. Я их иногда вижу такие, какие никому и не снились. Пчелу им в задницу, но мои сны всегда возбуждали меня на подвиги лучше всякой хорзы[7]. Бывало, приснится что-нибудь этакое, голова закружится, проснешься – так и тянет сесть на коня и мчаться покорять людишек. И какая только причудливая пакость не приснится, иной раз вспомнишь – диву даешься.

Тамерлан увлекся и продолжал свои словоизвержения. Мирза Искендер глубоко вздохнул и начал записывать: «При начале всякого дела я неизменно вверял себя воле Аллаха и не интересовался, соответствует ли данный момент началу задуманного мною дела. Однако звездочеты всякий раз обнаруживали, что любое свое дело я начинал именно в соответствии с благоприятным расположением звезд на небе. Кроме того, примечательно, что исход каждого задуманного мною дела бывал мне заранее известен, поскольку сны безошибочно предрекали мне грядущее».

– Я гляжу, ты уже начал писать? – прервался эмир. – Прочти-ка, что у тебя там получилось?

Мирза послушно исполнил приказ и медленно прочел написанное.

– Очень неплохо, – похвалил Тамерлан.

– Четыре раза встречается слово «дело», – почесал затылок тупым концом каляма Искендер. – Когда буду переписывать начисто, исправлю.

– А я и не заметил, – сказал Тамерлан. – Ты это, внимательнее записывай, да покрасивее! Но вообще-то как пишешь ты, мне нравится больше, чем все эти непролазные и велеречивые красивости Гайасаддина[8]. Иногда мне кажется, что этот Гайасаддин – попросту дурак, хотя я и благосклонен к нему за то, что он придумал для меня титул «прибежище вселенной».

– Гайасаддин Али – великий сочинитель, – вежливо отозвался об авторе индийского дневника мирза Искендер. – Мало кто сравнится с ним в красочности описаний, и да хранит его Аллах! Но, признаться честно, меня воротит, когда я читаю у него фразы типа: «Он препоясался мечом негодования и, вскочив на коня гнева, воспылал пламенем возмездия, а потом поехал по тропе казни и стал насыщать муравья своей сабли зернами сердец неверных, обогащая острие меча жемчужной стали жемчугом душ врагов своих».

– Пфу-у-у-у! – искривив лицо, выдохнул Тамерлан, изображая отвращение. – Неужто у него есть такие фразы?

– А разве вы не зачитывались его сочинением о походе в Индию?

– Признаться честно, я засыпал на каждой второй странице и только из боязни показаться неотесанным солдафоном расхваливал эту слюнявую ерунду.

– Конечно, – вздохнул мирза, – сейчас в моде велеречивости, но я глубоко убежден, что если ты описываешь дела военные, то от твоих страниц должно пахнуть кровью, дымом и конским потом, а не розами и лилиями. Терпеть не могу, когда вместо того, чтобы просто написать: «Наступило утро», изгаляются: «Греколикий багатур по имени День набросился на темнокожую красавицу индианку Ночь, и она бежала от него в негодовании и испуге».

– Это тоже из Гайасаддина?

– Это его стиль.

– Вот поэтому-то я и хочу, чтобы книгу о Тамерлане написал именно ты. Ты пишешь все по делу, без приукрас.

– Разве то, что мы писали все это время, не складывается в книгу о Тамерлане?

– Не совсем. Я хочу, чтобы с моих слов ты написал настоящую «Тамерлан-намэ» – великую книгу о том, кого почтенный шейх Заин ад-Дин Абу-Бекр Тайабади назвал «наибом»[9]. Вся моя жизнь должна предстать как на ладони, и я хочу успеть прочесть «Тамерлан-намэ» до того, как гурии позовут меня к себе в мой небесный гарем. Я надеюсь на тебя, Искендер. Недаром некоторые уже прозвали тебя моей правой рукой.

– С чего же мы начнем нашу книгу?

– С самого начала, с моего детства или даже с того, как я появился на свет с полными пригоршнями крови, подобно Чингисхану. А может быть, еще раньше, с моего отца или с предсказания моей бабки Фатуяа…

Вдруг эмир вновь, как во сне, почувствовал, что у него перехватывает дыхание. Голоса!.. Голос, который спрашивал: «Искренне, искренне ответь мне: правда ли, что ты меня не боишься?» Этот голос принадлежал его бабке Фатуяа, давным-давно покоящейся в могиле на кладбище в Сябзе. Она умерла, когда ему было лет двадцать и он еще не был калекой, но ее голос, хриплый и низкий, невозможно перепутать ни с чьим другим, и Тамерлан помнил его, несмотря на то что после смерти бабки прошло уже полвека.

Бабушка Фатуяа предсказала ему великое будущее, но не любила его. Говорили, будто она ведьма и знается с самим Иблисом[10]. Но почему именно ее голос спрашивал Тамерлана во сне? И почему великий эмир должен бояться тени своей давно покойной бабушки Фатуяа?

Пальцами левой руки он провел себе по лбу и по переносице, как делал всегда, если хотел избавиться от ненужных мыслей или дурных предчувствий.

– Пожалуй, нам следовало бы начать с разных пророчеств, вещих снов и знамений, оповещавших мир о рождении великого завоевателя вселенной. Чудеса и знамения не покидали меня в течение всей моей жизни, и о каждом из них я буду вспоминать, а ты опишешь их от моего имени.

– Слушаюсь и повинуюсь, великий хазрет!

– Отец мой, эмир Тарагай, говорил мне о том, что за несколько дней до моего появления на свет ему приснился сон. И вот видит он во сне, как два рогатых джинна, один белый, другой черный, вручили ему меч. Вот он взял этот меч и видит, как лезвие его вспыхнуло красным светом, красные пары́ поднялись в небо, от них получилась огромная черно-красная туча, ударил гром, и кровавый дождь залил всю землю. Удивительно то, что в ту же ночь точно такой же сон приснился и моей бабке Фатуяа. Проснувшись утром, отец направился к бабке, а бабка к отцу, они встретились на улице и тотчас рассказали друг другу об увиденном. Бабка имела дар отгадывания снов и так растолковала удивительное сновидение: сын Тарагая силой своего оружия завоюет весь мир, все народы станут ему подвластны, и многие погибнут от его меча, а когда он умрет, его потомки перережут друг друга… Постой-постой, не пиши этого. Как раз наоборот, лучше будет, если мы напишем неправду – потомки его воспримут его славу и власть и долго будут управлять миром. Я, конечно, понимаю, что они непременно перережут друг друга, но если об этом еще и написать, то… Короче, зачеркни про то, что перережут, и напиши, как я сказал во второй раз. И про кровавый дождь тоже не надо. Пусть будет просто дождь. Да, и рогатых джиннов убери. Напиши так: просто кто-то, мол, вручил ему этот меч и его блеском озарился мир, а потом поднялись пары́, превратились в капли и в виде дождя упали на землю.

– Так действительно будет лаконичнее и проще, – согласился мирза Искендер, жалея о том, что приходится вычеркивать такие красноречивые откровения кровавого владыки. – Простота всегда впечатляет больше, поскольку она дает пищу для воображения и домысливания. Пусть каждый по-своему представляет себе этот меч и этот дождь.

– Знаешь что, и про бабушку тоже убери. Пусть будет так, будто сон приснился только моему отцу.

– Мне кажется, что это уже лишнее сокращение. Впрочем, как вам будет угодно.

– Да, мне угодно убрать бабушку, – сердито проскрипел Тамерлан. – Мы найдем для нее страницы в другом месте «Тамерлан-намэ».

Мирза Искендер пожал плечами и стал исправлять текст. Он недоумевал, почему эмир вдруг решил избавиться от такой красочной детали повествования. Ведь это так впечатляюще, что одинаковый сон приснился и отцу и бабке одновременно.

А Тамерлан, в свою очередь, тоже не мог бы объяснить точно, почему он решил внести это исправление. Подспудно он понимал, что бабушке Фатуяа нужно дать затравку и написать о ней только тогда, когда вся книга будет готова. Иначе… А что иначе? Этот подозрительный вопрос не имел пока ответа в душе эмира.

Покуда, скрипя калямом, мирза Искендер исправлял текст, дверь тихонько отворилась и в комнату вошел векиль[11] Ибрахим. Его появление могло означать только одно – пришла пора готовиться к субху[12].

– Мир тебе, о владыка вселенной и прибежище мусульман, – произнес вошедший вельможа. – Заря уже готова коснуться своими пальцами края твоих владений, и день Муштари[13] стучится во врата Самарканда.

В комнату вслед за векилем стали вносить тазы, кумганы и чаши для омовений. Слуги принялись бережно раздевать эмира. Появились новые белоснежные одежды, пахнущие благовониями. Векиль Ибрахим лично собрал всю вчерашнюю одежду эмира и понес ее на улицу. Он никак не мог отказать себе в этом ежеутреннем развлечении. Когда, покорив Индию, Тамерлан возвратился в Самарканд, он принялся совершать дела, угодные Аллаху, тем самым желая искупить бесчисленное количество грехов своих. И среди множества повелений, отданных ради этой цели, было и такое: каждое утро собирать всю вчерашнюю одежду эмира и, прежде чем начнется субх, раздавать ее нищим. И каждое утро, задолго до того, как запоет муэдзин, у одного из балконов дворца Тамерлана собиралась толпа нищих. Они старательно мутузили друг друга, стремясь пробраться поближе, но когда наконец векиль появлялся и начинал разбрасывать вчерашние одежды эмира, тут уж начиналась настоящая битва, и было даже немало любителей этого зрелища, которые, пренебрегая либо намазом, либо сладким утренним сном, приходили поглазеть на драку нищих.

В это утро побоище не разочаровало векиля Ибрахима – выбитые зубы, исцарапанные лица, кровь, ругань, торжество победителей, все это было, и векиль настолько увлекся наблюдением за очередной утренней дракой самаркандских оборванцев, что едва не забыл о том, что ему положено присутствовать при утреннем намазе своего государя. Он со всех ног устремился назад, туда, где Тамерлан, уже облаченный в новые одежды, чистый и торжественный, готов был обратиться к Аллаху. Грузный векиль запыхался, но успел все-таки вбежать в комнату эмира в тот самый миг, когда город огласили громкие и красивые звуки азана[14]. Переступив порог, Ибрахим рухнул на колени.

Глава 3. Посольство короля Энрике

В этот четверг 28 августа 1404 года по дороге из Герата в Самарканд двигалась странная процессия. Большую повозку, груженную разнообразными тюками и ящиками, сопровождали полтора десятка всадников, одетых столь причудливо, что жители местных селений оглядывались и подолгу взирали им вслед, смеясь и покачивая головами. Больше всего их, конечно, веселило то, что на чужеземцах были короткие жакеты с пышными накладными плечами, чулки-штаны шоссы, плотно облегающие ляжки, колени и икры, а на ногах – короткие башмаки с длинными-предлинными носами.

А между тем эти люди, столь причудливо смотрящиеся среди пейзажей Кашкадарьинской долины, проделали очень неблизкий путь из Кадиса через все Средиземное море, а затем через все земли, завоеванные великим Тамерланом от Сирии до Мавераннахра, минуя Мосул, Багдад, Исфахан, Герат, и теперь, приближаясь постепенно к столице империи Тамерлана, были уже недалеки от конечной цели своего путешествия.

Впереди всех ехал на караковом жеребце личный гвардеец короля Кастилии и Леона, могучий рыцарь Гомес де Саласар, за ним – два его оруженосца, далее на сильной гнедой кобыле скакал глава королевского испанского посольства, магистр богословия Альфонсо Паэса де Санта-Мария, подле него, стараясь не отставать, дабы не прерывалась беседа, двигался на вороном коне третий посланник, писатель Руи Гонсалес де Клавихо, имеющий задание короля как можно подробнее описать путешествие и все те земли и чудеса, которые посчастливится увидеть воочию или о коих доведется услышать. За ними колесила повозка с подарками от короля Энрике эмиру Тамерлану, окруженная скачущими охранниками и слугами посольства. Дон Альфонсо и дон Гонсалес, еще недавно весьма оживленно обсуждавшие шансы Флоренции в борьбе против Пизы, уже незаметно перешли к критическому разбору одной из новелл Хуана Мануэля[15]. Дон Гонсалес, с утра проявлявший некоторую рассеянность, вдруг отвлекся от темы разговора и промолвил:

– Какая прекрасная равнина! Должно быть, весной здесь просто рай.

Дон Альфонсо, вынужденный прервать на полуслове свои рассуждения об особенностях стиля Хуана Мануэля, несколько обиделся, но, будучи человеком необыкновенно деликатным и обходительным, внимательно огляделся по сторонам и заметил:

– А вы только посмотрите, какие тут дыни, да как много!

Стоило ему это произнести, как с повозки старого крестьянина, выруливающего на дорогу со своего поля, скатилось несколько дынь, которые, шлепнувшись оземь, смачно раскололись. Крестьянин, конечно, пожадничал и чересчур перегрузил свою повозку, но весь свой гнев он вылил в проклятьях вслед шайке джиннов, якобы напугавших его осла своими шайтанскими одеяниями.

Посольская процессия наконец приблизилась к высокому валу и рву, окружающим город Кеш. Через ров был перекинут подъемный мост, а сквозь вал прорыта арка, над которой нависали подъемные ворота. Здесь послов короля Энрике встречал Мухаммед Аль-Кааги, сопровождавший испанцев от самой Кастилии и лишь в Герате уехавший вперед для того, чтобы подготовить достойный прием гостям в Мавераннахре. Два года назад король Энрике уже посылал двух своих дипломатов, Пайо де Сото Майора и Эрнана Санчеса де Паласуэлоса, разузнать все о могуществе турецкого султана Баязета Молниеносца и чагатайского эмира Тамерлана Железного Хромца. Добравшись тогда до Анкары, первые послы стали свидетелями великого сражения между Баязетом и Тамерланом, в котором эмир полностью разгромил султана и даже взял его в плен. С любезностью встретив испанцев, Тамерлан снарядил собственное посольство в Кастилию, которое и возглавил Мухаммед Аль-Кааги, человек ученый и знающий языки. В сопровождении Пайо де Сото Майора и Эрнана Санчеса де Паласуэлоса он прибыл в Испанию и привез королю Энрике множество драгоценных подарков, в числе которых были и изысканные восточные красавицы для гарема сеньора Кастилии и Леона. Правда, король Энрике, будучи государем христианским, гарема не имел, но в личном послании, которое ему адресовал Тамерлан, настоятельно рекомендовалось завести гарем, ибо это учреждение весьма полезно для здоровья. Дон Энрике обещал обдумать советы могущественного завоевателя Востока, всячески обласкал Мухаммеда Аль-Кааги и, продержав его некоторое время при своем дворе, отправил с ним второе посольство.

– Рад приветствовать благородных донов в родном городе великого эмира Тамерлана, – произнес Мухаммед Аль-Кааги на чистейшем наречии испанских франков, встречая послов короля Энрике. Дон Альфонсо и дон Гонсалес расплылись в ласковых улыбках – присутствие доброго Мухаммеда, с которым они успели подружиться за время путешествия, было какой-никакой гарантией того, что к ним здесь будут относиться доброжелательно.

Был полдень, жара стояла невероятная, испанцы истекали потом и мечтали о прохладе, но не могли отказать себе в удовольствии тотчас же по прибытии рассмотреть свежеотстроенные красоты города Кеша. Мухаммед принялся показывать им новые дома и мечети, возведенные благодаря непомерной помощи Тамерлана городу, где прошла его юность. Огромная мечеть вставала над усыпальницей отца Тамерлана, эмира Тарагая, но строительство ее еще не закончилось и вся она была в лесах. Рядом с нею стоял сказочно красивый мавзолей, облицованный узорами из светло-серых, синих и небесно-голубых изразцов. В нем покоились останки Тамерланова сына, первенца и любимца Джехангира, умершего не так давно и до сих пор горестно оплакиваемого отцом.

– Доблестный Афзун Мазид, с которым мы делили трапезу в сенате, сообщил нам, что будто бы так и не переписано завещание, по которому покойнику Джехангиру до сих пор положено владеть двенадцатью тысячами всадников и доходами с целой области. Это действительно так? – поинтересовался дон Альфонсо.

– Да, это правда, – кивнул Мухаммед. – Мне сказали, что часть войска до сих пор с трепетом ожидает какой-нибудь причуды со стороны эмира. Например, что он отдаст приказ перерезать их и обложить ими со всех сторон мавзолей сына. Таково его горе! Но я все же думаю, до такого не дойдет. Сеньоры, прошу вас покинуть седло и отправиться в мечеть Хазрет-Имам, где для вас приготовлено пиршество.

Мечеть Хазрет-Имам примыкала к мавзолею Джехангира. Выяснилось, что это не случайно: здесь, внутри мечети, находилась усыпальница самого Тамерлана, которую он приготовил для себя, чтобы после смерти упокоиться рядом с любимым сыном.

В мечети царила прохлада, и, расположившись вокруг щедро украшенного узорами и богато уставленного яствами дастархана, гости с наслаждением чувствовали, как пот на них высыхает и одновременно истаивает усталость. Пустившись в путь сегодня на рассвете и проскакав шесть часов до приезда в Кеш, путники успели проголодаться и с огромным удовольствием накинулись на жареную баранину, телятину, запеченных фазанов и плов. Особенно хороши были бараньи кишки, фаршированные курдючным салом, бараниной, селезенкой, рисом и луком. Разные люди подходили и присаживались к дастархану. Мухаммед представлял их послам, и те вежливо здоровались. Подали печеную конину. Дону Гонсалесу она нравилась, дон Альфонсо ел из вежливости, а дон Гомес отказался и спросил вина. Мухаммед пояснил, что они все же находятся в мечети, где ни при каких обстоятельствах нельзя пить вино.

– Хотя я понимаю – обилие еды подразумевает, что надо время от времени споласкивать горло добрым вином, – улыбнулся добрый мусульманин. – Но могу предложить только фрукты, гранатовый сок, нехмельной айран и кумыс – в этом кувшине с сахаром, в этом – без.

Все отпробовали предложенных напитков, и дон Гонсалес чрезвычайно расхвалил кумыс с сахаром, попросив налить ему еще одну полную пиалу. Некий почтенный старец, представленный как улем[16] Расул ибн-Дауц, вдруг засмеялся и залопотал что-то очень быстро.

– О чем он говорит и чему смеется? – спросил дон Альфонсо.

– Он говорит, что слышал, будто в стране франков вина пьют даже больше, чем в Самарканде на царским пирах, – пояснил Мухаммед. – Ему смешно – он не может себе представить, как можно пить еще больше.

– Разве при дворе Тамерлана много употребляют хмельных напитков? – удивился дон Альфонсо.

– Это вам еще предстоит самим определить – много или мало, – улыбнулся Мухаммед.

Старый улем вдруг перестал улыбаться, и сделалось ясно, что смеялся он доселе горьким смехом, ибо он вдруг схватился за голову и стал страдальчески причитать что-то, раскачиваясь из стороны в сторону.

– О чем он теперь горюет? – спросил дон Гонсалес.

Мухаммед ответил не сразу. Наконец он тяжко вздохнул, отложил в сторону сочный персик, который только начал чистить, и сказал следующее:

– Старцы и ученые люди Кеша пребывают в страшной обеспокоенности за судьбу страны и монарха. Многим людям стали сниться очень плохие сны, множество появилось знамений, предвещающих недоброе. Недавно в Кеше родился совершенно седой мальчик, он умер на другой день после рождения, а у его отца на левом глазу бельмо.

– И что же это значит? – поинтересовался дон Гомес.

– Возможно, и ничего, – пожал плечами Мухаммед Аль-Кааги, – но да будет вам известно, что отец Тамерлана, Тарагай, тоже был бельмастый, а великий эмир и прибежище мусульман появился на свет седым, как старик.

Улем Расул ибн-Дауд снова заговорил, прямо обращаясь к послам короля Энрике, а Мухаммед добросовестно переводил его слова. Вот что сказал старый толкователь Корана:

– Мне уже девяносто пять лет. Когда родился могущественный Тамерлан, я был юношей и жил в Сябзе, это был пригород Кеша, а теперь он уже часть города и обнесен общим рвом. Там он и родился, наш Тамерлан. И много было страшных знамений, и все видели плохие сны. Ханом Чагатайской Орды[17] был Казган Джутай-хан[18], и вот ему приснился страшный сон, и послал он за прорицателем, чтобы узнать свою судьбу. Прорицатель сказал: «В пригороде Хеша живет Тарагай из старинного рода Барлас. У этого Тарагая скоро родится сын, от которого ты примешь смерть свою. А узнать этого Тарагая просто – у него бельмо на левом глазу и большая родинка на левой лопатке величиной с белый дирхем. А жену Тарагая зовут Текина-хатун». Обрадовавшись, что он может отвратить нависшую опасность, а того не понимая, что от воли Аллаха не уйти никуда, Казган Джутай-хан отправил своих нойонов в Сябз, и те привезли к нему Тарагая и жену его Текину-хатун, готовую уже вот-вот родить ребенка. И стал Казган Джутай-хан советоваться, как лучше поступить, и советники сказали: «Лучше всего удавить ребенка в чреве матери». Послушавшись их, хан велел своим нойонам давить живот Текины-хатун коленями, и они стали давить, покуда жена Тарагая не упала замертво. Видя, как Тарагай плачет, хан сжалился над ним и разрешил взять мертвую Текину-хатун, дабы похоронить как положено по закону шариата[19]. Взял Тарагай свою мертвую жену и повез ее в родной Сябз, а когда привез домой, она вдруг вернулась к жизни и стала рожать. Так появился на свет наш Тамерлан, и все удивлялись, а за то, что он выжил после того, как его давили коленями нойоны Казган Джутай-хана, мальчика и назвали Тимуром, что значит – Железный.

Старик ненадолго умолк, затем довершил то, что желал поведать чужестранцам:

– Не так давно в Кеше произошло несчастье. Одна женщина, ожидавшая ребенка, почувствовала себя плохо, потеряла сознание и свалилась в городской ров. Извлекли ее оттуда уже мертвую, но когда принесли домой, обнаружили, что ребенок стремится появиться на свет. Повитухи спасли его, а отец решил тотчас же присвоить крепкому сыну имя Тимур. Но прошло некоторое время, ребенок стал хиреть, и теперь он при смерти. Если он умрет, то это будет еще одним дурным предзнаменованием.

– А кроме всего прочего, звезды предвещают великому эмиру, что, если у него остались невыполненные дела или неискупленные грехи, он должен поторопиться, – когда умолк улем Расул ибн-Дауд, добавил другой старец, которого Мухаммед Аль-Кааги представил испанцам как лучшего ханского звездочета.

– Простите, достопочтенный Муса аль-Хакк ибн-Хаким, – возразил ему другой астролог, сидящий здесь же за дастарханом и лакомящийся финиками, – но я берусь доказать вам противоположное. По моим наблюдениям, хотя опасность для жизни и здоровья великого прибежища вселенной достаточно велика, он и на сей раз справится со всеми недугами, а весною следующего года отправится на завоевание Китая, который будет повержен им с такою же славою, как Индия, Хорасан, Великая Татария, Рум[20] и прочие страны.

Между астрологами разгорелся спор, настолько оживленный, что Мухаммед устал переводить выдвигаемые то одним, то другим ученым мужем доводы, и он предложил завершить трапезу и отправиться в большой Тамерланов дворец, где для гостей были отведены помещения. Гости охотно согласились, тем более что приближалось время асра – послеполуденной молитвы, и в мечети Хазрет-Имам должно было начаться богослужение.

Дворец Ак-Сарай, построенный Тамерланом, поразил воображение послов своим великолепием и размерами. Недавно побеленный, он выглядел так, будто вырезан из снежной глыбы, а в высоту, должно быть, достигал восьмидесяти локтей[21], если не больше. Полюбовавшись его красотой, послы короля Энрике вошли внутрь и отправились отдыхать в отведенные для них покои.

Глава 4. Тайна мирзы Искендера

Покинув своих спутников, Мухаммед Аль-Кааги отправился из Кеша в Самарканд. Часа за полтора до вечерней молитвы, которая совершается на закате и называется у мусульман магрш, он добрался до Тахта-Карачи – одного из загородных дворцов эмира, окруженного таким гигантским садом, что даже ходил анекдот про лошадь, заблудившуюся в этом саду и найденную лишь спустя полгода, – она одичала, и пришлось заново ее объезжать.

Выяснилось, что дальше путь держать не нужно, поскольку великий Тамерлан недавно сам прибыл в Тахта-Карачи вместе со свитой. Аль-Кааги не составило большого труда добраться до самого хазрета, ведь при нем была пайцза, выданная ему Тамерланом, когда тот отправлял Мухаммеда к королю Энрике после битвы при Анкаре. Она представляла собой золотую пластинку с изображением льва, за спиной которого вставало солнце, а в ногах у него располагались три круга, два сверху, один снизу, символ могущества Тамерлана над тремя частями света: Междуречьем и Великой Арменией на западе, иранскими царствами на юге, Самаркандом и Дели на востоке. Такие пайцзы, подобно тому как некогда Чингисхан, Тамерлан выдавал только своим самым доверенным посланникам, коих отправлял в далекие земли с особыми миссиями.

Мухаммед застал великого эмира в просторном шатре, натянутом в глубине сада под тенью огромных ветвистых карагачей. Тамерлан играл в шахматы с послом от хана Золотой Орды Тохтамыша. Двое других послов татарского хана возлежали в сторонке, угощаясь вином, виноградом и дынями. Мирза Искендер развлекал их беседой. Несколько других приближенных эмира находились тут же в шатре.

Обрадовавшись появлению Мухаммеда, эмир предложил ему отведать вина и фруктов, покуда он доиграет партию.

– Так и быть, – сказал он, – постараюсь поставить мат побыстрее, хотя у меня тут была одна задумка, довольно необычная.

– Мне кажется, дело движется к ничьей, – пробормотал посол Тохтамыша.

– Это только кажется, – ухмыльнулся Тамерлан. – Гляди, достопочтеннейший Котлар-Барка, ты думаешь, я сейчас сделаю ход ладьей, а я возьми да и шагни конем – вот так!

– И что же дальше?

– Пораскинь мозгами.

Мухаммед подсел к небольшому дастархану, где сидели Искендер и двое других послов Тохтамыша, вежливо поздоровался со всеми и сказал мирзе Искендеру:

– Я привез тебе в подарок замечательные чернила от короля Энрике. Уверяют, что они лучше любых, какие можно купить от Китая до Сирии.

Глаза мирзы вспыхнули радостным пламенем:

– Много?

– Полную бутыль.

В этот миг один из послов Тохтамыша сильно поперхнулся – выпучив глаза, он как рыба раскрывал и закрывал рот, сопел, но никак не мог вдохнуть в себя воздух. Возникшая суета вокруг спасаемого от столь глупой смерти посла позволила Искендеру справиться с охватившим его сильным волнением, вызванным известием Мухаммеда. Ах, как долго он ждал его, не очень-то надеясь, что Аль-Кааги привезет то, о чем мечтал Искендер с некоторых пор!

– Живой? – поинтересовался Тамерлан судьбою поперхнувшегося гостя. – Хвала Аллаху! Должно быть, это было знамение того, что доблестному Котлар-Барке все же предстоит получить мат. Итак – мат!

– Я потрясен! – пробормотал посол. – Эмир столь искусен в шахматах, что мне будет весьма и весьма трудно обыграть его, хотя дома я считаюсь лучшим шахматистом.

– Видать, потому Тохтамыш и послал тебя, а не кого-то другого, – с довольно презрительной миной на лице проговорил Тамерлан. – Признайся, он предугадал, какое я поставлю условие?

– Возможно, что и так, – всплеснул руками Котлар-Барка, – но мне он на сей счет ничего не сказал.

– Хан Тохтамыш прислал посольство с просьбой оказать ему военную помощь в борьбе с Шадибеком. Хазрет же ответил условием: он готов защитить Тохтамыша от нового господина Сарай-Берке[22], если только уважаемый Котлар-Барка выиграет у него хотя бы одну партию в шахматы в течение семи дней.

Дав Мухаммеду эти разъяснения, Искендер обратился к Тамерлану с просьбой отпустить его на покой, ибо именно эти часы отводились ему для сна – Тамерлан был убежден, что умрет ночью, и требовал, чтобы мирза Искендер находился подле него в ночные часы и в случае чего смог в точности описать кончину великого завоевателя. Уходя, он вопросительно посмотрел на Мухаммеда. Тот сказал:

– Жаль, что ты не будешь присутствовать при моем рассказе о путешествии ко двору короля Энрике. Придется мне рассказать тебе о нем отдельно. Я распорядился, чтобы корзину с подарками, которые я привез тебе, отнесли в твой шатер.

– Благодарю, – коротко поклонился мирза, вышел вон и в крайнем неудовольствии, опасаясь, как бы кто-нибудь не сунул свой нос в привезенные для него подарки, поспешил в свой шатер, натянутый неподалеку от того, в котором происходила предыдущая сцена. Вбежав в него, он увидел корзину, стоящую на столе, и нетерпеливо принялся извлекать из нее содержимое. Там были два кастильских кинжала тонкой работы, несколько свитков прекрасных испанских пергаментов, на которых сразу хотелось написать что-нибудь великолепное, десяток книг, которые можно купить только в Испании да разве что еще в Магрибе[23], разные письменные принадлежности, а главное – бутыль с чернилами, довольно емкая, должно быть, с целый секстарий[24]. Именно ей и был так безумно рад секретарь и личный писатель эмира Тамерлана. Сердце его взволнованно заколотилось, он мысленно принялся успокаивать себя, что даже если кто и видел содержимое корзины, то едва ли нашел что-то подозрительное в этой бутыли темно-синего стекла. Подарок – мирзе, известно – чернила! Что же еще могут привезти из далеких краев писаке? Не яд же! Яду самого лучшего и в Самарканде хватает, хоть всех жителей отрави.

С открыванием заветного сосуда пришлось немного повозиться – стеклянная пробка, вставленная в горлышко, прикреплялась к ободку металлической застежкой, которую нетрудно было открыть, просто надо знать как. Наконец Искендер сообразил, и бутыль открылась. Он с трепетом макнул в чернила калям и, придвинув к себе лист бумаги, медленно начертал на нем имя своего государя: Тамерлан. Отложив калям в сторону, затаив дыхание, стал смотреть на надпись, обозначающую ненавистное имя. И вот чернила стали бледнеть, таять, исчезать… Исчезли! Надписи как не бывало.

Тамерлан, который только что существовал на чистом листе в виде начертанного имени, исчез, растворился, перестал существовать.

– Хвала Аллаху! – пробормотал Искендер, огляделся по сторонам, озорно усмехнулся. – Слава тебе, Господи! – произнес он вполголоса на своем родном языке и мысленно добавил: «Иисусе Христе!»

Затем он зажег лампу, взял лист бумаги, на котором только что исчезло начертанное имя, и стал водить тыльной стороной листа над пламенем. Сердце его отчаянно колотилось. Пламя трепетало, стремясь поцеловать, обжечь, подпалить бумагу. Буквы стали снова проступать, и вот уже вновь на листе бумаги возникло недавно ушедшее в небытие имя: Тамерлан.

Искендер положил лист на стол. Теперь надпись была совсем иного цвета, нежели вначале. Красно-коричневая, будто запекшаяся кровь.

Мирза вышел из своего шатра и, успокаиваясь, обошел вокруг него. Нукер-охранник, прогуливающийся по тропе неподалеку, вежливо поклонился секретарю великого Тамерлана, про которого говорили, что он заменяет эмиру неподвижную правую руку. Искендер улыбнулся и кивнул этому рыжебородому нукеру, увешанному оружием с головы до ног, будто есть кто-нибудь в мире, кто осмелится напасть на бессмертного Тамерлана или человека его окружения.

Солнце быстро опускалось к горизонту, и обширнейший сад постепенно пополнялся ожидающим благоуханием. Чувствуя, что внутреннее равновесие восстановилось, Искендер вернулся в свой шатер, сел за стол, разложил бумаги, перелил немного волшебных чернил в пустой пузырек, затем выпрямился, посидел несколько минут в молчаливом оцепенении, обмакнул перо в волшебные чернила и стал писать.

Глава 5. Искендер о Тамерлане. (Начало)

Месяца августа двадцать восьмого в канун великого праздника Усекновения честныя главы Пророка, Предтечи и Крестителя Господня Иоанна, в лето одна тысяча четырехсот четвертое от Рождества Христова, начинается повесть о богомерзком антихристе и лютом кровопроливце, хромом царе Тамерлане. Господи, благослови!

Рождение сего поганого царя Тамерлана было ужасное, дурных знамений и чудес многое множество происходило тогда по земле, так что даже родная бабка его, по имени Фату Яга[25], устрашилась, а была она знаменитой колдуньей в той земле Самаркандской. Она же и предсказала, что быть ему великим завоевателем мира и зловредным кровопийцею.

Родился же Тамерлан с полными кулаками крови, седой, аки старец; и повитух своих, принявших его на свет из утробы матери, кусал за пальцы, ибо уже имел зубы с рождения. И оттого все жители страны Самаркандской пришли в еще больший трепет и недоброе ожидание худых времен.

Родом он был из захудалого колена знаменитого рода Барласов, отец его – Тарагай, дед – Баргуль, прадед – Илынгыз, происходивший от Богад-багатура, тот же от Анджали-нойона, который рожден Суюнчой, а тому Суюнче отец был Ирдамча Барлас, от которого же и род происходит. Ирдамча Барлас был племянником Кабыль-хана, прадеда Чингисхана, и посему Тамерлан получается дальним родственником грозного монгола, но поскольку не из прямого Чингисова потомства, то не имел права носить ханское звание, а только звание эмира, то бишь князя.

Сказывают, будто тогдашний властитель страны Самаркандской имел предсказание, что родится у Тарагая Барласа его будущий убийца, и послал воинов своих, которые били мать Тамерлана по животу ногами, но младенец, однако, родился живой и здоровый, посему и прозвание получил Тимур, что значит – Железный. Потом только, когда Тимур охромел на одну ногу, его стали звать Тимур-Ленг, то бишь Железный Хромец, а греки и люди латинской веры переиначили имя Тимур-Ленг в Тамерлан. На Руси же его звали Темир Аксак, что то же самое, только по-татарски.

После рождения по обычаю мусульман, сходному с иудейским, Тамерлан получил обрезание крайней плоти, совершенное знаменитым шейхом Шемс ад-Дин Куларом Фахури. Сей шейх предсказал, что из ребенка вырастет человек злой и безжалостный, жадный до пролития крови человеческой, но много сделает пользы для веры Магомета, и посему шейх младенца благословил, ибо по их понятиям можно убивать и резать людей без счету, лишь бы во славу бога Аллаха и на благо верящих в него. Тут великая разница между заповедями Господа Иисуса Христа и их пророка Магомета.

Тот год, когда родился Тамерлан, в Чагатайском улусе, где находится и страна Самаркандская, поднялась великая смута. Монгол Дженкши поднял мятеж против мусульманской веры и многих магометан лишил жизни, а сам Чагатайский улус, то бишь княжество, разделил на Монголистан и Мавераннахр. Так же потом и сам Тамерлан делил обычаи жизни своей на монгольские и на магометанские. И когда надо было, поступал по законам Чингисовым, в других же случаях выгоды – по законам Магомета.

Мать Тамерлана не могла кормить его грудью, ибо долго лежала в болезни после того, как он появился на свет, но у Тарагая была вторая жена, Кадак-хатун, ибо по обычаям басурманским принято иметь много жен. Однако и она не могла выкормить младенца, ведь он родился с зубами и грыз ими сосцы. Только старая слепая волчица, прирученная Тарагаем, сумела вскормить новорожденного, и, вскормленный волчьим молоком, сызмальства заимел он нрав волчий, алчный до зверств и кровавых игрищ.

От того же, что так долго питался он молоком волчицы, Тамерлан до трех лет ходил на четвереньках и не говорил, а только рычал. Впрочем, так говорит предание, возможно, далекое от истины. Точно же известно, что, едва научившись ходить, он затевал со сверстниками своими злые драки, а едва овладев человеческой речью, быстро усвоил, как отдавать приказы и подчинять себе при помощи слова равных по возрасту. Уже в шесть лет имел он подле себя с десяток таких же отроков и даже постарше, которые слушались его, ходили с ним повсюду и вместе с ним воровали у местных жителей еду и дорогие вещи. Седые власы Тамерлана, полученные им при рождении, повылезли прочь, а вместо них выросли густые черные пряди, и Тамерлан стал делать из них косицу, воображая о себе, будто он Чингисхан. И эту косицу носил он всю жизнь до самой глубокой старости, когда вдруг решил явить собою пример истинного поклонника веры Магомета и обрил голову.

Видя в Тамерлане такое усердие к разбоям и войне, Тарагай, отец его, задумался и отдал сына в строгое ученье, где его заставили овладеть чагатайской грамотой, она же сродни персидской или таджикской и очень похожа на арабское письмо, изобретенное еще в стародавние времена. Поначалу ученье не давалось Тамерлану, но, увидев, что и здесь можно и лестно оказаться первым, вскоре стал первенствовать над другими учениками в знании Алькорана, умении писать, владении семикратными и десятикратными числами, цифровой науке и в знании истории прошлых лет. Даже ученые улемы признали его лучшим учеником и выделили среди всех остальных. Но все свои знания сей изверг рода человеческого копил и собирал для одной лишь цели – дабы как можно искуснее и ловчее потом обманывать, грабить, убивать, присваивать чужие земли и подчинять себе завоеванные народы.

По достижении четырнадцати лет Тамерлан выглядел уже аки взрослый муж. Вскоре, оставив учебу, он увлекся охотой, а также, собрав вокруг себя шайку разбойников, начал потихоньку грабить окрестных жителей, разбоем же и кормился. Тогда же Тамерлан приобрел себе два мерзких обычая. Видя полюбившуюся ему девицу или даже чужую жену, он находил способ подстеречь ее и силой принудить к совокуплению. Второй обычай, в сто крат более гнусный, нежели первый, был тот самый, за который Всевышний Бог в древние времена наказал беззаконных жителей града Содомского. И все сие до поры сходило Тамерлану, и Божья кара не обрушивалась на его голову, ибо разбойником и насильником Господь вознамерился наказать человечество, погрязшее в грехе и разврате.

Глава 6. Томление

Написав последнее слово, мирза отложил перо, глубоко-глубоко вдохнул, набрав полные легкие сладкого вечернего воздуха, и до хруста потянулся, любуясь тем, как только что написанные им слова медленно, одно за другим, исчезают. Прежде чем растворилось последнее слово, он обмакнул перо в обычные чернила и успел поставить после слова точку, чтобы знать, где начинать в следующий раз. Наконец исчезли и последние буквы нездешнего языка, на котором Искендер писал свою тайную повесть о Тамерлане. Этим языком с грехом пополам в Самарканде владели лишь еще два мирзы, но зато многие рабы в Мавераннахре и других обширных владениях потомков Чингисхана знали его в совершенстве, ибо с рождения были обучены ему в той земле, откуда их вывезли завоеватели.

Уложив начатую рукопись на дно ларца, Искендер завалил ее другими бумагами, затем он перелил волшебные чернила в заранее приготовленный для них серебряный кувшин, горлышко которого закрывалось откидной крышкой, а на крышку привешивался замочек, так что содержимым кувшина мог воспользоваться лишь тот, у кого есть ключик. Красивую бутыль темно-синего стекла, привезенную Мухаммедом Аль-Кааги, Искендер наполнил великолепными китайскими чернилами, которые всем были хороши, но не растворялись после того, как ими что-нибудь напишешь.

Настроение у Искендера было отменное. Начало положено. В какие-нибудь полтора-два месяца он напишет свою повесть о царе-злодее и останется только как-то переправить ее в нужные руки. А уж тогда можно будет подумать и о том, как самому сбежать из Мавераннахра вместе с женой и сыном.

Искендер еще раз потянулся, сладостно думая о своей жене, красавице Истадой, три месяца назад родившей ему славного малыша. Хорошо бы сейчас очутиться в ее объятиях, вдохнуть запах ее волос, кожи, захмелеть от поцелуев… Но Истадой осталась в Самарканде, а Искендеру следовало поспешить к тому, о юных годах которого он только что писал. С тех пор как он покинул его, прошло более трех часов, миновало время вечернего намаза, и уже близилась иша – ночная молитва, совершаемая после того, как исчезнет на горизонте красная полоска погаснувшей зари.

Подойдя к шатру Тамерлана, мирза застал выходящую из него кичик-ханым[26] Тукель, молодую дочь монгольского хана Хизр-Ходжи, вступившую в гарем великого завоевателя несколько лет тому назад. За эти годы ей так и не удалось воскресить угасшее мужское естество Тамерлана, но она продолжала ему нравиться, и время от времени он зазывал ее к себе, чтобы попробовать еще раз.

На Тукель было красное шелковое платье с золотыми кружевами, которое оставляло открытыми роскошные плечи и гладкие руки царицы, в локтях и запястьях перехваченные великолепными браслетами. Глаза Тукель игриво сверкали, ярче, нежели жемчуга, осыпающие ее островерхую шапку. Кичик-ханым со смехом сообщила что-то одному из своих слуг-евнухов, и тут только, увидев приближающегося мирзу, удосужилась набросить на лицо легкую накидку.

Нетрудно было догадаться, о чем она с таким смехом поведала евнуху.

Войдя в шатер, Искендер нашел своего господина в полном расстройстве чувств. Лежа на мягком ложе из нескольких ширазских и исфаханских ковров, Тамерлан уныло глядел в свод шатра, и лицо его походило на безжизненную маску злого демона. Несколько слуг суетилось, раскладывая на столике перед эмиром свежие фрукты, другие, увидев Искендера, бросились готовить для него рабочее место. Наконец и Тамерлан заметил мирзу, нахмурился и промолвил, будто оправдываясь за свой горестный вид:

– Сообщают, что Каладай при смерти. А ведь он всего лишь на год старше меня. Когда-то он спас меня от смерти, а потом подружил с Хуссейном. Если бы не Каладай, мои нынешние владения были бы немного меньше.

– Осмелюсь высказать свое твердое убеждение, что судьбой моего хазрета распоряжался Аллах, а не случайные люди, как Каладай. Если бы не он, кто-то другой был бы послан Всевышним для того, чтобы выстелить путь джехангира[27], – проговорил мирза.

– Ты, как всегда, прав, мой Искендер, – прокряхтел Тамерлан. – Но мне жаль Каладая. Если он помрет, то не узнает, что я завоевал Китай.

– На тот свет новости приходят даже быстрее, нежели из Самарканда в Толедо, – вновь возразил Искендер учтивым тоном. – Жалеть Каладая можно было бы лишь в том случае, если бы он вовсе не появлялся на нашей земле, нигде и никогда.

– А после Китая я двину свои войска дальше, найду земли Дясуджу и Маджуджу[28] и тоже завоюю их, – ни с того ни с сего пробормотал Тамерлан таким голосом, будто бредил.

– И тогда наступит Судный день, – вздохнул Искендер.

– Да? Разве? – Две черные монгольские кисточки бровей удивленно взметнулись. – Почему?

– Так говорит Коран.

– В Коране сказано, что я завоюю Джуджу и Маджуджу?

– Не совсем так… Там говорится, что перед Судным днем народы Джуджу и Маджуджу прорвутся сквозь возведенную для них стену и устремятся на битву с остальными народами.

– Я выиграю и эту битву, – с уверенностью произнес эмир и пощелкал пальцами левой, живой, руки. – Мне как-то тягостно сегодня. На память приходят события юных лет. Иногда мне настолько живо вспоминаются юношеские забавы, что кажется, будто вот-вот – и правая рука моя взовьется вверх, сжимая саблю, а правая нога зашевелится и сама встанет в стремя… Я вижу лица тех моих друзей. Они давно уж в раю, а я вижу их так, будто мы расстались сегодня утром.

– Если это действительно так, – сказал Искендер, – то нам самое время продолжить свои записи. В прошлый раз мы остановились на вещем сне Тарагая.

– Прочти мне, что там получилось?

Искендер медленно прочитал вслух предыдущую запись.

– Хорошо, – сказал Тамерлан, теребя свою жидкую бородку, – что же было дальше?

– Дальше вы родились, о великий хазрет, – напомнил Тамерлану его секретарь. – Как мы опишем это?

– Никак.

– Никак?

– Я не помню момента своего рождения, хотя, конечно, было бы неплохо, если б я его помнил. Но сколько я ни напрягаю память, сколько ни пробую разные средства, обостряющие воспоминания, я не могу никак пробраться дальше таблички.

– Таблички?

– Именно. Мне кажется, первое, что я помню в своей жизни, – глиняная табличка для изучения слогов. Она казалась мне таинственной и неразрешимой вещью, а когда слоги стали оживать и я научился складывать их в слова, это показалось мне подлинным чудом. Скажи, мирза, ведь это чудо, что можно накалякать нечто на бумаге, а под этими каляками будет скрываться битва, или величественное строение, или портрет человека?

– Вы правы, хазрет, – кивнул Искендер, – это чудо. Настоящее земное чудо.

Слова Тамерлана вдруг растрогали Искендера. Ему тоже ярко и живо вспомнилась табличка, только деревянная, и в ней – вырезанные буквы. Запах свежей древесины, запах осенней листвы воскресли в его воображении, и сердце наполнилось тоской по тому далекому дню, по родной сторонке, по отцу и матери, наполнилось и полетело туда, далеко, в тот далекий край, в тот далекий день, в тот далекий год…

– Сколько вам тогда было, хазрет?

– Семь лет. Да, я помню, как отец говорил мне, что с семи лет я стал грамотным человеком. Значит, мне в том первом моем детском воспоминании семь лет. Говорят, что до этого я был весьма резвым мальчишкой и дрался со всеми кто ни попадя, но, должно быть, мозг мой дремал, покуда я не начал изучать грамоту. Знаешь что, напиши коротко: «Когда мне исполнилось семь лет, меня отдали в ученье, дали табличку слогов, и я быстро выучился читать. Радовался этому, как последний болван».

– Я напишу просто: «Радовался своим успехам».

– Разумеется, болвана не надо. К девяти годам я уже знал, как пять раз на дню совершать намаз, как угодить учителям, как правильно отвечать на вопросы, а если не знаешь ответа, как сделать вид, будто знаешь. Вскоре учителя стали называть меня лучшим из учеников. Еще мне нравилось, когда устраивались всякие сборища, я не пропускал ни одного и всюду старался присесть поближе к улемам и изобразить почтение к ним. На самом деле я изучал их жесты, усваивал, как выглядеть важным, чтобы заставить других с почтением относиться к любым твоим словам, даже если ты произносишь заведомую чушь. Поэтому среди своих сверстников я очень быстро стал вожаком. Не потому, что я был умнее или сильнее их. Я был хитрее, быстро уразумев, что не сила, не ум, не талант дают человеку власть над другими людьми, а нечто скрытое от понимания, но доступное мне как человеку необыкновенному. Этого не пиши. Напиши просто, что я сильно уважал старших и потому добился уважения среди своих одногодков.

Тамерлан умолк, предоставляя мирзе возможность спокойно все записать. В памяти великого завоевателя воскресло чувство жгучего страха, которое он испытывал в детстве, когда кто-то из мальчишек на его глазах дрался. Сам он всегда избегал драк, панически боясь боли, задыхаясь от тошноты при виде крови и увечий. Безобидные щипки и щелчки доводили его до безумия, а что уж говорить о настоящих потасовках. Только страх перед наказаниями заставил его хорошо учиться и сделаться одним из лучших учеников в школе. Сейчас, вспоминая это, Тамерлан чувствовал, как мурашки ужаса ползут по его спине, – неужели он, который за свою жизнь пролил реки крови, озера крови, моря крови, в детстве так боялся красной жидкости, бегущей из расквашенного носа или разбитой губы, что нередко орошал свои колени горячей струйкой при виде нешуточной драки!

Тамерлан тяжело вздохнул и провел пальцами по лбу и переносице, отгоняя постыдное воспоминание, затем продолжил:

– Как всякий ребенок, я любил игры и забавы, но моей любимой игрой всегда была война. Научившись подражать старшим, я сам сделался как бы старшим среди своих сверстников. Я делил кешских мальчишек на две армии и сталкивал их друг с другом, руководя и теми и другими, а себя при этом провозглашал не кем-нибудь, а конечно же эмиром, кем впоследствии и стал по-настоящему. И все потому, что я был хитрее этих дурачков. Людишки любят приносить себя в жертву, и с моей стороны грех было не стать тем идолом, которому жертвы приносятся. Уже с двенадцати лет я стал стыдиться детских игр и старался проводить время среди юношей, у которых не игрушечные, а настоящие забавы на уме.

Эмир снова умолк, поскольку еще одна волна постыдных воспоминаний захлестнула его. Он вспомнил, как стал дружить с более старшими мальчиками, вступившими в пору созревания, и как они использовали его…

Снова пальцы левой руки пробежали по лбу и переносице.

– Мне кажется, Искендер, подходит время ночного намаза и нам пора прерваться. Здесь напиши что-нибудь о моих ранних добродетелях. Напиши, что я всегда помогал нищим, отдавал им одежду, которую надевал хоть однажды, что каждый день я дарил им барана, тушу которого разрезали на семь частей и давали по куску всем особо нуждающимся. И еще, что всех своих друзей детства я возвеличил, когда сам достиг могущества и величия.

Совершая намаз вместе с Тамерланом, мирза быстро заметил, что эмир рассеян и думает не об Аллахе. Ему хорошо знакомо было это состояние Тамерлана, когда он возвращается из напускного и самому себе внушенного мусульманства в грубое степное язычество, когда он оборачивается из того, кем хочет казаться, в того, кто он есть на самом деле. Мирза не мог бы с точностью определить, какого из двух Тамерланов больше ненавидит – щепетильного ханжу, играющего роль джехангира, или плотоядного хищника, бешено упивающегося самыми разнузданными земными удовольствиями – пьянством, женщинами, войной, убийством.

И, едва закончив молитву, эмир повернул к Искендеру искаженное тоскою лицо:

– Нет, я не доживу до весны! Не дождусь ее. Я вижу движение войск, я дышу этим мощным перемещением человеческой массы из одного края земли в другой, чтобы там, на том краю, врезаться, врубиться, вмяться во встречную массу. Я хочу идти на Китай как можно скорее. Мои военачальники стали слишком ревностными мусульманами, им подавай обоснованные поводы к войне, будто они не знают, что есть один-единственный повод – их вождь, Тамерлан. Я наброшусь на Китай, как тигр на слона, и, перекусив ему глотку, свалю истекающего кровью. Мои доблестные, непобедимые тумены хлынут на империю Мин с великих высот Тибета, встанут из песков пустыни Алашаньской и, перескочив через Великую стену, ринутся разорять эту страну идолов и драконов. Там я обрету новую жизнь и воскресну, насытившись кровью идолопоклонников. Я вспашу лона всех моих жен, и они родят мне новых сыновей взамен умершего Джехангира, погибшего Омар-шейха, взбесившегося Мираншаха и обабившегося Шахруха. Я соберу всех колдунов Китая, и они омолодят мое умирающее тело. Я слышал, в Китае даже больше жителей, чем в Индии. Ах, как я люблю завоевывать страны с густым населением!..

Искендер широко распахнутыми глазами смотрел на Тамерлана, наслаждаясь зрелищем зверя, томящегося по добыче. Это был он, тот самый царь-кровопийца, о котором он сегодня начал писать свою потайную повесть. Он сидел перед ним почти неподвижно, лишь взмахивая живою левой рукой, но казалось, что он и впрямь тигр, который мечется по клетке, мечтая вырваться из нее и вцепиться в глотку всему человечеству.

Вдруг Тамерлан схватил себя за горло, захрипел и откинулся к подушкам. Мирза Искендер бросился к нему на помощь, но услышал хриплое:

– Не беспокойся!

– Подать воды или айрана?

– Глоток вина.

«Так я и знал», – мысленно усмехнулся мирза, отправляясь за вином. Спустя полчаса, выпив три полные пиалы красного румского вина, великий завоеватель мира уже вовсю спал, тревожно всхрапывая и надувая свои и без того толстые губы.

Глава 7. Пока Тамерлан собирался в Китай, Китай пришел к Тамерлану

– Отвечай же мне, хромой дурак, как смеешь ты не бояться меня?

Тут он увидел ее. Она стояла посреди степи, голая безобразная старуха, с лицом, искаженным злобою. «Бабушка Фатуяа, – хотел сказать он ей, – почему же я должен бояться тебя? Ведь тебя уже давным-давно нет на свете», – но язык у него окаменел и не двигался, а из глубины души вставал стон ужаса, поднимался по пищеводу, заполнял глотку, гортань и – хрипло вываливался наружу из оскаленного рта.

Он открыл глаза и увидел потоки крови, льющиеся сверху вниз, и лишь в следующую секунду зрение представило ему настоящую картину бытия – интерьер царских покоев в самаркандском дворце Баги-Бигишт[29], хорасанские ковры темно-синих тонов с изысканными мелкими узорами, развешанные по стенам щиты и пики, потолок, изукрашенный дивными арабесками, а на фоне всего этого – лица клевретов. Взгляд мирзы Искендера спрашивал: «Снова? тот же сон?», глаза здешнего векиля Семендара вопрошали: «Можно ли обратиться?», очи остальных просто пожирали владыку с нескрываемой любовью.

– Ну, – рыкнул Тамерлан, – кто первый из вас подаст голос, чтобы я знал, что вы не призраки?

– Позвольте мне, – пропищал векиль своим евнуховским голосом.

– Валяй.

– Минбаши[30] Джильберге Йохан просится с весьма важным сообщением. Но уже наступает время для совершения субха…

– Обойдусь сегодня без утреннего намаза, – сердито ответил Тамерлан. – Чем больше я молюсь, тем более поганые сны мне снятся. Начинайте переодевать. А минбаши пусть войдет, как только я буду одет.

Все же, одевшись и умывшись, эмир поднес к лицу левую ладонь и, словно читая с нее что-то на ней написанное, трижды произнес:

– Нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммед – пророк его.

В этой позе и застал его светловолосый минбаши Джильберге, как его называли чагатаи в Мавераннахре, а настоящее имя этого человека было Иоганн Шильтбергер; немец по происхождению, этот прирожденный вояка был взят в плен в битве при Анкаре, где доблестно сражался на стороне султана Баязета, честно отрабатывая свой высокий заработок наемника. Узнав о подвигах этого белокурого гиганта, Тамерлан предложил ему службу в своей армии, но тот благородно отказался под тем предлогом, что нанимался к Баязету и потому должен делить с Баязетом плен. Однако вскоре пленный султан скончался по пути в Самарканд, и тогда Шильтбергер, считая отныне себя свободным от обязательств, согласился на предложение Тамерлана, получив для начала чин унбаши. Спустя год он уже сделался юзбаши[31], а в этом году получил под свое командование тысячу воинов. Так быстро мало кто взбирался по лестнице военной карьеры, но у Тамерлана было свое, особое отношение к иностранцам, служащим ему верой и правдой. Он рассуждал так: если найти весьма ценного человека со стороны и как следует приручить его, он будет думать о правителе: «Кто я ему? А он для меня ничего не жалеет» – и станет служить еще преданнее. Под эту же схему в каком-то смысле подходил и мирза Искендер, которому Тамерлан доверял больше, чем многим из своих секретарей.

Войдя и откланявшись эмиру по-европейски, минбаши Джильберге получил приглашение присесть и разделить с Тамерланом завтрак, состоящий из свежего сыра, вареных яиц и маленьких пирожков с мясом, а также взбитых сливок, посыпанных маленькими кусочками дыни. Из напитков были поданы кумыс и айран.

– Что скажешь, минбаши? – спросил Тамерлан. – Как дела в Ходженте? Хорошо ли мои воины учатся стрелять из арбалета?

– Твои воины хорошо овладели этим оружием, хазрет, – со страшным акцентом отвечал немец, – хотя и не очень хорошо понимают, зачем нужно стрелять из какого-то механизма, если они так отлично владеют простым луком.

– Надеюсь, ты объясняешь им преимущества арбалета?

– О да, но они пока видят лишь его недостатки.

В этот миг в комнату вошла хозяйка дворца Баги-Бигишт, двадцатилетняя любимица Тамерлана, внучка Бигишт-ага. Она была как две капли воды похожа на свою покойную бабку Улджай Туркан-ага, умершую при родах третьего сына Тамерлана, Мираншаха, а Тамерлан любил свою жену Улджай и переживал ее смерть так же сильно, как гибель первой жены, Айгюль Гюзель. Сколько лет прошло с тех пор, как Улджай ушла в иной мир, и вот теперь она словно вновь расцвела в образе приветливой Бигишт-ага. Всякий раз, когда внучка входила в комнату, где сидел Тамерлан, сердце великого завоевателя подпрыгивало, будто он опять видел свою Улджай. И всякий раз он думал о том, что точно так же осенью умирают цветы, чтобы следующей весной родились новые, как две капли воды похожие на те, прошлогодние, но все же – другие.

Для Бигишт-ага построил Тамерлан на южной окраине Самарканда этот дивный дворец из белоснежного табризского мрамора, названный ее именем и возведенный на искусственном холме посреди великолепного парка, в котором сверкали чистой водой бассейны с фонтанами и даже имелся сад с большим зверинцем, поскольку Бигишт-ага очень любила зверей.

Усевшись рядом с дедом, двадцатилетняя, до сих пор незамужняя красавица принялась гладить его правую руку сверху вниз, от плеча к кончикам пальцев. Минбаши Джильберге невольно залюбовался ее маленькой стройной фигуркой, тонкой талией, изогнутым кончиком узорного башмачка и щиколоткой, высовывающейся из-под края нежно-фиалкового платья.

– Когда она так гладит меня, мне кажется, я вот-вот готов схватить этой рукой пику или чашу, полную вина, – улыбнулся Тамерлан одной из своих редких, как самаркандский дождь, улыбок.

Спохватившись, что чересчур замечтался, немец громко кашлянул и столь же громко произнес:

– Цель моего приезда к хазрету состоит в следующем. Я должен сообщить о весьма важном известии – вчера в Ходжент прибыли послы от китайского императора. Завтра они намерены прибыть в Самарканд.

– О всемогущий и всемилостивый! – воскликнул Тамерлан с иронией. – Искендер! Какой у нас сегодня день, не четверг ли?

– Нет, хазрет, сегодня вторник, день Меррих[32], – ответил мирза. – Должно быть, вы подумали, к вам теперь только по четвергам будут приходить сообщения о прибытии новых посольств?

– Ну а как же! – фыркнул Тамерлан. – В прошлый четверг прибыл Мухаммед и сказал, что приехали послы от короля Энрике с острова франков[33]. В позапрошлый четверг приползли послы от Тохтамыша, с которыми мне осталось сыграть еще одну партию в шахматы и – до свиданья. В позапозапрошлый четверг приезжали от бенгальского владыки, те, смешные такие… Да, кстати, о смешных. Говорят, на острове франков сейчас в ходу такие одежды, что весь Мавераннахр потешается над послами короля Энрике. Где сейчас эти послы франкские?

– Они наслаждаются прелестями Баги-Нау[34], – сказал Искендер.

– Это какого Баги-Нау – который около Мисра[35] или около Багдада? – спросил Тамерлан. – Что-то я уж и сам запутался, сколько у меня садов вокруг моей столицы.

– Баги-Нау, который около Мисра, – ответил Искендер.

– Нигде в мире нет таких садов, – произнес, покачивая головой, минбаши Джильберге.

– И нигде в мире нет такого дедушки, – сказала Бигишт-ага.

– Так ты говоришь, – обратился Тамерлан к минбаши, – посольство из Китая? Большое?

– О, очень большое, – сказал немец. – Один главный посол, с ним двадцать помощников и охрана из четырехсот всадников.

– Ничего себе! – усмехнулся Тамерлан злобной усмешкой. – Да будь я во главе такого посольства, я бы по пути из Китая в Мавераннахр завоевал весь Могулистан[36].

– Да, – снова закивал минбаши Джильберге, – мы в шутку говорили, что весь Китай приехал к великому хазрету под видом посольства.

– Надо будет честь по чести встретить этот Китай, – грозно раздувая ноздри, произнес Тамерлан. – Поручаю тебе, Джильберге, сопровождать послов китайского императора и привести их… хм-хм… ну, скажем, в… пожалуй, лучше всего – в Баги-Чинаран[37]. А там находиться с ними беспрестанно, доколе я не соблаговолю принять их. И будешь сообщать мне об их настроении. А уж я встречу их как подобает Тамерлану.

– Что ты с ними сделаешь, дедушка? – весело спросила внучка.

– Я уморю их голодом среди роскоши Баги-Чинарана, – зловеще сверкнул раскосым глазом владыка Самарканда. – Или нет… Напротив, я обкормлю их так, что они оплывут жиром, а потом изжарю. Любопытно попробовать на вкус, какова она, китаятинка.

Глава 8. Искендер о Тамерлане. (Продолжение)

Старый отец Тамерлана, Тарагай, много раз пытался отучить сына от дурных привычек, уговаривая его оставить разбои и начать жизнь честную. Все было тщетно. Молодой чагатай лишь паче прежнего укоренялся в своем гнусном разбойном промысле, и скоро вся страна Самаркандская знала о нем и его лихой дружине. Грабя соседние земли и караваны проезжих купцов, Тамерлан захватывал иногда крупную добычу. За правило он поставил себе быть злодеем против всех кроме своих нукеров, с коими, напротив того, являл великодушие, любовь и щедрость, за что они крепко привязывались к нему и зазывали других таких же в его дружину. И так набралось их более трехсот всадников, самых отборных негодяев. Правитель же в Самарканде слаб был в то время и не решался выступить против сих отчаянных воров и грабителей, и не было с ними никакого сладу. Когда исполнилось злодею семнадцать лет, он взял себе в жены девицу Айгюль Гюзель, без роду, без племени, которая полюбилась ему только за то, что имела схожий с ним нрав, и сердце ее наполнялось радостью только тогда, когда очи видели страдание и горе других людей. Она делила с Тамерланом все тяготы его безбожной жизни, скакала в седле, аки муж, и в седле же рожала детей. Двух сыновей родила она ему год за годом. Первого имя – Мухаммед Джехангир, а второго – Омаршейх Магазадин, а больше Айгюль Гюзель не могла рожать, ибо женское естество ее повредилось от постоянного скакания в седле.

Тогда же случилось разбойнику заболеть люто, да так, что думали, он не выживет, ибо семь дней и семь ночей он не пил, не ел, лежал без памяти, а на руке у него прозябала страшная язва. Тогда от бога Аллаха, которому поклонялся Магомет, явился к больному длинноволосый демон-сеид и сказал Тамерлану: «Ты не умрешь, а выздоровеешь, ибо Аллах избрал тебя для того, чтобы ты покарал народы мира, погрязшие в разврате. Но смотри, не чини зла безвинным, не то бог Аллах страшно покарает тебя». И когда тот сеид-демон исчез, Тамерлан стал поправляться и вскоре полностью выздоровел.

Получив сие знамение, Тамерлан взял двадцать баранов и отправился с ними к шейху Кулалю, что был его духовным наставником с рождения. Придя, он рассказал шейху все, что с ним произошло, и тот молился о душе Тамерлана, да простит ей Аллах все грехи молодости, и завещал Тамерлану блюсти завет, положенный длинноволосым сеидом, и не чинить зла невинным, а только распространять по миру басурманскую веру, без пролития крови. Но злодей уже не мог отказаться от усвоенных привычек и во все дальнейшие годы своей жизни только и делал, что проливал невинную кровь, да так обильно, что затмил славу и Чингисхана, и хана Батыя.

Царь Казган правил тогда в Самарканде, и был он правителем добрым, но слабосильным, и когда из соседних земель пришел султан Заур, Казган вышел на бой, но был разбит Зауром, и султан ограбил ту землю Мавераннахр дочиста. Тамерлан, о котором в народе говорили: «Ты – наш вожак!», замыслил тогда Казгана убить, а самому сесть на его место. Видя это, Казган стал щедро одаривать разбойника и даже отдал за него свою внучку, а сие давало злодею особый почет, ибо Казган был из рода Чингисова, и Тамерлан, женившись на внучке Казгана, получал титул гурагана, то бишь зятя чингисидов. Но злонравный барлас и тогда не оставил своих замыслов убить несчастного Казгана, а кроме того, продолжал разбойничать, грабить и убивать невинных людей, иной раз отнимая у бедных последнюю овцу. И Аллах тогда в первый раз излил свой гнев на непокорного. В один год умерли мать Тамерлана и любимая жена Айгюль Гюзель. Он сильно горевал, особливо по жене, и тогда явилось ему новое знаменье. Желая забыть свои печали, он много охотился и однажды был застигнут сильным ненастьем, к тому же заплутал. И вот явилась ему камышовая хижина, и в ней он поспешил спастись от холода. В хижине сидели трое. Приютив разбойника, они сказали ему: «Опомнись! И не такие еще беды ждут тебя, если не оставишь разбойный свой промысел». Сказав сие, вдруг исчезли вместе с хижиной, а окрест сияло солнце и непогоды как не бывало. Быстро найдя дорогу домой, Тамерлан задумался и некоторое время не убивал и не грабил никого.

Но недолго. Буйный нрав его взял свое, и Тамерлан рассудил так: «Мать у меня была одна, и другую не отнимет Аллах. А жену, даже если и отнимет, найду другую, их много вокруг». Тогда он завел дружбу с Хуссейном, эмиром Гератским, коему помог усмирить бунт в Герате, и после того Хуссейн стал во всем помогать Тамерлану, грабя окрестные земли и замысливая, как извести Казгана.

В знак дружбы Хуссейн выдал за Тамерлана сестру свою, Улджай, а ей было пятнадцать лет, но в тех землях и двенадцатилетних, и десятилетних, и даже шестилетних девочек выдают замуж, и Тамерлан не раз брал себе в гарем совсем юных дев, коим еще только в куклы играть подобает.

Дни Казгана были уже сочтены, и одно лишь спасало его до некоторых пор, что слишком много составлялось вокруг него заговоров, а хитрый Тамерлан хотел воспользоваться сим обстоятельством. Он помогал Казгану раскрывать заговоры, казнил заговорщиков и тем самым заранее избавлялся от будущих своих соперников. В то время произошла война с Хорезмом, Тамерлан с помощью коварства и хитрости, а не воинской доблести овладел этим городом, за что и получил его от Казгана в полное свое подчинение. Но в конце концов тенета сомкнулись над властителем Самарканда, и несчастный Казган пал жертвою коварных умыслов Тамерлана. Злодей же так хитро все продумал, что виновниками смерти Казгана были объявлены другие эмиры – Токлук Тимур и Хисрау-Баян-Кули, а истинный виновник остался в тени и избегнул наказания. Но Аллах не промедлил наказать его, и в тот год умер отец Тамерлана, Тарагай. И снова безбожник не раскаялся в грехах своих, продолжая творить беззаконие.

Вместо Казгана ханом стал Абдулла-Вали, человек жадный и равнодушный к нуждам своих подданных. Он бестрепетно взирал на то, как Тамерлан со своим шурином Хуссейном, да и иные эмиры, как-то – Токлук Тимур, Хаджи Барлас, Баян-Сальдур, бессовестно наживаются, грабя население всего Турана[38]. Тогда народ Турана восстал, и поднялась великая смута. К тому времени Токлук Тимур приобрел титул монгольского хана и, приведя большое войско монголов, завоевал Мавераннахр, а самаркандского царя Абдуллу-Вали казнил на берегу Джайхун-реки[39], аки лихоимца, поставив на его место хана Углана. Тамерлан же рьяно помогал Токлук Тимуру в овладении Мавераннахром, за что получил от того большие области во владение. Наипаче он выслужился перед ханом, немилостиво казня восставших жителей Турана, не разбирая, кто прав, а кто виноват, своею рукою отсекая им головы. Особливо жестоко покарал он жителей Хуталляна, где по его приказу была построена из живых связанных людей целая башня, которую обмазали со всех сторон глиною, и несколько дней она стонала, а бездушный Тамерлан наслаждался страшными стонами. И по сей день ужасная башня сия видна на берегу реки Кызылсу.

Ненасытность страданиями человеческими Тамерлан сочетал с ненасытностью в сладострастии и, желая выделиться среди прочих эмиров и в этом свойстве своей натуры, завел себе гарем из многих жен и наложниц. Если он убивал какого-нибудь знатного человека, то забирал себе и гарем его, и даже Хуссейн, убив хуталлянского эмира, не взял себе его жен, а подарил их Тамерлану. От многочисленных жен рождались у Тамерлана дети, но все дочери, а сыновей не было, только Джехангир да Омаршейх, которые от умершей Айгюль Гюзель. Правда, много детей у него рождалось мертвыми, и среди них сыновья. Так Аллах беспрестанно наказывал Тамерлана за его беспутство. Но еще большее наказание было ему уготовано, ибо нрав злодея все пуще ужесточался.

Когда Хуссейн и Тамерлан разбойничали на берегах реки Мургаб, тамошние туркмены изловчились взять их обоих в полон. Они усадили их в зиндан, как именуется место для заточения, где под ногами в страшной сырости ползают омерзительные гады. Шестьдесят дней и ночей томились разбойники в том зиндане, тела их покрылись гнойниками, и не было мочи больше терпеть. Тогда Тамерлан взмолился к Аллаху, обещая раскаяться в грехах своих и прекратить злодейства. На шестьдесят первую ночь явился ему во сне тот самый длинноволосый седой сеид, который приходил к нему в болезни, и сказал такое слово:

«Аллах услышал твои молитвы, эмир Тамерлан. Он хотел, чтобы ты до конца дней своих гнил в этом зиндане, но по великой милости своей переменил решение. Завтра ты будешь освобожден, но знай: если не переменишься и не обратишься к добродетели, то рука твоя, коей ты отсекаешь головы ни в чем не повинным людям, одеревенеет, а нога твоя, коей ты попираешь трупы казненных тобою безгрешных жителей, окаменеет. Помни об этом».

На другой день предсказанное сеидом сбылось. Друзья Тамерлана проведали о месте его заточения и с боем освободили его и Хуссейна. Придя в Самарканд, Тамерлан еще шестьдесят дней лечился у сестры своей по имени Кутлуг Туркан-ага, известной знахарки. Она же уговаривала его разлюбить насилие и не алкать больше крови человеческой, но Тамерлан быстро забыл об угрозах седого длинноволосого сеида, посланца Аллаха, и как только оправился, сел на коня, собрал свой тумен, а был он о ту пору уже темником[40], и, взяв с собой неразлучного своего шурина Хуссейна, ринулся искать новой добычи и новых убийств в земле Сеистанской, что к югу от Хорасана[41]. Там и настигла его кара Божья, предсказанная сеидом.

Глава 9. Истадой

Искендер содрогнулся всем телом, испуг был так силен, что потемнело в глазах и мгновенно пересохло во рту, и лишь в следующее мгновенье он догадался, что только его жена Истадой могла так бесшумно прокрасться в комнату, лечь ему на спину и обвить руками.

– Испугался! Испугался! – засмеялась она, целуя его в мочку уха, ласкаясь щекой о его щеку. – Какие красивые буковки, совсем не похожи на чагатайские крючки. Ой! Что это! Смотри, смотри! Они исчезают! Искендер-джан! Они тают!

Она все-таки увидела. Он так надеялся, что она ограничится ласками и не станет заглядывать в его рукопись. Последние слова написанного текста становились незримыми, растаяло слово «Хорасан», стали угасать «Там и настигла»… Искендер успел обмакнуть перо в обычные чернила и поставить точку после слова «сеидом».

– Правда, забавно? – пробормотал Искендер, не зная еще, как объясняться с женой по поводу исчезающего текста.

– Что это? Я никогда не видела ничего подобного.

Ложь всплыла очень вовремя, то есть она и не всплывала, а лежала прямо на поверхности, ее и не нужно было особо выдумывать:

– Старые чернила. Еще из тех запасов, которые я сделал три года назад. Как видишь, испортились и испаряются, едва успеешь что-либо написать. Пытаюсь смешивать их и с тем, и с этим, ничего не получается. Придется выбросить.

Истадой полностью удовлетворилась этим объяснением и вновь принялась, мурлыкая, ласкаться к мужу. Он усадил ее на колени. Лицо Истадой излучало любовь и страстное желание, губы алели, глаза сверкали, но тотчас пелена истомы упрятала их блеск.

«Интересно, если мы теперь насладимся страстью, она забудет об испаряющихся буквах или запомнит их крепче? – подумал Искендер, впиваясь губами в желанный рот Истадой. Он почувствовал холод ее белоснежных зубов, языки сплелись в змеином танце, скользя друг по другу. Обхватив легкое тело жены, уже дрожащее от предвкушения, он встал и понес Истадой в угол комнаты, где были расстелены мягкие кашанские ковры.

Это случилось впервые после того, как у Истадой родился сын, которому Искендер дал имя Малик, и обоим показалось, что это произошло впервые в их жизни, настолько сильно и ярко все было. Спустя некоторое время они лежали, гладя друг друга, будто пьяные, с трудом возвращаясь в реальный мир.

– Как там наш Малик? – спросил Искендер.

– Все в таком же бодром и веселом настроении, – сказала Истадой, накручивая на палец локон своих черных как смоль волос. – И все время говорит мне: «Ага! Ага!» Должно быть, намекает, что ты снова виделся с внучкой хазрета. Как там Бигишт-ага? Все так же пленяет тебя своей неземной красотой?

– Нисколько она не пленяет меня, ты совершенно напрасно ревнуешь! – фыркнул Искендер.

– Ну, ты же сам говорил мне, что она блистает красотой гурии.

– Я говорил?!

– А кто же! Не я ведь!

– Я просто не мог не признать, что она красива, вот и все. Спроси у любого, всякий скажет тебе, что Бигишт-ага хороша собой, но это вовсе не значит, что все по уши влюблены в нее.

– Все – нет. А ты?

– Истадой! Какая же ты глупая! И как тебе не стыдно мучить меня своей ревностью после того, как мы с тобой так насладились друг другом!

– Мало!

– Ах, тебе мало? Ну, тогда держись!

Он снова набросился на нее, потому что страшно истосковался по ее телу за долгие месяцы, покуда она вынашивала ребенка, а потом приходила в себя после родов, и готов был раздавить в объятьях ее хрупкое, хотя и сильное тело. Вторая волна любви катилась гораздо дольше, чем первая, и когда наконец она ударилась о берег, муж и жена рухнули подле друг друга в полнейшем изнеможении.

Какое счастье, что сегодня к Тамерлану приехал его любимец Ахмад Кермани, поэт, сочинивший «Тамерлан-намэ» в стихах. Искендер мог провести этот субботний вечер со своей женой и сыном. Истадой он уже насладился сполна, и теперь ему хотелось поскорее повидать Малика. Имя Малик Искендер дал своему первенцу не случайно. Во-первых, оно было так созвучно ласковому и милому русскому слову «малыш», а во-вторых, Малик означало – «царь», и если когда-нибудь Искендеру суждено вернуться на родину и увезти туда жену и сына, очень просто будет превратить имя Малик в Василий, ведь Василий – тоже «царь», только по-гречески.

– Хочу поскорее поцеловать Малика, – сказал Искендер, ругая себя, что доселе предпочел общению с семьей общение с бумагой и волшебными чернилами.

– А потом снова пойдешь к хазрету?

– Нет, Истадой-джан, сегодня я буду с вами. И если тебе и сейчас мало, то я чувствую себя так, будто мы только слегка поцеловались и все еще впереди. Но только сначала я хочу повидать сыночка.

– Как же хазрет соизволил наконец отпустить тебя? Даже не верится.

– К нему приехал Ахмад Кермани.

– Ах вот что! Говорят, хазрет настолько влюблен в него, что позволяет ему говорить все, что у того слетает с языка, не обижаясь ни на какие колкости.

– Это точно. Когда Ахмад Кермани приезжал в прошлый раз, они с хазретом отправились в баню, и Тамерлан завел разговор о том, можно ли в денежном виде отразить стоимость того или иного человека. Дошло до того, что хазрет напрямик спросил Ахмада: «А сколько бы ты дал за меня, если бы меня продавали на самаркандском базаре?» В тот момент они как раз раздевались, готовясь идти в парилку, и на хазрете уже оставался один только лечебный пояс, снимающий боли в пояснице. «Пять дирхемов, не больше», – ответил Ахмад. «Сколько-сколько?! – удивился Тамерлан. – Да на мне вот этот пояс стоит примерно пять дирхемов». – «Так его-то я и имею в виду, – сказал со смехом Ахмад. – Сам же ты не стоишь ничего. Хочешь обижайся, хазрет, хочешь нет, но ты уже так стар, что тебя нельзя использовать на работах. Даже в бане при тебе пятеро слуг, ибо сам ты не можешь сдвинуться с места. Если же тебя изжарить или сварить, то и самый зубастый тигр не сможет разгрызть твои окаменевшие сухожилия».

– И хазрет стерпел? – взвизгнула Истадой.

– Стерпел. Мало того, сам же мне потом со смехом пересказывал эту весьма ученую беседу.

– А послы от Тохтамыша? – перескочила с одной темы на другую жена Искендера. – Они так и проиграли последнюю партию в шахматы? Так и уехали ни с чем?

– Проиграли. Вчера утром покинули Самарканд. Не видать Тохтамышу своего Сарай-Берке как собственных ушей.

– Бедняга! Мне его почему-то жаль.

– А мне нисколько.

– А как движется «Тамерлан-намэ»? Много написали?

– Да, довольно много. Но с хазретом происходит что-то уж совсем непонятное.

– Что именно?

– То ли память здорово изменяет ему, то ли это какая-то очередная хитрость… Короче говоря, он все перевирает, все ставит с ног на голову, все события своей жизни, о которых известно многим ученым, занимающимся историей, в том числе и современной. Начать с того, что он приписывает рождение Джехангира не первой своей жене, не Айгюль Гюзель, а сестре Хуссейна, Улджай Туркан-ага.

– Что ж, это понятно. Кто такая Айгюль Гюзель? Безродная самаркандка. А Улджай как-никак из хорошей семьи, – дернула плечиком Истадой.

– Это-то так, но ведь хазрет любил Айгюль Гюзель. Он сам сколько раз признавался мне, что все его жены, вместе взятые, – ничто по сравнению с нею. И она не знала его калекой. Но это только одна из странных и непонятных ошибок, коими хазрет напичкивает нашу «Тамерлан-намэ». Это напоминает мне то, как он обычно вел себя на войне, когда он со своими туменами совершал немыслимые маневры и объявлялся там, где его меньше всего ожидали. Я понимаю некоторые детали, например, то ханжество, с которым хазрет возмущается тем, как Хуссейн безо всякой причины казнил трех бадахшанских эмиров, а про свои преступления не говорит ни словечка…

– Тс-с-с! – испугалась Истадой. – Ты что так разошелся! Не ровен час нас кто-нибудь услышит. Ах, Искендер-джан, не сносить тебе головы за свой язык!

– …Ни словечка, – продолжал Искендер шепотом. – Это понятно – вполне естественное стремление оставить по себе только хорошую память, присущее каждому человеку. Но к чему эта дурацкая игра с датами? Он требует, чтобы я написал, будто когда убили Казгана, самому хазрету было двадцать семь лет, хотя, спроси любого летописца, всяк скажет, что Тамерлан тогда едва перешел рубеж двадцатилетнего возраста. И так во всем. Представляю, как будут потом пыхтеть историки, сличая истинные данные с нашей «Тамерлан-намэ», которую хазрет хочет представить как книгу собственного сочинения.

– Но ведь она и есть книга его собственного сочинения. Ты просто придаешь ей литературный вид.

– Иногда его охватывает вдохновение, он начинает диктовать, да так, что мне потом уже и не нужно переписывать. Думаю, если бы хазрет чаще упражнялся в сочинительстве, из него вышел бы недурной литератор.

– Ты, кажется, хотел повидать нашего Малика. Уже забыл о нем?

– Правда! Правда! Сегодня я хочу забыть о хазрете!

Глава 10. Тамерлан наконец соизволяет принять послов короля Энрике

Он только что опорожнил полную пиалу красного грузинского вина, чуть-чуть сладкого, обладающего неповторимым ароматом, и теперь пребывал в несколько загадочном расположении духа. Дойдя до входной двери летнего дворца Баги-Дилгуш[42], вдруг приказал слугам, четверым огромным суданским неграм, остановиться и усадить его здесь, у входа, прямо перед фонтаном. Ему быстро постелили ковер, накрыли его шелковой подстилкой и, сняв с носилок, расположили здесь, словно старинную статую, подсунув под правую руку круглую бархатную подушку. Тамерлан задумался, глядя на струю воды, упруго устремляющуюся высоко вверх из середины фонтана. Водяная рябь вовсю развлекалась сама с собою, подпрыгивая и хватая на лету солнечные блики, перебрасывая их с одной крошечной волны на другую.

– Вы просили красное ферганское яблочко, хазрет, – обратился к нему векиль дворца Баги-Дилгуш Муса-Ерендек.

Тамерлан медленно отвел свой зачарованный взгляд от игры воды и посмотрел на векиля. Тот держал перед собой огромное блюдо, на котором возвышалась гора великолепных ярко-красных плодов.

– Я просил яблоко, а не Гиндукуш яблок, – промолвил великий эмир. – А ну-ка бросьте-ка их в фонтан!

– Все?

– Разумеется.

Векиль немного поразмыслил, не кроется ли здесь какое-нибудь иносказание и не полетит ли потом его голова в этот фонтан вслед за яблоками, и, решив – будь что будет! – опрокинул поднос в воду фонтана.

Тамерлан молча любовался, как налитые красные плоды плавают среди водяной ряби и сверкающих солнечных бликов.

– О Аллах! – вздохнул он наконец. – Как прекрасен твой мир!

Появился Борондой Мирза[43].

– Хазрет, – обратился он к Тамерлану, – послы короля Энрике прибыли.

– Пусть идут сюда. Я приму их здесь. Здесь хорошо. Мне кажется, сам Аллах полощет пальцы в этом фонтане.

– Слушаюсь и повинуюсь, хазрет.

По обычаю, сначала явились не сами послы, а привезенные ими подарки. Если бы великий эмир остался ими недоволен, он велел бы гнать послов в шею. Ему были представлены три огромных сундука великолепной резной работы, украшенные инкрустациями и эмалью.

Первый сундук оказался доверху набит золотыми и серебряными кубками такой прекрасной работы и столь разнообразными, что присутствующие зацокали языками. Были здесь кубки в виде ананасов и раскрывающихся лилий, раззявивших пасть китов и лопнувших на две половинки арбузов, вместо ножек у некоторых были атланты, несущие саму чашу кубка на плечах, а один кубок вообще представлял собой сложное строение – подставка его была выполнена в виде широкой и плоской черепахи, на ней передними ногами стоял конь, у которого вместо задних ног и крупа извивался кольчатый змеиный хвост, на коне сидел могучий бородач, поднявший вверх руки и несущий в них огромный сахарно-белый наутилус, обрамленный тонкими золотыми узорами, и в довершение всего по закручивающейся поверхности наутилуса скакал лихой наездник с копьем в руке.

Этот кубок весьма позабавил Тамерлана.

– Франки – известные охотники до выпивки, – сказал он. – Ясное дело, что треть подарков посвящена винопитию.

В другом сундуке оказались произведения толедских оружейников – алебарды и пики, булавы и перначи, тяжелые двуручные мечи и тонкие шпаги.

– И это хороший подарок, – сказал Тамерлан. – Напившись вина из кубков, возьмем в руки оружие и пойдем крушить что попало.

В третьем сундуке лежали драгоценности – подвески и серьги, перстни и браслеты, гребни и диадемы, из золота и серебра, украшенные рубинами и гранатами, изумрудами и жемчугом, сапфирами и горным хрусталем.

– Ну а намахавшись оружием, король Энрике предлагает нам обратить внимание на наших любимых жен, – усмехнулся Тамерлан и приказал поставить сундуки покамест у входа во дворец.

Затем, опять же по этикету, было подано письмо от короля Энрике, ведь если понравились подарки, то могло не понравиться привезенное послание. Но письмо, зачитанное немедленно, удовлетворило великого эмира, и он наконец разрешил привести самих послов.

При виде них Тамерлан не сумел сдержать игривую гримасу – они и впрямь были смешно одеты, причем смешнее всех выглядел Мухаммед Аль-Кааги, который зачем-то, видать из солидарности, тоже обрядился в испанский костюм. Приближенные Тамерлана, идущие следом за послами, и не скрывали своих глумливых улыбок, тыча пальцами то в остроносые башмаки чужеземцев, то в пышные плечи их жакетов. Сам великий эмир по сравнению с послами выглядел весьма скромно – он к этому случаю обрядился в светло-зеленый шелковый халат без рисунка и особой выделки, перехваченный простым белым поясом, и лишь высокая белая шапка его была украшена наверху большим рубином и по краям отделана жемчугом и яшмой. Одеяния испанцев были сплошь в узорах и украшениях, сверкали драгоценными камнями и золотой вышивкой.

Шедший впереди послов дон Альфонсо Паэса де Санта-Мария, выяснив наконец, кто из присутствующих Тамерлан, сложил руки на груди, поклонился и припал на правое колено. То же сделали сопровождающие его дон Гонсалес и дон Гомес.

– А они довольно гибкие, эти франки, – фыркнул Тамерлан.

Послы поднялись с колен, сделали по три шага вперед и повторили приветствие. Встали, еще три шага и вновь – руки на груди, поклон, на левое колено.

– Этак они до завтра будут раскланиваться, – сказал Борондой Мирза.

– Точно! – усмехнулся великий эмир и поманил испанцев левой рукой: – Эй, идите сюда!

Борондой, Шах-Малик и Нораддин подошли к трем послам, взяли их сзади под мышки, подвели вплотную к тому месту, где сидел великий эмир, и довольно грубо поставили их на оба колена. Однако того требовал этикет – приветствовать Тамерлана, стоя перед ним на обоих коленях.

– Хорошо, – сказал Тамерлан. – Встаньте и подойдите еще, а то я вас плохо вижу. Сядьте вот сюда, ну, хотя бы на край фонтана.

Присутствующие переглянулись – уж не собирается ли он отправить их туда же, где плавали красные ферганские яблочки?

– Ну, – сказал великий эмир, когда послам перевели сказанное и усадили на край фонтана, – как там поживает мой дорогой сын, эмир Энрике? Как его дела? Что он поделывает? Здоров ли? Ездит ли на охоту? Спит ли с теми женами, что я ему послал?

Послы, когда им перевели вопросы, несколько удивились, что Тамерлан называет их короля своим сыном, но, решив, что так положено, не подали виду.

– Ваше Величество, достопочтеннейший сеньор Самарканда и властелин трех частей света! – заговорил дон Альфонсо.

Мухаммед Аль-Кааги переводил Тамерлану, склонившись к самому уху эмира.

– Наш сеньор, великий и славный дон Энрике, Божьей милостью король Кастилии и Леона, послал нас, чтобы засвидетельствовать то огромное уважение, которое он к вам испытывает. Всюду разносится слава о вас, и всяк слышал ваше имя. В землях, освящаемых благословением Папы Римского, есть лишь один монарх, способный сравниться с великим Тамерланом, и сей монарх – король Кастилии и Леона дон Энрике. Куда бы ни направил он своих послов, правители любой страны тотчас рады встретить их, но мы нисколько не огорчены тем, что вынуждены были ждать аудиенции у великого эмира в течение одиннадцати дней, ибо понимаем, к стопам какого величия прислоняем ничтожные главы свои.

Когда Мухаммед перевел Тамерлану эти слова, эмир в душе усмехнулся – все-таки задело франков, что он так долго томил их ожиданием. Тамерлан махнул рукой, делая знак, чтобы дон Альфонсо приостановил свою речь.

– Нораддин, – обратился он к стоящему рядом сановнику, – я давно хотел спросить: почему ты не носишь бороду?

– Она у меня плохо растет, клочковатая, – пожал плечами тот.

– Вот и я думаю, не сбрить ли мне свою бороденку, уж больно она у меня общипанная, – теребя худую бороду, задумчиво произнес великий эмир. – Пожалуй, так и сделаю. И усы сбрею. Явлюсь в Китай совершенно лысый, безусый и безбородый. Вот китайцы-то удивятся! Посол, можете продолжить.

– Я хотел выразить тот восторг, – продолжал дон Альфонсо, – который все мы испытывали неизменно, проезжая через бескрайние просторы империи великого Тамерлана. Рука повелителя Азии, словно волшебный жезл, превратила недавние пустыни в цветущий сад. Но больше всего великолепия мы увидели, конечно, в самом Самарканде и его окрестностях. Оросительная система, изрезавшая Мавераннахр вдоль и поперек, не имеет подобных нигде в мире, жители многолюдных селений славят имя Тамерлана, рука которого щедро одарила их богатством и роскошью…

– Второй раз рука, – пробормотал Тамерлан. – Почтенный посол, позвольте спросить, какая именно рука – левая иди правая?

Дон Альфонсо, когда ему перевели вопрос эмира, растерянно задумался, затем ответил:

– Полагаю, что десница…

– А вот и нет! Как раз левая. Десница-то у меня почти как деревянная. Продолжайте.

Дон Альфонсо, сбитый с толку, сначала робко, затем, видя, что его больше не перебивают, принялся вовсю расхваливать красоты Самарканда и Кеша, сказал, что нигде в мире нет такой архитектурной утонченности вкуса, восхваляя сад Гюль-Баг, во дворце которого послы прожили с позапрошлого воскресенья до нынешнего понедельника. Дон Альфонсо так восторгался цитронами, мандаринами и лимонами, будто в Испании нет ни лимонов, ни апельсинов, так расхваливал фонтаны и водоемы, будто в Европе никогда не видывали ни фонтанов, ни водоемов.

– А какие в том саду разгуливают звери! – воскликнул дон Альфонсо в запале, усердно отрабатывая инструкцию о том, что любому восточному правителю надо как можно восторженнее расхваливать даже самые мелкие чудеса, имеющиеся в его владениях. Да и не только восточному. – Мы нигде не видели таких оленей и фазанов, как в саду Гюль-Баг, клянусь своей шпагой! А какие великолепные кушанья нам подавали! Особенно хороша была лошадь, зажаренная целиком. Нигде в мире так не готовят! Мы рады случаю поблагодарить великого сеньора за присланные нам подарки. Кстати, принесший мне дарованные платье и шапку вассал Тамерлана и пояснил, что чем именитее посланники, тем позже великий сеньор их принимает, для начала угощая и одаривая.

– Что верно, то верно, – усмехнулся Тамерлан. – Если бы ко мне прибыл посол от самого Аллаха, то я лет пять не принимал бы его, все закармливал бы да осыпал подарками.

Дон Альфонсо рассмеялся в ответ на удачную шутку, хотя на душе у него кошки скребли.

– Наконец нас привели сюда, – сказал он.

– И вот вы здесь, – сказал Тамерлан.

– Да, мы здесь, – пробормотал дон Альфонсо. – А какие замечательные слоны! Мы видели их здесь, при входе в этот сад. На каждом затейливые башенки, в башенках сидят люди и развлекают народ всякими фокусами, которым эти слоны обучены… Их, должно быть, десять или больше, этих слонов?..

– Их там шесть, – сказал Шах-Малик Мирза.

– А по-моему, их там шестьдесят, – сказал Тамерлан.

– Будь по-вашему, хазрет, – пожал плечами Шах-Малик Мирза.

– Да, их шестьдесят, – кивнул Тамерлан, – Ну да ладно. Так что вы говорите, здоров ли сын мой, эмир Энрике?

– Он в полном здравии и послал нас за тем только, чтобы засвидетельствовать свое почтение и пригласить к себе в гости, – произнес тут дон Гомес де Саласар, поскольку дон Альфонсо вдруг совсем сник, не понимая ни тона, ни шуток, ни поведения великого эмира, начав даже сомневаться, в своем ли тот рассудке.

– А, вот что! – сказал Тамерлан. – В гости! Должно быть, моего сына эмира Энрике интересует вопрос, не собираюсь ли я завоевать остров франков и присоединить его к своим владениям?

– Осмелюсь заметить, – произнес тут дон Ронсалес де Клавихо, – что мы живем не на острове, а на большой территории, лишь с трех сторон обтекаемой водами морей.

– Мне лучше знать, – заявил великий эмир. – Франки живут на острове, и когда у них рождаются дети, у этих детей есть хвостик, который отваливается, как только младенца трижды искупают в талом снеге.

– Осмелюсь снова заметить, – возразил дон Гонсалес, – что эти сведения ложны. Никаких хвостиков у наших детей не бывает.

– Не бывает? – с сомнением в голосе сказал Тамерлан. – Проверим. Вы все трое останетесь при мне, я дам вам жен, пусть они родят от вас ребятишек – только чур не мухлевать! – и мы посмотрим, будут хвостики или нет. Тогда только я отпущу вас назад к эмиру Энрике, и вы скажете ему, что я пока еще не собираюсь приходить его завоевывать. Остров франков лежит слишком далеко от Мавераннахра, он расположен по ту сторону света, до него даже дальше, чем до столицы Китая, куда я намерен наведаться в ближайшем будущем. А вот уж когда я завоюю Китай, тогда только соберусь осчастливить западных государей, приду и подчиню их своей благословенной державе.

На это ни у дона Гонсалеса, ни у дона Гомеса, ни у дона Альфонсо Паэса де Санта-Мария не нашлось ничего в ответ. Все трое растерянно и завороженно смотрели на страшное чудовище, восседающее против них, настолько уверенное в своем могуществе, что не было никаких сомнений – он действительно завоюет Китай, а потом придет в Европу и станет покорять одну страну за другой – Византию, Венгрию, Италию, Священную Римскую империю, Францию, Англию, Испанию…

– Хотел спросить у послов, – сказал Тамерлан после некоторого молчания. – Проезжали ли они через Султанию и виделась ли с моим сыном Мираншахом?

Когда послам перевели этот вопрос, они несколько воспрянули духом, обрадовавшись, что разговор перескочил на более реальную тему, закивали головами.

– Ну и как он, мой Мираншах? – спросил Тамерлан. – Не произвел ли он впечатления человека, повредившегося в уме?

– О нет, – снова обрел дар речи дон Альфонсо. – Сеньор Мираншах весьма и весьма учтив и отличается мудростью. Мы застали его за важным занятием – он сносил старый квартал города, чтобы на его месте возвести новый.

Слышавшие этот ответ со вздохом переглянулись между собой. Давно уже доходили до Самарканда слухи о том, что третий сын Тамерлана, Мираншах, повредился в уме и высшим наслаждением для него стало смотреть, как ломают дома. Этому дикому и безрассудному развлечению он мог предаваться часами.

Тамерлан сильно опечалился.

– Значит, ломает… – пробормотал он. – Покуда его отец строит, он ломает… Отец… строит… Отец много понастроил. А скажите-ка мне еще, уважаемые послы, вы видели по пути ко мне какие-нибудь совсем необычные строения?

– Что именно имеет в виду сеньор Тамерлан? – снова растерялся дон Альфонсо.

– Ну, к примеру, башни из человеческих черепов.

Дон Альфонсо проглотил от страха язык. В его памяти всплыла одна такая башня на полпути от Султании до Рея[44], стоящая посреди развалин некогда большого селения, которое Тамерлан приказал сровнять с землей за непокорность его жителей.

– Мы видели такие башни, – ответил вместо дона Альфонсо дон Гонсалес. – Они производят впечатление.

Тамерлан неожиданно остался полностью удовлетворен таковым ответом и, обращаясь к своим придворным, громко объявил:

– Дети мои! Взгляните на этих замечательных посланников, которых мой сын, эмир Толедо, самый лучший из всех франкских государей, направил ко мне, дабы засвидетельствовать свою горячую любовь. С этого дня я приказываю считать франков одним из великих народов на земле и благословляю сына моего, эмира Энрике. Дорогие послы, я благодарю вас за привезенные дары, но поверьте, я был бы рад, если бы вы даже приехали с пустыми руками, а только с одним сообщением о том, что мой сын Энрике жив и здоров.

Когда всю эту, столь неожиданную уже, любезность перевели послам, у них закружилась голова от счастья. Они все трое разом вскочили и стали низко кланяться. Дон Альфонсо даже рванулся было облобызать руку великого эмира, но вовремя вспомнил, что у чагатаев это не принято. Тамерлан велел вести послов на холм, расположенный за дворцом. Там, в тени высоких карагачей, уже был расстелен огромный дастархан.

– Ну а теперь мы хотим побеседовать с послом из Китая, – сказал Тамерлан, надкусывая сочный персик.

Глава 11. Тамерлан оказывает прием послу китайского императора

– И это все? – спросил Тамерлан, рассматривая огромную керамическую рыбу величиной с добротного тигрского сазана, расписанную белыми, голубыми, синими и серебристыми красками.

– Она даже не фарфоровая, – сообщил минбаши Джильберге, сопровождавший подарок от китайского императора.

– Каково же ее предназначение? Это сосуд для вина?

– Увы, хазрет, – отвечал немец, – она цельная и ничего нельзя поместить внутри нее.

– Значит, в ней кроется какой-то смысл, – задумался Тамерлан, – Этой рыбой хан Тангус[45] хочет что-то веское сказать мне. Тем более что, кроме нее, не прислал никаких других подарков. Эй, мудрецы! Что может значить эта рыбина?

Придворные задумались вместе со своим государем. Мавлоно[46] Абдулла Лисон предположил, что это, возможно, не просто рыба, а какой-нибудь необычный инструмент – геометрический или астрономический. Другой мавлоно, Алаутдин Каши, высказался за то, что это эталон какой-либо весовой единицы. Окбуга Мирза сделал более простое предположение:

– Китай – это наш будущий улов. Улов – рыба. Хан Тангус хочет показать, что он готов подарить свою империю нам.

– В таком случае он бы прислал огромную глиняную хрюшку, – усмехнулся подошедший в это мгновенье Ахмад Кермани.

– О! Ахмад, ты как раз вовремя, – оживился Тамерлан. – Каково будет твое предположение насчет этой рыбы? Что имел в виду проклятый хан Тангус, посылая мне эту дуру?

– Возможно, что он наслышан о твоих намерениях идти на него войной и остается при этом холоден, как рыба, – ответил Ахмад.

– Я думал, ты скажешь что-нибудь смешное, – разочарованно прогудел Тамерлан.

– Что может быть смешнее этой рыбы самой по себе! – усмехнулся стихотворец.

– Джильберге, – обратился Тамерлан к Шильтбергеру, – понравилось ли китайцам житье в саду Баги-Чинаран?

– Еще как понравилось! – осклабился немец. – Еды и питья им туда были привезены горы и реки, каждому китайцу мы предоставили по наложнице. Три дня они веселились и обливались вином, на четвертый потребовали хорзы, деревьев в саду поломали без счету и так насвинячили, что уж поистине государь у них – хан свиней.

– А как вел себя главный посол?

– Этот с каждым днем становился все более недовольным. На второй день уже не пил вина, на третий стал мало есть, на четвертый принялся ругаться.

– Ладно. За поломанные чинары мы с ними после рассчитаемся. Давайте сюда письмо от хана Тангуса.

Подали письмо, стали зачитывать. Читали медленно, поскольку толмач не умел так быстро, с ходу переводить с китайского, как Мухаммед Аль-Кааги с испанского. По мере чтения Тамерлан то фыркал, то хмурился, то стукал кулаком по колену, а под конец стал тихонько рычать, что совсем уж не предвещало ничего доброго.

Китайский император требовал дани. Он признавал Тамерлана великим властителем, но в довольно резких выражениях напоминал ему, что он всего лишь эмир и обязан платить дань главному восточному ханству, владыкой которого Чжай Цзикань и объявлял себя.

– За сколько, за сколько лет мы там ему задолжали? – спросил Тамерлан, когда письмо окончилось. – За семь?

– За пять, – отвечал минбаши Джильберге.

– Ну, ладно, – вздохнул великий эмир. – Придется извиняться. Ведите сюда этих послов Тангус-хана.

Покуда отправились за послами, Тамерлан еще раз задумчиво оглядел громадную керамическую рыбину и приказал бросить ее в воду фонтана. Двое негров подняли ее на руки, раскачали и на счет три кинули. Фонтан был неглубокий, рыба быстро достигла дна и громко ударилась об него, но не разбилась, а лишь издала гулкий звук. При этом она не повалилась на бок, не перевернулась, а очень ловко села на брюхо. По-видимому, у нее был специально смещен центр тяжести.

Вскоре появились и китайцы. Впереди всех шел важный сановник в парчовых штанах и парчовой рубахе золотистого цвета, перехваченной широким черным поясом. На ногах у него были черные мягкие сапоги, а голову украшала замысловатая двухъярусная шляпа, тоже черная. Вид у посла был весьма надменный, и казалось, он никого не видит вокруг себя. За ним следовало двадцать других послов, наряженных в одежды такого же покроя, но только штаны и рубахи на них были черные, а пояса желтые. У этих лица были похуже – сразу бросалось в глаза, что почти все они с глубокого похмелья.

Подойдя к великому эмиру, главный посол сложил перед собой руки, ладонь к ладони, и очень коротко поклонился. Остальные последовали его примеру, правда, поклонились чуть ниже.

– Желаю здоровья и долголетия эмиру Тамерлану, – произнес посол на ломаном чагатайском наречии. – Мое имя Ли Гаоци, я – князь Суйхуцидзи и посланник солнцеподобного императора Китайской империи Мин, Чжай Цзиканя. Мой государь послал меня сюда, чтобы я узнал, как поживает эмир Тамерлан, и взял с Тамерлана причитающуюся дань за пять лет, которую великий эмир не выплачивал по неизвестной причине.

– Приветствую тебя, посол Ли Гаоци, – отвечал Тамерлан смиренным тоном. – Я весьма тронут заботой и вниманием со стороны хана Чай Цикана и благодарю за подаренную им рыбу, которая так задыхалась на воздухе, что пришлось спешно бросить ее в воду, где она, как видите, чувствует себя хорошо. Теперь тороплюсь принести извинения за задержку с выплатой дани и хочу обрадовать достопочтенного Ли Гаоци, что ему не придется самому везти ее в далекий Ханбалык[47], утруждаясь и подвергая себя опасности попасться в лапы каких-нибудь разбойников. Я сам повезу дань хану Чай Цикану.

– Если я правильно понимаю, – изумился посол, – эмир собирается отправиться в путешествие и приехать в гости к императору Чжай Цзиканю?

– Именно так, – кивнул Тамерлан. – Я возьму с собой все сто моих туменов и отправлюсь в далекий путь. На старости лет я хочу наконец увидеть вашу страну. Говорят, она сказочно красива.

– Это надобно обсудить подробнее, – сказал Ли Гаоци, недоумевая, правильно ли до него доходит смысл сказанного великим эмиром, шутит ли он или действительно собирается сам везти дань Чжай Цзиканю. – Такое путешествие – не шутка.

– Какие уж тут шутки, – прокряхтел старый завоеватель. – Вот сейчас сядем все вместе за дастархан и обсудим как следует. Джильберге, веди послов Чай Цикана к дастархану.

Ли Гаоци и его свита чинно проследовали за Шильтбергером туда же, куда недавно увели послов короля Энрике. Тамерлан принял еще одного посла, приехавшего из Багдада, и затем приказал нести и его туда, на холм, под карагачи, за широкий дастархан.

Когда сам Тамерлан поудобнее устроился во главе дастархана, он внимательно оглядел сидящих. О левую руку его сидели знатные военачальники, с коими великий эмир выиграл не одно сражение, визири и советники. О правую руку ближе всех сидели двое мавлоно, поэт Ахмад Кермани, мирза Искендер Уруси, глава китайского посольства Ли Гаоци, дон Альфонсо Паэса де Санта-Мария, багдадский гость, сын Тохтамыша, далее – все остальные послы и гости.

Тамерлан поднес к лицу своему левую ладонь и стал молиться. Все присутствующие мусульмане последовали его примеру, послы из Испании и Китая не шевелились. Вдруг Тамерлан прервал молитву и громко произнес векилю Мусе-Ерендеку:

– Мои гости неправильно сидят. Не по чину.

– Мне кажется… вы сами просили их так рассадить, – испуганно забормотал векиль.

– Да, сам, – согласился Тамерлан, – но теперь вижу свою грубую ошибку. Подними китайского болвана и усади его ниже послов моего сына, эмира Энрике. А остальных китайцев и вовсе гони в шею. Нечего им тут делать, им и так весело живется в Баги-Чинаране.

Векиль передал приказание великого эмира слугам, те бросились выполнять, подбежали к Ли Гаоци, весьма бесцеремонно подняли его под мышки и потащили на другое место. Его усадили справа от дона Гомеса де Саласара, а остальных китайцев грубо прогнали прочь.

– Я ничего не понимаю! – возмущался Ли Гаоци. – Что происходит? Со мной нельзя так обращаться!

– Только так с тобой и надо обращаться! – грозно прорычал Тамерлан, вдруг сбросив с лица маску учтивости. – Ты послан разбойником и нечестивцем, который хочет жить плодами трудов моих. Он вор и враг мне, а ты – его посланник. Значит, ты тоже разбойник и вор. Сейчас ты сидишь за лучшим дастарханом в мире, но это не значит, что через минуту ты не будешь болтаться в петле, как паршивая собака. Поэтому сиди и будь счастлив, если сегодня останешься жив.

Ли Гаоци, смертельно побледнев, задрожал нижней губой и мгновенно остудил свой пыл. Голова его поникла, он слепо смотрел прямо перед собой, и в мозгу его шевелилась одна-единственная мысль: «Ничего не понимаю! Или я сошел с ума, или сошел с ума этот зарвавшийся князек».

Тем временем начинался пир. Бесчисленные слуги тащили на больших выделанных и позолоченных кожах жареные, вареные, копченые, соленые и вяленые яства – баранину и конину, приготовленную самыми разнообразными способами. Кравчие, одетые в кожаные передники и нарукавники, тотчас разделывали мясо, почки, головы и внутренности большими, остро отточенными ножами, клали их на золотые и серебряные блюда, которые слуги быстро разносили гостям. Вскоре на дастархане стало тесно от блюд, но искушенные в этом деле слуги находили все же, куда поставить еще миски с соусами, куда положить тонкие, вчетверо сложенные лепешки, куда втиснуть кувшин с подслащенным кумысом или свежим виноградным соком. Вина в этот день по приказу Тамерлана не подавали.

После того как великий эмир проучил чванливого китайского посла, настроение у него стало отменное. Он с аппетитом обедал, чего нельзя сказать о Ли Гаоци, который еле притрагивался к блюдам, а сидящий подле него дон Гомес испытывал сильное неудовольствие по поводу едкого запаха пота, исходившего от китайца, – Ли Гаоци потел от навалившегося страха.

Когда началась смена блюд и слуги принялись подавать плов, манты, бешбармак и лагман, Тамерлан, опуская щепоть в миску с золотисто-зеленым, приготовленным по-вавилонски пловом, объявил:

– Когда я навещу моего недруга, хана Тангуса, а потом моего сына, эмира Энрике, я повторю то, что проделал сегодня за этим дастарханом, а именно – пересажу франков и китайцев.

– Интересно узнать, как ты собираешься это сделать, хазрет? – спросил Ахмад Кермани.

– Проще простого, – отвечал Тамерлан. – Поскольку они уже будут мои подданные и станут слушаться всех моих приказов, я повелю китайцам переселиться на остров франков, а франкам – в Китай. Только представь себе эту картину: из Китая движется нескончаемый поток китайцев, а навстречу им длинная вереница франков.

– Да, но ведь китайцев, говорят, очень много, гораздо больше, чем франков, – заметил мавлоно Абдулла Лисон. – Вряд ли они поместятся во владениях эмира Энрике.

– Поместятся, – уверенно сказал Тамерлан. – Ведь я же перебью половину.

Когда стали подавать дыни, орехи, виноград, изюм, персики и другие фрукты и сладости, великий эмир позвал к себе минбаши Джильберге и сказал ему:

– Сейчас ты повезешь китайцев назад в Баги-Чинаран, и пусть им закатят самый лучший пир, а когда они хорошенечко опьянеют, пусть добавят им в пойло какого-нибудь зелья, чтобы они уснули. А завтра они должны проснуться в зиндане. Все кроме Ли Гаоци. Этого надутого индюка запереть где-нибудь в Баги-Чинаране и держать под замком. Я еще не придумал, как с ним поступить. Ничего не прибирать в Баги-Чинаране до моего приезда. Я намерен прибыть туда завтра после зухра[48], хочу поглядеть, во что могут превратить место попойки четыреста пьяных китаёзов.

Глава 12. Воспоминания о Зиндане

Сразу после заката солнца, совершив вечерний намаз, великий эмир улегся в одной из комнат летнего дворца Баги-Дилгуш. Один из кубков, подаренных сегодня испанскими послами, наполненный вином, стоял на золотом столике у изголовья кровати. За другим столиком, гораздо более широком, сидел мирза Искендер, готовый снова записывать автобиографию Тамерлана.

– Завтра они проснутся в зиндане, – мечтательно произнес Тамерлан. – Представляю, как искривятся их наглые китайские морды! Тебе приходилось когда-нибудь сидеть в зиндане, Искендер?

– Аллах миловал, – отвечал мирза. – Я знаю, что великий хазрет испытал эти муки и унижения.

– Да, я знаю, что это такое, – вздохнул Тамерлан и сладко потянулся. Приятно вспоминать о мученьях, когда сидишь или лежишь в тепле, сытый и довольный. – Это было в стране туркмен много лет тому назад. Мы, кажется, как раз остановились на том, как я странствовал в тех краях?

– Именно так, хазрет, – отвечал Искендер. – Вот последние слова наших записей: «Через несколько переходов мы достигли страны туркмен».

– Да, как раз тогда-то я и попал в зиндан. Дело было так. Мы пришли в одно уединенное место, и там нас со всех сторон окружили туркмены. Они почему-то приняли нас за воров и напали на нас. Со всех сторон мы были окружены сильнейшим неприятелем, численно намного нас превосходившим. Женщин, которые были с нами, пришлось поставить позади себя и защищать силою оружия. Но в первый раз счастье улыбнулось нам. Нежданно-негаданно среди этих грязных туркмен оказался сеид Мухаммед-Ходжа. Мы с ним одно время вместе воспитывались, и в юности он недолго служил у меня. Там бы нам и каюк, если бы не он. Мухаммед-Ходжа вдруг узнал меня и приказал туркменам отпустить… Нет, не так, напиши лучше: «Мухаммед-Ходжа избавил нас от неминуемой гибели; он сразу узнал меня, бросился к моим ногам…» Да, именно так! «…и молил простить своих неразумных сородичей за то оскорбление, которое они причинили нам. Ведь они не знали, что перед ними сам великий правитель Мавераннахра, знаменитый Тамерлан. Туркмены постарались загладить свою невольную вину, они угощали нас в течение трех дней, да потом еще дали нам на дорогу много съестных припасов, снарядили для нас десяток провожатых, и мы двинулись дальше». Написал?

– Не столь быстро, хазрет, я не успеваю. Так, готово.

– Пиши дальше. Дня через три мы добрались до какой-то более-менее благоустроенной местности. Кажется, Махмудия или Махмудина. Здесь мы остановились на несколько дней, поскольку рассчитывали, что отставшие догонят нас тут. А в это время какая-то сволочь оповестила туркменского эмира Али-бека Джаны-Курбаны, будто я явился в землю туркмен и остановился в местности Махмудия, имея враждебные намерения. По его распоряжению ночью огромный отряд туркмен подло напал на нас, нас всех перевязали и в таком виде доставили к Али-беку Джаны-Курбаны. Али-бек посмотрел на нас, ничего не спросил и говорит: «По их рожам видно, что они отпетые разбойники»… Нет, Искендер, ты эти его слова не пиши. Короче, ни о чем не спрашивая, приказал он всех нас бросить в сырой зиндан, кишащий клопами и мокрыми гадами. Мы с женой моей, Улджай, сестрой Хуссейна, провели в том зиндане пятьдесят долгих мучительных дней.

– Разве вы были там с Улджай, а не с самим Хуссейном? – удивился Искендер.

– Пиши, как я говорю тебе, и не рассуждай! – немного рассердился Тамерлан. – Какая разница, с Хуссейном я провел там время или с Улджай? Ты бы сам, Искендер, с кем предпочел провести пятьдесят дней в зиндане – с Улджай или с Хуссейном?

– Улджай – покойная жена хазрета, и я не осмеливаюсь гнусной мыслью прикасаться к ее трепетной тени. Конечно, если выбирать в такой ситуации, я бы предпочел делить узилище с женщиной, а не с мужчиной. Правда, беседа с умным мужчиной может доставить не меньше удовольствий, чем телесная близость с красивой женщиной. Но я спросил вас лишь потому, что забочусь о точности исторического описания. Доселе я всюду читал и слышал, что хазрет был в плену у туркмен вместе с Хуссейном.

– Историческая точность только там, где говорю и приказываю я, – ответил Тамерлан. – Если я говорю, что было так, значит, так оно и было. И если я скажу тебе, что отцом моим был сам великий Искендер Зулькарнайн[49], то ты обязан будешь и это написать со спокойной совестью, потому что в таком случае и это будет истиной. Понятно?

– Я просто восхищен подобной философией! – улыбнулся Искендер. – Теперь я не посмею ни разу перебить хазрета со своими дурацкими поправками.

– Ну, почему же, – смягчился Тамерлан. – Перебивай, конечно, но если я скажу: «Так и никак иначе», ты уж не удивляйся. Ладно?

– Слушаюсь, хазрет.

– Итак, мы оказались в зиндане. Слава Аллаху, что я больше никогда там не оказывался.

Тамерлан умолк, вспоминая, как он выл долгими вечерами и ночами, сидя в страшном заточении, выл, как воют собаки. Ему сделалось невыносимо жаль себя тогдашнего, и две слезы выкатились из глаз, но он быстро смахнул их рукою, кашлянул и сказал:

– Когда я вышел из того зиндана, я твердо решил и дал клятву Аллаху, что никогда не позволю себе бросить кого-либо в тюрьму, прежде чем разберу все обстоятельства его дела. Запиши это.

Искендер мысленно усмехнулся, подумав: «Конечно, ты редко бросал в темницу безвинных. Ты просто отрубал им головы».

– Написал.

– Свобода, Искендер, самое главное на земле, – проговорил Тамерлан. – Человек должен бороться за свое право быть свободным. За свободу можно щедро поливать землю кровью людишек. Нет-нет, это не пиши. Как ты думаешь, Искендер, Бог есть?

– Я не сомневаюсь в этом, хазрет, – не мешкая ответил мирза.

– А я считаю, что высшим проявлением свободы может считаться полное признание того, что Бога нет.

– Бога нет, кроме Аллаха, и Мухаммед – пророк его, – с иронией в голосе промолвил Искендер.

– Мне нравится твой тон, мирза, – чуть-чуть улыбнулся Тамерлан. – Ты хочешь сказать, что Бога нет, но Мухаммед придумал его для нас?

– Я просто произнес главную догму всех мусульман, – пожал плечами Искендер.

– Хорошо. Скажи мне, имеет человек право погубить сотню или тысячу себе подобных, борясь за свою полную свободу?

– Полная свобода – это смерть. Стоит ли убивать других, чтобы добиться собственной смерти? – промолвил Искендер.

– Это не ответ, – возразил Тамерлан.

– Не ответ? Хорошо, скажу по-другому. Человеку не нужно бороться за свою свободу, ибо он рождается свободным. Душа его свободна. Ее невозможно заточить в зиндан. Только Иблис – истинный враг человека, и от него нужно защищать свою свободную душу.

– Нет, мирза! – пристукнув кулаком, воскликнул Тамерлан. – Лишь единицы рождаются свободными. Все остальные – прирожденные рабы и должны знать свое место. Ладно, не будем об этом. Продолжим нашу книгу. Пиши: «В глубоком отчаянии, в заточении, я рассуждал так: лучше совершить безумство и чего бы то ни стоило вырваться наружу из темницы, чтобы снаружи биться за свою свободу; единственным моим устремлением была полная свобода. Я знал, что если моя попытка убежать провалится, я буду убит, но мертвого меня похоронят не в зиндане же, а вне узилища – на вольной земле. Наконец я решил, что так или иначе надо попытаться выбраться на вольную волю. Я наобещал стражам щедрое вознаграждение, если они помогут мне выбраться. Они согласились, не все, но некоторые, и даже дали мне меч. С мечом в руках я набросился на тех стражников, которые не хотели помогать мне, и вместе с Хуссейном…» Ах да, Хуссейна ведь не было! «…которые не хотели помогать мне, и разогнал их по углам и норам».

Тамерлан продолжал диктовать. Искендеру давно уже было ясно, почему великий эмир старается подчеркнуть худые стороны Хуссейна. Он чувствует свою вину перед ним и хочет оправдаться перед потомками за свое коварство по отношению к человеку, коему он был столь многим обязан. Но это смешно, что Тамерлан вычеркивает Хуссейна из списка тех, кто был взят тогда в плен туркменами и брошен в зиндан.

Время шло. Вместе с ним продвигалась вперед «Тамерлан-намэ», вымышленная история Тамерлана, причем вымышленная им самим, Тамерланом. Под диктовку своего господина мирза написал, как тот превратился в странствующего монаха и отправился в Самарканд к своему народу, как он тайно жил у своей сестры Туркан-ага, затем как он вновь начал собирать силы и, сколотив шайку из тысячи всадников, двинулся на юг в сторону Кандагара. Там он захватил город Карибыз. Хуссейн же вел себя все время подло и то и дело предавал Тамерлана. Постоянное очернение Хуссейна становилось навязчивым.

Тамерлан стал широко зевать, и Искендер знал, что еще немного, он прекратит диктовку и уснет.

– Вскоре эмир Хуссейн приполз ко мне и униженно просил прощения за все. Я махнул рукой и разделил дань с Карибыза пополам, уступив одну половину низкому Хуссейну. Затем я некоторое время жил в Карибызе. Однажды ко мне туда явился властитель Сеистана, он принес богатые дары и искал со мной союза. Что ж, это было мне выгодно, я как раз искал союзников, чтобы захватить весь Кандагарский край.

Когда Искендер записал последние слова, наступило молчание. Минут десять мирза сидел неподвижно, боясь разбудить Тамерлана, будто ребенка. Удостоверившись, что великий эмир крепко уснул, мирза отложил в сторону рукопись «Тамерлан-намэ» и достал из своего сундучка другую рукопись, невидимку.

Глава 13. Искендер о Тамерлане. (Продолжение)

Захватив несколько крепостей в Сеистанской земле, Тамерлан заключил мир с местным эмиром Малик-Махмудом, но это была лишь подлая уловка злодея, коей он воспользовался, дабы беспрепятственно захватить еще несколько крепостей. Пленяя местных жителей, он беспощадно истреблял их, охваченный бешенством и желая отомстить всему человечеству за мучения, испытанные в плену у туркменов. Он заваливал телами убитых колодцы и строил башни из мертвых голов, но тем самым возлелеял ответный гнев со стороны всего люда окрестных земель тех. И собралось войско большое, пылая жаждой наказать злодея, и была сеча средь грязи, ибо шел дождь и текли потоки. В той сече Аллах покарал Тамерлана, послав две стрелы – одна раздробила разбойнику локоть, другая разбила колено, и сбылось предсказанное сеидом – рука нечестивца одеревенела, а нога окаменела. И не мог он отныне в деснице держать меч, а на правую ногу так сильно стал хромать, что и прозвали его с тех пор Тимур-Ленг, что значит – Железный Хромец. Иначе говоря – Тамерлан. И лечился Тамерлан после той битвы ровно три года, три месяца и три дня, но ничего не помогло ему, навеки остался он уродом.

О, если бы сие несчастие побудило наконец безбожника обратиться к человеколюбию! Если бы хромота и сухорукость наставили его на путь праведный! Тогда бы и Бог Аллах простил его и размягчил бы руку и ногу. Но злонравный Тамерлан пуще прежнего взъярился, рассуждая так: «Аще Бог есть, значит, он еще при жизни наказывает меня, и сие хорошо – видать, на том свете буду я прощен, раз получаю наказания тотчас на этом. Если же Бога нет, то все – случайность и не следует менять нрав свой».

Едва оправившись от ран, Тамерлан снова сидел в седле коня и опять разбойничал люто по всей земле Туранской. Ханом тогда был сын Токлук Тимура по имени Ильяс-Ходжа. Он решил наказать Тамерлана и, придя в Мавераннахр с большим войском, дал ему битву на реке Чирчик. И снова Аллах послал сильный дождь. Грязь была страшная. В той грязи лошадь Тамерлана поскользнулась и упала, а сам злодей снова сломал ногу и десницу, которые у него перед тем были перебиты стрелами. И после того он уже не мог вовсе ходить правой ногой, а десница у него не сгибалась и не разгибалась. Битву на Чирчике проиграли Тамерлан с Хуссейном и должны были бежать далеко за Джайхун-реку, спасаясь от погони.

Победив Тамерлана и шурина его, Ильяс-Ходжа пошел тогда на Самарканд, но не смог взять города, ибо жители его сами хорошо оборонялись. Тамерлан же доселе уверял, будто без него они никогда не отстоят города и только с ним могут не пустить врага. Не сладив с самаркандцами, коих вождем был простой трепальщик хлопка по имени Абу Бекр, Ильяс-Ходжа ушел прочь из Мавераннахра. Тамерлан и Хуссейн в то время зимовали на берегу Джайхун-реки. Узнав о том, что враг их покинул пределы страны Самаркандской, оба поспешили вернуться в Самарканд, и тут Тамерлан новым злодеянием навеки очернил свою душу.

Придя к стенам своей столицы, Тамерлан и Хуссейн остановились в местности Кинигиль, расположили там ставку и вызвали в нее всех вождей народа, учинивших отпор Ильяс-Ходже. Они объявили им, будто хотят щедро вознаградить их за мужество, и те поверили. На самом же деле Тамерлан желал как можно скорее погубить их, потому что народ самаркандский полюбил их, а Тамерлан и Хуссейн выглядели в глазах народа трусами, бежавшими с поля боя, оставившими страну на разграбление. Когда вожди народа явились в Кинигиль, их вероломно схватили, связали и обезглавили всех – и храброго Абу Бекра, и Хурдека-лучника, и Гинтемира-оружейника, и многих других, коим Самарканд был обязан своим спасением.

Свершив злодейство, Тамерлан и Хуссейн заняли город Самарканд и стали его грабить, поскольку в битве с Ильяс-Ходжой потеряли великую часть своего достояния. И тут они крепко переругались, деля награбленное. К тому же Хуссейн давал прежде в долг приближенным людям Тамерлана и тут потребовал возврата долгов. Тогда Тамерлан, желая пуще прежнего заслужить дружбу приближенных своих, сам выплатил за них требуемые долги и даже, сняв серьги с жены своей Улджай, подаренные Хуссейном, присовокупил их к прочему серебру и злату, идущему в погашение долгов. Увидев те серьги, Хуссейн страшно обиделся и покинул Самарканд со словами, что отныне он не считает Тамерлана своим другом.

Вскоре Тамерлан должен был претерпеть новую череду напастей, насылаемых на него за его беззаконие. Старшая дочь его, рожденная внучкой Казгана, не хотела быть девицею, а считала себя отроком, желая с возрастом стать мужчиной и уподобиться своему отцу. В столь юном возрасте она, переодевшись в мужское платье, отправилась в окрестности Самарканда на разбой и была убита одним пастухом, у которого желала увести стадо овец. Звали ее Султанбах-Бегум. Тамерлан воспринял весть о ее гибели равнодушно, но когда в том же году умерла его возлюбленная жена Улджай Туркан-ага, бывшая сестрою Хуссейна, горе его не имело границ. Двух жен он любил за всю свою жизнь крепче всех остальных – Айгюль Гюзель и Улджай, и обеих отнял у него Аллах за все его непотребство. А умерла Улджай Туркан-ага сразу после родов, родив Тамерлану сына, которого назвали Мираншах Джаладдин. Сей Мираншах с детства был бесноватый; повзрослев, остепенился, но, дожив до тридцати лет, снова впал в безумие, о чем будет сказано позднее.

Другие два сына Тамерлана, от Айгюль Гюзель, росли крепкими и сильными. Старший, Мухаммед-Джехангир, в тринадцать лет хорошо сидел в седле и ловко владел оружием. Отец любил его самозабвенно, непрестанно повторяя, что это настоящий джехангир. А слово сие у поборников Магомета означает не только распространителя веры, но и родоначальника. Тамерлан сам стремился стать родоначальником-джехангиром, поскольку страдал от того, что не состоит в прямом потомстве Чингисхана и не может получить ханское достоинство.

Похоронив жену свою, Улджай Туркан-ага, Тамерлан лишился последнего, что связывало его со своим бывшим другом и шурином Хуссейном. И он замыслил погубить его и присвоить себе его владения – Хорасан. Видя опасность со стороны своего северного соседа, Хуссейн принялся возводить мощную крепость в принадлежащем ему городе Балх. Туда он свез свое имущество и много оружия, полагая, что надежно защищен. Тамерлан потребовал от Хуссейна, чтобы он немедленно разобрал построенную крепость, ибо в заветах Чингисхана говорится: «Не стройте крепостей себе, а токмо отбирайте крепости у других». Готовясь к походу на Хуссейна, Тамерлан стал изображать из себя ревнителя благочестия и покровителя мусульман. Многие люди духовного звания поверили ему, решив, что наконец-то Тамерлан встал на путь истинный. Знаменитый сеид Береке сам принес и вручил Тамерлану символы благословения – барабан и знамя, а себя назвал духовным покровителем злодея. Отныне ничто не препятствовало Тамерлану совершить расправу над Хуссейном. Приведя большое войско под стены Балха, он осадил город и, пролив много крови, затратив немало усилий, овладел оплотом Хуссейна, а самого своего бывшего шурина взял в плен.

И снова Тамерлан не мог обойтись без коварства и подлости. Пленив Хуссейна, он всячески обласкал его и отпустил на волю, сам же разрешил некоему Кейхосроу убить Хуссейна. Тот Кейхосроу был некогда приближенным владыки Хуталляна. Когда Тамерлан и Хуссейн разорили Хуталлян, Хуссейн своею рукою отсек голову одному из родственников Кейхосроу, и он затаил на него кровную обиду. Закон кровной мести, именуемый «кисас», остается крепким у сторонников веры Магомета, и Кейхосроу дождался своего вожделенного часа. Он отсек голову Хуссейну, и Тамерлан назначил его новым владыкой Хуталляна. А сеид Береке получил в удел город Андхой, после чего и другие знаменитые сеиды стали поддерживать Тамерлана, среди них Абуль Маали и Али Акбар.

Расправившись с Хуссейном, Тамерлан разорил и гарем его. Всех жен убиенного он роздал своим сообщникам, а четырех взял себе, и среди этих четырех – дочь покойного Казгана, Сарай-Мульк. Ей тогда было семнадцать лет, и хотя прежний муж, Хуссейн, был гораздо ее старше, он приходился ей племянником. Таковы обычаи и нравы магометан – семейные связи у них бывают столь запутанны, что родная тетка может оказаться моложе своего племянника, да к тому ж и выйти за него замуж. Тамерлан же, взяв теперь эту Сарай-Мульк в жены себе, имел отныне в своем гареме и дочь Казгана, и его внучку Султанджан-хатун. Сарай-Мульк полюбилась Тамерлану, и он провозгласил ее главной женой гарема, по-ихнему – биби-ханым.

Несчастных жителей Балха постигла участь обитателей многих других городов, захваченных Тамерланом. Тысячи были погублены им безвинно, построенную Хуссейном крепость он развалил до основанья, и тогда собрал большой курултай, то бишь съезд всех правителей и военачальников областей, и на том курултае Тамерлан был назван государем Мавераннахра, имеющим право самому назначать себе ханов, ибо ханом он быть не мог, не будучи прямым потомком Чингисхана. Вернувшись в Самарканд, Тамерлан принялся делать то, в чем еще недавно гневно обвинял Хуссейна, а именно – строить большую крепость. Ханом он назначил Суюргатмыша, чагатая из чингисидов, но сей Суюргатмыш был уже не настоящим ханом, а куклой в руках истинного самодержца – Тамерлана.

Подчинив себе полуденных соседей, Тамерлан замыслил подчинить теперь полуночь[50], где лежали владения потомков Узбека[51] – страна Хорезм. Там правил другой Хуссейн, по прозвищу Суфи, что значит «ходящий во власянице», ибо он, ревностно любя Аллаха, был постник и ходил в самой грубой одежде. Тамерлан потребовал от него возвращения города Кят, который некогда принадлежал чагатаям. Хуссейн Суфи ответил отказом, и это дало повод Тамерлану начать войну. Он двинул свои войска к Кяту и быстро овладел им. Владетель Хуталляна, Кейхосроу, тем временем прибыл к Хуссейну Суфи, притворившись, будто он изменил Тамерлану. Кейхосроу усыпил бдительность постника Хуссейна и уговорил его выйти навстречу Тамерлану. Тот послушался лукавых советов, вывел свое войско и сразился с хромым разбойником. Тамерлан полностью разгромил его, Хуссейн Суфи бежал в Ургенч и там вскоре умер в туге и печали. Подстрекатель Кейхосроу, князь хуталлянский, ждал новых почестей от Тамерлана, но внезапно пал жертвою его коварства. Не желая больше видеть при себе свидетеля своих подлостей, Тамерлан сказал Кейхосроу: «Ты отсек голову моему шурину Хуссейну, и по закону кровомщения, кисасу, я должен отомстить тебе». С этими словами он приказал своим нукерам схватить Кейхосроу и отрубить ему голову.

Пример Хуссейна и Кейхосроу показывает, что нельзя водить дружбу с безбожными, бесчестными и бездушными правителями, такими, как Тамерлан, даже если соображения пользы оправдывают дружбу.

Завоевав Хорезм, злодей обратил свои хищные взоры дальше…

Глава 14. Страх

– Так что же ты, и теперь не боишься меня?

Голая безобразная старуха, тощая, с плоской обвислой грудью и лицом мертвеца, она стояла посреди степи, держала в руках человеческий череп и, срывая с него зубами остатки мяса, доедала. И когда он смутно осознал, что это не просто череп, а его череп, мощный страх парализовал все его тело, пронзил сердце острой болью, превратил внутренности в камень. Он хотел убежать, но увидел, что ноги его медленно проваливаются в песок и уже провалились по колени. И он понял: единственное, что остается ему, это кричать во все горло. Он открыл рот, изо всех сил напрягся, но вдруг понял, что рта у него нет, поскольку нет и головы. Голову бабка Фатуяа доедает, мерзко оскаливаясь и продолжая спрашивать, боится он ее или нет. Он пощупал рукой то место, где была бы шея, но там теперь зияла дыра, в которую окунулись его пальцы, и стало больно. И тогда он по-настоящему напрягся и заревел этою дырой на всю великую степь.

Рев Тамерлана был столь внезапным, что мирза Искендер невольно выронил из пальцев перо. Он испугался. Испугался этого ужасного рева, испугался только что написанных волшебными чернилами и медленно угасающих слов. Хотя ни при каких обстоятельствах Тамерлан не мог успеть прочесть последних, тающих фраз, даже если бы резко вскочил и совершил нечеловеческий рывок – с его ногами это было невозможно, ведь правая у него была как окаменелая, а левая, разбитая ревматизмом, если на нее наступить, причиняла нестерпимую боль.

Взяв себя в руки, Искендер подошел к великому эмиру и сказал:

– Хазрету снова приснился дурной сон?

Вид у Тамерлана был несчастный. Он ощупал левой рукой темя, затем провел ладонью по лицу, легонько подергал себя за бороду.

– Фу-уххх! – выдохнул он. – Мне снилось, будто у меня нет головы… Все потому, что я так много молюсь. Любому Аллаху надоест, если его беспрестанно дергать молитвой за штанину.

– Все потому, что вы так много едите на ночь, хазрет, – произнес Искендер, и сам не ожидал от себя такой дерзости.

– Ты стал много в последнее время позволять себе, – строго заметил Тамерлан. – То, что идет Ахмаду Кермани, не к лицу тебе, Искендер. Он – поэт, существо глуповатое и по-детски простодушное. Ты – прозаик, человек серьезный и почтительный. К тому же я вчера не так уж и много съел перед сном. Да мы еще долго сочиняли нашу «Тамерлан-намэ». Который час?

– Иша давно прошла, а до субха еще далеко, – сказал мирза, подавая Тамерлану пиалу с айраном.

– Не напоминай мне о намазах, – поморщился Тамерлан. – Пора сделать перерыв в усердном служении Аллаху. Как ты считаешь? Нет, пожалуй, ничего не отвечай, а то я знаю, что ты скажешь… Лучше мне вот что скажи: ты ведь урус, а у вас, урусов, я слышал, был такой святой Ульдемир[52], по которому и город назван, и будто бы этот Ульдемир всю свою жизнь прожил как нечестивец, тысячу жен имел, крови пролил немало, короче говоря, блудом и убийством запачкал свою душу. Но перед смертью охватил его страх, и он обратил урусов в назранскую веру и сам якобы обратился и крепко уверовал в Ису, которого назареи почитают за махди[53]. Правда ли, что за это урусы стали почитать Ульдемира своим святым?

– Да, правда, – ответил Искендер. – Ульдемир считается святым. Он действительно много блудил, покуда не уверовал в Ису, и руки свои обагрял кровью невинных, но все-таки не так…

– Что – «не так»? – насторожился Тамерлан. Руки мирзы похолодели.

– Я хотел сказать…

– Ты хотел сказать: не так, как я, да?

– Я хотел сказать, не так много, как думает о нем хазрет, – стараясь говорить уверенно, возразил Искендер.

– Я и сам знаю, что мне нет спасения, даже если я действительно всей душой обращусь к Богу, – тихо проговорил Тамерлан. – Но мне вдвое тягостнее оттого, что душа моя остается такой же слепой и равнодушной к потустороннему миру, какой была и десять, и двадцать, и сорок лет назад. За чертой смерти я вижу только пустоту, небытие. Черное зияние.

– В назранской книге, свидетельствующей о житии и казни пророка Исы, – заговорил Искендер, набравшись смелости, – говорится о том, что когда Его распяли на кресте, с Ним вместе были распяты два разбойника. Один всячески хулил Его, говоря: «Если Ты Сын Божий, сделай так, чтобы мы спаслись», а другой уверовал в Него, хотя всю свою жизнь он был лютым разбойником, грабил, убивал, насиловал, но тут, умирая, уверовал в Бога и сказал:

«Иса, когда придешь к престолу Всевышнего, помяни меня, чтобы облегчил Бог муки мои в аду».

– Что же ответил Иса? – оживленно спросил Тамерлан.

– Он сказал: «Нынче же будешь со Мною у престола небесного Отца». Иса простил ему грехи за то, что он уверовал в Него.

Сказав это, Искендер внимательно всмотрелся в лицо Тамерлана. Великий эмир нахмурился, что-то человеческое промелькнуло в глазах его, но тотчас Тамерлан усмехнулся, и глаза его иронично сощурились.

– Пророк Иса никогда не был распят на кресте, – сказал он наконец, – подлые яхуды[54] забросали его каменьями и растоптали. Лживые назранские книги уверяют, что Иса был сыном самого Аллаха. Разве Аллах допустил бы, чтоб его сына распяли на кресте мерзостные яхуды? Скорее Аллах истребил бы все человечество. Оставим этот глупый разговор. Давай лучше займемся делом. На чем мы там остановились?

Мирза Искендер прочитал последнее, что они записали в «Тамерлан-намэ», о том, как Тамерлан пришел в Сеистан и покорил город Карибыз. Великий эмир глубоко вздохнул, погружаясь в пучину воспоминаний и одновременно прикидывая, как выгоднее подать себя в следующем эпизоде. Искендер изготовился, весь обратясь в слух. Эпизод предстоял интересный – как же Тамерлан захочет описать несчастную сеистанскую битву, после которой он на всю жизнь сделался калекой?

– В том году мне исполнилось тридцать пять лет, – промолвил Тамерлан.

«Тридцать», – подумал Искендер, но написал так, как было сказано, – тридцать пять.

– Владетель Сеистана, эмир Малик-Махмуд, враждовал со своими соседями, ибо был отпетым разбойником, – продолжал Тамерлан. – Его крепко отлупили, он бежал из своей страны и просил меня помочь ему, предлагая в подарок несколько сеистанских крепостей.

Искендер дерзко опустил характеристику Малик-Махмуда как разбойника, попутно подумав: «Сам ты разбойник!» Впрочем, дальше он послушно записывал все, что диктовал ему хазрет. Тамерлан снова завел сказку о том, как Хуссейн совершал одну подлость за другой, и по закону сказки всякий раз он просил у Тамерлана прощения, а великодушный Тамерлан его прощал.

«Все-таки любопытно, как же ты захочешь описать убийство Хуссейна?» – думал Искендер, записывая красивую легенду о том, как Тамерлан покорял крепости, а подлый Хуссейн брал себе всю добычу с этих крепостей и делил ее между своими багатурами, но добренький Тамерлан и это ему прощал и прощал без конца.

– На сей раз нам пришлось иметь дело с почти неприступными укреплениями, – диктовал Тамерлан историю о взятии очередной крепости в Сеистане. – Мы пришли ночью, когда все жители спали крепким сном. Стража у них тоже спала вповалку. Я отдал приказ спешиться и подходить к крепости, оставив коней в отдалении. Мы запаслись добротными камандами[55] и пошли на штурм. Мои доблестные багатуры ловко использовали каманды и очень быстро вскарабкивались наверх. Вскоре они овладели башнями. Наступил рассвет. Я приказал громко трубить в трубы, обратился к Аллаху за благословением и повел свое воинство на штурм. Крепость была взята почти без боя, и я поспешил совершить субх.

«Да уж, конечно!»

– Когда я стоял на молитве, ко мне привели связанных пленников, из тех, кто все же отважился защищаться от нас. Они с трепетом ожидали жестокой расправы, но я сказал: «Вы – храбрые воины», приласкал их и отпустил.

«Разумеется, приласкал! Саблей! И отпустил в мир иной», – подумал Искендер и, вновь набравшись смелости, не стал писать о добром отношении Тамерлана к пленным, потому что тут наверняка крылась лицемерная ложь.

– Слух о моей блистательной победе прокатился по всему Сеистану, – продолжал свои мемуары Тамерлан. – В это время жители остальных сеистанских крепостей направили письмо эмиру Малик-Махмуду Сеистанскому, умоляя его взять их под свою защиту. Они писали: «Если эмир Тамерлан овладеет нашими крепостями, то ты, Малик-Махмуд, останешься без Сеистана, а мы – без головы».

«Чего же это они так страшились? – мысленно усмехнулся Искендер. – Ты же ласкал пленных и отпускал с миром!»

Тем временем Тамерлан приступил к рассказу о самой горестной своей битве:

– Бой был упорный. Я и двенадцать моих багатуров очутились в окружении плотного кольца врагов. Тут две стрелы поразили меня – одна в локоть, другая в ногу. Но я и внимания не обратил на них. Я весь был охвачен боем. Аллах держал мою раненую руку, и меч не вываливался из нее. Я уложил более ста воинов и вырвался из кольца врагов, опрокинул их и обратил в беспорядочное бегство. Я гнал этих мерзавцев по пустыне и рубил их, рубил, рубил! О-о-о-о-о!!!

«…в беспорядочное бегство», – написал Искендер и отложил перо. Тамерлан лежал на спине, и слезы катились по его лицу. Он страдал, от жгучего воспоминания, и Искендеру стало искренне жаль его. Семидесятилетний старик, он всего достиг в своей жизни, о чем только может мечтать суетный человек, кроме счастья. Искендер особенно остро почувствовал, как несчастен его хазрет.

– О-о-о! – вновь простонал Тамерлан. – Если бы ты знал, Искендер… Только не пиши этого!.. Если бы ты знал, как ужасно было получить эти раны, сделавшие меня калекой. Какое блаженство иметь здоровые и сильные руки и ноги! До того я не задумывался об этом, но когда подлые сеистанские стрелы превратили мою руку и мою ногу в малоподвижные придатки… О Аллах! Как мне было больно!..

– Поверьте, я искренне сострадаю вам, хазрет, – сказал Искендер и не соврал – в этот миг ему действительно было жаль Тамерлана. Мысль: «А как же было больно тем, кого ты казнил сотнями тысяч!» – только приближалась к его душе.

– Я верю тебе, Искендер, – с благодарностью промолвил Тамерлан. – Разве я держал бы тебя при себе, если б не верил? Что-то я раскис некстати… Продолжим. Бери перо, Искендер. После боя я отправился в сторону Гармуза. Мне пришлось пробыть там некоторое время, пока заживали мои раны. Они все же оказались серьезные. Эмира Хуссейна я отправил в сторону Бакланата, снабдив его двумя сотнями всадников. Он овладел Бакланатом и все свои устремления направил на то, чтобы только побольше себе заграбастать богатства. О том, чтобы хорошенько управлять страной, он нисколько не заботился, и его багатуры стали роптать на него.

Глава 15. Уединенная беседа под сенью тенистых чинар

Дивно хороши были многочисленные сады, устроенные Тамерланом вокруг Самарканда. Один другого краше, и в каждом – свои особенные затеи. В Баги-Дилгуше – слоны и фонтаны, в Баги-Бигиште – мосты и зверинец, в Баги-Нау – потрясающие воображение мраморные статуи, привезенные из Рума.

В Баги-Чинаране не росло никаких иных деревьев, кроме чинар, населивших огромное пространство диаметром почти в четверть фарасанга, и воздух от этого был напоен какой-то особенной, ни с чем не сравнимой свежестью, тонким ароматом, волшебно заполняющим собою все вокруг с наступлением сумерек и царящим безраздельно до самого утра. Гений множества садоводов, привезенных в Самарканд со всего Востока, превратил некогда безжизненное место в роскошный оазис, сравнимый с чарующими уголками Мазандерана и Эрзерума. Посреди царства чинар на искусственном холме возвышался увеселительный замок, выстроенный в форме креста, снаружи изукрашенный произведениями сирийских резчиков, а внутри расписанный фресками и наполненный самою изысканною мебелью, доставленной сюда со всех концов света – тяжелыми столами из чистого серебра, обширными кроватями, изготовленными в Дели и Ширазе, арабскими стульями и креслами, проделавшими далекий путь из Магриба и Египта, китайскими вазами самой различной величины, включая и такие, в которых запросто мог разместиться небольшой отряд воинов, и многим другим – полезным и бесполезным, восхитительным и забавным, массивным и изящным.

И все-таки главной достопримечательностью сада оставались чинары, которые грозными туменами обступили крестовидный дворец, будто намереваясь взять его решительным приступом. Рукотворные ручьи разговорчиво несли свои чистые воды, извиваясь меж стволов деревьев, декоративные мостки самой разнообразной формы изгибали над ними свои спины, ухоженные тропинки, посыпанные мелким гравием, увлекали за собой в тенистую прохладу парка.

И особенно хорошо здесь было в летнюю лунную ночь, когда молодые сердца стремятся к любви и легкие пугливые тени прячутся в отдаленных уголках сада.

Двое стояли на мостке, называемом Яшмовым и выполненном в китайском вкусе. Двое – он и она. Он был высоким и плечистым, и по голосу его сразу можно было определить, что это уже не юноша, но мужчина средних лет, успевший повидать в жизни немало. Она же, напротив, была еще совсем юной девочкой, только-только переставшей играть в куклы, а может, еще и не переставшей. Невысокого роста, она смотрела на него снизу вверх и порой даже чуть-чуть приподнималась на цыпочки, чтобы лучше ощутить запах его дыхания, который кружил ей голову. Тонкая фигурка ее дрожала от волнения, хрупкая рука то и дело ловила его руку, но девушка тотчас отдергивала ее, стыдясь своей влажной ладони.

– Это свидание должно стать нашим последним, – говорил он вполголоса, стараясь смотреть не на лицо девушки, а на белоснежный лик луны, распластавшийся по поверхности озерца, питаемого ручьем, через который и был переброшен Яшмовый мостик.

– Но почему? Почему? – спрашивала она тонким голоском. – Я ничего не боюсь. Пусть смерть, пусть мученья, я на все готова, только бы еще разок услышать твой голос, ощутить запах твоего дыхания, которое волшебнее аромата роз.

– А я… – отвечал он, не в силах удержать строгий тон разговора, – я готов отдать Самарканд и Бухару за одну твою родинку на левой щеке, если только ты понесешь в руках мое сердце.

– Ах, какие слова! Они как стихи. Ты сам придумал так сказать?

– Нет, не сам, – смутился он. – Это стихи Хафиза. – И он еще больше смутился, вспомнив, что с этим стихотворением связывается анекдот про Тамерлана и великого ширазского поэта.

– Но ведь они точно отражают то, что ты чувствуешь, правда?

– Правда, моя стройная чинара, моя тонкая лань!

– Поцелуй меня…

Он привлек ее к груди и стал целовать в губы, пахнущие андижанской дыней, которую девушка ела перед свиданием. Тело его обмякло и стало наваливаться на хрупкую фигурку, одетую в легчайшее шелковое платье, делавшее ее еще более соблазнительной. Но в последний миг, чувствуя, что вот-вот не выдержит, схватит ее и понесет туда, где тень гуще, он отпрянул:

– Нет, любимая, нет! Это невозможно. Мы не должны!.. Ты никогда не будешь моею, ведь ты…

– Молчи! – Она быстро накрыла его рот влажной ладонью. – Даже не произноси его имени. Его ненавистного имени!

– Но ведь он – мой господин, и я служу ему верой и правдой.

– Никто не заставляет тебя, любимый мой, делаться предателем и отрекаться от своего государя. – Ладонь ее уже лежала у него на плече, а лицо медленно приближалось к его лицу. – Но подумай, мой алмаз сверкающий, ведь государь твой не вечен. И он – не молод. Он может умереть. И он умрет. Возможно, очень скоро. И тогда… Я не знаю как, но знаю точно – мы сможем быть вместе. Ведь ты придумаешь что-нибудь. Разве есть на свете кто-либо умнее тебя?

– Есть, – засмеялся он. – Немало есть людей умнее.

– Ну кто же, кто?

– Хотя бы… Мавлоно Абдужаббар Хорезми. Или мирза Искендер.

– Фу! Мирза Искендер! Этот пузатенький урус! Такой противный! Как ты можешь сравнивать себя с ним?

– Он мой друг. Он – наш друг. Он так же ненавидит его, как ты.

– Как я? А как ты?

– И… и как я. Он такое замыслил!

– Что же? Что же? Скажи! Отравить его?

– Нет. Другое. Он не собирается причинять ему вреда и не умышляет ни на жизнь, ни на здоровье великого эмира.

– У-у-у! – разочарованно промычала девушка.

– Я потом как-нибудь расскажу тебе, ладно? – сказал он, беря ее за руку.

– Потом? Ты сказал: «потом»! Значит, это не последнее наше свидание!

– Но ведь ты сама сказала, что он когда-нибудь умрет, и тогда…

– Тополь ты мой высокий! – Она радостно бросилась ему на шею, так что ноги ее оторвались от земли, а руки крепко обвились за его спиною. Губами она жадно прильнула к его губам в долгом полуобморочном поцелуе. Держа ее на весу, он соступил с мостка и сделал несколько шагов туда, где тень огромной чинары сгущалась и куда не проникал свет луны.

Неподалеку что-то хрустнуло. Влюбленные встрепенулись, отлепились друг от друга, он поставил ее на землю и перевел дух, немного пошатываясь и тревожно вглядываясь в темноту, туда, откуда послышался хруст. Долго они так стояли, взволнованные, наконец он сказал:

– Должно быть, это птица.

– Или лиса, – сказала она. – Супруг недавно запустил сюда лисиц. Сразу после того, как отсюда убрали китайцев.

– Супруг… – сердито пробормотал он.

– Ох, прости меня ради Аллаха! – воскликнула девушка. – Какая же я дура!

– Сама же просишь не называть вслух его имени, а сама…

– Прости! Прости! Прости!

– Никогда не называй его при мне супругом, слышишь! Это разрывает мне сердце.

– Бедный мой тополь! Прости свою глупую чинару!

– Чинара ты моя глупая!.. Смотри-ка, вон там скамейка. Давай сядем.

– Ты ее только что заметил? Ведь на ней мы сидели позавчера.

– Ты перепутала. Мы сидели на другой. Мы же встречались на том берегу ручья. Забыла?

– Забыла. Обними скорее, меня бьет какой-то странный озноб. Поцелуй меня, тополь мой высокий.

– Постой… Прости, но меня это мучает. Я все время хотел спросить тебя, но не решался.

– Спрашивай, я готова ответить тебе на любой вопрос, мне нечего скрывать от тебя, любимый.

– Скажи… Я знаю, что он давно уже немощен и не мог… Но…

– Спрашивай же!

– Он прикасался к тебе? Он трогал тебя как-нибудь?

– Нет! – воскликнула она и рассмеялась от всей души. – Нет, слышишь, нет!

– Правда? – обрадовался он всем сердцем. – Но ведь он уже несколько месяцев как взял тебя в свой гарем. Разве такое возможно?

– Я все время реву, как только меня приводят к нему. Плачу навзрыд, да и все тут. Мне даже притворяться для этого не приходится, слезы сами рекой текут, как только представлю, что это старое вонючее чудовище будет ко мне прикасаться своими гнилыми лапами… Бр-р-р-р!!! От него пахнет мертвецом, сколько ни умасливай его благовониями.

– Но в конце концов он может рассердиться на твои слезы.

– Аллах спасает меня. Надо отдать старику должное, он только умиляется, говорит мне ласковые слова, как будто я его внучка, и, видя, что меня ничем не развлечь, отпускает подобру-поздорову. Все-таки в нем есть еще что-то человеческое. Чем скорее он станет покойником, тем скорее превратится в человека.

– У моей чинары злой язычок.

– Да, злой, потому что я ненавижу его. А ненавижу его еще больше, потому что обожаю тебя. И чем больше обожаю, тем страшнее ненавижу. Я могла бы и убить его.

– Только бы он не послал за тобою сейчас!

– Не пошлет. Сегодня он начал пить вино, а когда он пьет, он не любит, чтобы рядом с ним были его жены и вообще женщины. Он пьянствует только в мужской компании.

– Да, я знаю.

– Ну а если и пошлет, не беда. Меня поищут-поищут, да и плюнут, а он только в очередной раз умилится моим детским шалостям. Ему ужасно нравится иметь в своем гареме жену, которая годится ему во внучки, а то и в правнучки. Ты опять сердишься?.. Поцелуй меня лучше, да крепко-крепко!

Они снова слились в сладостном поцелуе, долгом-предолгом, как путь в Китай.

– Сейчас! – зашептала она, как только губы на миг расстались друг с другом. – Я хочу, чтобы это произошло сейчас. Иначе я умру! У меня нет больше сил сдерживать себя.

– Нет! Нельзя! Нельзя! Если ты теряешь рассудок, я буду на страже. Ведь тебя могут подвергнуть осмотру, и тогда…

– Я не скажу о тебе!

– При чем тут я! Ты с ума сошла! Что мне жизнь, если не станет тебя? Мы не должны рисковать. Нам нужно дождаться, когда Аллах освободит нас от него.

– Когда?! Когда же наступит этот день?!

– Быть может, очень скоро, моя хрупкая чинара. Он всерьез собирается идти завоевывать Китай, а сам очень нездоров.

– Увы, говорят, что когда он отправляется в поход, то словно молодеет на двадцать лет и наполняется свежей силой.

– Все равно. Нам нужно набраться терпения, если мы хотим навеки связать свои судьбы.

– Ах, какая сегодня луна!

Глава 16. Еще одна пара, затерявшаяся в тени деревьев

Полон тайн ночной Баги-Чинаран, будто темные чинары дали клятву на Коране ни скрипом, ни шелестом листвы не выдавать эти тайны. Двое других заговорщиков, встретившись в увитой розами беседке, но сочтя все же это место не вполне надежным, углубились в чащу сада, выбрав самую узкую тропинку.

– О, эти плечи! Я мечтал о них с тех пор, как впервые увидел, а когда прикоснулся к ним впервые, навеки стал их пленником! – сказал заговорщик, прижимая к себе за плечи свою подругу.

– Однако как от вас пахнет вином, мой дорогой! Неужто вы не могли не пить, готовясь к свиданию со мною? – отвечала заговорщица с укоризной, но не зло, а так – журя.

– Не мог! Аллах свидетель – не мог! Какая-то у вас есть на этот счет поговорка… Забыл. Ну, неважно. Короче, как я мог не пить вина, если Тамерлан сегодня решил наконец оросить свою пустыню, ха-ха! По-нашему это называется sich entkorken[56].

– Зихинкоркин, какое смешное слово! Скажите мне еще раз, как будет по-вашему «я люблю тебя», я уже забыла.

– Ich liebe dich.

– Ихлибидих… Ихлибидих… Смешно!

– Und du? Du liebst mich?

– Это что значит?

– Ты любишь меня?

– Вы спрашиваете?

– Говори мне «ты»! Ведь в прошлый раз мы уже перешли на «ты».

– Да уж, перешли. Даже очень перешли. Дальше некуда.

– Так любишь ли ты меня? Liebst du mich auch?

– Либсдумихь-либсдумихь!.. Как можно любить такую винную бочку!

– Зато какую твердую, ты только потрогай!

– Грубиян! Какой же грубиян! Аллах всемогущий, и откуда такой свалился на мою голову!

– Пойдем туда, там отличное место.

– Там-то как раз нас и застукают. Нет, я знаю, куда лучше всего. Как же я раньше-то не подумала! Пойдем, здесь близко.

– Точно, что близко?

– В трех шагах. Там, у Янтарного озерца, нас никто не найдет. Люди боятся туда заходить.

– Это почему?

– Говорят, будто там появляется призрак шейха Би-лаль ад-Дина, убитого на этом месте Тамерланом еще до того, как был возведен Баги-Чинаран. Надеюсь, ты не боишься призраков?

– Я мог бы наслаждаться тобою даже в окружении целого тумена привидений, но если это Жемчужное озерцо далеко отсюда, я не вынесу и свалюсь замертво. Или моя стрела сорвется с тетивы и улетит в эти деревья.

– Не Жемчужное, а Янтарное.

– Какая разница! Далеко еще? Хотя бы поцелуй!

– Никаких поцелуев. Все – там. Мы уже почти пришли. Ух ты! Постой-постой! Тихо ты, медведь!

– Что там? Тукель?

– Тс-с-с! Да подожди ты обнимать! Смотри!

Осторожно шагая, кичик-ханым Тамерлана красавица Тукель приблизилась еще немного и затаилась в тени чинары, глядя на двух влюбленных, стоящих на Яшмовом мостке. Немец Шильтбергер наконец тоже заметил присутствие другой пары и остановился рядом с Тукель. Рука его все же не могла успокоиться и взялась гладить вторую по чину жену Тамерлана, путешествуя вниз-вверх – по ребрам, талии и бедру и обратно.

– Потом? Ты сказал: «потом»! Значит, это не последнее наше свидание! – воскликнула девушка на мостке.

– Но ведь ты сама сказала, что он когда-нибудь умрет, и тогда… – ответил мужчина.

– Тополь ты мой высокий! – еще громче выпалила девушка и бросилась к своему возлюбленному на шею. Они стали целоваться.

– Вот это да-а-а-а! – прошептала в восторге Тукель, глядя, как они целуются, а затем исчезают в тени чинар.

Ласки Шильтбергера обрели больший напор, под ногой у него хрустнул какой-то сухой сучок.

– Тише же, увалень! – сердито прошептала кичик-ханым.

– Да вряд ли они чего-нибудь сейчас слышат, – пробормотал немец, начиная ласкать грудь своей любовницы. – Они, кажется, уже занялись тем, к чему давным-давно пора и нам приступить.

– Ты видел, кто это были? – слегка отстраняясь от ласк Шильтбергера, спросила Тукель.

– Он, кажется, Мухаммед Аль-Кааги. А она?

– Малышка Зумрад, вот кто! Скромница Зумрад, плакса Зумрад. Ах ты лисеныш! Ничего себе! Кто бы мог подумать!

– Аллах с ними! Поцелуй же меня, Тукель! Смотри, какая там мягкая и сухая трава, прямо-таки постелька!

– Джильберге… Джильберге… – застонала Тукель, поддаваясь наконец ласкам любовника. – Любимый мой Джильберге, мой мерзавец!..

Шильтбергер повалил кичик-ханым в мягкую и сухую траву под чинарой, привычными движениями стал раздевать ее. Отдаваясь ему, Тукель потеряла голову, но еще до того, как все было кончено, веселые мысли о Зумрад и Мухаммеде заскакали в ее мозгу.

– Обещай, что ты ничего никому не расскажешь! – сказала она немцу, винные испарения которого уже были ей милы, потому что он сделал ей хорошо.

– У-у, мы-мы-мы! – отвечал он сквозь туман наслаждения.

– Обещай, что не скажешь никому про Зумрад и Мухаммеда.

– Обещаю-обещаю!..

– Клянись Аллахом!

– Аллахом.

– Клянешься?

– Да клянусь, клянусь!

Наконец, отстонав и откинувшись в сторону, он, лежа на спине и сладко потягиваясь, спросил:

– А почему никому не говорить?

– Да ты что! С нее же кожу сдерут!

– За что?

– Как за что! За измену, конечно!

– А-а-а! Теперь только до меня дошло. Это же та, которая у вас там самая новенькая.

– У вас там! – фыркнула Тукель. – Именно что у нас там. Молодец Зумрад! Представь себе, когда ее приводят к господину, она так ревет, что он только жалеет ее и никак не трогает. А тут – на тебе! А Мухаммед-то хорош! Не знаю, правда, чего он в ней нашел. С таким бы и я не прочь при луне…

– Чего-чего?!

– А что, ведь он редкостный красавец.

– А я?

– Ты – безумно мил. Успокойся, ихлибидихь, либидихь. Я тебя ни на кого пока что не променяю.

– Скажи, Тукель, а что с тобой делает хазрет, когда тебя к нему вызывают?

– Ну как что? Разговаривает, советуется. Беседует, короче.

– Прямо уж только беседует да советуется? Ни за что не поверю. Расскажи честно, меня жуткое любопытство одолевает.

– И ты что же, не ревнуешь нисколько?

– Ну, ревную, конечно, но все же ужасно интересно.

– Ничего интересного. Он заставляет меня раздеваться перед ним… Ну, вилять по-всякому…

– Вилять? Ха-ха-ха!

– Смешно ему! А мне вот нисколечки не смешно. Пакость какая-то. Вспоминать противно. Да ну тебя! Не буду больше рассказывать. Да ты и ничуть не ревнуешь меня.

– Ревную. Страшно ревную. Хорошо бы сейчас винца выпить. Ведь ты тоже любишь винцо, а, Тукель?

– Люблю, но не тогда, когда люблю, – улыбнулась кичик-ханым, восторгаясь собственным каламбуром. – Ты что же, теперь только о вине думаешь? Хорош же у меня любовничек! Нечего сказать!

– Иди ко мне, Тукель, иди! Я уже опять полон желания.

Она, дрожа от новой волны сладострастия, потянулась к нему, но, бросив случайный взгляд на Яшмовый мосток, мгновенно оцепенела от ужаса.

– Что с тобой? – удивился немец.

Тукель молча, схватившись левой рукой за горло, правой указывала на мостик, где стоял бледный, мерцающий, как отблеск луны, призрак. Точно так же, как Тукель, он держал себя за горло, и капли крови стекали из-под его руки, окрашивая лунно-белые одежды.

– Аллах акбар! – прошептал Шильтбергер, недоумевая, кто бы это мог быть. Не шейх же Билаль ад-Дин, в самом деле!

Преодолев оцепенение, кичик-ханым вскочила и бросилась наутек. Отбежав на порядочное расстояние, она только тут сообразила, что, мягко говоря, не одета. Если бы кто-нибудь увидел ее сейчас, это был бы позор на весь исламский мир. Шильтбергер догнал ее и протянул ей одежды. Он смеялся.

– Ничего смешного, – клацая зубами от страха, промолвила Тукель. – Ты видел лунного шейха?

– Видел.

– Так чего же смеешься?

– Скорее всего, Тамерлан заставил кого-нибудь из своих слуг наряжаться призраком, натираться фосфором и приходить на Жемчужное озерцо пугать любовников, таких, как мы. Это вполне в духе нашего весельчака хазрета.

– Не Жемчужное, а Янтарное. Но это все равно. Думаешь, это ряженый призрак?

– Видал я в своей жизни несколько призраков, но все они на поверку оказывались шалунами, замыслившими попугать дурачков.

– Но он был такой страшный, – все еще не в силах до конца преодолеть испуг, сказала Тукель.

– Призрак и должен быть страшным, – пожал плечами минбаши Джильберге. – Хочешь, вернемся туда, и я надаю ему подзатыльников?

– Нет уж, давай лучше отправимся восвояси отсюда да разойдемся на сегодня. Ты, кстати, хотел еще винца попить.

– Нет, я все же пойду проучу этого шута горохового!

– Ну да, а мне что, прикажешь в одиночестве возвращаться? Я не пойду одна, мне страшно.

Тут раздался топот. Любовники замерли. Тукель вцепилась ногтями в руку Шильтбергера, вновь страшно испугавшись. Неподалеку от них пробежали Зумрад и Мухаммед Аль-Кааги. Причем было видно, что девушка перепугана, а он хотел догнать ее и успокоить.

– Этих он тоже пугнул! – засмеялся Шильтбергер. – Нет, все же надо пойти и навесить ему тумаков.

– Иди лучше пей свое вино, – сказала Тукель. Она уже была одета и разглаживала на себе платье, пытаясь при свете луны определить, не помялось ли где, не запачкалось ли.

– Да, и то верно, – почесывая затылок, произнес минбаши, зевнул, снова рассмеялся, погладил красавицу Тукель по ягодице.

– Перестань! – сердито сказала она, на сей раз злясь не на шутку. – И давай снова перейдем на «вы». До следующего свиданья.

Глава 17. Самое время для старшей жены

Биби-ханым Сарай-Мульк сидела в предрассветный час перед магическим зеркалом хорезмийца Расула Эркина и усердно прихорашивалась. В отличие от некоторых жен Тамерлана, у которых в проистекшую ночь уже состоялись свидания, старшая жена гарема еще только готовилась на свидание отправиться.

Натирая лицо целебными мазями и подкрашивая глаза и губы, она не очень-то старалась, поскольку знала, что зеркало вовсе не отражает ее настоящего лица, а лишь показывает, какою была бы теперь Сарай-Мульк на самом деле, если бы не волшебное мастерство хорезмийца, за которое ему пришлось поплатиться собственной жизнью тридцать два года тому назад.

Откинувшись в кресле, биби-ханым внимательно разглядела отражение и улыбнулась. Даже там, в зеркале, пред нею восседала величественная матрона, пожилая, а вовсе не старая – не пятидесятилетняя старуха, а женщина пятидесяти лет с еще очень яркими следами былой красоты. Это в зеркале, где она старела, а на самом деле она ведь оставалась неувядаемой, и это всегда всех восторгало, заставляя преклоняться.

– Хороша, очень хороша! – зная, что сейчас нужно угадать мысли своей госпожи, воскликнула стоящая за спиной у Сарай-Мульк старшая ее служанка Шуин, сверстница и стародавняя закадычная подруга. – Даже и не вполне прилично в вашем возрасте выглядеть двадцатилетней девушкой.

– Ну!.. – сердито топнула ногой старшая жена Тамерлана.

– Молчу уж, молчу, – по-доброму улыбнулась Шуин, снисходительно, как и все, относясь к единственной придури биби-ханым, которая во всем другом всегда – вот уж сколько лет! – оставалась премудрой и справедливой. Когда надо – строгой, когда надо – щедрой, всегда точно знающей, кому чего нужно и кто чего заслуживает, когда следует поступить так, а когда – эдак.

– Теперь ступай да разведай осторожненько, как там хазрет, спит ли еще или уже на ногах, – приказала Сарай-Мульк, и пятидесятилетняя китаянка Шуин послушно поплелась исполнять приказание.

В отличие от своей госпожи она-то как раз выглядела старой, даже старше пятидесяти лет, хотя когда-то и Шуин блистала необыкновенною красотой, и однажды, во время похода против Урус-хана, хазрет переспал с нею несколько раз, после чего она родила ему незаконную дочь, отданную на воспитание в Ургенч, в хорошие руки. Сарай-Мульк, главная жена Тамерлана, не родившая ему ни одного ребенка, имела полное право не то что тайком отравить служанку, но даже если бы она в присутствии всех заколола ее кинжалом, никто б не поставил ей это в вину. Однако биби-ханым сделала вид, будто ничего не произошло. Во-первых, Тамерлан даже бесплодие Сарай-Мульк чуть ли не возвел в ранг святыни – мол, у биби-ханым множество забот, которые даже важнее деторождения, и она очень скоро перестала отчаиваться оттого, что у нее нет детей, и не завидовала другим женам, наложницам и служанкам, лоно которых стало благословенным. А во-вторых, дружбу с Шуин она ставила выше недолгого романа китаянки с Тамерланом.

Выходя из дворца Баги-Чинарана, Шуин прошла через главный, преддверный альков, в котором располагался огромный серебряный стол, со всех сторон окруженный высокими ложами. Именно здесь вчера и проходил дастархан, первый дастархан с вином после долгого-долгого воздержания. Вчера Тамерлан своею высокою волею благословил попойку, и все его приближенные, все, кто был приглашен на дастархан, дорвались.

Стол вчерашнего пиршества уже был убран и вымыт до блеска, но окружающие его лежанки являли собой полный беспорядок. Подстилки и коврики были смяты, подушки разбросаны, там-сям валялись опрокинутые кубки и чаши, пояса и шапки, в трех местах издавали смрад блевотные лужи. Человек семь-восемь так и остались спать здесь вповалку, и среди них не кто иной, как внук Тамерлана, сын Мираншаха, восемнадцатилетний Султан-Мухаммед. Увидев его спящее опухшее лицо, сине-зеленое в сумерках алькова, Шуин укоризненно покачала головой и направилась вниз по ступенькам крыльца, вышла в сад и свернула налево, где возвышался оранжевый китайский павильон, в котором в эту ночь спал великий завоеватель мира.

Шуин вдруг отчетливо вспомнилась ее последняя ночь с Тамерланом, самая лучшая, после которой государь сказал, что больше не хочет делить с ней ложе, а биби-ханым тогда же, утром, со смехом сказала: «Ты, кажется, говорила мне, что Шуин по-китайски – “непорочный лепесток”? Вот и верь после этого в силу имен!»

Она вошла в шелковый расписной павильон почти одновременно с секретарем Тамерлана, мирзой Искендером, который, пользуясь тем, что хазрет напился, ночевал в обществе своей жены и лишь под утро поспешил на свое место. Шуин не могла взять в толк, почему Тамерлан так доверяет этому урусу, – вот уже полгода ни на шаг не отпускает Искендера от себя. Насколько же симпатичнее был Гайасаддин Ани! И, говорят, такую книгу огромную написал про то, как была завоевана Индия. Однако ж, гляди-ка, не угодил чем-то. А этот хлыщ угодил…

– Искендер, – окликнула Шуин мирзу. – Любезнейший Искендер, моя госпожа просила осторожно разведать, не проснулся ли еще великий государь и в каком он настроении.

– Хорошо, – кивнул Искендер, – через несколько минут я дам вам знать, примерная Шуин.

«Примерная Шуин! – мысленно возмутилась служанка. – Мог бы и почтенной назвать, язык бы не отвалился». И стала ждать.

Тем временем Искендер прошел мимо бдительно стоящих на страже нукеров и вступил в середину павильона, огражденную высоченными ширмами, крепящимися к толстым золотым столбам. Дверью в это внутреннее помещение павильона служили резные деревянные врата христианского храма, вывезенные из Византии во время похода против султана Баязета. Разделенные на шесть отсеков, врата эти несли на себе шесть резных и позолоченных изображений – воскрешение Лазаря, Вход Господень в Иерусалим, Сошествие во ад, Христос и апостолы у престола Всевышнего, Небесный Иерусалим и Успение Богородицы. Такие же изображения он видел в юности на вратах Успенской церкви в городе Урзане улуса Джучи[57].

Искендер с улыбкой перекрестился на святые изображения, затем с опаской поглядел на стоящего поблизости нукера, но тот ровным счетом никакого внимания не обратил на немусульманский поступок мирзы. Потянув за кольцо, вставленное в пасть льва, Искендер открыл дверь и вошел туда, где спал Тамерлан. Точнее, уже не спал. Он лежал на спине и смотрел в небо, открывающееся в потолке, – лазурный клочок предрассветного неба. Две наложницы-хиндустанки спали рядом, по обе стороны от завоевателя их родины, залившего Индию кровью по колено. Неподалеку, на другом ложе, также в окружении двух хиндустанок, спал внук Тамерлана, двадцатидвухлетний Халиль-Султан, сын Мираншаха и Севин-бей. Когда-то, завоевав Хорезм, Тамерлан приказал хорезмийскому хану выдать свою племянницу Севин-бей за старшего тимурида, Джехангира. Она была внучкой знаменитого Узбек-хана, и по ней Джехангир стал гураганом, то есть ханским зятем. После смерти Джехангира Севин-бей вместе со всем гаремом покойного перешла к третьему сыну Тамерлана, Мираншаху, и стала рожать детей ему.

Лежащие рядом с Халиль-Султаном наложницы были полностью обнажены, а значит, в отличие от деда, внучок этой ночью не ограничился целованием плеч и грудей красавиц.

Завидев Искендера, Тамерлан довольно бодро приподнялся над своим ложем и спросил:

– Который час?

– Скоро субх, – ответил Искендер и добавил: – Который хазрет, вероятнее всего, оставит сегодня побоку.

– Вероятнее некуда, – вздохнул Тамерлан ради приличия, но явно нисколечко не жалея о том, что пропустит утреннюю молитву. – Нет ли там поблизости глотка бузы? В последнее время в моей столице стали варить просто-таки отменнейшую ячменную бузу.

– Разумеется, есть, – ответил мирза. – Я как раз принес обладателю счастливой звезды полный кувшин ледяного напитка, сваренного три дня назад.

– Именно три дня, именно, – весело забормотал Тамерлан, принимая из рук своего секретаря серебряный кубок, до краев наполненный пенистым пивом. – На четвертый и пятый день буза теряет свои ароматные свойства, на первый и второй она еще не успевает их приобрести. Ну, во имя Аллаха, всемилостивого и милосердого!

Одна из наложниц проснулась и с любопытством стала смотреть, как двигается кадык повелителя под мощными глотками. Осушив кубок, Тамерлан крякнул и весело улыбнулся, подмигивая красотке, нисколько не стыдящейся своей обнаженной груди, а даже напротив, видимо, очень гордящейся ее пышностью.

– Сегодня понедельник? – спросил Тамерлан.

– Нет, вторник, – возразил Искендер. – День планеты Миррах.

– Мой любимый день недели, – сказал Тамерлан, гладя наложницу по щеке, шее, груди. – Ну что, глупышка? Все твои мысли об одном. А мои – о другом. Знаешь ли ты, что я всегда выхожу в поход по вторникам? И когда шел на Индию, чтобы привезти тебя сюда, моя кошечка.

– Судя по всему, с минуты на минуту явится биби-ханым, – как бы между прочим обронил Искендер.

– Это точно, – кивнул Тамерлан. – Обычно она крепко спит все утро, но когда я напиваюсь, она непременно явится ко мне рано-рано, чтобы застать меня в первые минуты похмелья. Моя хитроумная Сарай-Мульк! Она знает, что в это время я в хорошем настроении и у меня можно просить что хочешь. Что ж, надо встретить ее. Искендер, пусть несут мне чистую одежду и умывание. А этих всех в шею отсюда. Скажите, чтобы шестеро нукеров осторожно взялись за края ковра, на котором спит внучок, и унесли его отсюда, не потревожив его сна.

Когда все приказания Тамерлана были выполнены, Искендер оповестил служанку Шуин, что хазрет готов повидаться с биби-ханым и ждет ее с нетерпением.

Одежду, в нескольких местах залитую вином и закапанную молочным соусом, понесли раздавать нищим, толпящимся у входа в Баги-Чинаран. Великий завоеватель, переодетый во все чистое, распространяющее ароматы индийских благовоний, сидел с кубком в руке, вновь наполненном действительно превосходной холодной бузой. Он, несколько волнуясь, ждал свою старшую жену. Традиция приходить к нему в первое утро после того, как он снова впадал в пьянство, сохранялась ею неукоснительно.

Дочь Казгана, в семь лет Сарай-Мульк оказалась в гареме эмира Хуссейна и провела в нем десять лет до того, как друг и соратник Хуссейна, Тамерлан, не погубил мужа Сарай-Мульк, разрешив эмиру Кейхосроу зарезать его по закону кисаса. Тамерлан взял семнадцатилетнюю Сарай-Мульк в свой гарем, мало того – объявил ее старшей женой, по ней назвался гураганом, хотя в гареме Хуссейна была другая старшая жена, дочь хана Тармаширина. Она была некрасивая, и Тамерлан отпустил ее, отдав предпочтение Сарай-Мульк. Новая царица с первых дней невзлюбила нового своего мужа. Она знала, что косвенно Тамерлан виновен и в смерти Хуссейна, и в смерти Казгана, ее отца. Ни одну страну, не говоря уж об отдельных людях, не приходилось завоевывать Тамерлану с таким трудом, как красавицу Сарай-Мульк. Она ненавидела его. Он казался ей угрюмым и подлым убийцей, от которого лучше принять смерть, чем ласку. Ничего в жизни Тамерлан не боялся так, как гневных и полных ненависти глаз своей новой биби-ханым. Целых два года она не подпускала его к себе, и ничего не мог он поделать. Пьяный, он несколько раз пытался силой овладеть ею. Потом ему всякий раз бывало чудовищно стыдно, и навсегда ощущения похмелья связались в его подсознании с чувством вины перед Сарай-Мульк, которую он все же хотел завоевать по-доброму, а не грубой силой. Как равную, а не как рабыню.

Помогло ему тогда зеркало хорезмийского мастера. Среди множества захваченной добычи, доставшейся после завоевания Хорезма, оказались дивные зеркала Расула Эркина. Осыпая Сарай-Мульк подарками, Тамерлан сказал ей: «А вот зеркала усто[58] Расула. Уверяют, что тот, кто смотрится в них, медленнее стареет». Он сам не помнил, как это пришло ему в голову. Сарай-Мульк вдруг сильно задумалась и спросила, а может ли мастер Расул сделать такое зеркало, что если в него смотреться каждый день, то вообще не будешь стареть. «Нет, таких зеркал нету у него, – ответил Тамерлан, – но я заставлю его сделать то, что ты просишь, и этим докажу тебе мою любовь». К счастью, оказалось, что Расул Эркин не погиб во время взятия города, жив и вполне способен приступить к выполнению заказа. Разумеется, он стал отнекиваться, мол, это полная ерунда, возможная только в сказках, но Тамерлану некуда было отступать, и он дал зеркальщику право лгать царице самой бессовестной ложью. Усто Расул изготовил великолепное зеркало из горного хрусталя на серебряной подводке, огромное, диаметром в целый локоть, обрамленное золотом с бриллиантами и сапфирами. Привезя зеркало, мастер уверил Сарай-Мульк, что джинны помогли ему полностью выполнить заказ, и если царица будет смотреться только в это зеркало и не заглядывать в другие, то ее отражение станет стареть вместо нее, сама же она до глубокой старости внешне останется молодой. Но если она хотя бы раз посмотрится в другое зеркало, магия исчезнет и старческие черты, накопленные в отражении, перекинутся на оригинал.

«Ему даже не пришлось клясться на Коране!» – усмехнулся Тамерлан, мысленно вспоминая сейчас эту историю и отхлебывая еще один глоток вкусной холодной бузы.

Если потребовалось бы, он заставил бы усто Расула Эркина поклясться на Коране, но Сарай-Мульк, которая обладала трезвым и расчетливым умом, даже в юности не верившая ни во что подобное, тут вдруг поверила всей душой. Но самое интересное, что эта вера помогла ей, Сарай-Мульк старела, но не так быстро, как другие женщины, и сейчас, в пятидесятилетнем возрасте, ей вполне можно было дать сорок.

Зеркальщика потом все же пришлось тайком прикончить, чтобы он никому не разгласил этого анекдота, и Тамерлану было ужасно жаль его – бессердечный завоеватель, способный умертвить сразу несколько тысяч, десятки тысяч людей, он всегда переживал, если приходилось убить хорошего архитектора или ученого, не желающего повиноваться или по какой-то иной причине вынужденного покинуть сей мир. Тамерлан ценил превосходных мастеров своего дела, будь то поэт или ремесленник.

Жалость к давным-давно погубленному зеркальщику настолько захлестнула старика, что Тамерлан почувствовал, как горячие слезы потекли по щекам. Это тоже бывало с ним только с похмелья.

Тут вошла биби-ханым. На ней было синее шелковое платье, расшитое золотыми птицами, шею и грудь покрывали тяжелые ожерелья, в которые помимо всего прочего вплетены были перстни с драгоценными каменьями и магическими символами, в разное время захваченные Тамерланом у разных владык – туранских эмиров и индийских раджей, монгольских ханов и князей Турции и Ирана – богатая коллекция, которую биби-ханым предпочитала носить на себе.

Увидев жену, Тамерлан быстро вытер слезы и протянул навстречу Сарай-Мульк левую руку. Когда Сарай-Мульк подошла, он усадил ее рядом, обнял, ласково разглядывая ее не избежавшее морщин лицо.

– Что заставило прекраснейшую из женщин искать со мной встречи в столь ранний час? – спросил он.

– Я намерена объявить моему повелителю, что собираюсь навсегда покинуть Самарканд, где меня беспрестанно обижают и оскорбляют, – отвечала Сарай-Мульк. Это была обычная формула для начала подобных разговоров, и Тамерлан не удивился, хотя, несмотря на привычку, сердце в груди его все равно екнуло.

– Вот как? – сказал великий эмир. – Кто же обидел мою горлинку?

– Вы, хазрет.

– Я? Чем же я мог обидеть мою Сарай-Мульк?

– Своей нелюбовью. Своим невниманием. Своими грубостями.

– Когда и где я проявил нелюбовь, невнимание и грубость?

– А разве хазрет не помнит, что было вчера?

– А что было вчера? По-моему, дастархан удался на славу.

– Ну, конечно! Конечно, хазрет ничего не помнит, поскольку был пьян.

– Я был пьян, но помню почти все.

– В том-то и дело, что «почти».

Беседа началась и продолжалась в таком же духе. Попивая бузу, Тамерлан терпеливо уверял свою старшую жену, что любит ее, что готов исправить все свои ошибки, искупить невнимание или грубое слово. Сарай-Мульк так же терпеливо выдерживала положенную дистанцию, во время которой следовало продолжать сетовать и уверять мужа, что он ее не любит и она должна навсегда покинуть Самарканд. Она знала, что нельзя переводить разговор во вторую стадию до тех пор, пока Тамерлан не начнет сердиться, пока он не будет готов чем угодно, ценой смерти, даже ценой смерти своих обожаемых внуков, загладить свои грехи. Тогда, как только он начнет по-настоящему вздыхать и злиться, она потихонечку перейдет к своим требованиям, которых накопилось порядочное количество, и главное – нужны, необходимы как можно скорее огромные средства для ремонта гигантского мавзолея, будущей усыпальницы биби-ханым. Нелегко будет уломать Тамерлана, ведь сейчас он вовсю занят строительством собственного мавзолея. И все-таки надо было заставить его, иначе он умрет, и никому уже не будет дела до того, что мавзолей биби-ханым разрушается не по дням, а по часам.

Наконец через полчаса после прихода Сарай-Мульк разговор подошел к этой теме.

– Я тогда еще, пять лет назад, говорил, что не нужно строить такой колосс, – запыхтел Тамерлан. – Я так и знал, что он начнет разваливаться сразу же, как только его построят.

– Всему виной землетрясение, а не размеры здания, – сердито возразила Сарай-Мульк.

– Нет, – сказал Тамерлан, – если в слона легко попасть из лука, тому виной не стрела, а именно размеры слона. Почему я, завоевавший почти весь мир, строю себе мавзолей довольно скромных размеров? Не потому, что я настолько уж скромнее моей наисладчайшей Сарай-Мульк. А потому, что мой мавзолей будет стоять вечно, а мавзолей мудрейшей Сарай-Мульк треснул и посыпался при легчайшем подземном толчке. Из всех гигантских сооружений, которые когда-либо возводились великими владыками мира, только пирамиды Мисра стоят неколебимо, все остальные рухнули и исчезли, оставив после себя либо груду развалин, либо облако пыли.

– Так, значит, хазрет не выделит средств для восстановления моего мавзолея?

– Нет. Это было бы безрассудно.

– Зачем же тогда он так долго возражал мне и пытался на словах доказать свою любовь?

– Потому что я люблю мою Сарай-Мульк.

– Довольно лжи!

– Люблю. И в доказательство готов выделить сколько угодно денег из казны, если моя наиразумнейшая жена согласится строить себе маленький мавзолей неподалеку от моего, который строится возле мавзолея Рухабад на берегу Ханского пруда.

– Хазрет хочет, чтобы надо мной смеялись? Построила себе большую усыпальницу, она развалилась, и я – под бочок к мужу, да?

– А что тут плохого или достойного осмеяния?

– Просто хазрет не любит меня. Конечно, у него когда-то были любимые жены, Айгюль Гюзель и Улджай Туркан-ага. Их он любил.

– Сейчас я начну сердиться!

– Все знают, что сердиться великий Тамерлан умеет.

– Да, и рассержусь! Глупо вкладывать немыслимые деньги в тщетные попытки предотвратить развал мавзолея. Если вино перебродило, из него уже не получится нового вина. Если мясо подгорело, никакого удовольствия есть его. Если здание разваливается на глазах, лучше построить новое.

– Все понятно. На безумные дастарханы можно тратить немыслимые деньги, а на…

– Вот сейчас уж я точно рассержусь!

Сарай-Мульк тяжело вздохнула, поднялась и направилась к двери.

– О Аллах! – простонал Тамерлан. – Ну, хорошо, хорошо! Я выполню твою просьбу, но повторяю: это неумно. Во-первых, мавзолей все равно рано или поздно рухнет и ты сумеешь лишь отсрочить его гибель. Во-вторых, смешно, что твоя гробница будет на одной окраине Самарканда, а моя – на другой. А в-третьих, зимою я намерен выступать в новый поход и деньги мне будут нужны для его снаряжения. Но все равно, раз уж ты так хочешь, – сколько нужно?

«Вот это другой разговор, – с облегчением вздохнула Сарай-Мульк. – Все-таки я была права, что нужно ловить его именно в это утро!»

Глава 18. Искендер о Тамерлане. (Продолжение)

К северу от Мавераннахра и Хорезма, пока еще невеликих владений Тамерлана, простирался бескрайний Джучи-улус, совокупный из Золотой Орды, Синей Орды и Белой Орды. На закате[59] Джучи-улусу подвластны были земли русские – рязанские и московские, владимирские и галицкие, киевские и псковские, новогородские и ярославские, а на востоке – земли сибирские, полуночные же – земли югорские, а полуденные – Хорезм да кипчаки. Хорезм был Тамерланом присвоен, и оттого в Джучи-улусе против вора поднялись ханы, желая его наказать и урезать, ибо Хорезм-город от Чингисхана заповедан был яко земля Джучиева.

Но ханы в трех Ордах не могли между собой согласовать, кому главнее других быть, и, видя силу Тамерлана, не решались без согласия друг с другом выступить против него. Злее всех на разбойника изострял меч свой царь Белой Орды Урус-хан. Он же хотел и весь Джучи-улус подчинить своей державе. И съехались цари ордынские на свой курултай – съезд, дабы решить, кому быть великим ханом. На том курултае князь Мангышлакский именем Туйходжа-Оглан против Урус-хана слово держал, и Урус-хан за то казнил его лютой казнью, а не был избран царем над царями ордынскими. Тогда восстал сын Туйходжи-Оглана, по имени Тохтамыш: сей бежал к Тамерлану и клялся выгодно услужить разбойнику, а тому давно алчно взиралось на богатый Джучи-улус. Мечтал Тамерлан пройти его насквозь и разорить благословенную и богохранимую страну Русскую.

Дважды обряжал Тамерлан Тохтамыша супротив Урус-хана, и дважды Тохтамыш бит был Урус-ханом. Тогда решил Тамерлан сам идти войной на Орду Белую и повел войска за собою. С ним же и битый-перебитый Тохтамыш, сын князя Мангышлакского. Тот же Мангышлак – земля безводная и бедная между двумя морями – Хорезмским и Абескунским[60]. Шел Тамерлан через земли огузов, а зима была лютая, и бессердечный разбойник выгонял несчастных огузов из их жилищ и заставлял замерзать на морозе домертва, хотя и ни в чем они не были перед ним виноваты, только тем, что безбожный убийца почитал древнего воина Кесаря, именуемого у туркменов Кайсаром, паче же всего слова Кайсара, который говорил своим воинам: «Войну войною питайте и сим победите». И толковал Тамерлан сии слова так: когда идете воевать с кем и через какие другие земли проходите, бейте невинных жителей той земли, дабы еще лютее бить врага своего, к коему путь держите.

Вскоре Урус-хан преставился, и Тохтамыш завладел престолом Белой Орды. Для того пришлось еще Тамерлану разгромить другого соискателя трона, Темир-Малика, воеводу столь честного, что и все подданные его были чисты в помыслах своих и верны государю. Когда Темир-Малик пал в битве, один из его богатырей был взят в плен и приведен пред грозные очи Тохтамыша. И спросил Тохтамыш: «Желай чего хочешь, все выполню, ибо ты был в бою отменный витязь и доблестно сражался». – «Ничего не хочу, – отвечал тот богатырь, – а токмо отруби мне голову и положи меня мертвого подле государя моего, тобой убиенного». И Тохтамыш исполнил его пожелание.

Закончив до времени дела свои в Белой Орде, Тамерлан возвратился в свою столицу, но по пути он сызнова покорил Хорезм и многих жителей его предал лютой смерти, а сам город срыл до основания за то, что хорезмийцы не хотели признавать его своим государем. На месте города Тамерлан приказал посеять ячмень. Так и взошло там на погорелках ячменное поле, средь которого возвышались страшные башни из отрубленных человеческих голов. Только мастеровых по разным нужным ремеслам пощадил злодей и всех их привез в свою столицу, Самарканд-город.

Бог-аллах мусульманский долго не мог безответно взирать на бесчестия и кровопролития, совершаемые Тамерланом, и наслал на него новое горе, лютее прежних. Сын Тамерлана, любимый Джехангир, витязь храбрый, захворал и вскорости усоп. Два года несчастный злодей был неутешен, предаваясь пьянству вопреки тому, что Магомет-пророк запретил мусульманам пить вино. А пробудившись от пьянской прелести, Тамерлан с огнем и мечом пошел по всем землям соседним, уже покоренным, выискивая везде крамолу, где была она и где ее не бывало, всюду оставляя башни из отрубленных голов, кровию, аки вином, упиваясь.

Тою порой снова ордынские цари враждовать меж собой стали, а в Золотой Орде поднялся сильный князь Мамай. Он, яко же и Тамерлан, не имел царской крови и не мог быть ханом, но по примеру Тамерлана мечтал сделаться государем в Золотой Орде, а чтобы хан был при нем царем лишь по прозванию. Видя в нем человека сильного, иные стали стекаться к нему. Царевич Араб-шах, уведя свое войско из Белой Орды за Волгу, подчинился Мамаю. Московский князь Димитрий Иванович получил от Мамая ярлык на княжение и вместе с сим золотоордынским Тамерланом в лето тысяча триста семьдесят второе, пришед в землю Рязанскую, разорил ее, а князя Олега изгнал, посадив на его место князя Владимира Пронского. Аз, грешный раб Божий Александр, своими очами видел сие нашествие, живя в Рязани в дому родителей моих, посадских людей молодожников[61], известных своим искусством. И быв о ту пору тринадцати лет от роду, аз хорошо все упомнил. Московиты среди Русской земли народ хотя и русский, а всем иным русским – враг, хуже татарина и литвина. Особливо ненавистны московиту рязанец и тверской, и те також московита ненавидят. Москва – град на Руси новый, а нос задирает высоко. Рязанцы же Москве подчиняться не желают, и за то Димитрий с Мамаем их град подвергли разоренью. Много домов горело, и аз тому свидетель; много народу побито, и аз над трупиями плакал. Димитрий Московский мстил Олегу Рязанскому за то, что тот вместе с тверскими князьями не признал власти московской. Но когда рать его ушла из Рязани, жители прогнали временщика Владимира и вернули Олега на древний престол рязанский.

Другим годом Мамай и Димитрий вновь приходили погром учинять, и все повторилось, но вскоре сии двое подражателей Тамерлановых между собою переругались, а в Москве неслыханное дело свершилось – убили послов Мамаевых. И началась война. Араб-шах в битве на реке Пьяной бил дружины князя Димитрия, но вскоре и князь Димитрий одержал победу над татарами на Воже-речке, разгромив воеводу Бегича, любимца Мамая.

Видя в Димитрии союзника в борьбе с Мамаем, Тохтамыш заключил с ним договор – помогать друг другу во всем. А Мамай тогда вступил в союз с Литвой, где князь Ягайло был еще поганым язычником. И пошла Золотая Орда огромною ратью на Москву, вел эту рать сам Мамай, и было у него в подчинении тринадцать туменов из татар и литвинов, а также генуэзских фрязей[62], был и небольшой полк из рязанцев и тверичей, обиженных на князя Московского. Шла рать от Сарай-Берке вверх по правому берегу Дона, и там, в самых верховьях Дона, на речке Непрядве, в ста верстах от Рязани, тумены Мамая встретились в страшной сече с полками князя Димитрия, у коего войско было столь же многочисленное из московитов и владимирцев, смолян и волынцев, моложан и татар от Тохтамыша. Ягайло со своими литвинами шел на подмогу к Мамаю, но не успел всего тридцати верст дойти до места побоища, когда уж дело сделалось.

Силен был Мамай, но Богородица Дева незримо пребывала в стане князя Московского, и Димитрий одержал победу, гнал ордынцев на много верст вниз по Дону, так что и сам Мамай едва спасся. Вскоре Тохтамыш с войском нашел Мамая, добил его окончательно, так что тот тогда же и помер, а Тохтамыш объединил под своею мышцею Белую и Золотую Орду.

Много пало витязей на поле Куликовом, что за речкой Непрядвой. Еще больше было раненых. Обозы с ними шли в Москву и Владимир сквозь тульские и рязанские земли, а Ягайловы литвины их грабили и убивали. Грех попутал и меня с моими рязанцами пойти бить московитов. Алкал я мести за погибших отца и сестру, сгоревших во время нашествия Димитрия и Мамая на Рязань. Увидев же, как бьют и грабят раненых и слабых от пролитой крови, осознал я, на какое неправое дело подвигнулся, раскаялся, да поздно – успел-таки пролить кровь русскую. А шел мне тогда двадцать второй год от роду. Не прошло же и двух лет, как Господь справедливо наказал меня, навеки отняв у меня Отчизну.

Двадцать два года прожил аз от рождения до плена в земле Русской, Рязанской, и вот уж двадцать два года с лишним живу в плену, приняв веру Магомета, но лишь для видимости, тайком же молясь ко Господу Иисусу Христу, не надеясь, что Он услышит мои недостойные моления, из нечистых уст исходящие, ибо двадцать два года с лишним не исповедовались уста мои и не поновлялись[63].

Случилось же так, что когда шли обозы с ранеными на Куликовом поле через Рязанскую землю, там везли одного любимого богатыря Тохтамышева, а мои рязанцы напали на обоз и богатыря того добили, забрав себе его имущество и доспехи. Миновало два года, и пришел Тохтамыш наказывать Москву за то, что возгордилась Москва своею победою над Мамаем и не признает боле ордынской силы. Князя Димитрия тогда в Москве не было, и Тохтамыш легко взял град, сжег его и разграбил, а после пошел другие города русские жечь и грабить. Приехав же в Рязань, не посмотрел, что рязанцы помогали ему противу Москвы, а вспомнил про то злодеяние с его любимым богатырем, случайно обрел его доспех у одного рязанского торговца и стал Рязань наказывать вкупе с прочими городами русскими.

Аз тогда был при князе Олеге писарем, приласканный за мое прилежное старание и умение к языкам и грамоте. Самого князя в Рязани не было, когда Тохтамыш взялся град наш разорять. А один из мудрецов, состоящих при хане, по имени Физулла-Хаким, увидя, что я столь молод, а владею монгольским языком и персидским, арабским и латынью, взял меня в плен и увез с собою из родного края в свою Татарщину. Мудрец Физулла-Хаким был добр ко мне и даже усыновил меня, но для того заставил принять закон, обычай и веру магометанскую, и за грех сей непременно гореть мне в пещи адской.

Тем временем кровожадный хищник Чагатайского улуса Тамерлан срывал гроздья ненависти и горя в странах, прилегающих к Мавераннахру. Он разбил монголов и чагатаев в Могулистане, а после двинул свои войска на области Хорасана. Там, в граде Андхуде, местный юродивый Баба-Сенгуй, почитавшийся за святого, бросил к ногам его коня кусок кровоточащего собачьего мяса. Тамерлан же нисколько не смутился, объяснив это так: юродивый, мол, благословлял его дело, показывая, что от меча Тамерлана гибнут лишь подлые собаки.

В селении Тайабад жил святой отшельник Зайн ад-Дин. Когда Тамерлан пришел к нему за благословением, тот возложил свои руки на спину злодея и сказал: «Ты явился потому, что владыка Хорасана предавался скверным и недозволенным удовольствиям. Мы много раз предупреждали его, что Аллах пошлет ему палача. Но знай, великий завоеватель, если ты не будешь убивать только грешников и не перестанешь лишать жизни праведных и безгрешных, Аллах и тебе пошлет наказание, как было уже не раз». Тамерлан сказал, что руки отшельника были тяжелы и светлы, как небо. Но едва отъехав от селения Тайабад, лицемер снова начал убивать всех без разбору, а в граде Бушенге вырезал всех до единого, построив башню из человеческих голов.

Вскоре Тамерлан завоевал главный город Хорасана, Герат. Он перевез в Кеш знаменитые гератские ворота, срыл все укрепления кроме цитадели Ихтияра и взял к себе на службу лучших гератских ученых, мудрецов, богословов. Через два года гератцы подняли восстание. Явившись с войском, Тамерлан подавил мятеж и истребил половину населения огромной столицы. Но это было лишь началом долгого похода, с которого началась его война с Тохтамышем. По завету Кайсара, готовясь к большим битвам и питая войну войною, он быстро завоевал Кандагар, Сеистан, Мазандеран. К его владениям присоединились Азербайджан, Армения, Эрзерум, Грузия и Дербент. Все ждали, что его тумены перейдут Кавказ и двинутся на завоевание Золотой Орды, но хитрый злодей вместо этого устремился вдруг в Персию, аки коршун набрасываясь на прекрасные города Ван, Тебриз, Испагань, Шираз и покоряя их. Здесь его застала весть о том, что Тохтамыш перешел Сайхун-реку, вторгся в его владения и дошел до самой Бухары. Оставив богатые и красивые города Гулагского улуса[64], Тамерлан поспешил вернуться в свою землю, дабы дать отпор враждебному хану.

Аз, грешный раб Александр, пребывал тогда при моем покровителе Физулле-Хакиме в сопровождении рати Тохтамыша. Но Физулла-Хаким не желал долее служить у своего хана, а, зная, что Тамерлан покровительствует мудрецам и ученым, замыслил сбежать к нему и искать у него убежища. Так мы с Физуллой-Хакимом очутились в Самарканде, куда со своим прославленным войском возвращался великий эмир Тамерлан.

Глава 19. Вино

В понедельник 22 сентября 1404 года трое задумчивых испанцев сидели на открытой терраске самаркандского сада Баги-Чинаран и вкушали завтрак. Им подали легкий бараний бульон, в котором плавали вареные перепелиные яйца, облепленные мясным фаршем, а к этому блюду – треугольные слоеные пирожки с сыром и курдючным салом. Больше послы просили ничего не приносить им, поскольку за время пребывания при дворе великого Тамерлана они и без того так сильно растолстели, что не могли влезть ни в одну из своих испанских одежек и вынуждены были сменить их на просторные халаты, шаровары и чекмени. Правда, теперь никто не улыбался и не посмеивался при виде их, но все равно они поклялись с сегодняшнего утра резко ограничить себя в еде, каких бы изысканных кушаний ни присылал им Тамерлан.

– Слава Богу, кажется, сеньор забыл о своем желании, – сказал дон Альфонсо Паэса де Санта-Мария.

– О каком именно? – спросил дон Гомес де Саласар.

– Должно быть, о том, чтобы выдать нам по женщине и проверить, родятся ли у них дети с хвостиками, – усмехнулся дон Руи Гонсалес де Клавихо.

– Именно это я и имел в виду, – подтвердил дон Альфонсо.

– Бредовая идея! – фыркнул дон Гомес. – Но, признаться, я бы не прочь поставить задуманный сеньором Тамерланом опыт. Я ужасно соскучился по женскому полу, а вокруг столько красоток, и все они так привлекательны.

– Что же вам мешало все это время? По-моему, стеснительностью вы не страдаете, – спросил дон Гонсалес.

– Чорт[65] побери, не могу общаться с милашками через переводчика, все мое обаяние куда-то теряется, – отвечал дон Гомес.

– Так выучите же чагатайский, – посоветовал дон Гонсалес.

– Не надо ему, – возразил дон Альфонсо. – Нечего, нечего! И дай Бог, чтобы сеньор и впредь не вспомнил о своей варварской задумке и побыстрее отпустил нас домой, к дону Энрике. Ведь если он вспомнит, нам придется как минимум девять месяцев еще торчать здесь в ожидании появления малюток.

– А может быть, хвостатые младенцы рождаются быстрее, – засмеялся дон Гонсалес.

– Шуточки! – фыркнул магистр богословия.

– А мне нравится наша жизнь самаркандская, – вздохнул, потягиваясь, дон Гомес. Он уже расправился со своим завтраком и явно не прочь был его повторить. – И не знаю, чего это вы решили ограничить себя в еде. Вкусно же! Конечно, не сравнить с нашими родными блюдами, но и…

– Вот они откормят нас, как поросят, а потом зарежут, – озираясь по сторонам, пробормотал дон Альфонсо. – Будет тогда вам вкусно.

– Так уж и зарежут, – фыркнул дон Гомес. – Какой им смысл?

– Смысл? – Дон Альфонсо вскинул одну бровь. – А китайцы?

– Что – китайцы?

– Ведь их поначалу тоже страшно закармливали и поили вином, а теперь они все сидят в тесном узилище, питаясь объедками. Помните, что сказал сеньор? Сначала он захватит Китай, а потом придет завоевывать Испанию. Так, может, он и с нами намерен поступить, как с этими желтолицыми?

– Чорт его знает, – почесал в затылке дон Гомес. – От него чего угодно можно ждать. Совершенно непредсказуемое существо. Вот и впрямь, на кой он нас тогда задерживает? Баб не присылает, на пир пригласил в прошлый понедельник, да и то накладка вышла, и с тех пор сидим, как бараны, только едим да спим. Хоть бы в Индию свозил. Ужасно хочется посмотреть, какая она, Индия.

– Нет, он задерживает нас неспроста, – сказал дон Гонсалес. – И китайцев так унизил тоже неспроста. Он уже послал за всеми своими главными военачальниками по областям и ждет, когда они соберутся, чтобы объявить о походе на Китай. И он хочет, чтобы мы тоже при этом присутствовали. А с плененными китайскими послами он, видимо, задумал устроить какое-нибудь кровавое представление в своем вкусе.

Слуги, убрав пустые миски, собрались было поставить на стол огромное блюдо с пловом, но дон Альфонсо замахал на них руками. Личный стражник короля Энрике, однако, успел схватить ложку и подцепить на нее ароматного, дымящегося риса, сдобренного морковью, луком и специями.

– Дон Гомес! – воскликнул дон Альфонсо.

– Э-эх! – крякнул дон Гомес и швырнул ложку с рисом обратно в роскошное блюдо.

В это время на аллее сада показалась небольшая процессия, при виде которой сердце у дона Гонсалеса дрогнуло в нехорошем предчувствии.

– Сеньоры мои, взгляните-ка вон туда! Не кажется ли вам, что наш друг Мухаммед ведет к нам наших жен? – обратился он к своим сотрапезникам и спутникам.

К ним действительно приближался Мухаммед Аль-Кааги в сопровождении трех красоток, лица которых были прикрыты легкими полупрозрачными накидками, а одеты все три были не так богато, как царицы или царевны, но довольно изящно. Шестеро слуг несли следом какие-то вещи в тюках и сундучках.

– Боже правый! – воскликнул магистр богословия.

– Разрази меня гром! – выпучил глаза гвардеец кастильского государя.

– Кажется, я прав, – подытожил их эмоции писатель.

– Доброе утро, сеньоры, – обратился к ним подошедший Мухаммед. – Надеюсь, я не прервал вашего завтрака.

– Мы уже отзавтрака… Кто эти девушки, дон Мухаммед? – спросил дон Альфонсо.

– Ваши наложницы, – ответил Мухаммед и развел руками. – Ничего не поделаешь, великий Тамерлан слов на ветер не бросает.

– А мы как раз только что о них вспоминали, – сказал дон Гонсалес. – Кое-кто с досадой, а кое-кто с тоской и мечтанием.

– Значит, мы действительно должны будем прижить с ними… Какой кошмар! – закатил глазки дон Альфонсо.

– Познакомьтесь, – продолжал Мухаммед. – Это Гириджа, хиндустанка. Пять лет назад сеньор привез ее из Индии, где она, еще девочкой, служила идолам сладострастия в языческом храме.

Гириджа отвела накидку и открыла свое лицо. Два огромных черных глаза насмешливо взглянули на испанцев.

– А вы говорите, кошмар! – выдохнул дон Гомес. – Пожалуй, я остановлю свой выбор сразу на ней. Впрочем, покажите других.

– Стыдитесь! – прошипел дон Альфонсо, с трудом отводя взгляд от красавицы хиндустанки. – Вы, христианин!..

– Но ведь нам уже так и так не избежать своей участи, – возразил дон Гомес. – И придется стать отцами малюток, которых они нам родят.

– Участь участью, но умейте скрывать… – прошептал дон Альфонсо и вдруг, неожиданно для самого себя, добавил: – Да уж показывайте других.

– Это Афсанэ, что по-персидски значит – сказочная, – продолжал Мухаммед, и вторая девушка открыла свое лицо. У нее были желтые глаза и чувственный рот, но в лице небольшая дисгармония. – Она из Шираза. Очень красиво поет.

– Нет, я пока оставляю свой выбор на первой, – сказал дон Гомес, видимо, решив, что третья окажется еще менее красивой. – Иди сюда, моя милая, сядь рядом. Ты случайно не говоришь по-испански?

Он взял Гириджу за руку и усадил подле себя.

– А это Нукнислава, – представил Мухаммед третью девушку. Она не спеша открыла лицо, и голубые глаза ее посмотрели на испанцев с таким нескрываемым вызовом и презрением, что дон Альфонсо кашлянул и приветливо посмотрел на персиянку.

– Странное имя, – произнес дон Гонсалес, очарованный и красотой, и внешней неприступностью девушки. – Откуда она?

– Точно не знаю, – ответил Мухаммед. – Какая-то славянка. Это у них так оканчиваются имена. Ее привезли в подарок Тамерлану послы от хана Тохтамыша.

– Те, с которыми он играл в шахматы и, обыграв, не дал того, чего они просили?

– Они самые.

– Кажется, сеньор заведомо знал, кому какая девушка достанется, – сказал дон Гонсалес, подходя к Нукниславе и беря ее за руку. Та вытянула свою руку из руки испанца, но не резко, а довольно вежливо, уголки губ ее чуть дрогнули в надменной усмешке.

– Моя лучше всех, – обнимая за талию хиндустанку, остался доволен дон Гомес.

– Весь нехитрый скарб этих красавиц здесь, в тюках и сундучках, – продолжал Мухаммед. – Слуги останутся при них. Теперь перейдем к следующему вопросу.

– Прямо так сразу и перейдем? – спросил дон Гомес.

– Я не о том, о чем вы подумали, – улыбнулся Мухаммед. – Я о другом. Великий сеньор только что отбыл из Баги-Чинарана. Он перебирается в другой сад, где дворец обширнее и богаче, ведь гости продолжают съезжаться. Сегодня вечером, сразу после второго намаза, там, в саду Баги-Нау, соберется большой дастархан. Великий сеньор хочет вас видеть и приглашает принять участие в пиршестве. Распределив окончательно между собою наложниц, вы их приведете туда. Если вы снова опоздаете и мне придется опять брать вину на себя, гнев Тамерлана уже ничем нельзя будет смягчить, и мне проткнут ноздри, проденут в них бечевку и будут таскать по всему Самарканду, как человека, не справившегося со своими непосредственными обязанностями.

– Еще раз простите нас за прошлый случай, – прижимая к груди ладонь, извинился дон Альфонсо. – Уверяю вас, ничего подобного более не случится. Мы теперь очень осторожны в приеме пищи.

– Хорошо, – кивнул Мухаммед. – И последнее. Вино.

– Что – вино? – спросил дон Гомес.

– Приготовьтесь, что сегодня от всех гостей дастархана будет требоваться уменье выпить очень много вина без закуски. Чашу за чашей станут подавать прежде, чем разрешат приступить к еде.

– Ничего себе! – удивился дон Альфонсо. – Из нас троих – только дон Гомес пьющий. У дона Гонсалеса от вина болит печень, а я пьянею от одного небольшого стаканчика. Дон Энрике и направлял нас в надежде, что в мусульманской стране нам не придется бравировать уменьем пить.

– Ничего не поделаешь, такова традиция, – развел руками Мухаммед. – Когда пьют за великого сеньора, каждый из присутствующих на дастархане должен осушить до дна предложенный ему кубок.

– О Святая Дева! – сокрушался дон Альфонсо. – Нет, нет, я лучше притворюсь, будто у меня снова расстройство кишечника.

– Мы же договорились… – встревожился Мухаммед.

– Ах ты! Мы же не можем вас подвести! Не волнуйтесь, все будет в порядке. Только как же все-таки быть с вином!

– Не знаю, не знаю… Теперь я вынужден покинуть вас. После первого намаза за вами придут, чтобы перевозить вас в сад Баги-Нау. Ну, до встречи.

Глядя вслед уходящему Мухаммеду Аль-Кааги, дон Альфонсо вновь тяжело-тяжело вздохнул и промолвил:

– Вино! Ну это ж надо!

Глава 20. Вино, вино

Велик был сад Баги-Чинаран, но еще больше – недавно возведенный, так и названный «новым садом» Баги-Нау. Высокая и длинная стена окружала его с четырех сторон, на каждом углу – башня с зубцами, длина каждой стороны стены – треть фарасанга. Сад состоял из самых разнообразных деревьев, но высаженных с особым расчетом – в одном углу сада пахло так, как пахнет в садах Лахора и Дели, в другом – как в рощах Шираза и Исфахана, в третьем – как в зарослях Мазандерана, в четвертом – как на душистых склонах Кавказских гор. Были здесь и багдадские уголки, и сирийские, и ангорские, и армянские.

Посреди Баги-Нау плескались волны широкого искусственного озера, по которым скользили большие белоснежные балхашские лебеди и маленькие разноцветные китайские мандаринки, будто ненастоящие, будто выполненные рукой прихотливого мастера, плавали хохлатые сибирские крохали и зеленоголовые алтайские кряквы с розовыми клювами; а вдоль берега, в зарослях, расхаживали красавцы фламинго, привезенные с озера Чалкар-Тенгиз, и длинноносые красные сайхунские каравайки с зелеными крыльями, белые колпицы с плоским, как лопатка, клювом и черные аисты памирских предгорий.

А когда ветер не гнал по озеру рябь, в его чистом зеркале вставал, отражаясь, огромный дворец, облицованный лазурными и золотыми плитками, со всех сторон окруженный древними статуями, взятыми в плен в прибрежных городах Малой Азии – Пергаме и Смирне, Колофоне и Эфесе, Ларисе и Сардах. Копьеносцы и возничие, Гераклы и Аполлоны, ириды и мойры, Посейдоны и Афродиты, вытесанные руками древнегреческих мастеров, израненные, безносые, безрукие и бессловесные, глазели они во все стороны, не переставая удивляться – в какие же далекие и причудливые края занесла их насмешница судьбина!

При входе во дворец открывался огромнейший зал с высокими сводами, хорошо проветриваемый и потому не гулкий – с двух сторон в нем вместо стен были ряды мощных колонн. Черный потолок изукрашен был золотыми изображениями райских гурий, птиц, невиданных деревьев, на ветвях которых росли невиданные плоды. Хорасанские мастера с непревзойденным искусством выложили пол черно-белой мозаикой, составленной из кусочков эбенового дерева и слоновой кости.

Но сейчас мозаику пола почти полностью закрывал бескрайний дастархан, вокруг которого были расстелены ковры, полотенца и подушки для многочисленных гостей. По периметру дастархана уже красовались широкие блюда с плодами и дынями, а ближе к краю – разнообразные ковши, кубки, чаши, пиалы, кувшины, тарелки, миски – все необходимое для долгой и обильной трапезы. Овощи, лук, чеснок, жгучий перец и прочие пряности тоже присутствовали. Оставалось ждать прихода гостей и явления несметных кушаний.

Подобен Аравии был этот дастархан: по краям – кипение жизни, а в середине – пустое пространство. Но в самом центре, на площадке, обнесенной высоким стальным забором, тяжело дыша, лежал могучий гривастый лев. Его окружал гарем из пяти молодых и красивых львиц. Расстояние от любого края дастархана до клетки с львиной семьей составляло шагов тридцать.

Аср подходил к концу. Голоса слуг и кравчих стали постепенно смолкать, но вскоре их заменили оживленные голоса гостей, начавших входить в огромный зал и усаживаться на положенных им местах. Распорядители пиршества, любезно раскланиваясь, провожали их туда, куда следовало по чину, и, если гость был преклонного возраста, помогали сесть. Рокот голосов все возрастал и возрастал, превращаясь в шум, подобный морскому; гости здоровались друг с другом, улыбались, кивали, восклицали, выражая радость встречи. Многие из них только сегодня прибыли в Самарканд по зову Тамерлана. Они знали, что впереди предстоят новые великие дела, и потому были необычайно возбуждены. Внуки великого эмира с интересом приглядывались друг к другу – кто как вырос, как изменился с тех пор, как виделись в последний раз. Полководцы – эмиры и минбаши – обнимались, вскрикивали, хлопали друг друга по плечам, вспоминая, как вместе ходили на Анкару, на Дамаск, на Дели, на великие реки – Инд, Тигр, Узи, Тан[66].

Вдруг все голоса стихли, шум волной прокатился под сводами великого зала и – умер. Четыре могучих негра внесли золотые носилки, на которых восседал сам он – обладатель счастливой звезды, колчан веры, меч справедливости, копье разума, прибежище благочестивых, десница Аллаха, луч Корана, сон Чингисхана, крона чагатаев, эмир всех эмиров и султан всех султанов – несравненный Железный Хромец.

Носилки поставили перед дастарханом.

На Тамерлане был белый халат из роскошного русского аксамита, расшитый серебряными узорами, черные шелковые шаровары и золотой кушак. Голову его на сей раз украшала черная тюбетея, высокая и вся осыпанная жемчугом. Борода и усы повелителя были выкрашены хною в рыжий цвет, а с мочек ушей свисали тяжелые монгольские серьги, блистающие сагайскими алмазами. С тех пор как Тамерлан вернулся из похода на Баязета, он ни разу не надевал серег, и это тоже что-нибудь да значило.

Он посмотрел направо от себя, где сидели внуки. Ближе всех – любимец дедушки Тамерлана, Халиль-Султан. Рядом с ним – Пир-Мухаммед, сын покойного Омаршейха, погибшего пять лет тому назад. Дальше сидел только что приехавший и – сразу за дастархан, Рустем, тоже отпрыск Омаршейха. За ним – Абу-Бекр и Мухаммед, первому двадцать два, второму – двадцать. За омаридами сидели дети Мираншаха – тоже двадцатилетний Султан-Ахмет и на два года его моложе Султан-Мухаммед, этот пьяница, пьет с малолетства, едва ли что-нибудь из него получится, весь в отца. Дальше расселись совсем юные сыновья Шахруха, самого младшего из сыновей Тамерлана, – одиннадцатилетние Улугбек и Ибрахим-Султан, девятилетний Байсункар, семилетний Суюргатмыш и четырехлетний Мухаммед-Джогей. Последние двое были при своих атабеках[67].

Из семнадцати внуков Тамерлана двенадцать были здесь. Трое еще не успели приехать – Искендер, сын Омаршейха, Омаршейх, сын Мираншаха, а главное – Пир-Мухаммед, сын покойного Джехангира, тридцатидвухлетний красавец и храбрец, главная надежда и опора деда, ему Тамерлан доверил управление покоренными индийскими областями, без него он не объявит о главном, ради чего едут со всех концов империи все ее главные люди.

А двое внуков и не приедут никогда вовсе – Мухаммед-Султан, второй из сыновей Джехангира, умер в прошлом году от болезни. Лучше бы вместо него сдох Султан-Хусейн, сын Мираншаха, который три года назад при осаде Дамаска переметнулся на сторону врага.

Четверо сыновей было у Тамерлана, но ни одного не позвал Тамерлан на этот важный дастархан, который будет длиться много-много дней. Двоих и позвал бы, да не может – покоятся в своих гробницах Джехангир и Омаршейх. А других двоих и позвал бы, да не хочет – Мираншах пьянствует, безумствует, не признает шариата, крушит здания, построенные Тамерланом, и покушается в будущем на главное здание – саму империю великого эмира; у Шахрука – другая крайность, этот, наоборот, ударился в излишнее мусульманство, отверг заветы Чингисхана, забыв главный принцип отцовой политики: «Не человек для законов, а законы для человека, и когда надо строить – будь мусульманином, а когда надо воевать – будь наследником славы Темучина-Чингисхана».

Не на Китай надо бы идти, а на Мираншаха и Шахрука, учить их, дуралеев, уму-разуму. Да уж больно тошно с детьми на старости лет воевать.

За внуками, на самом углу дастархана, Тамерлан сегодня усадил женщин – четырех из своего гарема: биби-ханым, кичик-ханым, Туман-агу и Султанджан; четырех невесток: Севин-бей, Удэ-акай, Гаухар-Шад-агу и Билгай-агу; а также любимую внучку Бигишт-агу. Но он только знал, что они там, а видеть уже не мог – далеко сидели.

Тамерлан посмотрел налево от себя, где разместились дорогие сердцу военачальники Борондой и Шах-Малик, Нураддин и Окбуга, Худойдо-Хусейн и Ходжа-Сайфиддин, Шейх-Али и Тимуртош, Дауд Барлас и Мухаммед-Карим. Там же сидели и многие минбаши, некоторые не чагатайского племени, к примеру, немец Джильберге, генуэзец Джиндзана, серб Милодраг, как и Джильберге, служивший некогда Баязету и перешедший к Тамерлану досле битвы при Анкаре.

Не все военачальники приехали. Ожидались еще Аллахдад, Али-Султан Таваджи, Шах-Арслан, Шейх-Мухаммед Ику-Тимур, Сунджик, Сорибуга, Туман Бердибек, Гийасаддин Тархан, Хамза-Тугайбуга Барлас, Сулейман-Хаш, Барат-Ходжа, Муайна Арлад, Дауд Фергани, а главное – верховный главнокомандующий Джеханшах. Без них Тамерлан не объявит курултая, а значит, сегодня будет лишь предварительное пиршество.

Поэты и писатели, сеиды и улемы усажены были дальше от внуков, жен, невесток, военачальников. Там же где-то отведено было место для послов из Вавилона и Бенгалии, Синда и Йемена, китайца Ли Гаоци и подданных короля Энрике.

Тамерлан поднял своей живою левою рукой большой кубок. Тяжелая струя красного вина устремилась тотчас в его кубок из большого кувшина, наклоненного слугой. Рев поднялся над дастарханом – присутствующие криком приветствовали своего государя, тоже поднимая кубки, в которые потекло красное вино.

Тамерлан заговорил. Слова его по цепочке передавались нарочно для этого поставленными слугами – тем, до кого голос владыки не долетал.

– Беркуты мои! Слышите ветер, исходящий из уст Аллаха? Это идет пора перелета, когда все мы должны будем покинуть насиженные гнезда и лететь в далекие дали, где ждет нас великая пожива. Делайте смотр птенцам своим, начищайте перья, когти и клювы, – как только наступит зима, мы устремимся в полет. Сегодня я начинаю великий праздник – праздник грядущего отлета. Осушим же чаши свои до дна, до дна!

Он первым поднес кубок свой к губам и стал медленно пить. И пил, покуда не осушил чашу до самой последней капли.

И все присутствующие последовали его примеру, стараясь не отстать, но и, следя глазами, отмеривали глотки, чтобы не оторваться от своей чары раньше хазрета. А когда Тамерлан с громким стуком поставил свой кубок на дастархан, все сделали так же, и словно стрельба прокатилась по огромному залу. Никто не потянулся к закускам, все знали, что пить придется одну чашу за другой, прежде чем Тамерлан позволит прикоснуться к еде. Тем временем уже новые кубки были наполнены вином и поставлены перед гостями взамен осушенным.

Тамерлан поднял вторую чашу и еще раз оглядел дастархан. Как всегда бывало в таких случаях, он почувствовал прилив сил, зрение обострилось, и теперь эмир видел далеко, взгляд его выловил лицо Ахмада Кермани, сидящего среди поэтов, и лицо мирзы Искендера, расположившегося между мавлоно Алаутдином Каши и мирзой Сулей-манбеком, азербайджанцем. На другой половине дастархана взгляд владыки простирался теперь до послов, и Тамерлан усмехнулся при виде мрачного лика китайца Ли Гаоци, чьи соплеменники томились в тесном зиндане, и при виде лиц испанцев, которым сегодня утром были доставлены наложницы для проверки, родятся ли от них хвостатые ребятишки. Зорким взором завоеватель отметил, что не ошибся в своих предположениях: грубый стражник короля Энрике выбрал себе хиндустанку – она сидела по левую от него руку, богослов – персиянку, а писатель Гонсалес – лужичанку.

– Выпьем еще по одной, – произнес Тамерлан. – Выпьем за того, кто сидит справа от эмира Борондоя и слева от моего внука Пир-Мухаммеда.

Все поначалу слегка опешили, а потом громко рассмеялись в ответ на шутку государя – Тамерлан предлагал выпить за Тамерлана, ибо между Борондоем и Пир-Мухаммедом сидел именно Тамерлан.

– До дна! До дна! До дна! – закричали Пир-Мухаммед, Халиль-Султан и Борондой, и все подхватили мощным ревом: – До дна! До дна! До дна!

Но Тамерлан не спешил прикасаться губами к кубку. Теперь кто-то должен был сообразить и начать пить первым за здоровье великого хазрета. И первым сообразил Халиль-Султан. «Умница! – мелькнуло в голове Тамерлана. – Не назвать ли его престолоприемником? Но тогда выделятся дети Мираншаха… Надо будет потом подумать об этом». Эти мысли ползли в его голове, уже когда он начал пить. Пил долго. И все пили долго. Вкусное вино, но трудно так сразу подряд осушить два полных кубка. А слуги тем временем уже наливали по третьему.

Снова стрельба прокатилась по залу. Все спешили хлопнуть своим кубком по дастархану. По правилам тот, за кого пьют, должен пить дольше всех, а остальные обязаны спешить выпить до него. А уж если пьют за Тамерлана, тут уж каждый изо всех сил старается не нарушить правила.

Великий наконец, дав время, тоже поставил свой кубок на дастархан. Взор его так и засиял новым зрением. На миг ему показалось, будто он не только видит все, что происходит в этом огромном зале, но и что творится за пределами дворца, в саду, за стенами Баги-Нау, в Самарканде, во всем Мавераннахре. Затем он скользнул глазами по присутствующим. Не все успели допить чашу. Глава испанского посольства явно с огромным трудом осваивал пространство второго кубка. Вино плескалось по его щекам, его шатало, в него не лезло. Послы Йемена и Вавилона тоже оплошали – не справились. То ли дело чагатаи – все как один. Орлы! Беркуты!

Малолетние внуки – не в счет.

– А ну-ка, по третьей! – воскликнул Тамерлан, поднимая третий кубок. – И за кого бы, вы думали, тигры мои?

– За кого, дед? – весело воскликнул Халиль-Султан.

– За обладателя счастливой звезды! – выкрикнул Султан-Мухаммед, уже окосевший.

– За меня? – усмехнулся Тамерлан. – Не-е-ет. Не за меня. За того, кто на другом конце меня.

Все притихли, не понимая.

– За того, между которым и мной лежит моя длинная воля.

Кое-кто стал догадываться. Улугбек и стихотворец Ахмад Кермани были в восторге от пышного тоста Тамерлана.

А тост продолжался:

– За того, кто должен быть здоров и силен, чтобы мне не было скучно, когда я приду к нему в гости. За того, кто раньше меня встречает зарю, но не совершает субха. За овцу, которая видит тумен воинов и думает, что это стадо, с которого ей нужно настричь шерсти. За великого китайского хана Чай Цикана!

Тамерлан рассмеялся, сам не ожидавший, что третий тост будет за китайского императора. Он поднес кубок к губам и так, со смехом, быстро осушил его до дна. Когда он поставил его на дастархан, зрение его вспыхнуло с такою силою, что ему померещилось, будто вся вселенная распахнулась пред его очами и он видит самого китайца Чай Цикана, который трепещет, но не может нарушить правило и пьет до дна чашу, поднятую за его здоровье. И великая степь, по которой скакали потомки Чингисхана, увиделась Тамерлану, и густые индийские джунгли, и далекая Аравия, и Египет с гигантскими треугольными мавзолеями древнейших ханов, и остров франков, по которому ходят люди-цапли и нянчат младенчиков с хвостиками… Видение мелькнуло и исчезло, и в реальности Тамерлан увидел вновь лицо Ли Гаоци. Китайский посол только что осушил до дна чашу за своего императора и впервые за все время улыбнулся, обращая свой взор в сторону того, кто этот тост поднял. Но и это видение исчезло, заволоклось пеленой начинающегося опьянения. Так бывало всегда – после первой чаши зрение усиливалось, после второй умножалось еще больше, после третьей в одно мгновенье оно могло охватить всю вселенную, а затем – угасало, и начиналась дальнейшая пьянка.

Но и сейчас Тамерлан не подал знака, что можно приступать к еде. Его орлы, беркуты, соколы обязаны были выдержать столько чаш, сколько он от них потребует. Четвертый тост Тамерлан поднял за тех, кто сидел по правую руку от него. Пятый – за тех, кто по левую.

Трое заушников, из тех, кто нарочно был приставлен, чтобы следить за гостями, по очереди подходили с докладом:

– Послы короля Энрике отказываются пить – один говорит, что у него больная печень, другой изображает из себя пьяного.

– Послы из Йемена вспомнили о запретах шариата.

– Старый сеид Сулейман Балхи рухнул навзничь и притворяется, будто сдох.

Каждому из трех заушников Тамерлан отвечал так:

– Врут франки! Они известнейшие в мире пьяницы! Поить их силой!

– Пусть послы из Йемена не забывают о шариате, сидя у себя дома.

– Сеид Сулейман Балхи? А может, он и впрямь откинул копыта!

И в послов начали вливать вино силой, а старый сеид и впрямь при тщательной проверке оказался мертвым.

– А теперь мы поднимем чашу за того, кто сидит и по правую руку от меня, и по левую руку от меня! – возгласил Тамерлан шестую здравицу. – За великого дастарханщика всех прошедших, нынешних и будущих времен. За того, кто сидит на всех дастарханах одновременно, осушает все чаши до дна и ни капли не прольет на нас. За Аллаха, всемилостивого и всемогущего! Аллах акбар!

– Аллах акбар! Аллах акбар! Аллах акбар! – закричали все, радуясь, что повелитель и об Аллахе вспомнил. И снова напыжились, вливая в себя полную чашу, вливая туда, куда уже не лезло, втискивая в утробу вино, вино, вино.

Тамерлан крякнул, от души радуясь тому, что он еще такой молодец-багатур, такой крепкий пивец-питух, такая всепоглощающая яма, дыра, бочка, скважина, пустыня! Рука его, ставя кубок на дастархан, шатнулась. Блаженное пьяное состояние разлилось по всем странам империи его организма, по всем рекам, несущим его старческую, но еще такую жгучую кровь.

– Ну а теперь можно и закусить! – громко рыгнул Тамерлан.

Глава 21. Вино, вино, вино

– Ну, наконец-то! – услышал дон Альфонсо Паэса де Санта-Мария голос своего соотечественника, дона Гонсалеса де Клавихо, но смысл радости, выказываемой достопочтенным толедским писателем, не дошел до разрушенного сознания магистра богословия. Да, он видел, как слуги принялись ставить на дастархан огромные блюда с пловом, жареными лошадиными окороками, сваренными в сметане бараньими кишками, соленым мясным балыком, ароматными мантами, жирной шурпою, волокнистым лагманом, печенными в сухарях бараньими яйцами, пирогами, расстегнутыми по-русски, напичканными всякой всячиной… Но какой смысл был радоваться всему этому, если у дона Альфонсо зрело твердое убеждение, что он сейчас повалится и непременно ухнет лицом в одно из этих замечательных произведений самаркандского кулинарного искусства.

Он хотел поделиться своей тревогой с доном Гонсалесом, но, как во сне, язык у дона Альфонсо не шевелился, в горле пекло, руки и ноги вязала пьяная судорога. Два кубка красного вина он с грехом пополам осилил сам, четыре других слуги Тамерлана принудительно частью влили в именитого посланника, а большею частью расплескали по его чудесному шелковому халату, присланному три дня назад великим сеньором среди одежды, предназначенной для толстеющих послов короля Энрике.

Окончательно доразвалили сознание дона Альфонсо какие-то дикие люди, которые вдруг начали скакать по воздуху, ходить по веревкам, жонглировать пылающими факелами, дразнить львов… Под разъяренный львиный рык дон Альфонсо и ничкнул всей верхней половиной своего туловища на обильно уставленный дастархан, опрокинув на себя миску с ореховым соусом и блюдо плова по-бухарски.

Пятидесятишестилетняя Султанджан-хатун, самая старшая, не по чину в гареме, а по возрасту, жена Тамерлана, чересчур увлеклась сладким чагатайским вином, которое подавали на дастархане женщинам, и когда канатоходцы взялись ловко натягивать через весь зал веревку, Султанджан-хатун взбрело в голову, что происходит переворот и сейчас всех повяжут в один узел и начнут обезглавливать.

Она была еще девятилетней девочкой, когда дедушка Казган отдал ее в жены к эмиру Тамерлану, тогда еще Тимуру. В те времена то и дело происходили какие-нибудь перевороты, кого-нибудь вязали веревками, бросали в зиндан, казнили. Другие жены обладателя счастливой судьбы или знали гораздо меньше подобных страхов, или вовсе не знали их.

И потому всем стало так безумно смешно, когда Султанджан-хатун завопила во весь голос:

– Господин наш, спасайся!

Первой прыснула со смеху кичик-ханым Тукель, следом за ней громко расхохоталась Туман-ага, засмеялись невестки, сдержанно улыбнулась биби-ханым Сарай-Мульк. Их смех показался стареющей Султанджан-хатун оскорбительным, тем более что она уже поняла – это не заговор, не переворот, а всего лишь канатоходцы. Больше всего обиден был смех сорокачетырехлетней Туман-аги, которую она всегда защищала от козней и притеснений со стороны главной и второй жен.

Султанджан-хатун вспомнила про Айгюль Гюзель, как та, ревнуя мужа к девятилетней соплячке, драла ее за косы. Ей бывало так больно, так обидно, что она молила смерть:

«Приди и забери противную Айгюль Гюзель». И смерть даже одного года не заставила себя упрашивать – пришла за первой и самой любимой женой Тамерлана. Став взрослой, Султанджан-хатун покаялась мужу, и тот придумал ей наказание – первую же дочку, рожденную Султанджан-хатун, он назвал именем Айгюль Гюзель.

От этого воспоминания внучке Казгана сделалось еще жальче себя, и она вдруг горестно расплакалась пьяными слезами, размазывая их по скуластому лицу. Ее взяли под руки и повели вон из зала, и вскоре она уже мирно спала в эндеруне дворца Баги-Нау.

Мало кто заметил ее слезы, поскольку началось великое веселье. Канатоходцы натянули веревку через весь зал, над всем дастарханом, над гостями, над клеткой, в которой беспокойный лев сновал туда-сюда, а две или три львицы время от времени вскакивали и принимались ходить вместе с ним. Покуда канатоходцы готовились к своим играм, внуки Тамерлана затеяли шалость, мгновенно поддержанную всеми гостями, поскольку она пришлась по душе и великому владыке, – куски мяса, крупные и не очень, полетели со всех сторон в середину дастархана. Многие из них не долетали до клетки, поскольку были запущены пьяной рукой, но большинство кусков попадало за прутья, и лев, поначалу опешив, быстро смекнул: «Эта человеческая дурь для меня полезна». Он разрешил своей биби-ханым притронуться к куску лошадиного окорока, затем получила разрешение начать трапезу львиная кичик-ханым, и лишь когда все жены, заняв свое место в клетке, стали лакомиться кусками человеческой пищи, лев разрешил самому себе оскоромиться и вкусить печеной бараньей ляжки.

– Вы видите, – сказал Тамерлан, – лев подражает мне, ибо и я не притрагиваюсь к добыче, покуда не разделю ее со своими воинами.

Забава надоела, и куски еды вскоре перестали летать над дастарханом, ударяясь о стальные прутья, либо проскальзывая внутрь клетки, либо отскакивая от них. Первый канатоходец отправился в свой путь по самой узкой тропинке в мире, балаганные шуты, кызыки, высоко выпрыгивая, пролетели над головами пирующих и, оказавшись возле клетки, начали жонглировать клинками и горящими факелами, медными кувшинами и звенящими колокольчиками. За спинами гостей появились ряженые в звериные шкуры, столь искусно исполняющие свою роль, что не один улем или мирза, эмир или минбаши был напуган, услышав внезапный рев у себя за ухом, а оглянувшись, увидев медведя или тигра в полушаге от себя. Восемнадцатилетний сын Мираншаха, Султан-Мухаммед, здорово опьянев, сидел и дремал, зажав в руке горсть плова по-гератски из риса и чечевицы. Вдруг его разбудил дикий рев за ухом. Тотчас приснилось ему, будто он упал с неба прямо в клетку со львами и львы эти вот-вот растерзают его. Вскочив, Султан-Мухаммед увидел неподалеку от себя огромного бурого медведя и тотчас выхватил саблю. Несдобровать бы наряженному медведем кызыку, если б сабля не выскользнула из жирной от плова руки в самый момент нанесения удара – отсек бы напрочь пьяный царевич медвежью голову, а вместе с нею и человечью, в ней скрываемую.

Ноги у Султан-Мухаммеда подкосились, и от пережитого ужаса его стало сильно мутить, розово-красный поток хлынул изо рта. Одиннадцатилетние шахрукиды, Улугбек и Ибрахим-Султан, по приказу старших братьев подняли Султан-Мухаммеда с колен и повели из зала, ужасно негодуя на него, поскольку им так хотелось посмотреть на огнеглотателей, появившихся в центре дастархана среди жонглирующих и скачущих кызыков. Покуда они отводили своего двоюродного брата, противного, шаткого, блюющего, огнеглотатели успели закончить свои фокусы, и когда ребята вернулись в зал, там уже вовсю началась новая забава. На сей раз ее затеяли военачальники Борондой и Нураддин. Они стали швыряться остывшими мантами и сухими пирожками в канатоходцев, иногда попадая в цель, а иногда даже добрасывая до противоположного края дастархана. Если мант, пирожок или кость от лошажьего окорока ударял канатоходца в грудь, локоть, плечо или ногу, тело вздрагивало, и несколько раз то один, то другой едва не сваливались с каната, потеряв ненадолго равновесие. И надобно же было так случиться, что как раз когда Улугбек и Ибрахим-Султан вернулись в зал, большой кусок баранины угодил прямо в лицо канатоходца, балансирующего над самою клеткой со львом и львицами. Канатоходец сильно шатнулся и рухнул вниз, туда – к зверям, и без того сильно раздраженным мельканием факелов в руках у жонглирующих шутов. Громкий крик огласил зал дастархана. Дальше все увидели, как несчастный канатоходец бросился к стальным прутьям и пытался вскарабкаться по ним наверх, но, видимо, при падении он повредил себе плечо, боль не позволила ему взлезть наверх, и он снова свалился вниз.

– Это я! Это я его сбил! – кричал в восторге темник Борондой.

В это время лев и две львицы набросились на канатоходца, разрывая его тело когтями. От жуткого зрелища все мгновенно притихли, а семилетний Суюргатмыш и четырехлетний Мухаммед-Джогей завопили, и атабеки поспешили увести их из зала. Ибрахим-Султан тоже заплакал, но он считался уже взрослым мальчиком и должен был выносить любые зрелища. Улугбек же взирал на страшное, творящееся в львиной клетке событие широко раскрытыми глазами. Затем он посмотрел на своего дедушку, которого очень любил и считал самым добрым человеком в мире.

Тамерлан аж приподнялся, стараясь как можно лучше рассмотреть гибель канатоходца, но опьянение уже было достаточно сильным, и за полосами стальных прутьев он мог видеть лишь некое смутное мельканье.

– Эх, жаль! – воскликнул он в досаде и стукнул себя левой рукой по колену. Улугбек, видя эту досаду на лице дедушки, вздохнул, размышляя: «Он переживает даже за ничтожного канатного плясуна, а у некоторых поворачивается язык говорить, будто он…»

Тамерлан поднял свой бокал и произнес:

– Так будет с каждым, кто вздумает плясать над золотыми просторами нашей империи. Еще раз за китайца Чай Цикана!

И лишь осушив этот кубок, он приказал, чтобы укротитель заставил зверей сидеть смирно, а слуги убрали труп канатоходца.

Китайский посол Ли Гаоци был поставлен в известность, что великий Тамерлан вновь пьет за здоровье его императора. Из последних сил он поднялся на ноги, гримаса улыбки исказила его бледное пьяное лицо, он поднес бокал к губам и стал пить. Ему в этот миг казалось, что все вокруг ненастоящее – медведи и тигры ряженые, львы в клетке тоже, поди, ненастоящие, да и канатоходец, которого сбили куском мяса, а потом самого превратили в мясо, тем более ненастоящий. Лишь здоровье императора Чжай Цзиканя было истинным, ценным и непоколебимым для верного слуги его императорского величества. И, осушив свой последний кубок, Ли Гаоци полностью погрузился в здоровье императора, поплыл по нему, как по течению Хуанхэ, плавно и красиво. И тысячи попугаев носились по небу над ним, трепеща разноцветными крыльями. Все – ненастоящие.

Но нет, попугаи были настоящими. Их выпустили в зал, выполняя следующее приказание Тамерлана, чтобы загладить скверное впечатление от неловкости канатоходца, которого следовало бы наказать хорошей плетью, если бы львы не помогли ему избежать заслуженного наказания.

Десять тысяч попугаев, привезенных в Самарканд со всех концов света, впорхнули в зал, замелькали под сводами потолка, расписанного золотыми птицами, деревьями и гуриями, поскакали по ткани дастархана, стали залезать на разворошенные блюда, многие из которых были лишь чуть-чуть тронуты. Личный писатель короля Энрике, дон Руи Гонсалес де Клавихо, глядя на попугаев, решил, что это-то уж точно пьяная галлюцинация.

– Скажите, Мухаммед, – обратился он к подсевшему Аль-Кааги, – мне эти разномастные и разноцветные птицы снятся?

– Нет, сеньор, они действительно существуют, – ответил тот.

– Глядите-ка, наш дорогой дон Альфонсо, кажется, приходит в себя, – удивился дон Гонсалес, глядя, как Афсанэ, персиянка, помогает дону Альфонсо принять вертикальное положение.

– Зато китайский посол только что упал навзничь, – сказал Мухаммед. – Кстати, феноменальная новость. Оказывается, их император объявил о своем намерении принять христианство.

– Что-что? – вскинул брови дон Гонсалес. – Если вы думаете, что я безнадежно пьян и меня можно как угодно дурачить…

– Ничего подобного, – возражал Мухаммед, который каким-то образом умудрился не напиться, как все присутствующие. – Вот что, по-видимому, обозначала присланная им в подарок великому эмиру рыба.

– Рыба?

– Ну да, символ первых христиан. Я не знаю всех тонкостей досконально, но христиане Монголии и Китая тоже поклоняются рыбе, как образу Иисуса Христа.

– У меня мозги набекрень! – икнул дон Гонсалес. – Откуда в Китае и Монголии христиане? Разве туда доходили миссионеры?

– Не забывайте, что Чингисхан собирал у себя всевозможных священников, в том числе и христианских, – продолжал пояснять Мухаммед. – Он присутствовал при самых разных священнослужениях, полагая, что, воздавая дань всем божествам мира, поклоняешься главному Богу. Кому-то из монголов приглянулись христианские истины, которые они и принесли назад, в Монголию. А потом Батый ходил на Русь и Восточную Европу с походами, дошел до Праги, Вены, Эстергома, Диррахия, и золотая пыль христианства оседала на его сапогах. Короче говоря, немного, но есть в Монголии и Китае христиан.

– Это достойно изумления, – пробормотал придворный писатель кастильского короля. – Смотрите-ка, опять упал… А она поднимает его…

Дон Альфонсо и впрямь снова рухнул лицом на дастархан. Он пьян был мертвецки, и дон Гонсалес приближался к его состоянию в отличие от дона Гомеса, который улегся, головой на колени красавицы хиндустанки Гириджи и развлекался слушанием мелодичных индусских песен, которые девушка тихонько ему напевала.

Дон Гонсалес посмотрел на славянку Нукниславу, которая с насмешливым любопытством взирала на все происходящее. Он снова решил попробовать взять ее за руку, и она на сей раз не отдернула свою руку. Он прижался горячим лбом к прохладным костяшкам ее пальцев и стал медленно терять сознание.

Через какое-то время он очнулся от того, что по нему барабанили какими-то звонкими бубенцами. Дон Гонсалес приподнялся и увидел, что с перьев попугаев, продолжающих порхать где попало, сыплются серебряные монеты.

– Что это, Нукнислава? – спросил он встревоженно.

Нукниславы нигде не было поблизости. Мухаммед Аль-Кааги тоже исчез куда-то. Вместо него подле испанских послов стоял некий юноша, держал в руках огромную чашу, черпал из нее серебряные монеты и осыпал ими гостей. В зале по-прежнему было шумно, факиры показывали всякие фокусы, до которых не было никакого дала тому всеобщему пьяному хаосу, царившему повсюду. Жен и невесток Тамерлана в зале уже не было. Вместо них сквозь пьяный туман, владеющий сознанием дона Гонсалеса, порхали полуобнаженные гурии, словно слетевшие с черного расписного потолка. Дон Гомес лобзал обнаженную грудь своей наложницы-хиндустанки. «Если он будет такой пьяный, то хвостики…» – с усмешкой полуподумал дон Гонсалес и снова стал впадать в забытье.

Глава 22. Искендер о Тамерлане. (Продолжение. В том числе и пьяные страницы)

Прознав о приближении к Самарканду своего врага, Тохтамыш поспешил оставить владения Тамерлана и бежал со своим войском за Сайхун-реку в степь. Вернувшись в Самарканд, Тамерлан собрал всех своих сродников и приближенных и затеял большой совет – курултай, как быть дальше. Туда же был приглашен и Физулла-Хаким, ибо он знал, кем и чем владеет Тохтамыш. И я был при моем покровителе и тогда же впервые узрел Тамерлана-царя. Он был темен лицом, глаза имел откосые, но не вполне яко монголы, и носил по монгольскому обычаю косицу длинную и в ушах – усерязи в виде колец с адамантами[68]. При ходьбе сильно хромал, но ходил сам, без подручных, и не требовал, чтобы его носили. Правая рука была у него онемелая, но еще малость двигалась, хотя в локте не сгибалась вовсе. Физулла-Хаким хвастался мною как молодым юношею, сведущим в языках. Тамерлан беседовал со мной персидским и арабским языком, а после и монгольским, а чагатайского я еще зело не ведал. Он остался доволен мною и выговорил меня у Физуллы-Хакима к себе в писари, ибо всегда ласкал людей, в науках борзых и сметливых, в языках сведущих и быстроумных. Тако аз оказался у Тамерлана.

И решено было не ходить в степь искать Тохтамыша-предателя, а идти на его сторонников-узбеков. Тотчас Тамерлан повел тумены свои на Хорезм, где в городе Ургенче сидели владыки Иликмыш-Оглан и Сулейман-Софий, поддержавшие Тохтамыш-хана. Придя к Ургенчу, узнали, что оба с войсками и имуществом бежали за Сайхун-реку к Тохтамышу. Мираншах, сын Тамерлана, послан был вдогонку с пятью темниками-эмирами, догнал Иликмыша-Оглана и Сулеймана-София, побил, разметал их войско, взял имущество и вернулся к Ургенчу. Видя такой успех, Тамерлан взял град Ургенч приступом и потешился тут кровавою резней. Большую часть жителей обезглавил, из голов, по обычаю своему, воздвиг ужасающую башню, а коих не лишил жизни, тех забрал с собою в Самарканд для исполнения всякой пользы. Дома в Ургенче развалил до основы и приказал засеять место ячменем. Токмо спустя несколько лет он дозволил потом жителям Хорезма вернуться и снова заселить Ургенч-град, а для наблюдения за ними поставил две крепостицы – Хиву и Кент.

Насытясь кровию, но продолжая алкать мести, великий злодей двинул тумены свои в земли восточные и полуночные от Хорезма, за Сайхун-речку, в степи кыпчакские да кайсацкие, и вольно там гулевал-буйствовал, во многих битвах побивал есаулов – наперсников Тохтамыш-хана и гнал их инда к самому берегу Яик-реки, до степей башкирских. А кого только не было в войске Тохтамышевом – и черкесы, и болгары, и московиты, и греки, и кыпчаки, и кайсаки, и башкиры, и крымчаки, и половцы с Азак-моря, и кафские фрязи[69]. Но за барыш служили хану, за прибыток; наймиты, а не честные кмети[70]. Потому – и треснула их рать по всем швам и рассыпалась, яко ветошь. А Тамерлан, невредимый и довольный, вернулся в свой стольный Самарканд.

Но, придя в град свой, не мог долгое время оставаться он в мире и спокойствии, всюду мнилась и мерещилась ему измена, а где измены не было, туда посылал он зачинщиков, чтобы они народ нарочно против него возбуждали. Так хитроумно и коварно сплел он заговор против властителя Герата из рода Куртов и, придя в Герат, вошел в город и всех жителей его перебил. А двинувшись дальше, дошел до Сеистанской земли, где есть город Зеренч, и, собрав народ сеистанский, объявил им свою волю. Желал он, чтобы они нашли ему тех, кто его в битве стрелами покалечил. А тому уж больше двадцати лет минуло. И покуда не выдадут ему тех людей, обещал он каждый день по сто человек казнить лютой смертью – связанными класть, будто они кирпичи, и поливать сырой известью, быстро сохнущей на солнце. Так задумал он испытать меру упрямства жителей сеистанских – с каждым днем башня росла, из замученных людей сложенная, и чем выше бы она получилась, тем сильнее упрямство жителей земли той. Но не удалось Тамерлану высокую башню из людей построить, на четвертый день явились к нему двое и говорят: «Моя стрела, царь, твою руку искалечила в той битве», «Моя стрела, государь, твою ногу перешибла двадцать лет назад». – «Добро, – отвечал Тамерлан. – Вижу я, что вы люди смелые и не боитесь понести кару, чтобы народ ваш не сокращался». И приказал первому отсечь обе руки, а второму обе ноги. С тем и покинул он Сеистан, а башню разрешил разобрать, дабы мертвецов, из коих она была составлена, предать погребению.

И снова Аллах решил наказать злодея и душегуба, на сей раз отняв рассудок у его сына, Мираншаха. Сей Мираншах нравом был премного на отца своего похож, и с некоторых пор стал с отцом соревноваться в злодействе и вероломстве. Пьянское веселие прельщало его своею коварною лестию, и оттого начал он понемногу повреждаться в уме своем.

Был пир. Дастархан по-ихнему. И в городе Смаракане, где столица Тамер… Пили вино. Вина много. Этого вина… А у них, когда царь заставляет, все пьют, кто и не пьет никогда. Боже, Иисусе Христе, Пресвятая Богородица! А если кто не пьет, тому слуги в глотку заливают полными чашами. Того у них не считается веселья, коли не падают мордами вниз. И все, аки псы, валятся, и того хуже разврат бывает. Мерзость. Видал я бражников, ан не таковских. Кусками мяса ли, костей ли швыряются друг в друга и в тех, которые у них по веревкам бегают и пляшут. Инодержавные послы изумляются, а что толку. И блудниц… Но свинее других сам царь и дети его со внуками. Ненавиствую!

Умирают от перепоя, а все бражничают. В Руси нет такого. С души скидывают от перепоя, не видя куда, на одежду себе и сотрапезникам своим, все изгадуются, и это у них веселье. А перепившись, дурь друг перед другом выказывают, крутят. И почитают, будто лучше их нет никого во всем Божьем мире. Ученые мужи ихние и те в скот превращаются. А бывает, напьются и живых людей лютым зверям бросают на потеху.

Был у них тогда… Однажды был пир такой… И в те годы был пир у них такой. А сидели на том пиру… На том сидели курты. Их Тамерлан из Герата. Когда якобы смута против него. И сыну гератского князя Пир-Магомету царевич Мираншах, балуясь, отрубил голову, а потом стал катать ногою по палатам, ровно сие не чело человечье, а простой шар для касла[71]. Курты, видя это, возмутились, и началась сеча, в коей всех куртов поубивали, но и те многих жизни лишили. А я пьяный! Это Мираншах потом сказал. А я, говорит, пьяный был. Истинно же, он из ума стал выходить. Тогда еще. И пьян, и дурен…

А еще аз, грешный, видел казнь жены Тамерлана. Ее звали Чолпан-Мульк. Он женился на ней. Когда из похода в Сеистан пришел. Тогда и женился. Нет, позже. Она неверна ему оказалась. Изменщица. Он уже после женился на ней. Женился после того, как Мираншах… голову Пир-Магомету. Да, это было после.

Та Чолпан-Мульк была красивая. Ее Тамерлан взял с собою в поход против Тохтамыша. Это уже другой был поход, когда пошли в Семиречье и в найманские степи… Красивая была Чолпан-Мульк, а ее в кипятке…

Глава 23. Похмелье не всегда бывает радостным, иногда оно чернее дегтя

– Почему ты боишься меня? Не бойся меня, урус. Не бойся живого, бойся мертвого!

Этот страшный голос Тамерлана разбудил мирзу Искендера среди ночи, да так взбудоражил, что бедный мирза вскочил на ноги, и тотчас страшная головная боль пронзила его мозг. В глазах вспыхнуло, да так, что чуть было не вывалились глаза из орбит. Некоторое время Искендер стоял, глубоко вдавив пальцы в глазные орбиты, приходил в себя, боясь шатнуться и упасть. Сердце стучало, но казалось, что кровь, которую оно посылало во все стороны тела, уклонялась от своих заданий и не добиралась до ног и рук – кисти и ступни были ледяные, как у трупа.

Отдышавшись, мирза оторвал пальцы от глаз и огляделся по сторонам. Он с трудом сообразил, что находится в комнате, отведенной для него во дворце Баги-Нау. В соседней комнате спала его жена Истадой и младенчик сын Малик. Во рту было сухо и смрадно, как в тех колодцах, которые осквернял Тамерлан, проходя по землям непокорных. Кувшин с холодной бузой стоял на маленьком столике. Напившись и почувствовав небольшой прилив сил, Искендер еще раз осмотрелся в своей комнате. Ему бросились в глаза чистые листы его тайной рукописи о Тамерлане, и холодная испарина мгновенно покрыла лоб.

– Боже мой! – прошептал он по-русски. – Неужели? Какой же я дурак!

Он попытался вспомнить, что происходило вчера после того, как он стал сильно пьянеть. Обрывки воспоминаний смутным и пыльным вихрем пронеслись мимо его мыслей. Чолпан-Мульк… Голова Пир-Мухаммеда, отрубленная Мираншахом… Канатоходец, сорвавшийся в клетку со львами и разорванный на куски… Падающие пьяные гости дастархана… На Китай! На Китай!.. Попугаи… Статуи греческих богов и героев… Сулейманбек…

Мучительно напрягаясь, мирза Искендер пытался вспомнить, не говорил ли он вчера лишнего мирзе Сулейманбеку, сидевшему подле него за дастарханом. Страшное чувство, что говорил, все чернее захватывало его. Он выпил еще одну пиалу бузы, но сердечная тяжесть лишь усилилась. Подойдя к своему письменному столу, любимый секретарь Тамерлана стал собирать в стопку чистые листы. Теперь он не мог определить, какие из них исписаны, а какие нет. Он помнил и то, как сдуру, спьяну стал вчера продолжать свою повесть о великом злодее и душегубе, но что именно ему удалось вчера сочинить, докуда продвинуться – этого он не припоминал.

Ага! Там, где он уже что-то написал волшебными чернилами, должны быть проставлены точки. Проставлены чернилами простыми. Ими он помечал, откуда начинать в следующий раз.

– Господи! Совсем уж я!.. – с облегчением вздохнул мирза, вспомнив, что исписанные страницы он к тому же помечал в углу, проколов бумагу иголкой. Теперь можно было отделить исписанные от неисписанных. А вот пометил ли он вчера, когда писал пьяный?

– Нет, надо изо всех сил стараться избегать этих дастарханов с обильным винопитием, – пробормотал он себе самому внушение на будущее.

Заглянув в комнату жены, мирза Искендер полюбовался, как сладко спят Истадой и Малик. Он отправился на свежий воздух, постоял под звездами, обдуваемый ласковым ветерком. Вроде бы стало легче, вроде бы… Предчувствие чего-то ужасного все надвигалось.

Выходя из дворца и возвращаясь в него, Искендер не мог миновать тот зал, в котором проходил вчерашний дастархан. Там теперь было уныло. С двух боков гигантскую скатерть уже сложили, но в одном углу еще сидели вокруг темника Борондоя несколько самых заядлых и крепких гуляк. Там и сям виднелись тела тех, кого не стали относить. Клетка посреди зала была пуста, льва и его гарем увели оттуда. Мирза Искендер содрогнулся от воспоминания о несчастном канатоходце.

– Эй, урус! Иди выпей с нами! – крикнул один юзбаши, сидящий рядом с Борондоем, но тотчас получил от Борондоя подзатыльник – так обращаться с любимым царским писарем нельзя!

Мирза, однако, улыбнулся и отвесил вежливый поклон компании. Но не подсел, а направился наверх, в свои комнаты.

Страшное похмелье и страшное предчувствие мучили его. Войдя к себе, он плюхнулся навзничь на расстеленные стопкой ковры, отогнул угол одного из них и стал рассматривать узор. В чужом пиру похмелье – вспомнилась грустная русская пословица. Красивый ковер, в узоре – цветы лотоса, колонны, вазы; должно быть, кешанский. В Персии такие ковры не кладут на пол и не стелют на лежбище, а вешают на стену в качестве украшения. Смешанный запах шерсти, хлопка и шелка, из которых был выткан ковер, щекотал приятно ноздри, и мирза Искендер уснул, впал в похмельное забытье.

Проснулся он – будто что-то толкнуло в грудь. Распрямился, сел, осмотрелся по сторонам. Уже было утро. В соседней комнате веселилась, смеялась, разговаривая с сыночком, Истадой; Малик повизгивал, выкрикивая что-то на своем, младенческом языке, на котором не пишутся ни книги, ни указы, ни донесения…

Искендер отчетливо вспомнил, как вчера, за дастарханом, он хвастался мирзе Сулейманбеку, азербайджанцу, что напишет о Тамерлане такое, чего никто не осмеливается написать. «И напишу, и уже пишу!» – воскресли в памяти пьяные залихватские слова. А почему же он так расхвастался? Да ведь мирза Сулейманбек сам его вызвал на откровенность. Он завел речь о том, что мы не знаем правды ни о ком из великих древних государей и полководцев, ни об Искендере Зулькарнайне, ни о Кайсаре, ни о Чингисе, потому что их секретари-писатели скрывали правду в писаниях своих, и, следовательно, мы знаем не настоящих Искендера, Кайсара и Чингиса, а вымышленных, придуманных писаками в угоду своим государям.

Да, Сулейманбек долго говорил на эту тему, будто нарочно вызывая Искендера на откровенность. Но это вовсе не значит, что следовало с ним откровенничать!

Мирзе Искендеру сделалось худо, захотелось уверить себя, что ничего такого вчера не было, что всему виной тяжкое похмелье. Так уже бывало не раз, когда после пьяного дастархана мирзе Искендеру наутро мерещилось, будто он вчера обидел кого-то, оскорбил ненароком или в пьяном кураже. И он тогда просто шел к этим людям и спрашивал у них, не обидел ли, не оскорбил ли. Они хлопали его по плечу, улыбались и уверяли, что ничего такого не было, все, напротив, было очень и очень хорошо.

Теперь же не пойдешь к Сулейманбеку и не спросишь его: «Не говорил ли я вчера про потайную книгу, которую я сочиняю о Тамерлане? А про волшебные чернила, привезенные мне Мухаммедом Аль-Кааги с острова франков, не растрепался ли? А про то, как я всем сердцем ненавижу хазрета, не сболтнул ли часом?»

Искендер умылся, переоделся, посидел немного с женой и сынишкой. Слишком они были веселые для слишком тревожных дум Искендера. Затем он отправился к хазрету. Время субха уже миновало, но поскольку Тамерлан вступил в ту фазу своей жизни, когда для него почти не существует намазов, то и большинство подданных его на время как бы почти перестали быть мусульманами. Внизу, в зале вчерашнего дастархана, уже все полностью было прибрано, свежевымытый пол, испещренный черно-белой, причудливой мозаикой, радовал глаз, но эта красота не избавляла мирзу от тягостных предчувствий. Выходя из дворца, по царящей в нем суете Искендер догадался, что Тамерлан снова решил переезжать. Недолго же он пробыл в Баги-Нау, всего сутки. Видать, что-то не понравилось здесь.

Самого обладателя счастливой звезды Искендер нашел в огромном шатре, целиком сшитом из разноцветных беличьих шкурок. Здесь великий эмир провел ночь, здесь опохмелился, умылся, переоделся и готовился к переезду. Увидев Искендера, он едва заметно усмехнулся:

– А, правая рука! Салям алейкум. Ты мне был нужен… Не помню зачем.

Искендеру стало немного легче на душе – Сулейманбек еще не успел наябедничать. Не успел сейчас, успеет потом. Небось еще отсыпается после вчерашнего.

– Кажется, я хотел что-то дописать в нашу «Тамерлан-намэ», – продолжал Тамерлан. – Ну ничего, напишем в Баги-Дилгуше. Мы перебираемся в Баги-Дилгуш. Там мне как-то было в последний раз на редкость утешительно. А здесь у меня такое чувство, будто кто-то что-то замышляет. Да, кстати, ты уж не серчай на меня, но я отправил людей в твой самаркандский дом с обыском и только что пошли обыскивать твои вещи здесь, в той комнате, где ты провел эту ночь в здешнем дворце.

– С обыском?.. Обыскивать вещи?.. – Сама смерть коснулась Искендера жестким своим крылом, когда он услышал слова Тамерлана, произнесенные как бы невзначай. Ноги стали ватными, ладони жидкими, как кумыс, во рту вспыхнула чума.

– Ну да, – произнес Тамерлан. – Ты ведь пишешь против меня какую-то там книгу, не так ли?

– Я?.. Книгу?.. Не понимаю, хазрет!..

– Ну, какую-то там правду обо мне, какой я страшный злодей, как я строил башни из человеческих голов. Я ведь люблю необычную архитектуру. Но писать об этом лучше не надо, ибо описание преступления есть повторение этого самого преступления. Недаром я удалил от себя Гайасаддина после того, как он описал казнь тех ста тысяч индусов, которым я приказал отрубить головы. Не пиши о страшном, Искендер, пиши только о том, что благородно и красиво.

Мирза готов был лишиться чувств. Если бы не похмелье, ему было бы несколько легче.

– Ты так побледнел, мой золотой калям, – ласково улыбнулся Тамерлан своему секретарю. – Не обращай внимания на мою болтовню. Проклятый азербайджанец испортил мне с утра настроение.

– Уж не Сулейманбек ли? – как можно ровнее выдавил из себя мирза Искендер. Какая-то глупая ниточка надежды все-таки еще звенела в его оглушенной голове.

– Он самый, – ответил Тамерлан. – Напросился ко мне, когда я еще только умывался, вошел и начал заушничать на тебя. Якобы ты вчера рассказывал ему о какой-то книге, которую пишешь обо мне. Я посмеялся и, чтобы его утешить, отправил людей с обыском. Если они ничего не найдут, а ведь они не найдут, придется отрезать азербайджанцу язык, чтоб не сплетничал.

«Не найдут, – лихорадочно думал Искендер. – Про волшебные чернила я, кажется, ни слова не сказал подлецу Сулейманбеку».

– Признайся, зачем ты говорил ему вчера всю ту чушь, о которой он мне понарассказал? – спросил Тамерлан, глядя прямо в глаза Искендеру. Голос его был в точности таким же, как во сне, когда он спрашивал: «Почему ты боишься меня, урус? Не бойся меня живого, бойся мертвого!» Может быть, это какая-то игра?

Искендер вдруг напрягся, собрал остатки самообладания и сказал:

– Не обращайте внимания, хазрет. Глупый пьяный разговор. Я говорил одно, дурак Сулейманбек – другое. Лишнее доказательство, что нельзя шутить с дураками, в особенности с пьяными. Да и вообще, мало кто в мире понимает хороший юмор. Лучше скажите, почему вы решили перебраться из Баги-Нау в Баги-Дилгуш? Если честно.

– Если честно, – вздохнул Тамерлан и поманил Искендера, чтобы сказать ему на ухо: – Если честно, то я опять увидел тот сон. Я уж думал, вино излечило меня от него, и вот сегодня – опять.

– Но ведь в Баги-Дилгуше он вам тоже снился, хазрет, – напомнил мирза.

– Разве? – задумался Тамерлан. – А по-моему, там не снился… Или снился?.. Ну, не знаю. Почему-то мне захотелось туда. А знаешь что? Я расположен к тому, чтобы немного подиктовать. Как раз покуда управятся с приготовлениями к отправке, возвратятся те, кого я послал обыскивать тебя. Ты уж извини… А тогда отрежем азербайджанцу его гнилой язык и отправимся в Баги-Дилгуш. Ты завтракал?

– Нет, и пока не хочу.

– Готов записывать?

– Конечно, хазрет! Кто я такой, чтобы вы спрашивали у меня! Я в любую минуту готов хоть со скалы в пропасть кинуться по вашему приказанию.

– Ладно, ладно, ты не ассасинский фидаин, а я не какой-нибудь там шах-аль-джабаль. Эй, тащите сюда письменные принадлежности мирзы Искендера.

Через пять минут мирза уже сидел над бумагами, держа в руке остро отточенный калям, а Тамерлан, расположившись поудобнее и попивая ледяной кумыс, мысленно возвращался к годам своей юности.

– На чем мы там закончили в последний раз?

«В последний раз», – эхом отозвалось в душе у мирзы Искендера. Быть может, это все теперь в последний раз и Тамерлан просто играется с ним, как кот с мышкой? Он вздохнул и ответил:

– В последний раз вы диктовали мне три дня назад в Баги-Чинаране. Мы тогда совсем чуть-чуть продвинулись и остановились на том, как войска Токлук Тимура и Ильяс-Ходжи, двигаясь против вас, овладели областями Термеза и Балха, а местное население переправилось через Джайхун и встало под вашу защиту. И вот: «Через три дня утром три эмира Ильяс-Ходжи с шестью тысячами всадников остановились на противоположном берегу Джайхуна, изготовившись напасть на нас. Только река была меж ними и нами».

– Складно написано, – похвалил Тамерлан. – Дальше было так. Я позвал одного моего багатура по имени Тимур-Ходжа и отправил его послом к моим врагам. Я поручил его убедить их, что нельзя жить по волчьим законам вражды и ненависти, что люди должны возлюбить друг друга и потому враги наши должны отказаться от враждебных действий против нас. Короче, давай напишем даже примерный текст моего послания. Итак: «Все люди, населяющие землю, составляют как бы одно неделимое целое. Если кто-то нападает на кого-то и начинает враждовать с ним, воевать, сражаться, то это равносильно тому, как если бы один человек принялся бы вдруг рубить мечом или саблей свои собственные руки и ноги. Из сего следует, что любая война есть глупость и бедствие. Она не нужна, и значит, нам следует помириться и прекратить враждебные действия друг против друга».

Тамерлан продолжал диктовать о том, как злодеи разрушили его миротворческую деятельность и, как он ни боролся за мир, они хотели войны. Пришлось воевать, рискуя жизнью, и малым, слабым ополченьицем громить несметные полчища негодяев. Искендер работал с увлечением. Письмо доставляло ему немыслимое наслаждение, никогда еще диковатая чагатайская вязь не казалась ему столь прекрасной. Вот-вот должны были войти люди с его русской рукописью. Он так и видел их. Они уже успели подержать страницы над огнем, и им оставалось только сделать перевод с русского на чагатайский. Что будет с Истадой? Что будет с маленьким сыном?! Какая судьба ждет их после того, как его казнят?.. А как, интересно, казнят его?.. Не повесят, это точно. Вешают только высокопоставленных чагатаев. Хорошо еще, если просто отрубят голову на площади! На миру и смерть красна. Тамерлан может приказать содрать кожу и на этой коже написать какое-нибудь сочинение…

– Люди, преданные мне всем сердцем, пришли ко мне с поздравлениями. Победа и впрямь была блестящей, тут уж нечего возразить, – продолжал диктовать великий эмир.

Время тянулось медленно. Искендер сходил с ума от красоты рисуемых им букв, от страшных мыслей о жене и сыне, о собственной участи. Наконец, когда Тамерлан дошел до того, как у него созрело намерение отнять у ханов Джете все города Турана, вошел слуга и сообщил, что явились посланные. Затем по сигналу Тамерлана в шатер вошел юзбаши, лицо которого было знакомо Искендеру, а имени его он не знал.

– И вот, когда мне исполнилось тридцать шесть лет, я отправился в местность Джилан, – додиктовывал Тамерлан, кивнув вошедшему, – взял с собой главного своего эмира с воинами и двинулся в местность Кульмак, где и сделал остановку. И мы тут тоже сделаем остановку. Ну что, Ослан?

– Пусто. Мы нашли того уруса, про которого вы нам сказали, и он помогал нам, но ни одной рукописи на русском языке не обнаружили. Каримулла, которого вы отправили в тутошний дворец, тоже не нашел ничего предосудительного.

– Прекрасно. Я так и знал, – промолвил Тамерлан. – Приведите мне теперь этого негодяя Сулейманбека, которому недолго остается произносить свое имя вслух. Молиться Аллаху он тоже скоро будет молча.

Искендер с каменным лицом ждал дальнейших указаний.

– На сегодня достаточно, – сказал ему Тамерлан. – Складывайся. Сейчас мы поговорим с этим проклятым азербайджанцем.

Мирзе Искендеру никоим образом не хотелось беседовать с Сулейманбеком, и прежде всего потому, что тот оказался предателем, доносчиком, а уж потом по разным другим причинам. Но ему предстояло в это черное, как деготь, похмельное утро выдержать еще и это испытание. В шатер ввели уже связанного Сулейманбека.

– На колени, собака! – вскричал Тамерлан. – Даю тебе возможность в последний раз насладиться своим языком. Через пять минут его у тебя не будет.

Мирза Сулейманбек растерянно посмотрел на своего государя, затем на мирзу Искендера, и по виду обоих понял, что дело его гиблое.

– Пощадите, хазрет! – воскликнул он, падая на колени.

– Пощадить? – усмехнулся Тамерлан. – Я и так пощадил тебя. Я хотел отрубить тебе язык, но так, чтобы он оставался заключенным в своей шкатулке. Потом все-таки передумал и решил оставить шкатулку у тебя на шее. А с языком все же придется расстаться. Он у тебя как помело, сметает весь мусор.

– Мирза Искендер! – воскликнул азербайджанец. – Разве вы не говорили мне вчера за дастарханом про потаенную книгу?..

– Это была шутка, мирза Сулейманбек, – холодно ответил Искендер. – Неужели вы думаете, что я мог и впрямь… И как только у вас язык повернулся оклеветать меня!

– Больше он не будет поворачиваться, – решительно сказал Тамерлан. – Эй, держите его. Юзбаши Ослан, а ты отрежь язык мирзе Сулейманбеку.

– Язык? Только язык? – оживился юзбаши, извлекая из ножен щегольской европейский кинжал-дуссак.

– Если ты подозреваешь его в связи со своей женой, можешь отрезать еще что-нибудь, – усмехнулся Тамерлан. – Мне нужен только язык. Сулейманбек, ты хочешь сказать что-нибудь, прежде чем навсегда утратишь способность говорить?

– Да, хочу! – выпалил мирза, схваченный с двух сторон могучими лапами двух нукеров. – Я не виноват перед вами, хазрет! Я был верным слугою вам!

– Никто и не говорит, что ты виноват, – отвечал Тамерлан. – Виноват язык, он и потерпит наказание. И почему ты говоришь о себе «был»? Ты и останешься моим верным слугой, даже еще более верным – без языка-то.

– Пощадите его, хазрет, – робко попросил Искендер. Не от души попросил, а лишь вспомнив о том, что он христианин и должен сожалеть о недругах своих.

– Вот еще! – фыркнул Тамерлан. – Не хочу. Ослан, выполняй!

Азербайджанец отчаянно завопил, но расторопный юзбаши ловко справился со своим заданием. Окровавленный язык Сулейманбека лег на серебряное блюдце, стоящее на столике перед Тамерланом. По знаку великого эмира казненного увели.

– Мирза Искендер, – сказал Тамерлан, глядя на отрезанный язык, – вот видишь, при помощи этого маленького инструмента можно петь хвалебные гимны, а можно клеветать на своего вчерашнего сотрапезника. Странно, что и для того, и для другого Аллах создал один и тот же орган, правда? Можешь взять его себе на память.

– Мне бы не хотелось… – пробормотал Искендер.

– А я говорю: бери! И храни у себя. Проверю!

Глава 24. Ax, Нукнислава, Нукнислава!

Как ни страдал от похмелья в то утро мирза Искендер, а мученья послов короля Энрике были не меньшими. Дон Альфонсо, который вообще не пил вина, не имея к нему пристрастия, лежал пластом, зеленый и мокрый, а персиянка Афсанэ и слуги-испанцы суетились вокруг него с разными притираниями и примочками, как над лежащим на смертном одре. Дон Гомес только посмеивался и говорил, что он не прочь сегодня продолжить веселье. А почему бы и нет? Сегодня он проснулся в объятиях хиндустанки Гириджи, которая тотчас вознаградила его за пробуждение своим мастерством, ведь некогда она прошла большую школу и служила в храме, где поклонялись священному каменному столбу Лингаму[72]. И теперь рыцарь пребывал в отличнейшем расположении духа, шутил и смеялся над доном Альфонсо и наигранно сочувствовал дону Гонсалесу, которого после такого количества вина терзала больная печень.

Писатель лежал на левом боку и обеими руками держался за бок правый. Он стонал и кряхтел, морщась и крепко сжимая губы. Но, как это ни покажется странным, мучился он больше даже не от боли в печенке, а от сознания, что наложница Нукнислава, которая волей-неволей должна была отдаться ему, ибо так повелел Тамерлан, удрала от него вчера во время разгульного пиршества. Сбежала, и до сих пор нигде не могут ее найти.

Ее образ стоял пред ним как нечто желанное и светлое, сладостное и таинственное. Она призвана была спасти его от болезней, оздоровить, ведь все последнее время, лет пять-шесть, он чувствовал себя неизлечимо больным, угасающим, с каждым днем утрачивающим жизненные соки.

Вот сейчас бы она присела рядом с ним, погладила его по волосам, прикоснулась губами ко лбу, потом положила свою ладонь к нему на печень, и боль мгновенно бы испарилась. В том, что дон Гонсалес попросту влюбился в красивую и неприступную лужичанку, он никоим образом себе не признавался, но сердце его тосковало по ней, и он искал каких-либо разумных объяснений этой тоске.

А главное – как она посмела, плутовка! Ведь сам сеньор Тамерлан приказал ей служить наложницею у испанского посла дона Руи Гонсалеса де Клавихо!..

«Ах, Нукнислава, Нукнислава!» – кряхтел он тихонько, взывая к ее благоразумию.

В полдень дон Альфонсо немного очухался, и они с доном Гомесом вдвоем позавтракали. Дон Гомес при этом хвастался, что у него всегда с похмелья отменнейший аппетит. А дон Гонсалес с отвращением думал о еде, встал, чтобы умыться и переодеться в новый камковый халат, подаренный вчера сеньором Тамерланом, и снова улегся на мягкое ложе из веселых хотанских ковров, золотисто-желтых и розовых, украшенных изображениями летучих мышей, бабочек, цветущих веток и свастик. Мысли его продолжали витать вокруг больной печени и исчезнувшей славянки.

После полудня, когда приближалось время очередного намаза, зухра, явился Мухаммед Аль-Кааги. Точнее, сначала в просторные комнаты дворца Баги-Нау, отведенные для послов короля Энрике, вошли трое слуг с огромными кувшинами, наполненными вином, затем вбежала молоденькая и очень хорошенькая девушка, лицо которой почти не скрывала прозрачная накидка. А уж за ней вошел Мухаммед и, поздоровавшись с послами, объявил:

– Великий сеньор сетует на то, что вы вчера стеснялись и почти не притрагивались к вину. Он утверждает, что, по его мнению, франки за ужином обычно выпивают до ста кубков вина, а достопочтенные послы, как видно, из скромности не решались вчера поступать по своим законам. Посему он прислал вам эти кувшины, чтобы вы могли осушить их прежде, чем вас перевезут в сад Баги-Дилгуш, куда и сам великий сеньор не так давно соизволил переехать.

– Ты с ума сошел, Мухаммед! – воскликнул дон Гонсалес со своего ложа мучений. – Разве ты не видишь, что мы перепились вчера и еле отошли сегодня. А я так и не отошел, вот лежу и страдаю. Печень вот-вот лопнет. Ты издеваешься над нами, да?

– Нисколько, – вздохнул Мухаммед. – Я все вижу и знаю, но должен же я был передать вам подарок и пожелания великого сеньора!

– А я с удовольствием промочу горло, – рассмеялся дон Гомес. – Эй, любезнейший, плесни-ка мне в этот стакан.

– А что, – спросил дон Гонсалес, – не сыскали ли еще мою наложницу-славянку?

– Увы, сыскали, – снова вздохнул Мухаммед.

– Почему же «увы»?! – так и подпрыгнул дон Гонсалес.

– Потому что хазрет приказал ее заживо сварить в кипятке, – отвечал Мухаммед, горестно разводя руками.

– Что ты сказал?! – Придворный писатель короля Энрике мгновенно стал похож на рыцаря, коим, собственно, он и являлся, а не только писателем. Он подбежал к Мухаммеду и схватил его за плечи. – В кипятке?! Заживо?! Но почему?!

– Как почему? Потому что она совершила побег, – пояснил Аль-Кааги. – Ее поймали на расстоянии двух фарасангов от Самарканда. Сегодня утром она была доставлена к сеньору, и суд его был короток. Так поступают с неверными и строптивыми женами или наложницами.

– Дикость! Варварство! – вскричал несчастный де Клавихо. – Да я бы простил ее! Разве так можно обходиться с женщинами?

– Разумеется, по вашим понятиям это диковато, – смущенно пожал плечами Мухаммед, – но у нас свои строгие законы, которые позволяют нам сохранять женскую верность. В свое время великий сеньор вынужден был казнить одну из своих любимых жен, красавицу Чолпан-Мульк, застав ее в объятиях любовника.

– О, Нукнислава! Бедная Нукнислава! – горше прежнего возопил дон Гонсалес, вцепившись пальцами в свои волосы. – Ее уже свари… Г-хм! Ее уже казнили?

– Я точно не знаю, может быть, и не успели, – ответил Мухаммед. – Не переживайте, благородный дон Гонсалес, видите эту девушку? Она заменит вам строптивую славянку. Ей всего шестнадцать лет, но она уже в полном соку и даже чуть-чуть перезрела. У нее мелодичное имя – Гульяли, а родом она из города Кабула.

Мухаммед сказал что-то девушке и указал ей на дона Гонсалеса. Гульяли тотчас заулыбалась испанскому писателю, приблизилась к нему и посмотрела в его глаза томным взглядом, полным сладострастия. Дон Гонсалес невольно сглотнул слюну, но взял себя в руки:

– К чорту!.. То есть я хотел сказать, что девушка Гульяли несказанно хороша, но мне бы хотелось точно узнать, казнена ли Нукнислава, и если не казнена, то спасти ее.

– Как вам будет угодно, сеньор. Вероятнее всего, беглянки уже нет в живых, но мы можем еще попробовать спасти ее, если уж вы столь великодушны, что прощаете ее, – проговорил Мухаммед, как бы недоумевая, почему это дон Гонсалес так переживает из-за какой-то наложницы.

– Да! Да! Прощаю! Немедленно направляемся к сеньору! – горячился испанец, к разочарованию афганки Гульяли не обращая на нее более своего внимания. Так не полагалось, чтобы человек, к которому привели в подарок наложницу, не оказывал ей должного приема.

– А как же ваша печень, дон Гонсалес? – поинтересовался магистр богословия.

– К чорту печень! – отвечал придворный писатель. – Поспешим же, Мухаммед!

Покинув дворец Баги-Нау, дон Гонсалес и Мухаммед Аль-Кааги сели на резвых арабских жеребцов и во весь опор поскакали в Баги-Дилгуш, где с этого дня располагался весь огромный двор Тамерлана. Испанская жгучая кровь стучала в мозгу де Клавихо, с болью ударялась в печень, воспламеняла душу. Теперь он признавался себе, что не просто влюблен в пленительную славянку, а готов жизнью жертвовать за нее, в кипяток… Нет, насчет того, чтобы лезть вместо нее в кипяток, он не думал, хотя если бы подумал, то неизвестно, к какому бы пришел решению.

Просторнейшее поле, сплошь прорезанное линиями арыков, примыкало с одной стороны к саду Баги-Дилгуш, и несметная орда, уже съехавшаяся по зову Тамерлана, ставила здесь свои высокие разноцветные шатры, размещалась, распластывалась во всю ширь, превращая поле в гигантский обжитой город со своими улицами и площадями. Зрелище этого мгновенно выросшего шатрового города настолько поразило воображение писателя де Клавихо, что мысли о несчастной славянке временно отступили на задний план. Вот она – орда монголов, такая, как ее описывали другие очевидцы! Орда на несколько лиг[73] в длину и в ширину! Дымы костров, пыль из-под ног несметного количества лошадей, ведь у каждого воина их должно быть как минимум три-четыре – ездовая, боевая и вьючные.

Погода по-прежнему стояла жаркая, и Тамерлан вновь отказался от мысли разместиться во дворце Баги-Дилгуша. Один его большой шатер поставили в саду, другой натянули в орде. Сейчас великий полководец находился в том, который в орде. Это был не очень большой шатер, не более двадцати шагов в диаметре, но рядом с ним уже воздвигали высоченные колонны толщиной с человеческое тело и высотой в пять-шесть копий[74], на эти золотые колонны должны будут потом натянуть великий шатер Тамерлана, чтобы он возвышался над всею ордою. Дух захватывало при виде всего этого грандиозного оживления.

Но дон Гонсалес поспешил вспомнить о пленительной славянке. Пришлось еще ждать, покуда великий сеньор соизволит принять посла и сопровождающее его лицо. Вбежав в шатер, дон Гонсалес пал на колени перед Тамерланом и в мольбе протянул к нему руки, умоляя его пощадить Нукниславу, если только она еще на этом свете, а не на том. Мухаммед перевел просьбу посла своему хазрету. Тамерлан с невозмутимым видом ответил.

– Что он говорит? – нетерпеливо спросил дон Гонсалес.

– Простите, достопочтенный сеньор, но великий сеньор спрашивает, согласны ли вы взять свою наложницу в вареном виде, – перевел Мухаммед слова Тамерлана.

– Мы опоздали?

– Увы.

– Тогда переведите сеньору Тамерлану, что я прошу прощения за доставленное ему беспокойство, – сказал де Клавихо, низко поклонился и с самым пришибленным видом отправился вон из шатра.

Когда он вышел, то увидел неподалеку огромный котел, в котором варился плов, и содрогнулся, вообразив, что недавно, быть может, именно в этом котле сварили заживо молодую, прекрасную девушку. Сварили только за то, что она не хотела быть вещью, рабыней, нелюбящей любовницей дона Гонсалеса. Слезы отчаяния брызнули из глаз испанца. Печень откликнулась на боль души своей острой болью, скрутила дона Гонсалеса, да так, что тот вынужден был опереться о копье одного из стражников, стоящих у входа в шатер. Стражник с сочувствием взирал на горе и боль иноземца.

Он не помнил, сколько так простоял. Потом появился Мухаммед Аль-Кааги и еще какие-то люди, которые подвели к дону Гонсалесу некую весьма привлекательного вида женщину, и Мухаммед сказал:

– Дон Гонсалес, великого сеньора тронула ваша печаль о погубленной наложнице, и он решил оказать вам величайшую милость – он дарит вам одну из своих личных наложниц, Диту. Она фракийка, была захвачена великим сеньором вместе с другими наложницами султана Баязета во время великого похода на Рум.

«Теперь у меня две податливые наложницы вместо одной недотроги. Вот дон Гомес обзавидуется!» – думал дон Гонсалес, понуро возвращаясь в Баги-Нау, где его соплеменники готовы были к переезду. Он с радостью уступил бы и красавицу фракийку, и хорошенькую афганку за один лишь поцелуй Нукниславы. Да нет, просто за то, чтобы она была жива. Но, увы, такой обмен не мог уже состояться ни при каких условиях.

Глава 25. Дыхание Чингисхана

В тот день к вечеру с северо-востока стал дуть ветерок, на который поначалу никто не обратил никакого внимания. Обосновавшись в орде, Тамерлан устроил пир, но не такой перепойный, как предыдущий. Здесь не было обязательных тостов и каждый имел право пить ровно столько, сколько мог и хотел.

Орда обустраивалась, и в течение нескольких дней вокруг царских шатров выросло около двадцати тысяч других. Здесь и впрямь получались улицы и целые кварталы, причем кварталы мясников и банщиков, оружейников и кузнецов, ковалей и седельщиков, всюду каждый занимался своим делом, приноравливая, снаряжая, готовя великую орду к будущему походу. Воинский стан собирался. Все уже давно знали, куда нацелена длинная воля Тамерлана, но говорить об этом было не принято, поскольку сам великий военачальник ее еще не объявил, а ведь он мог вдруг взять и переменить решение – идти не на Китай, а в Европу или снова на Русь, как девять лет назад, когда он не дошел до Машкава[75].

Ветерок продолжал дуть и мало-помалу крепчать. Теперь уже о нем говорили, его замечали, ему радовались и им были недовольны. Он колыхал края шатров и знамен, играл с ароматными дымами, пахнущими пловом, бараниной, кониной, трепыхался в гривах коней и в султанчиках шлемов.

Нет, не зря томились четыреста китайцев, прибывших вместе с послами, в большом самаркандском зиндане на Афрасиабе[76] около Шахи-Зинды. На Китай пойдет орда, на Китай! Куда ж еще, как не на Китай! Другого направления нет. По пути Чингисхана, которым он некогда пришел в Мавераннахр. Навстречу этому ветерку, который дул оттуда, из улуса Угэдэя[77]. Вот и послы угэдэйские прибыли в Самарканд. Тамерлан устроил им особый прием и долго-долго сидел с ними трезвый, расспрашивая, много ли имеется в улусе припасов для того, чтобы прокормить орду его, если вдруг она надумает явиться.

Одеты послы угэдэйские были бедно, меха на кафтанах у них были потертые, сапоги дырявые, но Тамерлан принимал их с огромными почестями, повел в один из лучших своих самаркандских дворцов, примыкающий к гробнице матери биби-ханым, там и совет с ними держал. В подарок привезли угэдэйцы невыделанных куниц и соболей, а также живых белых лисиц и соколов, а получили они от Тамерлана многое множество серебряных денег и всяких других подарков. Просили послы, чтобы Тамерлан дал им в правители одного из внуков Тохтамыша, а Тамерлан сказал им, что своего внука даст, если только помогут они ему совершить его длинную волю и приготовят склады с продовольствием от озера Зайсан до Каракорума.

Великое пиршество устроено было в честь послов угэдэйских, и, пробыв в орде под Самаркандом неделю, они уехали сытые, пьяные, обласканные, одаренные, довольные.

А ветерок все дул и дул с северо-востока, все сильнее и сильнее, и уже не ветерок это был, а ветер, крепкий, упругий, пыльный и холодный.

Однажды, сидя на открытой террасе сада Дилгуш, Тамерлан играл в шахматы со старым сеидом Ласифом аль-Хакком. Игралось ему легко и весело, и, проведя пять партий подряд, он три выиграл, а две свел к ничьей. Ветер шевелил и трепал длинные плетеные кисти, свисающие с навеса, ворошил седые пряди волос сеида и то и дело приносил откуда-нибудь из глубин сада пожелтевший листок.

– Если вы не уберете с этого поля своего забегавшегося коня, то получите мат через три хода, а если уберете, то через четыре, – сказал владыка Самарканда, лениво откидываясь на подушки. И покуда Ласиф аль-Хакк прикидывал, можно ли как-нибудь спасти положение на доске, Тамерлан глубоко вдохнул холодного, свежего ветра и мечтательно произнес: – Дыхание Чингисхана. Дух великого Темучина взывает ко мне.

– Великий шахматист! – промолвил сеид, признавая свое поражение.

– Интересно, играл ли в шахматы Чингисхан? – пробормотал Тамерлан. – Не может быть, чтобы не играл. Все великие полководцы наверняка были отличными шахматистами. Вы доблестно сражались, достопочтенный сеид Ласиф, но я и вас разгромил. Пожалуй, на сегодня хватит шахмат. В последнее время после пяти-шести партий у меня начинает ломить в висках. Раньше такого не было. Пора мне в поход. Только на войне я обогащаюсь новым здоровьем.

– Да благословит Аллах каабоподобного султана всех султанов, – произнес сеид, понимая, что наскучил Тамерлану и пора уходить.

Когда он исчез, появился Мухаммед Аль-Кааги, и, увидев его, каабоподобный вспомнил о смешных послах кастильского короля Энрике.

– Ну-с, что там наши франки? – спросил он. – Наложницы их еще не забеременели?

– Рановато, хазрет, – отвечал Мухаммед. – Ведь прошло только две недели с тех пор, как вы осчастливили их, подарив им столь красивых женщин.

– Да? Жаль, хочется поскорее посмотреть на хвостатых младенцев. Мне кажется, на кончике хвоста у них должна быть черная кисточка, как ты считаешь?

– Не исключено, что так оно и есть.

– Ну а этот, от которого сбежала, он, надеюсь, утешился?

– Дон Гонсалес? Еще бы! С такими прелестницами, как Гульяли и Дита, забудешь о самых горестных бедах своей жизни. Единственное, что его мучает, так это больная печень.

– Посоветуй ему пить отвар из крысиного помета. Говорят, боли в печени снимает как рукой. И передай своим подопечным, пусть сегодня готовятся принять участие в большом дастархане.

– Говорят, приехал царевич Искендер? – бархатным голосом спросил Мухаммед.

– Именно поэтому сегодня в орде будет пир, – кивнул Тамерлан. – Он стал еще краше, мой соколик Искендер. Мне кажется, из него получится воин не хуже Халиль-Султана и Пир-Мухаммеда. Я приготовил для него прекрасную невесту. Сегодня будет помолвка, а через пару деньков и свадьбу сыграем. Китай будет для Искендера большой проверкой, достоин ли он носить имя великого Зулькарнайна. Кстати, об Искендерах – давно ли ты беседовал с глазу на глаз с моим секретарем?

– Позавчера.

– Что новенького он тебе сообщил?

– Сказал, что вы здорово продвинулись в написании «Тамерлан-намэ» и дошли до описания самаркандской моровой язвы в семьсот семидесятом году хиджры.

– Я не об этом.

Глава 26. Искендер о Тамерлане. (Продолжение)

В конце одна тысяча триста девяностого года от Рождества Христова, как раз когда все благочестивые христиане празднуют сей великий праздник появления на свет Спасителя, злочестивый и безбожный властелин Мавераннахра двинул свою рать чагатайскую в полуночные земли, в бескрайние степи улуса Джучиева. Перезимовав в граде Ташкенте, он повел войско из двадцати туменов дальше и по пути на огромной скале велел сделать надпись, что такого-то числа и такого-то года здесь проходила рать туранского султана Тимура, идущего лить кровь хакана Тохтамыша. Следуя дальше, кровожадный воитель походя приказал перерезать до единого человека перехожее племя кемберменов за то только, что Тамерлан счел народ сей решительно бесполезным для истории. Так племя кемберменов, существовавшее доселе лет триста, навеки прекратило свое бытие. Из отсеченных голов несчастных сынов сего племени Тамерлан, по своему изуверскому обычаю, приказал выстроить башню, тоже в память о походе на Тохтамыш-хана.

Так, уча воинов своих необузданной жестокости и настраивая их на многажды многое кровопролитие, Тамерлан провел рать огромную сквозь Джучи-улус дорогою Батыя и, не доходя нескольких верст до Булгара, встретился с ратью Тохтамыша в широкой местности, именуемой Кундузча, и сеча великая разгорелась здесь между двумя псами, алчущими крови друг друга. С утра до вечера бились полки ордынского хана с туменами царя самаркандского, тысячи и тысячи мертвых тел пали на сухую землю, орошая ее своей горячей кровью, но за одного чагатая падали два ордынца, и рать Тохтамыша дрогнула, бежала с поля битвы, кровоточа и посылая проклятья врагу, имевшему большее воинское счастье. Жирная добыча досталась победителям, но, прогнав соперника за Итиль – Волгу, Тамерлан не видел в войске своем силы двигаться далее, повернул вспять и к осени возвратился в град свой стольный.

По возвращении Тамерлан узнал о страшном злодействе, учиненном в его отсутствие, – Кабул-Шах, потомок Чингисхана, возведенный в ханском достоинстве на чагатайский трон, пал жертвою заговора и был зарезан. Важные сановные люди Самарканда оказались замешанными в том деле, и, желая, чтобы и Самарканд вспомнил, как выглядят реки крови человеческой, Тамерлан устроил жестокое судилище, казнил и виноватого и невинного, довел число обезглавленных до трех тысяч, хотя по здравому разумению единственными истинными злоумышленниками были эмиры Зельдуз и Зеттех. Но, ослепленный бесовской жаждою до кровопролития, Тамерлан инно возлюбленного своего воеводу Аббаса обвинил в участии в заговоре, забыв, что Аббас вместе с ним ходил бить Тохтамыша. И лишь когда безвинная Аббасова голова подкатилась к ногам смертоносца, тут только он одумался и стал оплакивать безвинную кончину своего преданного соратника.

Явив столице своей воочию, каков ее правитель, Тамерлан спустя некоторое время отправился на свершение новых злодейств, на сей раз в земли Фарсийские, где возвысился и блистал силой и доблестью шах Мансур, властитель Шираза. Дойдя до Мазандерана, страны, обильной пышными лесами и являющей собою рай на земле, Тамерлан остался тут на зимовку, а шаху Мансуру писал письма: «Доколе ты, поганый пес, будешь обижать возлюбленных мною жителей улуса Гулагу? Доколе Испагань и Шираз будут рыдать под твоим невыносимым гнетом? Доколе творенье Аллаха, человек, будет бесправен в подвластных тебе землях? Берегись, нечестивец, ибо когда я принесу угнетенным тобою свободу и счастье, твоя участь окажется печальнее их нынешней судьбы». Будучи одним из писарей в свите Тамерлана, аз грешный сам записывал сие послание Мансуру и посему столь явственно помню лживые слова моего государя. Он говорил о свободе и счастье для жителей Шираза и Испагани! Недолго оставалось ждать им, чтобы увидеть, каковы эта свобода и это счастие!

Зимними месяцами того года, который у магометан исчисляется как семьсот девяносто пятый, а у христиан как одна тысяча триста девяносто третий, Тамерлан устремился, ведя свои злобные тумены, в земли полуденные, в направлении на Кум, Испагань и Шираз. Отважный шах Мансур с войском, десятикратно меньшим, нежели рать Тамерлана, храбро выступил навстречу врагу и сражался до тех пор, покуда все его воины не полегли у стен Шираза, защищаясь от воинственных чагатаев. Последним остался сам шах Мансур. Раненый, он бился до последнего вздоха, покуда два нукера Тамерлана не отсекли ему голову.

Когда же некому стало защищать бедных жителей земель Фарсийских, они, яко стадо овец, оказавшееся без пастыря, достались зубам голодной волчьей стаи. Разграбив Шираз, Тамерлан повернул свои войска, возвратился в Испагань и здесь, обвинив жителей сего града в неповиновении, устроил резню невиданную. Каждому своему воину он приказал принести по две отсеченные головы, а кто не принесет, то у того самого – голову с плеч! И все несли, отнимая у людей жизни в страхе потерять жизнь свою. И весь град Испагань стал градом мертвых, а из отсеченных голов воздвигнута была высокая башня. На ту башню Тамерлан заставил взобраться своих мулл, сиречь именуемых так иереев, и чтобы те муллы с высоты той страшной постройки отслужили богу Аллаху благодарственный молебен. Се свобода, се счастие, о коих злодей писал в письмах своих и провозглашал изустно, якобы он несет их покоренным и угнетенным жителям земель Фарсийских! О лицемер! О нечестивец! О исчадие адово! Здравый рассудок мутится и тускнеет при одном только виде отрубленных глав, сложенных в виде высокой башни, да так, чтобы лицами наружу. И аз, писарь грешный, видел все сие собственными очами. Дивлюсь, како не соделался бесноватым от зрелища страшного! Но что же должно быть на душе у того, кто своею волею учинил сие безбожное и кровоточивое злодеяние!

Однако же видел ли я хотя бы раз раскаяние в очах отродия дьявольского, именуемого Тамерланом-царем? Ни разу. Всегда довольный собою, он думал лишь о том, как много на свете остается голов неотрубленных и как много незагубленных жизней. Даже и сам Аллах, взирая на нечестивца, кажется, смутился в сердце своем и перестал наказывать разбойника лютого, готовя ему наказание по заслугам в посмертном чертоге.

Посеяв смерть и ужас в земле Фарсийской, отпрыск Сатаны двинулся в страну Арабского Ирака, где в стольном городе Багдаде царствовал султан Ахмад. Багдад-город по-русски означает «жилище мира», иные же рекут, что се – «Богом данный», яко же и по-русски. Султан Ахмад имел войско многочисленное, крепости сильные, снаряжение богатое, но дух шаткий. Услышав о гибели доблестного Мансур-шаха, вострепетал и, взяв свое имущество и семью, бежал в Аравийскую пустыню. И когда рать Тамерлана приблизилась к Багдаду, жители мирного города сдались на милость завоевателя. Но сие было нелюбезно сердцу смертоносному. Тамерлан искал повода, чтобы учинить расправу над жителями покорного Багдада по подобию казни испаганской. И если ищешь повода для злобы, без труда найдешь его, коли сердце твое – пылающий злобою угль.

Жил некогда в Багдаде праведник-имам по имени Абу-Ханиф. Могила его была в некотором запустении, и, увидев ее, Тамерлан сделал вид, будто горестно страдает и плачет о нерадивости багдадцев. И приказал он построить великую гробницу над могилой праведника Абу-Ханифа, а жителей города строго наказать за то, что они не пекутся о величии мертвых угодников Аллаха. Протекая по местам глинистым, Тигр-река, что в Багдаде, имеет цвет зеленовато-желтый, и такою видел я ее, когда в свите Тамерлановой въезжал в град мира и спокойствия. Но другою суждено было увидеть мне Тигр-реку, когда потоки крови окрасили ее в багрянец – это по приказу Тамерлана секли головы покорным и мирным багдадцам!

Расширив и утвердив свои завоевания до пустынь Аравии и границ сирийских, до Фарсийского моря[78] и Евфрат-реки, Тамерлан замыслил новый поход противу Тохтамыша, на сей раз желая взлететь на горы Кавказские и, спустившись с них, овладеть Хаджи-Тарханом[79] и Сарай-Берке, двумя столицами великой Золотой Орды, иначе именуемой Джучи-улусом. Царство Азербайджанское, покоренное Тамерланом, было отдано во власть Мираншаху, но Тохтамыш стал угрожать завоеванием Азербайджана и даже договорился с грузинским царем Георгием, да пропустит тот татарское войско через ущелье Дарьял. Егда дошла весть о том, что татары великою ратью дошли до реки Куры, Тамерлан немедленно выступил на сближение с противником, но Тохтамыш отступил к Дербенту, не захотев боя, ожидая подкрепления. Тамерлан тоже собирал силы и токмо весною девяносто пятого года накопил их достаточно.

Вновь могу дословно вспомнить письмо Тамерлана, направленное тогда Тохтамышу, ибо и это послание моею рукой было составлено. И говорил в том письме Тамерлан Тохтамышу так: «Во имя всемогущего Аллаха-бога спрашиваю тебя: с каким умыслом ты, хан кыпчакский, ведомый демоном гордости, вновь взялся за оружие? Разве ты забыл, как воевал со мною в последний раз, когда десница Аллаха вела меня, не имеющего десницы, и обратила в пыль все твои силы, богатства и власть? Образумься же, неблагодарный! Вспомни, сколь многим обязан ты мне в своей жизни. Даю время тебе одуматься и уйти от справедливого возмездия, которое ты давно уже заслужил себе. Реши, чего хочешь – войны ли, мира ли? Выбери одно из двух. Я же готов и к войне, но готов и к миру. Одно только объявляю тебе: коли выберешь войну, не жди ни милости, ни пощады».

Сие послание было отправлено Тохтамышу, и тот хотел уж было помириться со своим бывшим благодетелем, а нынешним врагом, если бы не его дружинники, которые алкали встретиться с Тамерланом и в битве завоевать себе славу. Они составили ругательное ответное письмо и дали его подписать Тохтамышу. Когда Тамерлан получил сей ответ, он пришел в бледную ярость и тотчас двинул рать свою в направлении Дербента. А была та рать огромна и состояла из сорока туменов, насчитывая более четырехсот тысяч воинов.

Спускаясь же со склонов Кавказа, злодей замыслил, как и в прошлый раз, очернить душу свою грехом убийства целого племени, и как тогда исчезли кембермены, так теперь были перерезаны кайтаки, небольшой народец, мирно обитавший на полунощных склонах гор Кавказских и тем только провинившийся пред историей, что оказался на пути великого смертолюба. А между тем был сей безгрешный народец кайтакский среди народов, познавших свет Спасителя и Бога нашего Иисуса Христа, и, оправдывая злодеяние свое пред ближними своими, Тамерлан говорил, что наказал неверных за то, что не поклоняются Аллаху и пророку Магомету.

Передовое войско Тохтамыша встречало Тамерлана на берегу реки Койсы, текущей в очень глубоком ущелье, но Тамерлан, переведя самую излюбленную свою дружину вверх по течению, взял крепость Тарки и, напав с той стороны, обратил передовое войско Тохтамыша в бегство, преследуя его до реки Терека. Тохтамыш сам поспешил на выручку своим, и здесь, на Тереке, произошло великое сражение. Силы были равны, и рать Тохтамыша в числе не уступала рати царя самаркандского, но год от года питаемые войной чагатаи оказались и на сей раз полными победителями. К концу дня пятнадцатого апреля все войско Тохтамыша обратилось в бегство. Хан Золотой Орды искал спасения в своих столицах, Тамерлан преследовал его до самых берегов Итиля – Волги. Здесь он прижал беглецов к реке и истребил тех, кто не пал в бою на Тереке. Хаджи-Тархан и Сарай-Берке без боя достались победителю. Тохтамыш бежал дальше, до самого Булгара, туда, где был бит Тамерланом в прошлый раз.

Далее приступаю к рассказу о походе злодея на Русь и о необъяснимом чуде, коему аз сам был свидетелем, будучи писарем в свите великого Тамерлана.

Глава 27. Призрак славянки все же преследует пьяного писателя

Рано утром в четверг 9 октября 1404 года Руи Гонсалес де Клавихо сидел в комнате дворца Баги-Дидгуш и прилежно описывал в деталях все, что происходило в последние три дня. Обе его наложницы, афганка Гульяли и фракийка Дита, мирно спали в соседней комнате на роскошном ложе из десятка великолепных ковров, застеленных шелковой простынею и осыпанных подушками разной величины. Мало-помалу он успел привыкнуть к ним. Обе, хотя и посмеивались над чудаковатым франком, старательно исполняли свои любовные обязанности, заботились о доне Гонсалесе, Дита даже раздобыла для него замечательного индийского зелья, заметно облегчившего печеночные страдания испанца. Благодаря этому снадобью он проснулся сегодня ни свет ни заря и первым делом прошептал: «Святая Мария! Кажется, почти не болит!» Выпутавшись из объятий своих прелестниц, он прочитал «Отче наш» и сел за работу, памятуя о своем обязательстве перед королем Энрике подробнейшим образом описать все путешествие, а главное – обычаи и обстановку при дворе великого восточного владыки.

Изображение огромной орды получилось у него довольно красочным, ему самому понравилось, как он описал множество красивых шатров, составляющих улицы, на которых продаются всякие вещи, незаменимые для воинского и просто человеческого обихода, шатер самого сеньора Тамерлана – гигантский четырехугольный павильон с круглым сводчатым потолком, опирающийся на двенадцать столбов и расписанный золотом и лазурью. Он перечислил все украшения интерьера шатра – столбы с медными яблоками и золотыми лунами, шелковые башни с зубцами и флажками, красочные оградки, обтянутые тоже шелком и называемые сарапардами[80], разнообразные ковры, золотые и серебряные бляшки, усыпанные драгоценными каменьями, серебряные и позолоченные орлы, всюду распростершие свои крыла, и такие же соколы, стремящиеся улететь от орлов.

Закончив писать о посещении орды в понедельник, когда Тамерлан устраивал помолвку своего внука Искендера, дон Гонсалес тяжело вздохнул и приступил к рассказу о пьянстве во вторник: «В следующий вторник, седьмого октября, сеньор приказал устроить другой большой праздник в орде. На сей праздник пригласили и нас, испанских посланников, а устроен он был в одной из этих оград, о которых вы уже слышали. И сеньор Тамерлан приказал привести посланников. Они нашли его в большом шатре, и он сказал им: “Войдите!” И устроил он по своему обычаю большой пир. Покончив с едой, двое приближенных, управляющих царским домом, коих звали одного Хамелик Мирасса, а другого – Норадин Мирасса[81], подали в сей день сеньору подарок, принеся его прямо туда. Подарок же состоял из множества серебряных блюд на высоких ножках, на которых лежали сладости – сахар, изюм, миндаль, фисташки. А на каждом блюде лежал кусочек шелковой ткани. Блюда внесли по девять – так у них принято, чтобы любые подарки сеньору делались по девяти предметов. Этот дар сеньор поделил со своими кавалерами, находящимися подле него, а нам, посланникам, велел дать два блюда из тех, что покрыты шелковой тканью…»

Дон Гонсалес задумался, как писать дальше о том, что происходило во время помолвки ферганского принца Искендера с угэдэйской княжной Баштык, что по-алтайски значит «мешочек». В орде дул ветер, а ветер всегда вселяет тревогу в души людей. Все пребывали в необъяснимом смятении, и сеньор приказал как можно быстрее подать вина, да побольше. К вину появились и огромные позолоченные кожи, на которых возвышались горы дымящегося мяса. Дон Гонсалес почувствовал дурноту при виде этих только что отваренных, потушенных или обжаренных кусков, писательская фантазия тотчас нарисовала в его воображении жуткую картину, как Нукниславу бросают в котел с кипятком, как потом вытаскивают ее сваренное тело, разделывают… И тут произошел скандал с неким сеидом по имени Ласиф аль-Хакк. Он потребовал слова и сказал такую речь:

– О великий повелитель, коего называют каабоподобным султаном всех султанов мира, куполом ислама и множеством других замечательных имен! Да благословит Аллах все помыслы и устремления твои, и да дарует он счастие всем детям твоим из рода в род. – Он некоторое время продолжал распинаться в том же духе, но увидел, что Тамерлан морщится от того, что речь затянулась, и рубанул сплеча о том, о чем никто не осмеливался говорить Тамерлану уже давно: – Но позволь мне предостеречь тебя, о колчан добродетелей и чалма всех мудрецов! Вспомни слова из «Аль-Маиды»[82], где говорится: «О вы, кто истинно верует! Всякий хаир[83], все, что пьянит ум и травит рассудок, азартные затеи, и камни-талисманы жертвенников, алтарей и мест молений, и гадание на стрелах – все это суть мерзость, которую измыслил Сатана. Воздержитесь же от этих искушений, и, возможно, тогда истина и счастье откроются вам». Ведь хочет Сатана азартом и вином вражду и ненависть посеять среди вас и уклонить от поминанья Бога и молитвы. Почему вы не сумеете сдержаться? Я, сеид Ласиф аль-Хакк, обращаюсь к тебе, убежище вселенной, не пей больше вина!

Выслушав сеида, Тамерлан помрачнел и сделался в лице темнее обычного. Помолчав минуту, он ответил:

– Все потому, уважаемый сеид, что ты проиграл мне множество партий в шахматы и ни одной не выиграл. Вот ты и злишься. Не думай, я хорошо помню, что сказано в «Аль Маиде». Там запрещается пить вино, ходить на охоту, играть в любые игры и гадать в любые гадания. Но ты, сколько я тебя знаю, всю жизнь пил вино, ходил на охоту, увлекался игрой в шахматы и нарды, а также гаданием по звездам. Так тебе ли осуждать меня?

– Не мне, – согласился сеид Ласиф аль-Хакк, – но я взываю к тебе, давай вместе, ты и я, бросим…

– Молчи! – зарычал Тамерлан в сильном гневе. – Уведите его на дальний конец дастархана и как следует напоите вином. И все мы – слышите? – все мы сейчас много вина выпьем в честь помолвки моего любимого внука и очаровательной Баштык, которую я отныне буду называть своею внученькой.

При воспоминании о том, какое всесокрушительное винопитие началось после случая с сеидом, дон Гонсалес почувствовал, как печень его екнула и начала потихоньку скулить. Он снова тяжело вздохнул и написал: «А после подарков сеньор Тамерлан замыслил много вина выпить, ибо была помолвка одного из его внуков, Скендер Мирассы, но некий заит[84], с коим прежде сеньор имел удовольствие играть в шахматы…» Дон Гонсалес подумал и зачеркнул эту фразу всю целиком. Что, если сеньор Тамерлан захочет проглядеть записи личного писателя короля Энрике? Эпизод с взбунтовавшимся против пьянства сеидом может не понравиться ему. Поговаривают, будто писатель Гайасаддин, сочинивший обширное описание похода Тамерлана в Индию, честно упомянул о многолюдных убийствах, совершенных великим завоевателем, и за это был удален от самаркандского двора. А этот сеид Ласиф приходится Гайасаддину то ли двоюродным братом, то ли дядей…

Писание застопорилось, ибо дальше помнилось все уже довольно смутно. Пили, пили и пили вино. Море вина выпили, и все были крепко пьяны. Но в какой-то миг в пьяном сознании дона Гонсалеса что-то взорвалось, будто молния ударила в мозг, – он понял, что несколько минут назад видел неподалеку свою Нукниславу. Она улыбалась веселой улыбкой и шла в обнимку с одним из внуков Тамерлана, не то Халиль-Султаном, не то Султан-Ахметом, разве их всех упомнишь! Дон Гонсалес вскочил и принялся бегать повсюду, по всей орде, в поисках мелькнувшего призрака, поколе не свалился в какую-то канаву, где пролежал довольно долго.

Не писать же об этом, чтобы потом король Энрике посмеялся! Дон Гонсалес почесал в затылке и написал так: «Когда начали вставать, то стали бросать в гостей серебряные деньги и тоненькие золотые бляшки с бирюзой в середине». Это и впрямь было, когда дона Гонсалеса извлекли из канавы и вернули за дастархан. «Закончив пир, все разошлись по своим домам».

Так, а что же написать о вчерашнем дне? Весь вчерашний день дул сильный ветер, по всему Самарканду несло пыль, солому, мелкие предметы одежды, пожелтевшую листву. Дон Гонсалес с тоской думал о Нукниславе и старался забыть о ней, находя утешение в объятиях Гульяли и Диты. «На другой день, в среду, – написал он, – сеньор приказал устроить праздник и пригласить на него посланников. В тот день было очень ветрено, и сеньор Тамерлан не вышел для трапезы на площадь, а приказал, чтобы подали угощение тем, кто захочет. Посланники отказались от угощения и отбыли к себе домой».

А точно ли, что Нукнислава померещилась в пьяном сознании? Может быть, Тамерлан помиловал ее и не сварил в кипятке?

Нет, вряд ли. Ведь известно же, что он точно так же расправился с одной из своих жен, когда та оказалась неверна ему.

А сеид Ласиф, между прочим, вчера утром был обнаружен мертвым в одной из сточных канав. Объявили, что он перепил слишком уж много вина…

Дон Гонсалес услышал из соседней комнаты нежное мелодичное пение. Встав из-за стола, он отправился туда и увидел, что это поет юная его наложница Гульяли, а пышноволосая Дита тем временем целует ее грудь. Увидев дона Гонсалеса, обе заулыбались и протянули к нему свои объятья.

Глава 28. Бабья болтовня

– Сколько же тебе лет, моя миленькая? – спрашивала Севин-бей юную Зумрад, сидя с нею в огромном шатре из великолепного серебристого шелка, украшенного шкурами гималайских снежных барсов. Этот шатер не так давно подарил любимой невестке Тамерлан.

– Мне уже исполнилось четырнадцать, – отвечала Зумрад.

– Уже исполнилось… Милая девочка! – Севин-бей была ужасно рада заполучить на свой праздник самую свеженькую жену свекра. – А я в четырнадцать уже родила.

– В четырнадцать? – удивилась Зумрад.

– Да, – со вздохом легкой грусти отвечала Севин-бей. – Я жила в Хорезме при дворе своего дяди, хорезмского хана. Пришли чагатаи и завоевали Хорезм. Великий господин хотел было поначалу сам на мне жениться. Мне было тринадцать, и я только-только расцвела. Но потом передумал и заставил дядю выдать меня замуж за Джехангира, У Джехангира тогда родился первенец, Пир-Мухаммед, и жена его после родов сильно болела. Джехангиру необходимо было освежить гарем. Так я стала невесткой богоподобного Тамерлана. А через год родила Джехангиру Мухаммед-Султана. Это теперь я уж так располнела. Возраст – сорок шесть скоро. А тогда я была хорошенькая-прехорошенькая, в точности как ты теперь.

– Правда? – покраснела Зумрад. – Спасибо вам.

– Называй меня на «ты», ладно? Хотя бы когда мы разговариваем с глазу на глаз. Ой, а покраснела-то! Не понимаю, почему девушек называют Зумрад. Разве что каких-нибудь больных, чахоточных можно так звать. Посмотри на себя в зеркало – ты настоящая Лолагуль, а никакая не Зумрад[85].

– Государю тоже не нравится мое имя, и он стал называть меня с недавних пор царицей сердца – Яугуя-ага. А я никак не могу привыкнуть. Мне нравилось быть Зумрад.

– А я буду звать тебя Лолагуль.

– Хорошо, как вам будет угодно… То есть тебе…

– Вот, правильно.

– Нет, я не смогу называть вас на «ты». Пожалуйста, не обижайтесь. Все-таки вы происходите из великого рода Чингисхана, а я – всего лишь дочь минбаши.

– Зато прославленного, верностью и доблестью заслужившего от Тамерлана больших почестей и наград.

– Все равно – разница большая.

– Ну, хорошо. – Севин-бей лукаво посмотрела на жену свекра. Она хотела перейти с ней на «ты», чтобы вызвать у нее побольше откровенности. – А скажи, милочка, тебе нравится быть женой Тамерлана?

– Ну, конечно! – удивленно ответила Зумрад. – Разве может быть иначе?

Она снова покраснела, чувствуя, как сильно колотится сердце. Уж не знает ли Севин-бей о ней чего-нибудь такого?..

– Ну вот, ты опять превратилась в Лолагуль! – рассмеялась Севин-бей.

– Я не совсем понимаю, – сказала Зумрад. – А разве вы не любили своего мужа?

– Какого из двух, милочка? – с вызовом спросила Севин-бей.

– Прославленного Джехангира.

– Скажу тебе честно – нет.

– Не-ет? – не поверила своим ушам Зумрад. Какая смелость! – Это правда?

– Клянусь Гафизом! Внешне он был не красавец, но и не урод, характер имел не слишком пылкий, не слишком холодный. Его даже можно было бы полюбить, если бы не запах.

– Запах?

– Да, гнилой запах, постоянно гнездившийся у него во рту. Джехангир с юности был хвор желудком, эта болезнь и свела его в могилу. Когда он целовал меня в губы, мне казалось, я умру от вони, настолько это было невыносимо.

Зумрад не выдержала и прыснула со смеху. Севин-бей отметила это как добрый знак.

– Я вполне серьезно, – сказала она. – Если уж признаваться, так признаваться. Во-первых, мне в те годы до чертиков нравился эмир Мангхали-Буга, бывший токлуг-тимуровец, перешедший на сторону Тамерлана. А во-вторых… – Она машинально оглянулась по сторонам. – А во-вторых, я ужасно сожалела, что хазрет уступил меня своему сыну. И я знаю, он тоже жалел об этом. Представляешь, мы бы сейчас были с тобой согаремницы!

Тут уж обе от души расхохотались.

– А Мираншах? – спросила Зумрад, отсмеявшись.

– Этот придурошный? – фыркнула Севин-бей. – Хотя нет, вру. Поначалу, когда Джехангир ушел в мир иной и свекор выдал меня за своего третьего сына, мне нравился Мираншах. В нем тогда было свое обаяние. Но потом он стал спиваться, потом свихиваться, то и дело лупил меня, наконец, после падения с лошади, когда он здорово припечатался затылком об землю и чуть не помер, жить с ним стало невмоготу. Он все время подозревал меня, что я люблю не его, а покойного Джехангира, а я не могла сказать ему, что ненавидела его брата, ведь Джехангир был для всех идеалом. Своими подозрениями он чуть было меня не свел с ума. Вот была бы достойная парочка! Как я горжусь собой, что в один прекрасный день набралась смелости и сбежала от мужа к свекру. И свекор принял меня, распахнув объятья.

– Я слышала эту историю, – сказала Зумрад. – Мы тогда с отцом жили в Балхе. Отец только что вернулся из похода в Индию.

– А когда я была женой Мираншаха, у меня тоже был один человек, которого я ужасно любила, – продолжала Севин-бей. – Так-то вот и прожила я свою жизнь – любила одних, а детей рожала другим. Ну, тебе-то это не грозит. Я имею в виду – не грозит рожать детей от Тамерлана. Напрасно он думает, что в Китае омолодится и вновь станет полноценным мужчиной. Полагаю, что это всего лишь бредни. А ведь тебе едва ли хотелось бы, чтобы он омолодился, а? Ну, скажи, Лолагуль, ведь едва ли!

Зумрад молча кивнула и смеющимися глазами посмотрела на Севин-бей. Какая она славная, эта любимая невестка Тамерлана! Так и хочется выложить ей всю свою душу. Так и просится с языка поэма о любви к Мухаммеду Аль-Кааги.

Еще несколько минут разговора, и Зумрад выложила бы Севин-бей все. Ну, пусть не все, пусть только то, что ей «до чертиков» нравится царский дипломат, побывавший аж на краю земли, на острове франков. Она бы, конечно, не осмелилась поведать ей о своих свиданиях с Мухаммедом и о том, что… Нет-нет, ни за что не осмелилась бы!..

Но она не успела даже и заикнуться о своем возлюбленном, поскольку пришли люди с сообщением о том, что дастарханы накрыты, гости собрались и только что прибыла сама биби-ханым.

– Прекрасно! – воскликнула Севин-бей. – Ты уже пивала винцо, Лолагуль?

– Нет, я только пробовала его. От него делается муторно, будто в чем-то сильно провинился, но ничуть в этом не раскаиваешься, – ответила Зумрад.

– А ведь точно, так оно и есть, – рассмеялась Севин-бей. – Давненько я ни в чем таком не провинялась, за что не хочется чувствовать себя виноватой.

– А мы будем праздновать свадьбу царевича Искендера? – спросила Зумрад.

– Нет, – сказала Севин-бей. – На свадьбу мы должны явиться уже пьяные. А сейчас будем отмечать пятилетие моей свободной жизни в Самарканде. К тому же я выдаю замуж племянницу.

Глава 29. Для пущего веселья на свадьбе всегда хорошо кого-нибудь повесить

Личный поверенный Тамерлана в государствах франков, носитель пайцзы Мухаммед Аль-Кааги прибыл на праздник Севин-бей, препровождая послов короля Кастилии и Леона, с которыми уселся на небольшом возвышении под красочным навесом перед богато накрытым дастарханом. Напротив них, на более высоком помосте, накрытом великим множеством ковров и подушек, в тени, под навесом, отороченным соболями, восседала сама невестка Тамерлана, затеявшая выдать замуж свою племянницу в один и тот же день со свадьбой царевича Искендера. Едва только бросив взгляд в ту сторону, Мухаммед оторопел – рядом с толстой и грузной Севин-бей, слева, сидела хрупкая и изящная Зумрад, его милая Зумрад, жена Тамерлана, с недавних пор именуемая Яугуя-ага.

Поклонившись Севин-бей и восседающей подле нее справа главной жене властелина Сарай-Мульк, Мухаммед укололся взглядом о встречный взгляд своей возлюбленной. Она улыбнулась ему и тотчас продолжила какой-то разговор, причем довольно оживленный, с Севин-бей. Дальше, по левую и правую руку от невестки Тамерлана, сидели многочисленные родственники великого эмира и даже двое внуков – Улугбек и Ибрахим-Султан. Среди них не сразу можно было разглядеть жениха, молодого багатура Шир-Апая, бойкого и красивого барласа, славящегося непревзойденным владением копьем. Сегодня он собирался сам ловить обручальное кольцо, не доверяя исполнение этого обычая никому другому.

То, что Севин-бей усадила по правую руку от себя великую биби-ханым, а по левую самую юную обитательницу Тамерланова гарема, было, конечно, заметной вольностью, но Тамерлан позволял своей любимой невестке разные шалости, в том числе и нарушения установленного этикета.

Винопитие уже шло полным ходом, и новоприбывшим гостям поспешили подать большие кубки с вином. Осушив кубок, Мухаммед снова взглянул на Зумрад и заметил, что она пьяна. Девушка от души веселилась, рассказывая что-то Севин-бей, а когда Мухаммед посмотрел на нее, она, лукаво улыбнувшись, зашептала что-то Севин-бей на ухо, и та тотчас тоже устремила свой взор на Мухаммеда. Приподняла свою чашу и качнула ею, показывая, что пьет за него. От этого мурашки поползли по спине царского дипломата. Ну, конечно, ведь Зумрад никогда не пила вина на больших самаркандских дастарханах, она запьянела и тут же проболталась своей новой подруге. А что, если Севин-бей получила от Тамерлана задание?..

Делать было нечего, и Мухаммед поднял бокал, показывая жене Мираншаха и вдове Джехангира, что пьет за ее здоровье. Севин-бей, кивая, что-то ответила Зумрад. Нетрудно догадаться – а он очень даже ничего, хорош собой, строен, мужествен…

Ну, теперь оставалось только надеяться, что Тамерлан сегодня наконец напьется так, что последует за недавно усопшим сеидом Ласифом аль-Хакком.

Биби-ханым сидит и не шелохнется, только попивает из своей чаши. А что, если Зумрад шепчет слишком громко и Сарай-Мульк все слышит?..

Не позавидуешь бедняге Мухаммеду – он сидел как на иголках, в то время как свадебное представление и всеобщее веселье были в полном разгаре. Когда окончились все обряды, сопровождающие вход невесты на дастархан, с осыпанием ее монетами и лепестками роз, с многочисленными поклонами и снятиями легких покровов, под коими оказывались другие покровы, племянницу Севин-бей усадили на отдельном помосте в окружении музыкантов, которые игрой на дутарах, флейтах и бубнах услаждали ее слух. Тем временем жених, покинув свое место, сел на арабского скакуна барсовой масти с жемчужными нитями, вплетенными в гриву, взял копье и изготовился. Один из родственников встал на видном месте, держа в руке обручальное кольцо. По чагатайскому обычаю нужно было на полном скаку поймать кольцо на острие копья и затем только передать невесте. Для этого на свадьбу обычно приглашались копейщики, искусные в своем деле. Если им не удавалось подхватить летящее в воздухе кольцо – плохая примета, брак не будет удачным. Но такое случалось редко. Чагатаи, а особенно барласы, были в этом искусстве непревзойденными ловкачами.

Отъехав на некоторое расстояние, Шир-Апай пришпорил коня и стал разгоняться. Родственник с кольцом приготовился, слегка наклонившись, все замерли, волнуясь за жениха и невесту – вдруг не получится фокуса. И вот сверкнуло, взлетев в воздух, обручальное колечко, прогрохотали копыта коня, просвистело длинное копье, и молодой барлас, торжествуя, натянул поводья, задирая вверх острие копья, – кольцо было на пике! Конь заржал и, топая, нервно приблизился к помосту, на котором сидела невеста. Медленно опустилось копье, двигаясь острием к взволнованной девушке. Наконец она сняла с острия ловко пойманное женихом кольцо и под всеобщие крики радости и восхищения надела его на палец. Отныне она уже считалась женой. Шир-Апай спрыгнул с коня, взял ее за руку и повел на помост, где пировали Севин-бей, биби-ханым, Зумрад и другие ближние Тамерлана.

Подали еще вина и легких закусок. Выпили за новобрачных, коих вскоре повели в свадебный шатер. Мухаммед нехотя объяснял испанцам происходящее. Они никак не могли поверить, что можно и впрямь поймать кольцо на острие копья, упрашивали Мухаммеда признаться, что это лишь ловкий обман зрения. Когда же он клятвенно заверил их, что никакого обмана нет, а есть подлинное искусство владения копьем, дон Альфонсо все равно не поверил, дон Гонсалес готов был упасть в обморок от восхищения, а дон Гомес искренне расстроился, что как копейщики чагатаи – боги, а франки им и в подметки после этого не годятся.

Кстати, пользуясь отсутствием настырного Тамерлана, дон Альфонсо и дон Гонсалес не пили вина, пробавлялись кумысом и были этим весьма довольны. Наложницы находились при испанцах и вино пили, а запьянев, взялись щекотать и пощипывать своих подопечных. После того как кольцо было столь удачно поймано, всеобщий веселый гомон за свадебным дастарханом заметно усилился. А когда принесли шелковую простынку с пятнышком крови, веселье выплеснулось через край, все смеялись, шутили, рассказывали смешные истории, когда же подали мясо, принялись играться с ним, изображая из себя голодных зверей, вырывая друг у друга горячие окорока и бараньи лопатки, лепешки и фрукты.

Ахмад Бухари, управляющий царским гаремом, подойдя к Мухаммеду, сообщил, что великая госпожа хочет побеседовать с послами, и пришлось перебираться на главный помост. Сарай-Мульк была заметно пьяна. Прежде всего она строго объявила, что видела, как франки пили только кумыс.

– Ну вот, не сам, так жена… – пробормотал дон Альфонсо и вынужден был, приняв из рук биби-ханым подряд два полных кубка, осушить их. Дон Гонсалес, как ни твердил, что у него только сегодня впервые не очень-то безумствует печень, тоже в конце концов был насильно напоен.

– А правда ли, что я выгляжу не намного старше самой юной жены государя, вот этой вот самой девочки? – Спросила Сарай-Мульк, удовлетворившись питием упрямых франков. – Малышка, покажись!

Мухаммед перевел испанцам ее вопрос и потребовал от них, чтобы они немедленно завопили и принялись жестами показывать свое восхищение красотой и молодостью старшей госпожи. Лучше всех со своей ролью справился, как ни странно, магистр богословия. Тут Мухаммеда чуть было не хватил удар, когда он услышал, как захмелевшая Зумрад во весь голос произносит:

– Тополь ты мой стройный! Прекраснейший из всех багатуров! Скажи, не ты ли был тот лихой копейщик, что поймал обручальное кольцо на моей свадьбе с Тамерланом?

– Увы, – прикладывая ладонь к груди и придерживая выпрыгивающее оттуда сердце, отвечал Мухаммед Аль-Кааги. – В тот день, когда прекраснейшая Яугуя-ага выходила замуж за Султан-Джамшида[86], скромный посол его величества был далеко-далеко от Самарканда, должно быть, проезжая в это время Иракский Мавераннахр[87].

Тут Севин-бей принялась что-то шептать пьяненькой Зумрад, очевидно, увещевая ее, чтобы она не выражала так громко своих чувств.

– Ой, это вино!.. Это ужасно! – воскликнула Зумрад. – Но мне так хорошо, так легко! Все дурные предчувствия куда-то улетели. Мухаммед, я хочу сказать тебе, тополь мой…

– Стоп! Стоп! Стоп! Стоп! – громко захлопала в ладоши Севин-бей. – Хватит нам тут веселиться. Невестин сок мы уже видели, невинность ее в вине утопили, теперь пора перебираться нам под другие навесы – туда, где великий тополь и столп счастья и радости, лучезарный государь наш Тамерлан женит своего внука Искендера на угэдэйской княжне. Все туда! Все за мной! Великая госпожа, ведите нас к своему сиятельному супругу.

И все общество, участвовавшее в празднике, гурьбой повалило на другой пир, пьяные спотыкались и падали, и таких было немало, причем некоторые, рухнув, уже не имели ни сил, ни желания подниматься и оставались лежать, будто павшие на поле брани.

Севин-бей улучила минуту, чтобы шепнуть Мухаммеду:

– А ты, красавчик тополек, позаботься о нашей юной пьянчужке. А не то она на всю орду разгласит, как сильно обожает тебя.

– Но я должен сопровождать послов, – озадаченно пробормотал Мухаммед. – Хорошо, я постараюсь успеть…

Пользуясь тем, что при выходе из сарапард, окружающих стан Севин-бей, создалось столпотворение, Мухаммед подхватил свою Зумрад за талию и потащил ее в сторонку, шепча:

– Чинара моя любимая! Опомнись, ты пьяна и слишком громко говоришь о нашей любви.

– Я хочу, чтобы весь мир знал о том, что мы лю…

Мухаммед захлопнул ее рот своей ладонью.

– Что это вы делаете, любезнейший Аль-Кааги? – спросил подвернувшийся рядом Борондой Мирза. – Уж не намереваетесь ли вы соблазнить юную жену хазрета?

– Она выпила лишнего… Никогда в жизни не пила вина, и вот… – забормотал в свое оправдание Мухаммед. – А управляющий гаремом куда-то запропастился.

– Ну-ну, – фыркнул весьма лукаво Борондой, подкручивая длинный ус и удаляясь вслед за пьяной толпой.

«С какой это стати он был на празднике у Севин-бей, а не у Тамерлана?» – мелькнуло в мыслях у Мухаммеда.

Мимо с печальным видом прошел азербайджанец Сулейманбек, которому две недели назад по приказу Тамерлана отрезали язык за клевету на мирзу Искендера. В пору было отрезать язычок и глупышке Зумрад, если бы только его можно было бы потом пришить на место. Она продолжала громко восклицать о своей любви к Мухаммеду. Весь покрывшись испариной, бедняга Аль-Кааги вдруг увидел небольшой шатер, внутри которого сидел старенький дедушка и курил кальян. Кажется, он приходился Севин-бей каким-то дальним родственником или духовным наставником. Впихнув в этот шатер свою Зумрад, Мухаммед обратился к старичку с просьбой присмотреть за нею, покуда он разыщет управляющего гаремом. К счастью, пьяненькая, едва Мухаммед уложил ее на ковры, стала засыпать, бормоча:

– Не уходи, милый… Тебе надо уйти?.. Возвращайся скорее.

Мухаммед выскочил из шатра и помчался со всех ног. Будь что будет, решил он, никакого иного выхода нет. Вот дурочка! И зачем надо было так напиваться, нося в душе столь опасную тайну! Оставалось только надеяться на чудо – либо Зумрад уснет и проснется трезвой, либо старенький дедушка никому ничего не разболтает.

Вся орда была охвачена грандиозным праздником, устраиваемым в честь приезда любимых военачальников Тамерлана – главнокомандующего всеми кушунами[88] Джеханшаха, героя индийского и румского походов Аллах-дада, отличника делийской битвы Шайха Мухаммеда Ику-Тимура, а также в честь свадьбы принца Искендера с угэдэйской княжной. Сей брак был гарантией того, что угэдэи обеспечат тылы и склады войску Тамерлана во время похода на Китай.

Когда Мухаммед явился на площадь перед великим шатром государя, там уже вовсю разносили жареную конину и баранину, многие были пьяны, но особого веселья не ощущалось, несмотря на изобилие всякого рода кызыков, ходульников и канатоходцев, скачущих по веревкам, натянутым над площадью от столба к столбу. Кроме того, бросалась в глаза огромная виселица, которую заканчивали устанавливать десятка три расторопных плотников. Выяснилось, что празднество омрачилось досадной оплошностью копейщика, не сумевшего поймать обручальное кольцо на острие своей пики. Все после этого начали шептаться, мол, это не предвещает не только удачного брака Искендера и княжны Баштык, но и удачного похода на Китай через Угэдэйский улус. Тамерлан, жутко пригорюнившись, решил развеять печаль особенным развлечением – повесить кое-кого. А вот кого – все пока что терялись в догадках.

Наконец Мухаммед разыскал своих подопечных испанцев. Слава Аллаху, никто не успел донести Тамерлану, что послы снова явились без сопровожатая, а не то еще, чего доброго, болтаться Мухаммеду на веревке под горячую руку!

– Что происходит, Мухаммед? – кинулись послы с расспросами. – Зачем эта виселица? Кого будут вешать?

– Не исключено, что меня, – улыбнулся Мухаммед, хотя вовсе не спешил отвергать такую возможность. Вдруг да кто-нибудь уже донес хазрету о связи Аль-Кааги с Зумрад? – Шучу! Я не знаю пока. И никто не знает. Поживем – увидим.

– Разве можно казнить во время праздника? – удивился магистр богословия дон Альфонсо, моргая испуганными пьяными глазками.

– У нас в Самарканде можно, – ответил Мухаммед. – Как изволит выражаться благородный дон Гонсалес – варварство.

– Послушай, М-мухам-мед, ик! – еле стоя на ногах, навалился на плечо дипломата личный писатель короля Энрике. – По-моему, я снова, ик! ее видел… Выколи мне глаза, чтобы она не попадалась мне, ик! на глаза…

– Он икает с тех самых пор, как мы сдвинулись с того праздника на этот, – пояснил дон Гомес. – А теперь ему еще вдобавок стала мерещиться его славянка.

– Пусть Гульяли и Дита не таращатся по сторонам, а получше приласкают своего господина, – сердито сказал Мухаммед, обращаясь по-чагатайски к наложницам, которые и впрямь совсем забыли о доне Гонсалесе в отличие от Гириджи и Афсанэ, ни на шаг не отходящих от дона Гомеса и дона Альфонсо.

Покинув ненадолго своих испанцев, Мухаммед решил протиснуться поближе к тому месту, где восседал сам Тамерлан, но это оказалось не так-то просто – дастархан был велик и тесен, теперь уже все внуки съехались кроме самого старшего, Пир-Мухаммеда, наместника Индии, и все военачальники, за исключением лишь Гийасаддин-Тархана, Али-Султана Таваджи да еще двух-трех. С трудом Мухаммед пробрался в такую точку, из которой худо-бедно был виден престол с восседающим на нем грозным правителем. Тамерлан был в ослепительном чекмене[89] из аксамита, в чалме, увенчанной изумрудом величиной с кулак ребенка и павлиньим пером. Даже издалека заметно было, что брови его хмуро сдвинуты.

Перед хазретом, приникнув лицом к земле, распластался какой-то важный сановник, тоже в очень нарядных одеждах. Он явно молил о пощаде. Но кто это, Мухаммед никак не мог рассмотреть.

– Мухаммед Аль-Кааги! Мухаммед Аль-Кааги! – услышал Мухаммед голоса, оглянулся и увидел, что его разыскивают.

– Он здесь! Он здесь! – закричали люди, находящиеся поблизости с ним.

Двое могучих нукеров быстро очутились подле Мухаммеда и схватили его под руки.

– В чем дело? – выпалил бедняга, ни жив ни мертв.

– Меч справедливости приказал доставить вас к нему, – отвечали нукеры.

Глава 30. Искендер о Тамерлане. (Продолжение. Жеребенок)

Узнав о разгроме Тохтамыша и падении его столиц, вся Русь вострепетала, ожидая прихода Тамерлана в свои богатые владения. И причина для страха крепка была, ибо войско злодея не ослабло в битвах с противником, а только еще более закалилось, пополнилось хорошими перебежчиками и готово было идти на новые завоевания. Я сам слышал речи Тамерлановых витязей о том, что ни одна из завоеванных доселе стран не сравнится богатством с Русью. Хищные взоры разбойников алкали русского злата и серебра, тканей аксамитных, шкур бобровых сверкающих, мехов рысиных, беличьих, куньих, соболиных и горностаевых, коими Русская земля изобильно богата, а также лисицами и зайцами, несметными жеребцами, но главное – женами и девами, краше которых не сыщешь во всей вселенной.

И се, погоняв отрепья Тохтамышевы по берегам Итиля – Волги, замыслил поганый идти с походом на Русь. Первоначально послал он передовое войско свое под десницею эмира Османа на Днепр, который разбил неподалеку от Киева рать Бек-Ярык-Оглана, темника Тохтамышева. Сам же Бек-Ярык-Оглан с семьею бежал на Русь, где и нашел прибежище в граде Ельце. Князь Феодор Карачевский владел тогда сим градом, стоящим на реке Сосне, которая бежит к Дону и впадает в него. И был князь Феодор данником рязанского князя Олега. А Осман-эмир, вернувшись к Тамерлану, праздновавшему свои победы на брегах Итиля, сообщил ему о том, что недобитки Тохтамышевы нашли приют свой в землях русских. Сие дало повод свирепому хищнику простреть свою руку вперед и повелеть темникам вести рати на Русь.

В Москве тогда княжил сын Димитрия, того самого, что побил Мамая на донских притоках. Он же и ныне на Москве княжит, и зовут его Васильем Димитриевичем. Узнав о том, что великий Тамерлан приблизился к пределам Руси и уже идет дорогою эмира Мамая, Василий возгорелся мыслью повторить успех своего доблестного отца, встретить несметную рать завоевателя мира в тех же местах и разгромить Тамерлана. Наивная душа! Разве можно сравнить Мамая с Тамерланом? Разве можно соизмерять разрозненное войско Мамаевых наймитов, коих было сто пятьдесят тысяч, с плотным и единым воинством чагатайским, насчитывающим около четырехсот тысяч лютых храбрецов разбойников? Выведя ополчение свое из Москвы и двигаясь навстречу Тамерлану, Василий двигался в пасть несомненной гибели. Он, должно быть, и догадывался об этом, но желание повторить отцову славу жгло его сильнее страха.

Рати двух гордецов, московского и самаркандского, сближались. Тамерлан быстрым приступом овладел Ельцом, сокрушив сей град, яко скорлупку, подобно тому как медведь, алчущий меда, разрушает страшною лапой дуплявый пень, не страшась укусов обитающих в нем пчел. Несчастных жителей елецких, увы, ожидала участь хорезмийцев и гератцев, испаганцев и багдадцев. Воды Сосны-реки понесли в Дон обильно пролитую кровь ельчан. Князь Василий тем временем спускался вдоль берега Москвы-реки в сторону Коломны. Он послал письмо митрополиту Московскому с просьбой отправить людей во Владимир-град и принести в Москву первоикону Божией Матери, писанную самим апостолом Лукой-живописцем, чтобы с этой священной реликвией обходить вкруг Москвы крестным ходом, да оградит Пресвятая Дева Мария стольный град Москву от неминучей погибели.

Можно ли было столь твердо увериться, что в случае успеха Тамерлан двинет свою победоносную рать на Москву, а не на Рязань, не на Владимир? Не на Тулу, не на Смоленск? Однако же князь Василий пекся о Москве лишь. Не потому ли, что беглый Бек-Ярык-Оглан у него в столице скрывался? Ибо, когда Елец разоряли, его там не нашли. А князь Феодор, плененный, указывал на Москву.

Аз, грешный раб Божий Александр, был и тогда при Тамерлане-демоне и видел его лютое свирепство, когда он, аки воду, проливал кровь русичей, соплеменников моих. И страдая в сердце своем, я ждал случая, чтобы обнажить лезвие кинжала и вонзить в грудь лютого ворога. Однако же и мысль моя двоилась, когда думал я так: ежели Тамерлан одолеет Василья и разорит Москву, то моей милой Рязани будет польза великая, а ежели, одолев князя Московского, пойдет злодей на Рязань, тогда и исполню свой замысел. Душа моя терзалась, когда из отрубленных голов елецких складывали Тамерлановы волки башню на берегу Сосны-речки. Сердце мое вопило ко Господу, да покарает Господь злодея кровожадного, но не слышал Господь молитвы мои, отступника от веры православной, приявшего веру антихристову. Тамерлан же, не доверяя мне теперь, не подпускал меня к себе близко, зная, что я, аки урус по-ихнему, опасен.

Разорив и разрушив Елец, умертвив жителей его и лишь взяв из них аманатов[90], включая и самого князя Феодора со боярами его, Тамерлан двинулся вдоль берега Сосны-речки, дошел до того места, где она впадает в Дон, а по-чагатайски – Тан, и дальше повел тумены свои вверх по берегу Дона, стремясь к Куликову полю, на котором пятнадцать лет до него князь Димитрий Московский разгромил Мамая. Места там хорошие, и вдоль реки много богатых селений было, но изверг и новый Ирод приказывал все эти селения безжалостно разрушать, а жителей истреблять, именуя их неверными, уклоняющимися от веры в Магомета.

Наступил праздник Преображения Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа. И в ту самую ночь, когда много веков назад Спаситель в сиянии и силе явился трем ученикам своим на горе Фаворе, Тамерлану во сне привиделся снова тот сеид, который во всю его жизнь много раз снился ему. Но был сеид не седовлас и не стар, а молод и великолепен. Он сказал Тамерлану во сне: «Ты ищеши язычников на поругание? Их здесь нет. Ты ищеши новой славы себе? Ты не найдешь ее здесь». Проснувшись поутру, Тамерлан созвал совет из своих мудрецов и гадателей. Три дня они гадали по звездам и толковали видение. Наконец главный толкователь Нигманьдин сказал Тамерлану: «Се не мусульманский, а Бог назранский являлся тебе во сне, государь, Бог, которому поклоняются урусы, и не следует внимать Его словам». На это разбойник махнул рукой и ответил: «Я так и думал». Сел на коня и повел свои злобные тумены дальше по берегу Дона, к истокам реки сей.

Князь Василий Димитриевич тем временем расположился станом под Коломною, и ежедневно к нему стекались витязи русские. Были средь них и те, кто под знаменами Димитрия сражался с Мамаем, было много и молодых отважных богатырей. Всем им уготована была судьба печальная и смерть лютая, если бы только Царица Небесная не отвела от Руси несметную рать Тамерланову.

Тамерлан тем временем приблизился к речке Непрядве, и в ночь накануне праздника Успения Пресвятой Владычицы, нашей Богородицы и Приснодевы Марии, явилась ему во сне Дева, лежащая на мраморном ложе усопшая, а покрывалом у нее было ночное небо, усеянное ослепительно ясными звездами. Никогда не видывал Тамерлан таких покрывал, и захотелось ему завладеть невиданным полотнищем, но только он протянул руки, чтобы сорвать чудесный плат, как откуда ни возьмись явился ангел, взмахнул мечом и отсек вору левую руку, коей он только и владел, ибо правая давно уж у него не шевелилась.

Проснувшись на сей раз, Тамерлан очень глубоко задумался, три дня думал сам, и войско его никуда не двигалось. Затем созвал опять советников и рассказал им о странном и зловещем сне. Долго в этот раз гадали и рядили советники-толкователи, целых семь дней высчитывали по звездам и разным рисункам, листали древние книги и, наконец, на восьмой день предстали пред очами государя своего, поделенные надвое разными суждениями. Первые, во главе с Нигманьдином, сказали так: «Се не мусульманская Дева была, а назранская Мариам, матерь Исы-пророка. И хотя мы чтим Ису, но не следует слушаться сна, насылаемого молитвами неверных». Другие советники и толкователи придерживались иного суждения. За них слово держал мудрец Бадридин. Он сказал: «Звезды знаменуют недоброе для тебя, государь наш, а во сне явилось тебе предостережение, что если ты задумаешь противиться звездному покрову и захочешь сорвать его, то Аллах отсечет тебе шуйцу, которую устремил ты в полунощные земли».

Выслушав советы мудрецов, Тамерлан вознаградил первых, а на вторых сильно рассердился, говоря: «Много раз звезды предрекали мне неудачу, когда шел я в поход, но когда возвращался я с великой победой, звездочетам приходилось переписывать свои прежние предсказания и прятать глаза свои от стыда. Пусть же звезды слушают мою длинную волю! Идем на Русь!»

Так сказал он и на следующее утро повел войска свои дальше, но едва только двинулась рать великая, случилось знаменье, коему и аз, грешный отступник, свидетелем был, поскольку впервые ехал на коне невдалеке от Тамерлана-царя.

Было утро, и туман плыл над Доном-рекой и над полем. Вдруг из этого тумана, что над полем, раздалось пронзительное ржанье, и трижды повторялось оно. Такое жалобное, что у всех сжалось сердце, а Тамерлан остановил коня своего. И вот из тумана выбежал белоснежный жеребенок. Правая передняя и правая задняя ноги у него болтались будто неживые, а скакал он чудесным образом на передней левой и задней левой, на двух ногах только. И горло у этого жеребенка было перерезано, и кровь огненно-алая стремилась из раны, выплескиваясь на траву пред ногами коней Тамерлановой рати. Проскакал он в виду всего строя войск, будто земли не касаясь копытами, и бросился в воду Дона-реки.

Видя такое знамение, Тамерлан мрачно задумался и тут уж сказал всему своему воинству: «Се дурной знак. Поворачиваем вспять, идем назад в земли свои, в Самарканд-город».

Когда уже рать повернула, многие бросились искать в тумане кого-то, кто мог резать там жеребенка, и не нашли. Пробовали выловить в реке жеребчика того и тоже не могли сыскать. Токмо кровь его запеклась на траве.

А сказывают также, что именно в тот день, августа месяца двадцать шестого числа, лета от Рождества Христова одна тысяча триста девяносто пятого, в Москве встретили первописанную икону Божией Матери, принесенную из Владимира, и обошли с нею крестным ходом вокруг столицы князя Василья Димитриевича. И что же сие, как не преславное свидетельство спасительного заступничества Богородицы и Приснодевы Марии за землю Русскую, православную и богохранимую! Она же, Заступница, и жеребчика послала невиданного, ибо никаким иным знамениям не поверил бы нехристь-басурманин.

Слышал я также, что с того дня ежегодно в Москве отмечают преславное избавление от орд Тамерлана, яко великий праздник Сретенья Владимирской иконы Пресвятой Богородицы, и тому уже девятое лето свершилось. И звонят колокола по Руси Святой, да не слышит их раб Божий Александр, подвизавшийся при дворе царя-нехристя Тамерлана, Хромца Железного, писарем и псом послушным. Увы мне, в чужбине обретающемуся, и поделом мне, отступнику несмелому, мысленно лишь молящемуся Богу Живому, а изустно исторгающему молитвы басурманскому…

Глава 31. Царская забава – расправа

В дверь мирзы Искендера громко постучали. Рука его, сжимающая кадям, вздрогнула, и только что написанные волшебными чернилами слова запрыгали перед глазами, медленно, слишком медленно истаивая. Вновь раздался грозный стук. Зубы Искендера сжались, сердечный настрой, вызванный описанием чуда с жеребенком и самобичеванием, таял вместе с буквами родной кириллицы: «…изустно исторгающему молитвы басурманскому…» Искендер сильнее стиснул зубы, и, несмотря на то, что зловещий громкий стук в деревянную дверь его шатра повторился в третий раз, бывший рязанец, а ныне «правая рука Тамерлана» начертал окончание фразы: «…Богу Аллаху». Отложив калям и рукопись в сторону, он закрыл крышкой пузырек с волшебными чернилами и пошел открывать дверь.

– Мирза Искендер, – обратился к нему стоящий за дверью юзбаши Ослан, – хазрет приказал срочно доставить вас к нему.

– В чем дело? – спросил Искендер.

– Там все узнаете, – проговорил юзбаши довольно грозно. – Да, и прихватите с собой чернила и то, на чем обычно пишут.

– Пишут обычно на бумаге, – с долей ехидства промолвил Искендер. «Видать, старый хрыч собирается писать кому-то письмо. Уж не китайскому ли императору?» – подумал он, собираясь.

Юзбаши тем временем вошел в его шатер без спроса и нагло рассматривал интерьер.

– Кстати, – сказал он, – чуть не забыл! Колчан добродела приказал еще прихватить язык того азербайджанца.

– Не добродела, а добродетели, – поправил Искендер.

Язык Сулейманбека хранился у него в склянке с крепкой египетской аракой. А что делать! Ведь хазрет приказал хранить его. Взяв склянку, Искендер сунул ее в тот же ларец, где уже лежали бумаги, перья, калямы и пузырьки с чернилами. Приказ Тамерлана прихватить с собой язык Сулейманбека сильно насторожил Искендера. Что бы это могло означать? Он получил доказательства, что азербайджанец не клеветал? Но не станет же он пришивать неудачливому доносчику язык на прежнее место!..

Теряясь в догадках и дурных предчувствиях, мирза в сопровождении юзбаши Ослана был доставлен пред очи «колчана добродетели». Вид Тамерлана пуще прежнего испугал мирзу – хазрет был сильно не в духе, черные кисточки бровей сдвинуты к переносице, в глазах – кровавый отблеск.

– Искендер, ты нужен мне, – промолвил он, увидев мирзу. – Встань за моей спиной и записывай все, что происходит.

– Слушаюсь и повинуюсь, – сглотнув, выдавил из себя Искендер, устроился за спиной государя и открыл свой ларец.

Тем временем Тамерлан приподнял вверх левую руку и обвел взглядом присутствующих, что означало только одно – он будет вещать и все обязаны стараться не проронить ни слова.

– Наше веселье несколько омрачилось после того, как багатур Яз-Даулат не поймал острием своего копья обручальное кольцо моего внука Искендера, предназначенное для моей невестки и будущей внучки, очаровательной Баштык. Такого еще никогда не случалось на царских свадьбах. Яз-Даулат считается одним из лучших копейщиков моего великого воинства, и я не верю, что он не мог выполнить упражнение, коему обучены все чагатаи. Во всяком случае, можно найти сотни ловкачей, которые без труда ловят кольцо острием копья. Но я не могу и заподозрить Яз-Даулата в собственном злом умысле, потому что он происходит из барласов, как и я сам. А барласы никогда и нигде еще не подводили меня. Поэтому я хочу лично и прямо сейчас допросить Яз-Даулата, чтобы выяснить, кому придется висеть на этой виселице, кто своим болтающимся в петле видом восстановит наше веселье.

К Тамерлану подвели оплошавшего Яз-Даулата. Вид у него был виноватый, но не трусливый. Он готов был с честью понести любое наказание.

– Успокойся, Яз-Даулат, – сказал ему Тамерлан. – Я прекрасно помню, как ты сражался в битве при Анкаре и при взятии Алеппо. Я не причиню тебе никакого вреда за твою промашку. Но ты должен сообщить мне, кто именно подговорил тебя промахнуться.

Тут на мужественном лице багатура выразилось недоумение, красноречиво свидетельствующее о том, что никто его не подговаривал, просто он сам оплошал, раньше времени осушив пару бокалов вина. Его молчание несколько затянулось, и Тамерлан заговорил снова:

– Ты молчишь, поскольку не в твоих правилах быть доносчиком. Так я подскажу тебе, кто подговорил тебя, и клянусь Аллахом, этому человеку уже недолго осталось тосковать по веревке.

Суровые глаза Тамерлана побежали по лицам присутствующих, и всякий, на ком хоть на миг задерживался страшный взгляд кровавого царя, испытывал невольное содрогание. И каждый на этот краткий миг чувствовал себя с головой виноватым, хотя прекрасно знал, что не он подговорил Яз-Даулата не поймать кольцо.

Заглянув через плечо, Тамерлан покосился на мирзу Искендера, тот моментально побледнел от ужаса и, чтобы не затрястись всем телом, принялся старательно обмакивать калям в чернила.

– Визирь Хуссейн Абу Ахмад! – громко вымолвил наконец Тамерлан, и все в один голос ахнули, настолько это было чудовищно. Хуссейн Абу Ахмад, человек преклонного возраста, происходивший из знатной самаркандской фамилии, занимал один из самых высоких постов в государстве. Он был визирем провинций и народа, а следовательно, в согласии с соответствующим параграфом «Тюзык-и Тимур»[91], считался главным из семи визирей, отвечающим за все административные и юридические дела в стране. Невозможно было поверить в то, что он способен подговаривать кого-то ошибиться при ловле кольца на свадьбе Тамерланова внука.

И прежде всего не мог поверить своим ушам сам визирь. От внезапно охватившего его ужаса он улыбнулся глупой улыбкой, затем обмяк и, будто мышь, загипнотизированная коброй, встал перед государем.

– Ну что, не ожидал, что твой заговор откроется так быстро? – спросил Тамерлан в зловещей тишине.

– Я ничего не понимаю, хазрет, – пролепетал визирь. – Пусть багатур Яз-Даулат подтвердит или опровергнет ваше обвинение.

– Что?!! – взревел гневный вершитель судеб. – Никто не смеет ни подтверждать, ни опровергать сказанное мною. Я знаю имена всех заговорщиков, связанных с тобою. Мне известно, сколько именно денег ты украл из казны, особенно во время моего похода на Рум, когда ты остался в Самарканде сразу на двух должностях – и визиря провинций и народа, и начальника всего дивана. Ты сам назовешь мне сумму или хочешь, чтобы я назвал ее?

– Но я не помню точную сумму… – пробормотал Хуссейн Абу Ахмад, понял, что погиб окончательно, и рухнул как подкошенный, распластавшись перед грозным Тамерланом. А Тамерлан, презрительно усмехнувшись, велел позвать Мухаммеда Аль-Кааги. Того довольно быстро нашли и привели. Вид у Мухаммеда был если и не сказать, что испуганный, то весьма взволнованный.

– Дорогой Мухаммед, – обратился к нему Тамерлан. – Я тут намереваюсь повесить троих негодяев, оказавшихся неверными по отношению ко мне. Одного я уже нашел, мне нужно только, чтобы ты свидетельствовал против него. Итак, мне стало известно, что визирь Хуссейн Абу Ахмад подговаривал тебя соблазнить одну из юных жен моего гарема и за это предлагал много денег. Скажи, это так?

Буря мыслей отразилась на напряженном лице Аль-Кааги.

– Так что же ты молчишь? Не хочешь подставлять визиря?

– Да, – выдохнул Мухаммед.

– Что именно?

– Он действительно подговаривал меня. И предлагал деньги.

– Ты врешь, собака! – закричал несчастный визирь. – Да, хазрет, да! Я воровал из казны. Я знал, что ты знаешь об этом, но ты ни разу не заводил со мной разговоров о моем воровстве, и я полагал, что ты смотришь на мое воровство сквозь пальцы только потому, что ценишь меня за мои заслуги и видишь, что я незаменим. Но я никого не подговаривал. Ни багатура, чтобы он не поймал кольцо, ни этого негодяя, чтобы он соблазнил одну из твоих жен. Клянусь Аллахом!

– Бессовестный! – фыркнул Тамерлан. – Как ты смеешь произносить такие кощунственные клятвы! Неужто ты надеешься скрыть свои подлости? Все тайное становится явным. Говорят, что есть такие волшебные чернила, которые исчезают, если что-то написать ими. Но стоит руке праведника прикоснуться к бумаге, как эти чернила вновь проступают, и можно прочесть написанное втайне. Мирза Искендер, – повернулся властелин к своему писарю.

– Что, хазрет? – жалобно спросил урус.

– Ты принес?

– Волшебные чернила?

– Да нет же! Не чернила. Язык. Я просил, чтобы ты прихватил с собой язык Сулейманбека. Принес?

– Так язык?.. Язык я принес!.. Вот он!..

– Ага! Прекрасно! Спасибо, что сохранил! – Тамерлан принял из рук Искендера склянку с египетской аракой, в которой плавал уже выцветший от спирта язык доносчика Сулейманбека. – Есть древнее монгольское поверье, с помощью которого проверялось, правду говорит человек или лжет. Для этого испытуемый должен съесть язык заклятого клеветника. Если он при этом останется жив и здоров, то, значит, он говорил правду. Если же он на месте скончается в страшных судорогах, значит, врал. Вот в этой склянке язык заклятого клеветника. Уважаемый Мухаммед Аль-Кааги, съешь его, и мы проверим, правду ли ты говорил. Но учти, если ты откажешься от испытания, я прикажу содрать с тебя заживо кожу.

Немного поразмыслив, Мухаммед оцепенело направился к Тамерлану.

– Стойте! – раздался тут голос темника Борондоя. – Подождите! Хазрет, мы живем в просвещенное время. Разве можно доверять древним монгольским предрассудкам, имея под рукой новейшие достижения арабских и персидских ученых? Я хочу засвидетельствовать, что визирь Хуссейн Абу Ахмад действительно виновен в казнокрадстве, но нисколько не виновен в дурных замыслах против вашего величества. И боюсь, что оклеветал его не кто иной, как этот вот самый Мухаммед. У него есть для этого основания. Я видел его сегодня с одной из ваших жен. А именно с Яугуя-агой.

– Ах вот что? И чем же они занимались? – спросил Тамерлан.

– Они шли полуобнявшись.

Повсюду прокатился ропот негодования.

– Это правда, Мухаммед? – спросил хазрет.

– Да, о справедливейший, – ответил Мухаммед. – На празднике у госпожи Севин-бей ваша жена Яугуя-ага захмелела от выпитого вина, ибо доселе никогда его не пробовала. И госпожа Севин-бей попросила меня отвести госпожу Яугуя-ага. Вот и все.

– Ну так ешь скорее язык клеветника, чтобы мы все увидели, что ты честен и не носишь в душе грехов против нашего спокойствия, – приказал Тамерлан с некоторым явным нетерпением, протягивая Мухаммеду склянку с языком азербайджанца.

И Мухаммед Аль-Кааги на сей раз довольно проворно схватил склянку, выудил из нее содержимое и принялся есть с таким видом, будто всю жизнь только и питался сырыми законсервированными в араке человеческими языками, а в последнее время ощущал сильную их нехватку. Когда язык был съеден, Тамерлан осведомился:

– Как ты себя чувствуешь, достопочтенный мой Мухаммед?

– Превосходно, хазрет! – ошалело отвечал Аль-Кааги.

– Может быть, даже лучше, чем раньше?

– Кажется, даже лучше, чем раньше, хазрет.

– Ну, теперь ни у кого не должно быть сомнений в том, что ты – честный человек, а визирь Хуссейн Абу Ахмад – лжец и интриган, не говоря уже о том, что он казнокрад. А ты, Борондой Мирза, напрасно заступаешься за него.

– Как же мне не заступаться, если он мой тесть, – промолвил Борондой.

– Ах да, я и забыл! – Тамерлан стукнул себя левой рукой по лбу. – И что же, ты любишь тестя своего?

– Люблю, хазрет. Он всегда был добр ко мне.

– А знаешь ли ты, сколько украл из казны твой тесть?

– Увы, хазрет, не знаю.

– Так вот, я скажу тебе: восемьсот тысяч серебряных румских безантов[92]. Много или мало?

– Это много, хазрет.

– Ты готов оплатить долг своего тестя?

– Увы, хазрет, у меня нет такой суммы.

– А хотя бы половину?

– Половину, пожалуй, осилю.

– Врешь, Борондой, вы с тестем вдвоем грабили казну, а кроме того, я знаю обо всех твоих аферах с кожей и гисарским шелком. А ведь ты был отличным воином, Борондой, покуда не стал зятем вора. Разговор наш окончен. Эй, повесить обоих. Борондоя кверху ногами, вниз головой, как мы всегда поступали с предателями и расхитителями походной казны.

– Разве мы в походе, хазрет? – отчаянно воскликнул Борондой.

– Я всегда в походе, – отвечал Тамерлан. – Всю мою жизнь. Даже когда я пирую на свадьбе у внука. Выполняйте приказание!

Нукеры схватили осужденных и поволокли к виселице. Визирь громко рыдал, его воинственный зять вел себя достойно, но около самой виселицы вдруг, словно осознав, что происходит, принялся вырываться, но четверо дюжих нукеров заломали его, накинули веревку на ноги, связали руки и живо вздернули вниз головой, плюющегося и рычащего. Еще минута – и рядом с ним взвился, дернулся и затих, качаясь в петле, его тесть, визирь Хуссейн Абу Ахмад, которому еще полчаса тому назад очень многие завидовали в Самарканде, а теперь не завидовал никто.

Как это ни странно, но настроение Тамерлана и впрямь после всего улучшилось, а глядя на своего хазрета, повеселели и его подданные.

– Ты описал мой суд, Искендер? – оглянувшись на своего писаря, спросил Тамерлан.

– Заканчиваю описание, хазрет, – ответил тот, скрипя калямом.

– А здорово я сказал им про волшебные чернила, правда?

– Весьма образно, хазрет.

– То-то же! Ну, осталось только повесить еще одного. Как ты думаешь, Искендер, кого третьего?

– Я теряюсь в догадках, о прибежище справедливости. – Желто-зеленая жуть страха снова стала ползти у мирзы от желудка к горлу.

– А ты, Мухаммед?

– Я тоже, хазрет.

– А я и сам еще не выбрал. Пожалуй что… – Взгляд Тамерлана вновь заскользил по лицам присутствующих. – А-а-а! Драгоценнейший Исмаил-Ходжа Ходженти!

Лицо названного человека вмиг стало белым, рот раскрылся, руки затряслись.

– Когда ты отправлялся на наш сегодняшний праздник, – продолжал Тамерлан, – ты случайно не вспомнил о тех трех тысячах лошадок, которых я почему-то до сих пор не могу досчитаться?

– Как раз думал… Как раз мечтал, о древо величия и счастья своих подданных! – заблеял Исмаил-Ходжа Ходженти.

– Мечтал? – вскинул брови султан всех султанов. – О чем же ты мечтал, позволь тебя спросить?

– Я мечтал о намеченном мною через две недели дне, когда я взамен тех трех тысяч приведу измерителю вселенной шесть тысяч отборнейших лошадушек, – стараясь улыбаться, отвечал бедняга Исмаил, прекрасно зная, что шансов у него почти никаких, коль уж Тамерлан выудил его из толпы собравшихся и наметил в жертву.

– Ах, ты хотел подарить моему Борак Гурагану[93] шесть тысяч подданных? – усмехнулся Тамерлан. – Ну и развеселил же ты меня! Эй, повесить и этого прохиндея! Беспечный прохвост, он надеялся, что я до конца дней своих буду закрывать глаза на его воровство! И не смей вопить, а не то я и твоего зятя повешу!

Когда весьма удивленное выражение застыло на лице Исмаила-Ходжи Ходженти, вздернутого рядом с болтающимся вниз головой Борондоем, настроение Тамерлана окончательно улучшилось и он сказал, что казни окончены и хорошо бы снова продолжить свадебное пиршество.

Глава 32. Некоторые пояснения

В этот весьма важный для истории день, 14 октября 1404 года, через три дня после описанных казней на свадьбе Тамерланова внука, Мухаммед Аль-Кааги сидел во дворике дворца Баги-Дилгуш и спокойным тоном объяснял послам короля Энрике смысл происходящих событий.

– Правда ли, что весь Самарканд уставлен виселицами? – спросил дон Альфонсо Паэса де Санта-Мария, попивая белое сухое винцо. Магистр богословия, всю жизнь в Испании не пивший вина, уже успел пристраститься к выпивке, прожив всего каких-нибудь полтора месяца при дворе мусульманского владыки.

– Ну, конечно, не весь, – отвечал Мухаммед. – Всего-то три виселицы на базарной площади и четыре на Афрасиабе.

– Да здесь, в орде, еще пять, – сказал дон Гонсалес де Клавихо, который в отличие от дона Альфонсо третий день не прикасался к спиртному, выпросив для этого даже особое разрешение Тамерлана через посредничество Мухаммеда Аль-Кааги. Печень у него распухла, и это уже вызывало серьезные опасения. Индийское снадобье перестало помогать. Опасения вызывал и некоторый сдвиг в психике придворного писателя короля Энрике. Он продолжал уверять, что несколько раз во время грандиозных пьянок у Тамерлана ему являлся призрак славянки Нукниславы, и не исключено, что это знак – несчастная Нукнислава зовет его с того света.

– А мой оруженосец Мигель, – заметил дон Гомес де Саласар, – уверяет, будто на одной из площадей рубят головы и уже построили небольшую крепостицу из одних только голов.

– Выдумки, – махнул рукой Мухаммед. – Да, за прошедшие два дня на новой площади Регистан, выложенной каменными плитами, были обезглавлены две сотни воров и разбойников, которым туда и дорога. И все это, повторяю, входит в комплекс необходимейших мер, предпринимаемых сеньором для обеспечения своего надежного тыла. Поход на Китай, который он намечает начать не позднее зимы, будет долгим и нелегким, сеньор намеревается повести за собой небывалую армию во всей истории человечества – сто туменов, то бишь целый мильон конных и пеших воинов.

– Неужели мильон! – воскликнул дон Гомес.

– Не может быть, – усомнился дон Гонсалес. – Ведь это равняется всему населению Испании! Нет, не могу поверить.

– И тем не менее это так и будет, – спокойно возразил Мухаммед. – Сегодня Тамерлан объявит войну с Китаем, после чего еще две недели будут продолжаться праздники и пиршества. Закончатся они поминальной тризной по всем погибшим в битвах, и затем все разъедутся по своим областям готовить войска к походу, который, я полагаю, начнется никак не позднее начала месяца шабаана, по-вашему это будет примерно начало февраля. К этому времени мощные потоки войск станут вливаться в главный поток, вышедший из Самарканда. На границе с Могулистаном соберется упомянутый мной мильон, он и двинется через Могулистан и Угэдэю по той дороге, которой некогда, двести лет назад, Чингисхан вел своих нойонов из междуречья Онона и Ингоды. А затем, дойдя до Каракорума, Тамерлан низринется на Китай, вновь следуя путем великого Темучина и сына его, Угэдэя, покорившего Китай сто семьдесят лет назад. Спустя сто сорок лет китайцы свергли власть потомков Чингисхана, и вот теперь Тамерлан намеревается ее восстановить. Если ему это удастся, то – горе китайцам! А помешать ему может только внезапная смерть. Все-таки сеньор наш уже давно не молод и очень нездоров.

– Значит, сегодня все это должно начаться? – спросил дон Гонсалес.

– Да, сегодня очень важный день, – кивнул Аль-Кааги. – Все, кого сеньор ждал, прибыли в орду. Вчера приехал наместник Индии Пир-Мухаммед, сын Джехангира, самый старший из внуков государя. Больше ждать некого. Обоим сыновьям, Мираншаху и Шахруку, сеньор отказал в праве участвовать в походе. И сегодня – вторник, день планеты Меррих. Все свои походы Тамерлан объявлял именно в этот день, поскольку планета Меррих покровительствует войнам.

– Так же, как у нас Марс, – сказал магистр богословия.

– Жертвоприношения войне уже начались, – продолжал Мухаммед. – Три дня назад вы были свидетелями первых казней. Очистительный огонь великого гнева должен освободить племя чагатаев от мусора. Для воров и мошенников знатного происхождения – виселица, для прочего сброда – обезглавливание. Но… – Мухаммед слегка усмехнулся, – в Самарканде сеньор башен из отрубленных голов не строит. Это вы увидите в Китае, если только Тамерлан возьмет вас с собой туда.

– Я бы ужасно хотел! – воскликнул дон Гомес.

– А я бы ужасно не хотел, – вздохнул дон Альфонсо.

– А вы? – обратился Мухаммед к дону Гонсалесу.

– Я? – Дон Гонсалес несколько озадачился. – Как вам сказать? В качестве писателя и историка – да, хотел бы. А вот в качестве просто Гонсалеса де Клавихо – нет. По-человечески мне отвратительно зрелище башни из отрубленных голов, даже если такая башня с архитектурной точки зрения построена безукоризненно. И я не хотел бы их видеть. Но Господь Бог наделил меня талантом бытописателя и историографа, так что…

– Ясно, – понимающе усмехнулся Аль-Кааги.

– И все же сеньор обещал отпустить нас, как только у наших подопытных наложниц появятся признаки беременности, – сказал дон Альфонсо.

– Подопытные наложницы? Неплохо сказано! – засмеялся дон Гонсалес. – Что же ваша Афсанэ? Еще не понесла, как вы думаете?

– А вы зря смеетесь, – на полном серьезе вскинул брови дон Альфонсо, – по моим наблюдениям…

– Уже?

– Уже, судари мои, уже! Уверяю вас. Вы скоро сами убедитесь. И советую вам, дон Гонсалес, тоже приложить побольше усилий к достижению этой хоть и не вполне благородной, но достаточно полезной для нас цели.

– А почему, позвольте спросить, уважаемый дон Альфонсо, вы не советуете того же самого дону Гомесу? – со смехом поинтересовался Мухаммед.

– Очень просто, – ответил вместо магистра богословия личный гвардеец короля Энрике, – мы с Гириджой нашли общий язык, можно даже сказать, сильно полюбили друг друга. Она не хочет пока расставаться со мной, а я мечтаю пойти с сеньором Тамерланом в поход. Вот почему мы и не спешим. Моя любезная хиндустаночка знает кое-какие секреты в этой области.

– Да это же неисполнение воли сеньора! Я имею полное право донести на вас, дон Гомес, – пуще прежнего рассмеялся Мухаммед.

– Но ведь вы же не сделаете этого, наш добрый друг? – спросил дон Альфонсо.

– Ну за кого вы меня принимаете! – развел руками Мухаммед. – Разумеется, не сделаю.

Глава 33. Великий курултай

– Ну, теперь-то ты начал наконец меня бояться?

– Но кто ты? Ведь ты лишь по обличью моя бабушка Фатуяа?

– Нет, я и есть твоя бабушка. Но не Фатуяа. Меня зовут – бабушка Смерть.

– Но разве у Смерти есть внуки?

– А как же! Ведь ты – Тамерлан, внук Смерти.

Он и этот страшный демон в обличии его бабушки Фатуяа стояли на высокой-превысокой башне из отрубленных человеческих голов, и когда демон засмеялся, назвав его внуком Смерти, Тамерлан вздрогнул, отшатнулся и, упав навзничь, покатился по сочащимся гноем черепам…

Проснувшись от собственного нечеловеческого воя, он тотчас сел на своем ложе и обхватил голову левой рукой. Голова была мокрой и липкой, как один из тех черепов, по которым он только что катился в своем сне.

Глубоко-глубоко вздохнув, он разлепил глаза и увидел перед собой чашку из розового китайского фарфора с кобальтовыми изображениями драконов, наполненную пенистой бузой. Верный писарь Искендер протягивал ее своему царю с выражением заботы и покорности.

– Не помнишь, сколько раз я уже просыпался от этого поганого сна? – спросил Тамерлан. – Пять или шесть?

– Это – пятый, – сказал Искендер. – Правда, я не всегда присутствовал при вашем пробуждении в течение этих полутора месяцев, прошедших с тех пор, как сон приснился вам впервые.

– А кстати, это любопытно, – промолвил Тамерлан, постепенно отходя от страшного ощущения и прихлебывая вкусную холодную бузу. – Почему-то когда ты не сторожишь мой сон, мне эти ужасы не снятся. Может быть, это ты навеваешь на меня?

– Клянусь Аллахом, не я, – отвечал Искендер, прижав к груди ладонь.

– Который час?

– Ровно между субхом и зухром.

– Это я столько проспал?

– Но вы же и просили не будить вас как можно дольше в это утро.

– Ах, ну да… Подожди-ка, напомни мне – почему?

– Вы сказали, что время от начала утра до начала великого курултая покажется вам бесконечностью и лучше провести большую его часть во сне.

– А все ли готово к великому курултаю?

– Все, хазрет. И навесы, и устланные коврами помосты, составленные в виде румских амфитеатров, и дастарханы, а повара уже начали свою стряпню.

– Ну что ж, хорошо. Пусть несут мне умыванье и свежую одежду.

И начались тщательные, томительные для Тамерлана приготовления к главному событию года, кульминации празднеств, длящихся вот уже целый месяц. Одевшись и все же коротко помолившись Аллаху, великий завоеватель мира отправился взглянуть на площадь курултая. Там все уже было готово к приему гостей и хозяев. Золотой трон, украшенный изображениями львов, солнц и орлов с распростертыми крыльями, обрамляли пять рядов помостов, установленных наподобие трибун амфитеатра и ступенчато возносящихся вверх за троном. Это были места для внуков, жен, родственников, знатных барласов, сеидов, улемов и багатуров. И весь этот амфитеатр утопал в тени гигантского навеса, выполненного из ковровой ткани и поддерживаемого множеством мощных позолоченных опор в виде колонн и копий. В изощренном узоре этого великого шатра-ковра мелькали бесчисленные изображения птиц, животных, ваз с цветами и змей, которых то и дело можно было спутать с вязью арабских изречений из Корана. Чаще всего, и это быстро подмечалось зорким глазом, попадались изображения оленей, косуль, ланей, джейранов, сайгаков и прочих копытных, на спине у которых сидели, вцепившись когтями в шкуру, а клыками в горло, львы, тигры, леопарды, рыси и длиннохвостые ирбисы.

Супротив трона, на расстоянии двадцати шагов, под точно таким же навесом, только втрое меньшим, был установлен помост для членов великого дивана и начальников областей. Там же должны были сидеть секретари и летописцы. По обе стороны от трона и дивана размещались устланные коврами и подушками помосты для военачальников, послов, судей, ученых лиц, поэтов и прочих интересных людей государства.

Тамерлан остался доволен, сделал лишь пару небольших замечаний и приказал выплатить главному устроителю курултая сотню золотых динаров.

Затем он отправился в слоновник посмотреть, как там раскрашивают слонов в разные цвета для увеселения на сегодняшнем празднике, которым должен был быть увенчан курултай. Ему так понравилось, что он сам поучаствовал – попросил кисть и разрисовал одному из слонов ухо в ярко-зеленый цвет.

Далее Тамерлана перетаскивали на носилках из одного конца орды в другой, всюду он строго все проверял самолично, кого-то поощрял, кого-то наказывал, но в конце концов это ему надоело и, радуясь, что как-то убил время, он велел отнести себя в свой шатер, где немного перекусил и выпил две чаши вина, поиграл в шахматы с мавлоно Алаутдином Каши, который единственный из всех часто выигрывал у замечательного шахматиста. Потом он отдавал распоряжения, как именно нарядить для курултая жен, продиктовал несколько страничек мирзе Искендеру, и «Тамерлан-намэ» дотащилась до эпизода, в котором эмир Хуссейн, прибегнув к ложной клятве на Коране, коварно пытался захватить Тамерлана в плен. Затем он поиграл в нарды с поэтом Кермани, выиграл и предложил еще Ахмаду партию в шахматы, во время которой царь и поэт чуть не поссорились насмерть, когда Тамерлан подловил Кермани на жульничестве – его конь шагнул на лишнюю клетку. Тамерлан вдруг обиделся и раскипятился.

– Ну, не повесишь же ты меня за это, хазрет? – сказал Кермани, которому многое позволялось благодаря особенной манере поведения – остроумной и независимой.

– Отчего же не повешу? Вот возьму и повешу! Я еще никогда не вешал поэтов.

– А коней?

– Коней?..

– Коней ведь ты тоже не вешал, о древо висельников и прибежище всех безголовых, коим головы отсечены твоими лихими ребятами.

– Нет, не вешал, – смягчился Тамерлан.

– Ну, так повесь лучше этого ретивого коня, который настолько охамел в твоем присутствии, что осмелился прыгнуть на лишнюю клетку. – И Ахмад Кермани протянул Тамерлану выточенную из слоновой кости фигурку коня.

– Проклятый стихоплет! – воскликнул Тамерлан. – Твоя наглость непостижимым для меня образом вновь спасла тебя от моего гнева. Эй, мирза Искендер или кто там, дайте-ка мне шнурок.

Мирза Искендер, присутствовавший при этой сцене, подал Тамерлану шнурок, сняв с него ключи от своего письменного ларца.

И великий вешатель, быстро соорудив петлю, просунул в нее голову шахматного коня и затянул узел. Затем, когда казнь совершилась, он протянул шнурок с конем Ахмаду Кермани:

– Приказываю тебе покрыть этого коня позолотой и носить у себя на шее в знак благодарности за то, что он спас тебя от виселицы. А партию можно не продолжать, ибо с потерей коня у твоих белых не остается никаких шансов даже на ничью, поскольку правый фланг рушится бесповоротно. Лучше прочти мне что-нибудь из написанного тобой в последнее время.

Кермани ответил, что в последнее время у него не было вдохновенья, зато один молодой поэт – сравнительно молодой, не достигший еще сорокалетнего возраста – по имени Яхья Лутфи может заинтересовать любого ценителя поэзии своими газелями и фардами[94].

– Ну-ка, прочти мне парочку его фардов и лучшую газель, если помнишь, – попросил Тамерлан.

Ахмад исполнил просьбу, прочел четыре фарда и две газели Лутфи.

– Очень, очень недурно, – оценил царственный любитель стихов. – И что же, много у него написано такого?

– Он уже заканчивает составление дивана[95], – отвечал Кермани.

– Один диван к сорока годам? – усмехнулся Тамерлан. – Негусто. Передай ему, что он талантлив, но если хочет по-настоящему прославиться, пусть пойдет со мною в Китай. Я покажу ему поэзию битв и целые диваны побед. И пусть он напишет какую-нибудь «Зафар-намэ», наподобие Шарафуддиновой, только в стихах[96]. Ведь ты же по своей лености никогда не сподобишься на такой подвиг.

Ахмад Кермани виновато вздохнул, и в это время явился главный устроитель курултая с сообщением, что все полностью готово и приближается время асра, послеполуденного намаза, вслед за окончанием которого и должен начаться курултай. Отпустив Ахмада Кермани, Тамерлан начал облачаться.

На него надели иссиня-черные шелковые шаровары, очкур на которых застегивался золотой круглой бляшкой с изображением магического, хотя и очень простого по виду герба Тамерлана.

Поверх легкого, почти прозрачного чапана был надет роскошный длинный чекмень из белоснежного аксамита, расшитый серебряными нитями. Руки русских мастериц, вывезенных из Ельца, изукрасили этот чекмень сказочным узорочьем – алконостами и фениксами, львами и оленями, витиеватыми переплетениями ветвей и листьев. Шитый золотом кушак трижды опоясал живот и талию худощавого, но пузатого владыки и был скреплен золотой бляшкой с изображением все тех же трех кругов. На ноги ему надели тонкие сафьяновые пошевни, едва закрывающие голенищем щиколотки. Некоторое время хазрет раздумывал, что же надеть на голову – чалму или отороченную мехом островерхую тюбетею, и, вопреки всем ожиданиям, остановился на чалме, верх которой был украшен тремя рубинами и султанчиком из бело-черных хвостовых перьев забайкальского орлана-долгохвоста. На уши великому гурагану нацепили серьги, в каждую из которых было вставлено по три крупных, с голубиное яйцо, сагадацких алмаза.

В таком-то облачении великий Тамерлан и отправился на великий курултай, дабы объявить о великом походе.

Площадь курултая уже клокотала взволнованным многоголосьем. Всяк, кто должен был присутствовать, уже находился там, где ему предписывалось занять свое место. Когда появились носилки с Тамерланом, все закричали, зашумели еще больше, приветствуя властелина. Но вот он сошел с носилок и сам – впервые за многие месяцы! – сам дошел, волоча правую ногу, до трона, и шум голосов стал смолкать. Тамерлан встал на колени перед своим троном, ибо именно в той стороне была Мекка, и выставил перед своим лицом ладонь левой руки. Он попробовал было подвинуть к лицу и правую, но она по-прежнему не шевелилась. Муэдзин, стоящий неподалеку, незамедлительно возгласил свой азан. Муллы подхватили молитву, и послеполуденный намаз начался.

Когда моление окончилось, двое слуг из числа курултайбаши легко подняли хазрета под мышки и помогли ему усесться на троне. Наступила полная тишина, в которой зазвучал голос Тамерлана. Тот самый его завораживающий голос, который вел за собой воинов в сражение. Не внешность, не храбрость, не гордая осанка, не ум, не великодушие, а этот голос заставлял трепетать сердца в жажде победы, величия, славы и непревзойденной добычи. Когда этот голос увлекал идти на противника, вдесятеро превосходящего по численности, и победить его – шли и побеждали; когда он приказывал каждому воину принести по две отрубленные головы иранцев, индусов – шли, отсекали и приносили, и строили башни из голов; когда он ни с того ни с сего повелевал свернуть с дороги, ведущей к бесспорной победе и неисчислимым сокровищам – и тут безропотно, не рассуждая и не сомневаясь, сворачивали и возвращались восвояси. И теперь, услышав этот несравненный голос покорителя вселенной, каждый из присутствующих узнал его, и сердца загорелись огнем войны, а ноздри наполнились запахом крови, а мускулы напряглись, алкая боевой схватки с врагом. Тамерлан начал так:

– Йа-ху! Йа-хакк! Ля илляхи илляху! Мухаммад расул-алла![97]

И весь курултай, как проснувшийся гигантский рой пчел, прогудел в ответ:

– Ля илляхи илля-ху! Мухаммад расул-алла!

– Почтеннейшие потомки Мухаммеда и премудрые толкователи священной книги Корана! – повернувшись вправо, поклонился Тамерлан в сторону сидящих там сеидов и улемов. – Доблестные багатуры, военачальники, эмиры и князья, темники и минбаши, юзбаши и унбаши, и ты, командующий всеми моими кушунами! – Взгляд Тамерлана повернулся налево, потеплел и, словно четки, перебрал по зернышку каждое из дорогих ему лиц – Джеханшах, Аллахдад, Шах-Малик, Али-Султан-Таваджи, Шал-Арслан, Шейх-Мухаммед Ику-Тимур, Сунджик, Нураддин, Окбуга, Гийясаддин-Тархан… Дальше он уже не мог разглядеть и устремил взор свой напрямик, где сидели визири под председательством главы великого дивана, назначенного сразу после казни Хуссейна Абу Ахмада. – И вы, мои визири, собравшиеся под крылом многомудрого Шир-Буги Барласа! Я, великий эмир, Султан-Джамшид, Тимур-гураган, наиб, посланный Аллахом, чтобы спасти человечество от духовной гибели, созвал вас всех на великий курултай, дабы объявить вам мою длинную волю, устремившуюся к покорению новых бескрайних земель и бесчисленных народов, пребывающих во мраке язычества и идолопоклонства. За моей спиной сидит мое грозное племя, мои крылатые тимуриды, мои внуки, уже достигшие славы или трепещущие в ожидании ее. Пир-Мухаммед, сын Джехангира, наместник Индии, поддерживает мою левую руку. Другой Пир-Мухаммед, сын Омаршейха, исправивший ошибки молодости в битвах с Баязетом, поддерживает мою правую руку. Наихрабрейший Халиль-Султан, сын Мираншаха, во время индийского похода побеждавший слонов, будучи всего пятнадцати лет от роду, поддерживает мое левое плечо. Любимец мой Улугбек, надежда всех чагатаев и восходящая звезда грядущего похода, поддерживает мое правое плечо, и он – сын Шахрука. Все четыре сына моих, таким образом, воплотились в этих внуках – безвременно усопший Джехангир, погибший Омаршейх, ослепленный безумием Мираншах и Шахрук, предпочитающий славу улема яркой стезе воина. Там, дальше, за моей спиной и другие внуки, готовые идти за мной даже на смерть, – Сулейманшах и Абу-Бекр, Мирахмед и Искендер, Ибрахим-Султан и Омаршейх, я не говорю о малолетних Султан-Мухаммеде, Байсункаре, Суюргатмыше и Мухаммед-Джогее.

Тамерлан продолжал перечислять всех присутствующих, перешел к военачальникам, охарактеризовав каждого и для каждого найдя особенные слова. Говоря свою речь, он некоторое время сгорал от любопытства увидеть лицо Султан-Мухаммеда. Ему казалось, он чувствует у себя на затылке его горячий от обиды взгляд. Еще бы – одиннадцатилетних Улугбека и Ибрахим-Султана дед назвал в числе тех, кто пойдет с ним в поход, а его, восемнадцатилетнего молодца, причислил к малолетним. Понятно, что это наказание за пьянство и прочие бесчинства, но разве можно так опозорить! Да и сам-то дед разве считает пьянство греховным?

«Грех не в пьянстве, а в неумении пить, внучек», – сказал бы Тамерлан нерадивому сыну Мираншаха, если б меж ними произошел этот диалог, но великий эмир и наиб уже не думал о Султан-Мухаммеде, продолжая свою речь на великом курултае. Наконец, перечислив большую часть собравшихся, Тамерлан перешел к главному:

– Все вы прекрасно знаете, что Аллах поставил меня в качестве щита между обиженными и угнетателями, между притеснителями и притесненными, между насильниками и терпящими насилие. Каждому человеку в мире Аллах дал не только обязанности, но и права. Священные права. Право на жизнь, на свободу, на жилище, на семью и на многое другое. Но далеко не везде эти права соблюдаются сильными мира сего. Защищать права человека в мире – это уже не право, а великая обязанность каждого мусульманина. И вот теперь, когда, казалось бы, мир успокоился под надежной защитой нашего правления, издалека, с востока, ко мне потянулись руки угнетенных и обиженных детей Китая. Они ищут помощи от меня – и они ее получат. Чай Цикан, прозванный у нас Тангус-ханом, сын того самого нечестивца Чжу Юаньчжаня, который свергнул власть чингисидов в Китае и переименовал Даду в Бэйпин[98], все больше и больше немилостиво угнетает своих подданных, обрекая их на голодную смерть. Пора пойти и наказать Тангус-хана!

Последнюю фразу он выкрикнул с такой интонацией, что весь курултай огласили крики поддержки и согласия:

– Пора! Пора! На Китай! На Тангус-хана!

Тамерлан дождался, пока голоса стихнут, не взял из рук слуги чашу с кумысом, не испытывая пока желания промочить горло, и с воодушевлением продолжал:

– На меня, как на наиба, возложена еще и священная миссия джехангира – то есть человека, несущего миру свет мусульманства. Когда ислам лучами своими пронзил всю землю потомков Чингисхана, он достиг и пределов Китая. Но правоверные там и раньше оставались в значительном меньшинстве, а теперь и подавно, ибо их преследуют и угнетают страшнее, чем кого бы то ни было. Весь Китай представляет собой великое поганое капище, где поклоняются драконам и всевозможным мерзостным идолам, едят не только свинину, но и мясо разнообразных гадов – змей, ящериц, улиток, тараканов, а также личинки жуков. Подумать только – Тангус-хан объявил свинью особо почитаемым животным. Всюду ей ставят изваяния, хотя и не перестают поедать ее мясо. А не так давно, как стало мне известно, и ересь назарейская проникла в умы Тангус-хана и его приближенных. Наш священный долг явиться в Китай под двумя знаменами – белым стягом Чингисхана и зеленым знаменем ислама. Язычники должны быть истреблены и наказаны за свою мерзость. Готовясь к сегодняшнему курултаю, я, по своему обыкновению, открыл на первой попавшейся странице величайшую книгу, которую мы называем просто глаголом «Читай!»[99]. И вот что я прочел там:

И это воздается им за то,

Что от Аллаха и Пророка отказались.

А кто отходит от Аллаха и Пророка…

О, в наказании суров Аллах!

Он скажет: «Это – ваша кара!

Вкусите от нее огня и дыма!

Ведь кара для неверных – огнь и дым!»

А вы, кто верует неколебимо!

Когда вы встретите толпу неверных

Иль дружный строй, стремящийся на вас,

Не обращайтесь же спиной к неверным.

А тот, кто обратит к ним тыл,

Не для маневра, чтоб опять вернуться

И налететь на них с другого фланга,

А лишь из трусости своей презренной,

Тот навлечет Господний гнев и кару,

И ад ему прибежищем предстанет —

Обитель скверны, нечистот и гари!

Не вы их убивали, а Аллах!

Это строки из суры «Аль-Анфаль»[100]. Вы слышите, правоверные, что говорит книга книг? «Не вы их убивали, а Аллах!» И пусть тот, кто раскаивается, убив во время наших предыдущих походов многих нечестивцев, утешится, ибо не он убил их, а сам Аллах. И когда мы пойдем истреблять идолопоклонников китайцев, да не дрогнет рука наша, ибо Аллах берет на себя наши грехи. Аллах акбар!

– Аллах акбар! Алла-аху акбар!!! – заревел курултай, приподнимаясь и вскидывая лес рук. Тамерлан принял от слуги чашу с кумысом, отпил три глотка, внимательно приглядываясь к лицам сидящих справа. Когда он произнес первую часть своей речи, о правах человека, он отметил, как оживленно кивали головами сидящие за сеидами и улемами знаменитые кади и муфтии[101]. Теперь не только они, но и сеиды, сверкая глазами, явно одобряли вторую часть речи, о священном долге бороться с неверными.

Налево можно было не смотреть – там, среди военных, царило полное единодушие – на Китай! Аллах акбар! Да к тому же Аллах заранее берет на себя все грехи!

Тамерлан выждал паузу, когда возбужденные возгласы стихнут, и перешел к третьей, заключительной части своей речи:

– Могут возразить, что столь длинный поход вызовет неизбежные потери, что расстояние до Китая куда больше, чем до Рума, Сирии, Руси и Маджарии[102], что все это не вполне согласуется с насущными проблемами нашего государства и не лучше ли еще раз сходить за Ганг, где проклятых язычников осталось еще очень и очень много. Во-первых, любой поход влечет за собой потери. Во-вторых, доходили мы и до Рума, и до Руси, и до Маджарии, и до Сирии, так неужто не доберемся до Китая? И в-третьих, Китай уже реально угрожает безопасности нашего государства. Если мы не придем громить Тангус-хана, то Тангус-хан со своим несметным войском кровожадных язычников придет к Самарканду, чтобы громить нас. Этот подлый разбойник, именующий себя императорам, уже прислал к нам четыреста всадников и наглое посольство, требующее от нас выплаты каких-то баснословных долгов. Так, может быть, нам заплатить эти так называемые долги и ждать, когда прискачут четыре тысячи китайских нукеров с баскаками за новой данью, вдесятеро большей?

– Долой! Не потерпим! – раздались слева голоса Аллахдада и Шах-Малика.

Тамерлан приподнял левую руку, усмиряя пылких вождей, и закончил:

– Так вот, возлюбленные дети мои! Я объявляю священную войну джихад всему населению Китая, всем этим идолопоклонникам и нечестивцам, осмелившимся протянуть в нашу сторону свои жадные лапы. И я хочу, чтобы все вы высказали свое мнение – одобряете или не одобряете моего решительного призыва к джихаду. Пусть сначала выскажутся достопочтеннейшие потомки Пророка.

Тамерлан умолк. Теперь должна была последовать долгая процедура всенародного обсуждения и одобрения. Ясное дело, что не нашлось бы ни одного человека, кто высказался бы против объявленного «измерителем вселенной» и «мечом справедливости» джихада, но установленные самим же Тамерланом правила и традиции должны были быть соблюдены. Ни в Индию, ни против Тохтамыша, ни против Баязета великий завоеватель не отправлялся, не собрав предварительно курултая и не получив поддержки лучших представителей народа. Он не хотел, чтобы его называли диктатором!

Сначала высказывались сеиды, их было много, но каждый из них мог обидеться, если на столь важном собрании ему не дадут слова. Все они бубнили что-то из Корана и благодарили Аллаха, что он послал на землю столь великого наиба и благословенного джехангира, как Тамерлан. Несколько улемов отыскали в Коране прямые указания на то, что именно в такое-то время при таких-то обстоятельствах некий великий муж покарает китайских язычников. Знаменитый звездочет мавлоно Лисон оповестил курултай о том, что и в расположении звезд полный порядок и благоприятствование походу на восток. Кади Мухаммед Аззальзаля решительно высказался в поддержку эмира Тамерлана, заявив, что, несмотря на нынешнее временное отсутствие на самаркандском престоле великого хана, светлейший гураган вправе брать на себя ответственность за развязывание большой войны. Муфтий Имран Аль-Хадид вад-Дин Али беспрекословно подтвердил полное в международном смысле правомочие действий Тамерлана, в личности которого чудесным образом соединились наследие Чингисхана и духовность последователей Мухаммеда. И лишь после того, как правая половина курултая целых полтора часа занималась риторическими упражнениями, пришло время высказаться военным. Джеханшах как главнокомандующий взял слово. Он был краток, и после его речи всем сделалось гораздо легче на душе – пиршество стало намного ближе, чем можно было ожидать.

– О великий меч справедливости! – сказал Джеханшах. – Мы знаем тебя, отца нашего, а ты знаешь нас, своих чад. Мы послушны твоему кличу, куда бы ты ни повел нас, хотя бы даже и на планету Меррих воевать с самими духами войны! Назови только день и час, когда нам нужно будет привести свои кушуны под твои победоносные знамена. Полагаю, что я выразил мнение всех вождей и полководцев и не нужно выпытывать у каждого из них в отдельности, готовы ли они следовать за тобой на новые подвиги.

Он оглядел собравшихся на курултай военачальников, и все они возгласили свое одобрение. Далее началось совещание дивана, которое, впрочем, тотчас же и закончилось вынесением вердикта, согласно которому великий курултай народа чагатайского полностью поддержал объявление великим эмиром Тамерланом войны империи Мин.

– Таким образом, с этого момента мы находимся в состоянии войны с Китаем, и остается только объявить об этом послу императора Чжай Цзиканя, – прочтя вердикт, провозгласил председатель дивана Шир-Буга Барлас.

– Пусть придут женщины, – сказал Тамерлан. – Они должны видеть это. Теперь они могут присутствовать на нашем курултае, ибо нам нечего больше решать и они не смогут отвлечь нас.

Тут запели карнаи, зазвучали бубны, барабаны, медные тарелки и литавры, запищали рожки и свирели. На площадь курултая вышла биби-ханым Сарай-Мульк. Вид ее был величествен – в красном шелковом одеянии, расшитом сверкающими золотыми узорами, свободно спадающим с плеч и имеющим лишь три разреза – горловину и проймы. Руки были спрятаны под роскошной материей, лицо же Сарай-Мульк было, напротив того, открыто, и густой слой белил, покрывающих его, создавал полное ощущение, будто лицо биби-ханым вылеплено из снега. Такими белилами женщины Самарканда намазывали свои лица, только когда шли вслед за мужьями в военный поход. Делалось это, чтобы предохранить кожу от студеного ветра зимы или горячего, песчаного ветра лета. Голову главной жены Тамерлана покрывал большой матерчатый шлем, стилизованный под шлем воина, тоже красный и тоже украшенный золотыми узорами, а также рубинами, бирюзой, жемчугами различной величины и прочими драгоценными лалами. Но это был еще не весь головной убор. Поверх шлема была накинута прозрачная, почти незаметная ткань, свисающая спереди и сзади и прикрепленная к шлему золотой короной, осыпанной жемчугами и рубинами. В самой же макушке шлема торчал высокий султан из множества перьев хвоста павлина, колышущихся при ходьбе во все стороны. Пятнадцать прислужниц несли следом за Сарай-Мульк длинный-предлинный подол ее платья. Огромный негр держал в руках копье, к концу которого был приделан обруч с натянутым на нем покрывалом, служившим навесом от солнца для биби-ханым. Два десятка евнухов и два десятка знатных женщин сопровождали великую царицу в ее шествии, а когда она заняла свое место в особой ложе позади трона, они разместились подле нее.

Затем появилась кичик-ханым Тукель. Она была одета в точности так же, как Сарай-Мульк, с той лишь разницей, что подол ее платья был короче и его несли двенадцать прислужниц. Немного меньше евнухов и немного меньше знатных дам сопровождало ее выход. Лицо Тукель также было подобно снежной маске из-за густого слоя походных белил.

Туман-ага, третья по старшинству жена Тамерлана, вышла в таком же одеянии, как и две предыдущих, с побеленным лицом и соответственно с меньшим количеством сопровождающих. И каждая следующая жена имела подол платья короче, а число спутников – меньше. За Туман-агой на курултае заблистали белоснежными лицами и сверкающими одеждами Дилеольт-ага и Чолпанмал-ага, на которых Тамерлан женился незадолго до похода в Индию, Модас-ага и Бенгар-ага, вошедшие в гарем накануне похода против Баязета, наконец, Ропа-Арбар-ага и Яугуя-ага Зумрад, ставшие женами главного мужа в мире совсем недавно, первая – в прошлом году, вторая – несколько месяцев тому назад.

При виде своих жен Тамерлан улыбнулся и впервые позволил себе шутить. Когда вошла Сарай-Мульк, он сказал:

– Она поедет со мной в Китай, чтоб я не заскучал без ее несравненных прихотей.

Появление Тукель он прокомментировал так:

– Кичик-ханым – чтоб я не замерзал без ее теплых плеч.

И дальше:

– Туман-ага – чтоб у меня не заболел живот без ее ласковых поглаживаний.

– Дилеольт-ага – чтобы сладостный запах ее подмышек заглушал в моих ноздрях вонь от трупов мерзостных китаёзов.

– Чолпанмал-ага – чтоб я не зевал без ее пения.

– Модас-ага – чтобы меньше ел чесноку.

На сем его остроумие иссякло, и по мере появления трех последних из девяти приглашенных на курултай жен он просто отрывисто и лениво проговаривал:

– Эта – чтоб не кашлял.

– Эта – чтоб не чихал.

– Эта – чтоб не икал.

Последнее относилось к Зумрад, подол платья которой был таким коротким, что его несла только одна прислужница. И сопровождал ее только один евнух и только одна знатная дама, биби-ханым одного из визирей.

Следом за женами, наряженные по-своему, появились Севин-бей и любимая внучка Тамерлана Бигишт-ага. Обе они разместились рядом с Зумрад на одном из верхних тоусов амфитеатра, застеленного толстым слоем ковров. Они не были намазаны белилами и тотчас же принялись подшучивать над бедной Яугуя-атой, что ей не следует сегодня пить вина, ибо будет некрасиво опьянеть при столь торжественной маске на лице. Но на них тотчас зашикали старшие жены измерителя вселенной, поскольку в этот самый момент на курултай привели китайского посла Ли Гаоци. Точнее, не привели, а с трудом приволокли, ибо он сидел верхом на огромной пегой свинье, которая упиралась изо всех сил, страшно не желая показаться на глаза великому чагатайскому курултаю. Откуда ей было взяться, если сам вид этого нечистоплотного животного был противен очам правоверных мусульман? Ее за большие деньги купили на окраине Самарканда в небольшом квартале, где жили русские кольчужники. Урусы, как никто в целом мире, умели делать великолепнейшие кольчуги, и, ценя их непревзойденное мастерство, Тамерлан позволял им жить в своей слободе достаточно вольготно, соблюдая обычаи и привычки своей отчизны. Тамерлан лично поручил минбаши Джильберге разыскать хрюшку, и тот расстарался и нашел, раз уж он был ответствен до конца за оказание достойного приема китайским послам.

И вот, едучи связанный на этой пятнистой хавронье, Ли Гаоци старался не уронить ни капли своего достоинства и держаться прямо, невзирая на насмешки дикарей чагатаев. Когда его, верхом на свинье, поставили перед Тамерланом, тот нахмурился, задавливая в себе смех, и спросил:

– Ну, многоуважаемый посол, доволен ли ты конем, которого мы тебе подарили от своей царской щедрости?

Китаец поднял брови, сжал губы и громко ответил:

– Это не конь, а свинья, и я оцень сильно недоволен!

– Чего же ты в таком случае хочешь, позволь тебя спросить? – рисуя на лице удивление, промолвил Тамерлан.

– Ты сам знаешь, – отвечал упрямый китаец. – Хоцу, цтобы ты отпустил моих храбрых нукеров, заплатил дань нашему великому императору Чжай Цзиканю и с почестями отпустил нас домой.

– Представь себе, – грозно произнес тут Тамерлан, – я именно собираюсь выполнить все твои просьбы. Сегодня же ты отправишься на родину, в Китай. Поедешь на этой свинье. Тут тебе и почести – ведь вы же со своим императором почитаете свинью как священное животное. Дань Чай Цикану я заплачу, он получит все, что ему воистину причитается. И ты передай ему это. Но я сам привезу дань достойную, такую, от которой реки китайские окрасятся в красное. А еще я в подарок императору Чай Цикану настрою по всей его империи красивых башен, таких, какими я украсил Иран и оба Ирака[103], Хорасан и Индию и многие другие страны. Круглого кирпича для тех башен у вас в Китае навалом. Ну а что касается твоих нукеров, то они очень погано вели себя и прекрасный сад, в котором я ласково принимал их, превратили в хлев. За это они и обитают теперь в месте менее благоустроенном. Но и их я в конце концов осчастливлю. Я подарю им волю. Самую вольную волю, какую только можно себе представить. Но не сейчас, а когда поеду навещать твоего императора, Тангус-хана. Прощай, гордый посол, и поспеши к своему государю! Дорогу послу Тангус-хана!

Упирающуюся свинью снова потащили. Теперь уже вон с курултая, и она, будто осознав это, охотно затопала своими короткими ногами, везя на спине обиженного, но не сломленного Ли Гаоци.

Тут снова вовсю заиграла музыка, и музыкантов заметно прибавилось, так что шум стоял значительный. Причудливо раскрашенные слоны, медленно покачиваясь, входили на площадь курултая, со всех сторон уже бежали подавальщики, неся огромные кувшины с вином, блюда с изысканными яствами, позолоченные кожи, на которых горами возвышалось дымящееся, сочное, только что искусно приготовленное баранье и лошадиное мясо, другие несли корзины с мягкими свежими лепешками и фруктами, дыни и арбузы величиной с колесо арбы. На слонах и за слонами виднелись скачущие и жонглирующие кызыки и фокусники.

Курултай окончился. Начинался праздник по случаю окончания курултая и объявления очередной Тамерлановой войны.

Глава 34. Искендер о Тамерлане. (Продолжение)

Оставив Русь, Тамерлан дошел до границ Венгрии, но после вернулся чрез степи половецкие к горам Кавказа и в великом множестве истребил народ грузинский, который даже на уединенных островах не мог спастись от смертолюбия чагатаев. В глубокие пропасти спускались алчные до убийства чагатаи, там находили прячущихся трепетных грузин и лишали их жизни за любовь к Спасителю. На брегах Куры предавался разбойник гнусным празднествам среди распростертых тел убитых им местных жителей христиан. Наконец, пройдя через Мазандеран и Хорасан, возвратился он в свою столицу Самарканд с небывалой добычей, так что такого количества вьючных верблюдов и ломящихся под тяжестью телег не видывали здесь никогда.

Поделив добычу и наполнив казну через край, Тамерлан объявил мир на три года и на сие время освободил народ свой от каких бы ни было податей. Но уже не сиделось ему на месте вскоре, ибо в землях полуденных манили его баснословные богатства Индии, а в землях закатных дразнил своею славою турецкий султан Баязет Ильдирим, или, како нарекается у турков, – Йылдырым, что значит Молонья. Сей лихой султан нравом сродни был Тамерлану, и тако же урод, кривой от рождения и злобный, при восшествии на престол умертвивший родного брата. Он покорил Задунайскую Болгарию, Грецию, Фессалию и Македонию, угрожал Венгрии и Седмиградью, а в том году, когда Тамерлан возвратился в Самарканд, Баязет сокрушил мышцу короля Сигизмунда богемского и венгерского в битве при Никополе, взял в плен три тысячи человек и всех их предал смерти.

Но до поры Тамерлан не мог решить, куда направить свои тумены, и забавлялся мирной жизнью в Самарканде. Он женился на дочери монгольского хана Хызр-Ходжи красавице Тукель и для нее построил дивный сад с дворцом, именуемым Дилгуш. Принял он у себя при дворе и обласкал жену сына Мираншаха, именем Севин-бей. Мираншах к тому времени повредился в рассудке, упав с лошади на охоте. Безжалостно обращаясь со своей женой, он довел ее до того, что она бежала от него к свекру, ища защиты, и свекор дал ей пристанище, а Мираншаха обещал строго наказать. Для Севин-бей он тоже построил сад, так называемый Полунощный. И много других новых построек стал возводить в Самарканде, заботясь о том, чтобы не только память о башнях из голов отрубленных сохранилась о нем в народах.

В то же время царь Самаркандский затеял учредить свои законы и постановления, а для сего собрал своих лучших писарей, в коих число и аз грешный попал, дабы они записывали те уложения, которые он им диктовал. Лицемерно каясь о пролитой им крови, Тамерлан объезжал святые места и обильно раздавал милостыню нищим. Говорю: лицемерно, поскольку очень скоро сие лицемерие выявится, когда новая кровавая роса взойдет в Индии и прочих землях и новые башни из человечьих голов воздвигнутся.

Не выдержав и двух полных лет спокойствия и мира, Тамерлан-смертоносец нашел повод для войны с султаном Делийским и двинул войска свои на Индию. Повод же был таков, что султан Делийский Махмуд, хоть и слыл правоверным мусульманином, но терпел в своем государстве многочисленных гебров-огнепоклонников, молящихся идолу Армазду[104]. В Индии же тех гебров именовали парсами. Стремясь на словах принести веру в Магомета и очистить Индию от разбойничьих шаек, на деле же Тамерлан, по своему обыкновению, истреблял всех подряд – и правых и виноватых, не щадя ни старых, ни малых. По пути он уполовинил в числе племя афганцев, о которых сказал, что этого племени вовсе не должно существовать на земле. Выйдя на берега реки Инда, Тамерлан устроил кровавое жертвоприношение и воздвиг башню из двадцати тысяч отсеченных голов. Тогда только до слуха султана Делийского дошло, что творит Тамерлан в его землях. Доверчив же был Махмуд! Будто слыхом не слыхивал о кровавых тризнах, устраиваемых Тамерланом в иных землях! Злодей тем временем приближался к его столице, переправившись через Инд в верховьях реки. Главные крепости индийские, Джал и Битнир, пали под мощным натиском завоевателей.

В тех краях зим не бывает, и хотя шел декабрь месяц, стоял зной, и в одной местности лесистой кровожадные чагатаи едва не стали жертвою собственного злодейства. Истребив в той местности все население, они наполнили округу смрадом несносным. Бесчисленные трупы воняли так, что из их зловония рождались ядовитые комары, да большие, величиной с воробья. Жалили до смерти, или же открывалась язва, от которой человек в полдня умирал. Истинно вспомнишь присловье, что комар лошадь свалит, коли волк ему подсобит, да только волком тут сам Тамерлан оказался.

Но самое знаменитое злодейство было еще впереди. Приблизившись к городу Дели, чагатаи ограбили окрестности и взяли в полон сто тысяч аманатов, о которых сказано было султану Махмуду, что если он добром и по своей воле отдастся во власть завоевателей, то аманатам – жизнь, ежели же он будет противиться, то всех аманатов – под нож. Полагая, что у Тамерлана не хватит духу зарезать сразу столько безвинных, султан Делийский все же выступил со своим войском из Дели навстречу противнику. Битва была уже неотвратима, и тогда смертоносец Тамерлан отдал приказ резать аманатов всех до единого. Нигде и никогда еще не совершалось злодейства столь необозримого душой и сердцем. Широкая равнина наполнилась стонами и воплями связанных аманатов, коим чагатаи проворно отсекали головы своими острыми саблями. Целый день продолжалось небывалое истребление, перед которым меркнут все подобные ему расправы в истории. Наконец все сто тысяч несчастных оказались зарезанными. Злодей же только посмеивался, говоря: «Каков смысл жизни был этих жалких огнепоклонников? Утопая в разврате безверия, они все отправились бы во ад. Двое или трое, самое большее, спаслось бы из них. Я же мечом своим, срубив им всем головы, сразу сто тысяч человек отправил в райское блаженство. Кто я после этого – убийца или праведник?»

Тем временем султан Махмуд приблизился со своим войском, имеющим множество боевых слонов, и началась великая битва. Поначалу чагатаи, испуганные видом огромных слонов, начали отступать и чуть было не проиграли сражение. Но храбрость многих лучших витязей Тамерлана спасла их и на сей раз. Один из внуков Тамерлана, Пир-Мухаммед, сын Джехангира, первым зарубил слона насмерть. Видя, что животные сии уязвимы, да к тому же боятся огня, ибо имеют маленькие глазки, чагатаи стали зажигать солому на верблюдах и пускать тех верблюдов против строя слонов. Другой внук Тамерланов, сын Мираншаха Халиль-Султан храбро запрыгнул на одного из слонов, посек саблей сидящих на слоне воинов индийских и захватил слона. А между тем было Халиль-Султану всего лишь пятнадцать лет при таком бесстрашии. Вскоре перевес в сражении стал на стороне чагатаев. К вечеру все было решено. Десять тысяч всадников индийских полегло в той битве, двадцать тысяч пеших кметей и сто слонов, а двадцать слонов достались в плен победителям. Дорога на Дели была открыта.

Глава 35. Маленькие островки любви в огромном море вина

– С таким белым лицом ты по-своему хороша, моя чинара! – говорил Мухаммед Аль-Кааги, как бы невзначай подсев к Зумрад и пользуясь тем, что рядом никого не было – самых маленьких внуков, размещавшихся до этого поблизости, атабеки понесли прочь с безумного веселья, превращающегося в разгул. Бигишт-ага и Ропа-Арбар-ага пошли посмотреть поближе на дивные пляски индийских танцовщиц, а Севин-бей делала вид, что ничего не слышит. Барабаны и бубны и впрямь гремели оглушительно, так что можно было, разговаривая вполголоса, сохранить в тайне предмет разговора и не дать никому подслушать. Только вот Мухаммед крепко опьянел, и если ему казалось, что он разговаривает шепотом, то он здорово ошибался.

– Я никогда еще не обнимал женщин с лицом из снега. Ты похожа на ясную луну, сияющую среди черного небосклона осени.

– Ты с ума сошел, Мухаммед! Говори тише! – прошипела Зумрад.

– Разве я говорю громко?

– Конечно.

– Зумрад…

– И не называй меня Зумрад. Здесь я – Яугуя-ага.

– Мне не нравится это имя, придуманное им. Для меня ты – моя Зумрад. Моя тонкая чинара, в ветвях которой заблудилась белоликая луна.

– Прекрати сейчас же! Ты пьян.

– Так же, как ты в прошлый раз.

– Поговорим лучше о сегодняшнем курултае. Муж был великолепен. Я даже влюбилась в него, когда он произносил свою зажигательную речь. Жаль, что он уже так немолод.

– Что я слышу, Зумрад!

– Яугуя-ага! Зови меня Яугуя-ага!

– Ты восхищаешься этим чудовищем! Может быть, ты не знаешь, каким издевательствам он подверг меня на свадьбе своего внука Искендера?

– Знаю, он заставил тебя съесть язык азербайджанца Сулейманбека. – И Зумрад, вместо того чтобы посочувствовать своему любовнику, вдруг рассмеялась.

– Ты находишь это остроумным? Может быть, ты и впрямь влюбилась в своего мужа? – вспыхнул Мухаммед, огорчаясь еще больше.

– Иногда он бывает неподражаемо восхитителен. В его змеином остроумии есть что-то очаровательное.

– Я не верю ушам своим!

– И я не поверила сегодня, когда услышала речь обладателя счастливой звезды. Не могла понять – он ли это вещает. Привыкла к его старческому голосишке, когда он сюсюкает со мной, как с маленькой. А тут… Я услышала глас вечности, карнай судьбы, речь самого махди.

– Глас тьмы, карнай смерти, речь самого Даджжала[105]! Вот что ты услышала! – воскликнул Мухаммед отчаянно.

– Не кричи так, прошу тебя, – сердито стукнула кулачком по мягкому ворсу узакского ковра Зумрад. – И вообще лучше бы тебе не сидеть рядом со мной, а то вон кичик-ханым так и сверлит нас своими черными глазами.

– Как же ты могла слышать речь Тамерлана, если вы, жены, появились уже после всех решений курултая? – спохватился Мухаммед.

– Я тайком расположилась за шатром великого дивана, и противный гаремщик Али Ахмад потом за это отчитал меня. Мерзкий евнух! Евнухи – худшая порода людей.

– Чинара моя! Ты разрываешь мне сердце! Ты что, вправду влюбилась в Тамерлана и разлюбила меня?

– Не то чтобы влюбилась… Он очаровал меня. Так и стоит в ушах его дивный повелительный голос…

– Все понятно! – воскликнул Мухаммед в отчаянии, вскочил и собрался уходить, но услышал за спиной нежный голос своей возлюбленной:

– Люблю!

Он оглянулся. Ее белое лицо улыбалось ему, глаза светились любовью.

– Любишь? Зачем же мучаешь?

– Разве плохо немножко помучить? Ступай же! Тукель опять смотрит. Так и пялится!

– Повтори еще раз, что любишь!

– Люблю, люблю, тополь ты мой стройный! Иди!

– Мы дождемся нашего счастья! – воскликнул Мухаммед и побежал прочь от Яугуя-аги, от своей Зумрад.

Когда он проходил мимо Тукель, она окликнула его. Он оглянулся и вежливо спросил:

– Слушаю вас, кичик-ханым.

– Послушай, Мухаммед, присядь на минутку со мной, я хочу спросить о послах эмира Энрике.

– Что именно вас интересует? – спросил Аль-Кааги, присаживаясь.

– Вопрос деликатный. Дилеольт-ага, Сулейманшах, пожалуйста, не слушайте! Наклонись, Мухаммед, я шепну на ухо.

Он наклонился, и она зашептала ему в ухо влажным шепотом:

– В крайнем ряду орды, возле дороги на Самарканд, шатер с чучелом журавля на вершине – приходи туда, как только стемнеет, а теперь ответь мне громко, достаточно ли послы эмира Энрике уделяют внимания своим наложницам!

– Они услаждают их ежедневно, кичик-ханым, и думаю, скоро можно будет обнаружить, что наложницы послов эмира Энрике беременны, – сказал Мухаммед с взбаламученным чувством.

– Благодарю. Мое любопытство немного удовлетворено, – улыбнулась белоснежным лицом кичик-ханым.

Мухаммед поклонился и отправился к послам короля Энрике, которые сидели вдалеке от трона в правом ряду, за всеми сеидами, улемами, кади и муфтиями. Пока он шел туда, индийских танцовщиц на площади курултая сменили багдадские плясуны с саблями, и барабаны загремели громче и воинственнее. Испанцы пребывали в самых разных настроениях. Пьяный дон Гомес заставлял свою наложницу Гириджу танцевать так же, как понравившиеся ему танцовщицы из Дели. Дон Альфонсо пожаловался, что от ужасного грохота у него разболелась голова. А дон Гонсалес схватил Мухаммеда за рукав чекменя, притянул к себе и лихорадочно заговорил, указывая туда, где сидели Тамерлан и его внуки:

– Смотрите, Мухаммед, смотрите! Ведь теперь я не пьян, я выпил лишь полстакана сильно разбавленного вина, а в основном пил сладкий кумыс и гранатовый сок. Посмотрите, там, за троном сеньора Тамерлана, сидит один из его августейших внуков, а рядом с ним – ведь это Нукнислава? Ведь это она, правда? Отсюда плохо видно, я очень долго присматривался. Или это она, или я точно уже сошел с ума. Если вы скажете, что это не она, то я свихнусь.

– А если я скажу вам, что это бывшая Нукнислава? – спросил Мухаммед.

– То есть как? – выпучил глаза личный писатель короля Энрике. – Вы хотите сказать, что это призрак?

– Нет, не призрак. Эту красивую светловолосую женщину раньше звали Нукниславой. Теперь она зовется по-другому – Юлдуз-ага.

– Ничего не понимаю. Не томите же, жестокий вы человек!

– Мужайтесь, дон Гонсалес, вы были обмануты. Нукниславу не казнили.

– Не казнили? Так почему же ее не вернули мне?

– Потому что она страшно полюбилась Халиль-Султану, обожаемому внуку Тамерлана. Он уговорил деда выкрасть наложницу у вас во время дастархана в Баги-Чинаране. Вы тогда крепко напились и не заметили, как Нукниславу увели от вас. Вот и все. А Тамерлан, жалея ваше самолюбие, велел наврать вам при бегство, поимку и лютую казнь Нукниславы.

Слушая откровение Мухаммеда, дон Гонсалес горестно смотрел туда, где, прижавшись к Халиль-Султану, сидела его златовласая Нукнислава. Внук Тамерлана и красавица славянка развлекались тем, что Халиль-Султан отпивал из своей чаши вино, затем приникал губами к губам Нукниславы и переливал вино из своего рта в ее рот. Ее это страшно веселило, и всякий раз, оторвав губы от уст Халиль-Султана и проглотив вино, она принималась радостно смеяться.

– Смотрите-ка, – промолвил дон Гонсалес, – а ей весело с ним. При мне она была недотрогой, а тут целуется у всех на виду, и ничего!

– Юлдуз-ага очень полюбила Халиль-Султана, – вздохнул Мухаммед, этим вздохом как бы выражая сочувствие писателю. – Царевич такой веселый, неистощимый на разные выдумки человек. А женщины глуповаты, предпочитают умным и образованным мужчинам таких, которые без конца что-нибудь придумывают, тискают и тормошат.

– Какое неблагозвучное имя – Юлдуз-ага, – сказал де Клавихо.

– Халиль-Султан придумал, – пожал плечами Аль-Кааги.

– Что оно означает?

– Сударыня утренняя звезда.

– В переводе красиво, – вздохнул дон Гонсалес, затем посмотрел на кувшин с вином и решительно заявил: – Напьюсь! Давайте, Мухаммед, пить!

И они стали пить вино, да так лихо взялись за это дело, что очень скоро ни тот, ни другой лыка не вязали. Дон Гонсалес лежал головой на коленях у фракийки Диты, целовал ее ладонь, плакал и говорил:

– Нукнислава! Зачем ты бросила меня? У тебя такая сладкая ладонь, а ты целуешься с этим юношей, хоть он и внук сеньора Тамерлана. Он балбес, Нукнислава, балбес! Брось его и вернись ко мне!

А Мухаммед осоловело смотрел на то, как выводят натертого фосфором слона, светящегося в темноте огромным призраком, и думал: «Куда же это мне надобно было бежать, как только стемнеет?..» Он никак не мог вспомнить о свидании, назначенном ему самою кичик-ханым в шатре под чучелом журавля. Выпив очередной кубок сладкого шемаханского, он решительно качнул головой и сказал:

– Вот сейчас пойду, встану перед ним и скажу: «Мы любим друг друга! Хочешь – свари нас обоих в кипятке и сожри! А лучше – отпусти нас на все четыре стороны».

– Мухаммед Аль-Кааги, – обратился к нему подошедший минбаши Джильберге, – вы, кажется, пьяны?

– Ничуть, – мотая головой, отвечал Мухаммед.

– Вы в состоянии следовать за мной?

– Опять следовать? Опять язык есть? Н-не хочу!..

– Вы можете стоять на ногах и ходить?

– П-жал-ста! – И Мухаммед встал и сделал несколько шагов.

– Отлично. Пойдемте.

– Куда?

– Лучше, если вы не будете задавать никаких вопросов.

– Слуш-сь!

Джильберге подхватил Мухаммеда под мышки и поволок за собой. Вскоре Мухаммед увидел, что они идут по тускло освещенным улицам орды. Смутное подозрение закралось в душу пьяного дипломата.

– Нельзя задавать вопросы? – спросил он у Джильберге.

– Между прочим, то, что вы сейчас сказали, это тоже вопрос, – усмехнулся немец.

– Понял, – буркнул Мухаммед и на некоторое время вновь отключился, только ноги его передвигались сами собой. Очнувшись в следующий раз, он увидел луну, молодую и ясную, а на ее фоне силуэт журавля на вершине шатра. Что-то такое припомнилось ему, но что именно… Еще через мгновенье он очутился внутри шатра. Там горел маленький огонек лампадки, почти ничего не освещающий в интерьере.

– Получите! – сказал Джильберге.

– Спасибо, мой дорогой, – прозвучал женский голос, очень и очень знакомый. – Вы покараулите снаружи?

– Покараулю. И не бойтесь, не выдам. Ведь я все-таки рыцарь.

Сразу после этого Мухаммед оказался лежащим на мягком, пропитанном благовониями ложе, и ласковые женские руки принялись гладить его и раздевать. Голова закружилась, губы слились в сладостном поцелуе с губами той, кого он принимал за свою милую Зумрад.

– О моя луноликая чинара! – выдохнул Аль-Кааги, когда поцелуй прервался ненадолго, чтобы уступить место следующему лобзанью.

Глава 36. Когда кончается праздник, всегда тоскливо на душе

Две недели раскинувшаяся в окрестностях Самарканда орда предавалась необузданному веселью. Каких только затей и игр не было напридумано, каких только блюд не отведали гости курултая и каких только вин и водок не откушали!

На третий день после объявления войны Китаю праздновали день рождения биби-ханым Сарай-Мульк. Во время праздника она хвасталась, что уже полностью отремонтировала мечеть, предназначенную для ее усыпальницы, и теперь может не бояться смерти. Потом были пиршества в честь обоих Пир-Мухаммедов, в честь Халиль-Султана, в честь Джеханшаха и других полководцев и внуков.

Наконец празднества стали стихать. Некоторые из тех, кто присутствовал на великом курултае, потихонечку покидали орду еще до окончания торжеств, уезжая в свои области, чтобы скорее начать подготовку к походу. Заветным днем выступления на Китай был назначен первый день лунного месяца раджаба 807 года хиджры[106].

Когда уехали Джеханшах, Шах-Малик и Мухаммед Ику-Тимур, Тамерлан объявил: отныне – не пить вина! Завершением торжеств стала великая тризна по всем умершим и погибшим героям, проходившая уже не в орде, а в Самарканде, в большом доме, пристроенном к мечети Мухаммед-Султана, в которой находилась усыпальница второго сына Джехангира, умершего в позапрошлом году от той же болезни, что и Джехангир. На поминках подавали легкую бузу и много мяса, особенно соленого. Помещение в доме было рассчитано на дастархан для двухсот человек, но столько как раз и оставалось всех гостей курултая, даже меньше. Остальные к тому времени уже разъехались. Тамерлан был в грустном настроении. Ему нездоровилось, его знобило, да к тому же разболелись покалеченные суставы правой руки и правой ноги. От боли он порой начинал скрипеть зубами и был настолько раздражителен, что приказал всыпать сто плетей повару, который, по его мнению, недоварил рис в плове, хотя все признали, что плов получился отменный.

Впрочем, всем присутствующим на заключительном дне торжеств и разделившим со своим хазретом великую печальную тризну Тамерлан велел выдать по мешку с деньгами, довольно немалыми – сумма в каждом мешке варьировалась от тысячи до трех тысяч серебряных таньга[107]. Когда к нему подвели для получения подарков трех послов короля Энрике, он впервые улыбнулся и спросил:

– Ну что, дети мои, забеременели ваши наложницы?

Когда испанцам перевели вопрос, они несколько смутились и, краснея, признались, что свое задание выполнили – афганка Гульяли и фракийка Дита понесли от дона Руи Гонсалеса де Клавихо, персиянка Афсанэ зачала от магистра богословия Альфонсо Паэса де Санта-Мария, и лишь хиндустанка Гириджа до сих пор была порожняя.

– Ну что ж, если их беременность подтвердится, я отпущу вас на родину, – сказал Тамерлан, протягивая каждому из испанцев по мешку, в которых звенело полторы тысячи таньга. Но когда испанцы отправились во дворец Кок-Сарай, где они теперь обитали, Тамерлан вновь сделался печальным, с невеселым видом попрощался он со всеми остальными гостями, наказав каждому отправляться в свои области и как следует готовиться к трудному китайскому походу. Лишь одного Аллахдада он попросил задержаться еще на пару дней, сказав:

– Помнится, перед походом на Рум, когда я приходил в себя после болезни, ты гостил в Самарканде и обыграл меня два раза в шахматы. Хотелось бы взять реванш.

– Воистину достойна удивления несравненная память измерителя вселенной! – воскликнул Аллахдад. – Держа в голове дела столь великого и обширного государства, он помнит, с кем и когда играл в шахматы и проиграл или выиграл!

– Если выиграешь у меня подряд три партии, сделаю тебя главнокомандующим вместо Джеханшаха, – добавил Тамерлан.

На другой день великий эмир почувствовал себя еще хуже. Рука и нога болели так, что время от времени он стонал. Утром он не молился, но потом совершил все положенные намазы – и зухр, и аср, и магрш, и ишу. Он сильно переменился, осунулся, в глазах его сквозила тоска. Играя в шахматы с Аллахдадом, он вдруг ни с того ни с сего сказал:

– Большой грех – пить вино и предаваться необузданному веселью. Хорошо, что мы, мусульмане, враги всякого хаира!

Аллахдад внимательно на него посмотрел, вскинув брови от удивления, но ничего не сказал, а снова увлекся игрой и вскоре поставил хазрету мат слоном.

– Вторую партию сыграем завтра, – сказал Тамерлан. – Надо ограничивать себя и в играх.

Он вспомнил о «Тамерлан-намэ», которая лежала нетронутой, ожидая своего продолжения вот уже больше двух недель. Искендер приготовился писать.

– Таким образом я остался победителем, вернулся в Карши и, довольный успехом, там отдыхал, – стал диктовать Тамерлан, но тут умолк и молчал минут десять. Потом произнес: – Как бы я хотел сейчас вернуться в тот далекий день! Я был еще так молод, радовался, как ребенок, каждому самому ничтожному успеху. Не понимаю, как можно быть просто человеком. Например, писарем, как ты. Или просто хорошим полководцем, как Аллахдад. Нет, если уж жить на белом свете, то лучше всего быть Тамерланом, как я. Что ты так смотришь? Должно, думаешь: «Ну-ну! Чего ж хорошего! Рука и нога не двигаются, стебелек не поднимает головку, жены направо и налево изменяют… Угадал твои мысли?

– Угадали, хазрет, – кивнул Искендер и тотчас страшно испугался своей неосторожной смелости, граничащей с безрассудством. – То есть не вполне. Я действительно подумал, что плохо быть без руки и ноги, но про жен… Почему вы решили, что вам изменяют жены?

– А думаешь, нет? Вряд ли. Да я просто знаю, что изменяют, вот и все. Не дуры же они у меня. Хотя, конечно, могли бы и подождать, пока я подохну. А ведь я скоро подохну, Искендер. Тебе будет жалко меня?

– Вы не умрете, хазрет.

– Никогда?

– Во всяком случае, вы не имеете права умирать, пока не завоевали Китай и земли франков.

– Ты прав. Как всегда, прав. Не хочется больше писать. Воспоминания о молодости навевают на меня тоску. Пусть лучше позовут того араба-арфиста со смешным именем.

– Исра ва-л-Мираджа?[108]

– Да-да, его. Он хорошо играет. Хочу послушать арфу и подремать под ее водянистые звуки.

Наступала осень. Вечер веял прохладой, звезды и ущербная луна сияли чисто и бодро. Жители Самарканда отдыхали после многих дней праздников, торжеств, казней, сумятицы. Они уже начали вовсю мечтать о том дне, первого раджаба, когда измеритель вселенной отправится в свой великий поход на Китай. Тогда совсем хорошо станет в Самарканде – тихо, спокойно, безмятежно…

А измеритель вселенной лежал тем временем в своем синем дворце Кок-Сарае, слушал арфу и тосковал обо всем, что минуло, кануло, схлынуло, сгинуло в его долгой жизни. Араб-арфист вдохновенно импровизировал, быстро подметив, в каком настроении Тамерлан и какую музыку ему надо играть. Он сам уже чувствовал себя так, будто прожил много насыщенных лет, покорил мир, ждет смерти и страдает от боли в руке и ноге.

Когда наступило время ночного намаза, Тамерлан помолился и вновь заставил арфиста играть. Слушал и погружался в сон, надеясь, что назойливое сновидение сегодня не повторится.

Глава 37. Азраил

– Я не боюсь тебя! Тебя нет! Тебя не существует на свете! – смело произносил он, как заклинание, и уже шел по страшной степи, в которой всякий раз встречался с покойной бабкой, сказавшей при последней встрече, что она – бабушка Смерть. Он шел бодрым шагом, обе ноги у него были целы и невредимы, а в правой руке он держал острую сверкающую саблю, полный решимости разрубить надвое надоевшую старушонку, если только она попадется у него на пути. Но на сей раз ее нигде не было. И он торжествовал – она все хотела запугать его и в конце концов испугалась сама! Ему хотелось хохотать от радости и бежать по этой цветущей весенней степи босиком. Он скинул с ног старые, ношеные-переношеные отцовы войлочные пошевни и побежал, но вскоре ступни его почувствовали под собой что-то скользкое и шевелящееся. Он остановился и застыл в ужасе – под ногами у него вместо земли и травы был сплошной ковер из шевелящихся человеческих языков и живых, моргающих человеческих глаз. Оцепенев от ужаса, он напрягся, подпрыгнул и взлетел, полетел по небу, напрягая всю свою могучую волю, чтобы не упасть, но воли уже не хватало, и он стал падать, падать, падать, тысячи глаз и растущих из земли языков становились все ближе и ближе. Вот-вот он плашмя упадет на них…

Он проснулся, пытаясь предотвратить падение, дернулся всем телом в сторону, и мгновенно дикая боль пронзила его правую руку и ногу. Он вскрикнул, приподнялся, опираясь на левую руку, и окончательно пробудился. Хвала Всевышнему, он и на сей раз еще не умер, а проснулся живым в покоях своего самаркандского дворца. Верный мирза Искендер был тут как тут, и четверо слуг виднелись за его спиной, готовые исполнять любые поручения, вплоть до тех, которые некогда отдавал легендарный Старец Горы Хасан ибн ас-Саббах.

– Во имя Аллаха, милостивого и милосердого! Да снизойдут покой и благость на душу моего государя! – произнес мирза Искендер. – Глоток айрана?

– Пожалуй… – прокряхтел Тамерлан, потирая ладонью лицо.

Выпив маленькую пиалу холодного веселого напитка, он почувствовал на душе облегчение, прилег и опять уснул, приказав непременно разбудить его для совершения субха. Слуги тоже улеглись вздремнуть еще часок, а мирза Искендер вновь принялся писать исчезающими чернилами свою обвинительную повесть о злом разбойнике царе Тамерлане. Через час он принялся осторожно будить хазрета, тот проснулся с большим неудовольствием и простонал:

– Мне плохо, Искендер… Я заболел… Я умираю…

«Так я и поверил! – подумал мирза, зная за своим государем привычку “умирать” накануне великих походов. – Кстати! – мелькнуло у него в голове. – А об этом-то я еще не написал!»

Появившемуся вскоре векилю Ибрахиму Тамерлан тоже пожаловался на плохое самочувствие. Тот горестно завздыхал, заохал, но видно было, что этот толстый пройдоха нисколько не верит своему хазрету, а если б Тамерлан и впрямь заболел, жирдяю ни чуточки не было бы его жалко.

Имам дворцовой мечети застал процесс переодевания купола ислама в самом разгаре, а когда муэдзин возгласил свой азан, древо счастья и величия еще только подпоясывалось кушаком. Но намаз Тамерлан все же выстоял, после чего его уложили в постель и послали за лекарями. Лекари долго осматривали больного, совещались и постановили, что его недомогание есть лишь результат длительного переутомления и нужно просто дать телу отдохнуть, не перегружать внутренность обильной пищей и напитками. Между зухром и асром Тамерлан почувствовал себя лучше и даже позвал к себе Аллахдада, чтобы сразиться с ним в шахматы. Вторую партию он играл белыми и страшно удивил и напугал Аллахдада тем, что совершал нелепые ошибки, но еще больше бывалого вояку насторожило, когда Тамерлан принялся вспоминать битву за Дели и сказал:

– А что, если я переброшу ферзя с центра на правый фланг? Помнишь, в битве с султаном Дели ты стоял по центру против Маллухана, а я перебросил тебя с твоей конницей на правый фланг? Это здорово помогло нам тогда выиграть сражение.

– Простите, хазрет, но вы тогда перебросили с центра на правый фланг не меня, а Али-Султана Таваджи, – осторожно поправил больного государя Аллахдад.

– Разве?.. – задумался Тамерлан, почесывая бороду. – Похоже, ты опять выиграл. Причем играя черными. Поздравляю. Третью партию сыграем завтра. Я хвораю, устал. А ты отлично играешь, Аллахдад! Когда мы придем в Китай, мы сыграем с тобой живыми фигурами. Нарядим китайцев в черные и белые одежды, и когда какая-нибудь фигура будет побита, ее станут умерщвлять по-настоящему. Шахматы заслуживают, чтобы в них фигуры гибли всерьез.

– А что будет с теми, которые останутся на доске после окончания партии? – спросил Аллахдад.

– Я пока не придумал, – сказал величайший шахматист вселенной. – Может быть, по обращении в мусульманство мы возьмем их к себе на службу… Но только языки им придется отрезать – я страшно не люблю китайский акцент!

Становясь на послеполуденную молитву, Тамерлан шепнул поддерживающему его Искендеру:

– На сей раз я, кажется, и впрямь разболеваюсь.

После асра он лежал на коврах и некоторое время беседовал с улемом Шемс ад-Дином аль-Асхабом ар-Рассом, славящимся своими обширными познаниями в области преданий о малайках – высших ангелах, наиболее приближенных к Всевышнему Богу.

– Я слышал, что сложилось определенное представление о том, как они должны выглядеть, – говорил Тамерлан слабым, больным голосом. – Это так?

– Да, – отвечал улем, – многочисленные видения праведников составляют целый свод свидетельств о малайках, благодаря чему можно даже представить себе портретное изображение того или иного высшего ангельского существа. Вот, к примеру, ангел, которому назначено быть предвестником кончины мира и наступления Страшного суда. Это существо огромных размеров. Одно только крыло его могло бы полностью накрыть как навесом Самарканд, а крыльев у Исрафила четыре, они кожаные и покрыты серебром и позолотою. Тело у него такое длинное, что если бы он лег на землю, то, упираясь ногами в Бухарские ворота Самарканда, пальцами рук касался бы Самаркандских ворот Бухары. И все тело покрывают зубастые рты, усы и бороды грешников, мучающихся в Джаханнаме. И как только новый грешник попадает в зиндан вечных страданий, так на теле Исрафила появляется новый стонущий рот. Когда же на теле его не останется места для этих ртов, тогда и наступит конец света.

– Ужасно, но разумно, – оценил описание Исрафила Тамерлан. – Любопытно, а как выглядит вдохновитель Мухаммеда?

– Рух Алкудус Джабраил весь соткан из света, и тело его покрывают бесчисленные белоснежные голубиные крылья, – отвечал улем. – Лицо у него как светлое пламя, а руки как солнечные лучи.

– Понятно, а ангел смерти?

– Азраил? Он скорее похож на Исрафила, но только тело его покрывают не рты грешников, которые уже умерли, а глаза и языки живущих на земле людей. И когда рождается новый человек, на теле Азраила появляются новые два глаза и язык. Когда же Азраил производит свою жатву и отнимает у людей души, количество глаз и языков на его теле соответственно сокращается. Азраил огромен. Он гораздо крупнее Исрафила и Джабраила. Количество ног у него такое, что все праведники, имевшие видения, не могли с точностью сосчитать их. Так же и крылья. Их тоже бесчисленное множество. И у Азраила четыре лица. Первое лицо…

Шемс ад-Дин аль-Асхаб ар-Расе продолжал рассказывать об ангеле смерти, описывая в отдельности каждое из четырех его лиц, но Тамерлан уже не слушал его. Холодный пот выступил по всему его телу, и дышать стало трудно.

Значит, все-таки Азраил! Тамерлан когда-то уже слышал все эти сказки о том, как выглядят ближайшие к Аллаху ангелы, и всегда посмеивался, но сейчас жуткое впечатление сегодняшнего утреннего сна воскресло с прежней силой, и болезнь стала наваливаться тяжелым слоновьим брюхом, вселяя в душу великого властелина панику – а что, если он и вправду смертен?

И все же ему не хотелось смиряться. Дослушав улема, он приказал всем собираться на поминки по матери биби-ханым. Их Сарай-Мульк устраивала в доме, пристроенном к мечети, в которой и находилась усыпальница Тамерлановой тещи. Там заодно должно было состояться прощание с Пир-Мухаммедом, уезжавшим в свою Индию, дабы готовиться к предстоящему походу. На поминках великий эмир мельком виделся и с испанскими послами, расспросил их о том, забеременели или еще нет их наложницы. Потом ему показалось, что он уже вчера их об этом спрашивал, а значит… А значит, это все-таки Азраил!..

Пир-Мухаммед был красив и наряден, дивно похож на покойника Джехангира. Тамерлан даже один или два раза оговорился и назвал внука именем сына. Прощаясь с Пир-Мухаммедом, он подарил ему огромный табун коней и караван верблюдов, навьюченных громадными чувалами из ковровой ткани, полными дорогих одежд, украшений, оружия и золотой посуды.

Наконец все кончилось, владыку доставили назад в Кок-Сарай, он из последних сил отстоял на вечернем намазе, после чего лег и погрузился в глубокое забытье.

Глава 38. Искендер о Тамерлане. (Продолжение)

Потерпев поражение от Тамерлана, султан Делийский Махмуд со своими главными воеводами Туган-ханом и Маллу-ханом вернулся в свою столицу, взял жен, детей и имущество и бежал из города в окрестные густые леса, малодушно оставив жителей на разграбление и погибель. Когда царь Самарканда со своим несметным войском вступил в город Дели, самые знаменитые вельможи, праведники и потомки пророка Магомета явились к нему и челом били, да пощадит он всех жителей делийских. И Тамерлан со лживою улыбкой поклялся не отдавать город на расправу и грабеж. Успокоенные сим лицемерным уверением делийцы мирно приветствовали захватчиков, впуская их в свои дворы и жилища. Казалось, что волки, забравшись в кошару, где сидят агнцы, готовы забыть свой кровожадный нрав и щипать из яслей солому и сено. И шесть дней было так. Но хитрый Тамерлан, раздобыв одежд, в каких ходили жители Дели, нарядил в них отряд своих кметей и заставил их напасть на своих же, дабы потом объявить, что делийцы оказались вероломными. Тотчас после этого огромный город подвергся неистовому разграблению и убийству. Отчаяние несчастных жителей бывало таково, что некоторые из них поджигали свои дома и сгорали в них вместе с детьми и женами, того ради, чтобы жены не подверглись поруганию, а дети – унылому рабству. В несколько дней красивый и цветущий град Дели превратился в дымное и смрадное пепелище. Река Джамна, на коей построен Дели, понесла кровавую весть волнами своими в великую реку Ганг, в которую она вливается. Но недолго оставалось Гангу ждать и самого кровопроливца, и его лютые дружины. С легкостью покоряя одну крепость за другой, он прошел по всему султанату Делийскому, везде сея смерть и разрушение, убивая гебров, а вместе с ними и всех остальных. Нигде не могли укрыться несчастные жители, даже и в непроходимых лесах, более густых, чем леса Мазандерана и Сибири, ждала их печальная участь. Не стану описывать все их бедствия, ибо Гайасаддин Али, летописец Тамерлана, подробно поведал миру об этом, лукаво восхищаясь реками крови и горами трупов, но в душе содрогаясь от величия зла, причиненного Тамерланом.

Наконец, достигнув горной стены Гималайской, уносящейся ввысь к самим облакам, Тамерлан пресытился грабежом и убийствами и дал приказ возвращаться в Самарканд, куда и прибыл к весне года от Рождества Христова одна тысяча триста девяносто девятого. Тотчас же по возвращении он построил большую соборную мечеть в память об индийском походе своем. А сколько привез он рабов и рабынь, сколько адамантов сверкающих и иных драгоценных каменьев, сколько серебра и золота, коней и слонов и разного скарба, тому несть числа. И все сие было добычею самого разнузданного разбоя и грабежа, прикрываемого лживыми словесами о войне с неверными.

Но, радуясь победам над чужими, Тамерлан вынужден был огорчиться, ибо родной сын его Мираншах, все больше впадая в безумие, измыслил, будто он способен притязать на владения отца своего. И потому лишь, что все свое имущество он, будучи правителем Хорасанским, пустил по ветру, словно солому, в беспрестанном пьянстве и разгуле. К тому времени погиб другой сын Тамерлана, Омаршейх, и не оставалось у него опоры в сыновьях, ибо и четвертый сын, Шахрук, видя смертолюбивый и человекозлобивый нрав отца, стал от него отдаляться, душою стремясь к Богу.

Прожив год в Самарканде, Тамерлан с войском отправился в Герат, где, владея Хорасаном, царствовал его сын Мираншах. Тот не оказал никакого сопротивления и был низложен. Многих вельмож двора Мираншахова предал Тамерлан казни, одних вешая, других лишая головы. Та же участь готовилась и Мираншаху. Он покорно ожидал ее, но в последний миг был пощажен, избит палками и отправлен в ссылку в отдаленные земли, прилежащие к владениям Тамерлана. Шахрук получил вместо него Хорасан в свою вотчину и стал править в Герате гораздо умнее и расчетливее своего сумасшедшего братца.

Но Аллах продолжал наказывать Тамерлана в его же собственной семье. Находясь в Хорасане, он оставил Самарканд в попечение Мухаммед-Султану, сыну Джехангира, а Фергану – другому внуку, Искендеру, сыну Омаршейха. Покуда дед отсутствовал, внуки затеяли усобицу. Вражда чуть не переросла в войну, но дед вовремя возвратился, рассудил задирщиков, наказав обоих по заслугам и строго, хотя и весьма любил Мухаммед-Султана.

Старость начала приближаться к покорителю мира, но, чувствуя дряхлость, он спешил забыть о числе прожитых им лет и стремился к новым завоеваниям. Проведя в своей столице год после разорения Индии, он стал готовить великий поход в закатные страны, противу султана Баязета, который уже настолько утвердился в Малой Азии и Греции, что вот-вот намеревался взять Царь-град Константинов. По силам он был равен Тамерлану, и, прежде чем идти на него, Тамерлан хотел отменно подготовиться и проверить, кто искренний его слуга и союзник, а кто мнимый. Для того изобрел он способ, в истории не новый, но достаточно испытанный и надежный. Он усоп. Сиречь прикинулся усопшим. Якобы внезапная болезнь унесла его душу из тела. Тотчас раскрылись намерения многих чиновников и властителей при дворе, желавших смерти своего государя, дабы еще больше укрепить свою власть. Волчата, внуки Тамерлановы, тотчас принялись кусать друг друга, деля меж собой добычу – огромное царство. Оба Пир-Мухаммеда показали себя алчными хищниками, готовыми забыть родство ради наживы. Внезапно прокатился слух о чудесном воскрешении усопшего, и чувствующие себя виновными затаились, а надеющиеся на прощение поспешили в самаркандский дворец владыки, дабы покаянно встать пред ним на колени. Тамерлан сурово наказывал тех, кто не утерпел поскорее воспользоваться его смертью. Плахи и виселицы во множестве были установлены в Самарканде. Первые оросились кровью обезглавленных, вторые украсились гроздьями висельников. Старший сын Омаршейха, внук Пир-Мухаммед, утратил свое владение в Фарсийской земле. Другой Пир-Мухаммед лишился своей изрядной доли в отцовом, Джехангировом, наследстве. Его же брату, Мухаммед-Султану, был обещан трон Гулагу-хана.

Теперь, отсеяв плевелы, наградив верных и казнив лицемерных, Тамерлан объявил о начале великого похода против турка Баязета и назначил срок этому походу семь лет. Сие важное обстоятельство свидетельствует о той мере уважения, которое Тамерлан испытывал к военной и государственной мощи своего соперника. Время показало, что и трех лет явилось достаточно, дабы сокрушить мышцу пятидесятилетнего потомка великого Османа. Началось с оскорбительной переписки, которую оба державных владыки затеяли меж собою. Аз, писарь при Тамерлане, именем Искендер, а бывший некогда Александр и из земли Рязанской насильно вывезенный да обращенный в поганую веру Магомета, был призван к написанию двух писем, обращенных от Тамерлана к Баязету, и бранный слог царя Самаркандского зело запомнил. По обычаю своему Тамерлан хотел выглядеть защитником слабых и попечителем притесненных. Он писал турку, что со всех концов Османского царства приходят жалобы на бедственное житие и он, Тамерлан, сего не потерпит. К слову сказать, защищал он также и цареградского кесаря, и венгерского короля, кои оба поклонялись Спасителю Христу, а не Магомету, как Тамерлан и турок Баязет. Но дела мало – выискивая повод для войны с турком, лукавый царь Самаркандский готов был самого Сатану, врага рода человеческого, взять под свою опеку.

Ширваншах, владыка Шемаханский, будучи подданным Тамерлана, призвал государя своего спасти его от притеснений со стороны османов. Осенью, в канун тысяча четырехсотого года от Рождества Спасителя, великая рать самаркандского царя выступила в поход, пересекла Хорасан и Мазандеран, переправилась через реку Аракс и в горах, именуемых Карабахскими, встала щитом между Ширваншахом и отрядами Баязета. Трупный запах уже мерещился…

Глава 39. Трупный запах

«…уже мерещился ноздрям Тамерлана, наполняя черную душу мечтою о грядущих несметных убийствах».

Мирза Искендер прервался, задумавшись о природе только что написанной им и еще не успевшей раствориться фразы.

Он хорошо помнил эти события пятилетней давности. Прохладный воздух Карабахских гор, мирные селения, притихшие, приникшие под тяжестью надвигающейся войны, набрякшей, как гигантский волдырь, готовый вот-вот лопнуть и расплескаться. Запахи осени, смешиваясь с дымами бесчисленных костров, создавали особый волнующий аромат. Описание, а следовательно, и воспоминание мирзы Искендера еще не доползло до резни грузин и армян, но трупный мрак уже наполнил его ноздри, воскрешая в памяти ужасающие картины, ради лицезрения которых его, Искендера – Александра, вывезли некогда из милой и уютной Рязаньки, навсегда оторвав от родной сторонушки и заставив в качестве личного писаря скитаться вместе с великим завоевателем по местам его завоеваний.

Искендер глубоко вздохнул. Чернила уже высохли, растворившись, и фраза про смрад, мнящийся ненасытным до такого рода запахов ноздрям смертоносца, исчезла во временном небытие. Искендер взял другой калям, обмакнул его в обычные чернила и поставил точку там, где ему надо будет продолжать свою повесть в следующий раз. Он сделал это потому, что осознал – трупный запах не плод сильного воспоминания. Он и впрямь стоит в комнате – здесь, в опочивальне Тамерлана, в его Синем дворце, и исходит смрад сей оттуда, из полутемного угла, где на высоком ложе из мягких дамасских и прусских ковров спал сам смертоносец Тамерлан.

Искендер посмотрел на нукеров. Один спал у окна, другой сидел у двери в такой ловкой позе, что не сразу поймешь, спит он или бодрствует, но мирза-то знал – спит. Он сложил все свои письменные предметы в ларец, аккуратно закрыл его и медленно стал приближаться к постели Тамерлана. Наконец встал совсем близко.

Лицо больного властелина, и так-то во сне всегда особенно неприятное, теперь было просто отвратительным – опухшее, сырое, с загноившимися в уголках глазами, большеротое, темное, как у демона. Нет, вопреки ожиданиям писаря, он еще не умер, еще был жив и дышал, но трупный запах действительно исходил от него, едкий и тошнотворный. Это могло послужить основанием для весьма неожиданного заключения – Тамерлан на сей раз не притворяется больным, он на самом деле болен, а быть может, и вовсе находится при смерти, коль уж начал заживо смердеть.

Тут Искендер испуганно вздрогнул, увидев, что глаза хазрета уже открыты и внимательно смотрят на него.

– Во имя Аллаха, всемилостивого и милосердого! – пробормотал мирза. – Скоро уже утро, хазрет. Вот-вот заявится векиль.

– Чем это так мерзко воняет, Искендер? – спросил Тамерлан. – Ты чувствуешь? Несет так, будто где-то рядом гора трупов.

– Ннн… не знаю, хазрет. Может быть, вам опять приснился скверный сон?

– Что верно, то верно, – тяжело вздохнул Тамерлан. – Снова языки и глаза… Я топтал их ногами, они лопались… Брызги летели во все стороны.

– Я угадал. Значит, запах этот – остаток вашего сна. Он может еще долго преследовать вас.

– Я метался во сне? Стонал?

– На удивление тихо спали. И проснулись так неслышно.

– Даже к ангелу смерти привыкаешь.

– Опять эти мысли про Азраила!..

– Это он мне снится, Искендер, он!

– Лучше бы вы не думали о нем!

– А как не думать? Если вот даже запах… Послушай, а может, это крыса? У нас во дворце давно травили крыс?

– Еще в первых числах зулхиджа[109].

– Как раз!

– Почему как раз?

– Крыс вообще не надо травить. Неужто я не говорил об этом толстопузому Ибрахиму?

– Возможно, запамятовали?

– Я никогда не забываю про такие вещи. У меня давний уговор с крысами. Надо поднести им угощенье, оставить его на ночь и сказать: «Уважаемый и достопочтенный крысиный хазрет Сургылт-хан! Отведай моей щедрости, а после уведи подданных своих из моих владений». Так нужно повторить в течение одиннадцати дней, ибо число одиннадцать священно у крыс. И после того Сургылт-хан навсегда уведет своих крыс из дома, где его так приветили честь по чести. Если же крыс морить ядом, ничего путного из этого не получится. Умирая, они мстят своим погубителям – залезают в самые дальние щели, там подыхают и начинают вонять. А чтобы извлечь их оттуда, нужно весь дом разбирать. Вот погоди, только явись проклятый Ибрахим, я устрою ему. Да его повесить мало! Отравить его, как ту крысу. Ведь подумать – какой запах!

Но когда через несколько минут заявился векиль Ибрахим, Тамерлан почувствовал новый упадок сил и еле-еле поворчал на векиля, к тому же тот начал уверять, что крыс травили не в зулхидже, а в рамазане[110]. С превеликим трудом больного умыли и переодели. Пришедший имам позволил Тамерлану лежать во время намаза, но тот отказался и все же выстоял весь субх. После молитвы его уложили в чистую и свежую постель, и совет лекарей пришел его осматривать. Первым делом было обнаружено сильное кровоизлияние в правом глазу, и врач Сабир Лари Каддах тотчас сказал, что хорошо бы больному выпить анисовой водки с шафраном, но только в том случае, если его больше ничего не беспокоит. Однако дальнейшее обследование обнаружило множество других симптомов, свидетельствующих об обширном заболевании всего организма. Когда дошло до обсуждения методов лечения, взгляды лучших самаркандских врачей сильно разделились. Одни, как например, Фазлалла Тебризи, полагали, что все дело в сильном разжижении астрального тела хазрета и необходимо срочно использовать различные препараты на основе растения, которое у арабов называется йабрунан, у евреев – дудаим, у румийцев – гиппофальмос, а у армян – мандрагора. Другие категорически отрицали такой метод лечения. Лекарь из Венеции Ицхак бен Ехезкель Адмон утверждал, что ввиду угрозы кровоизлияния в головной мозг необходимо немедленно сделать кровопускание. С ним соглашались многие, в том числе Шамсуддин Мунши и немец Альбрехт фон Альтена, который также советовал, не ограничиваясь кровопусканиями, применять декокты из кардобенедикта, лопушника, пастушьей сумки, спорыша, тысячелистника и прочих кровоочистительных растений. Лекари Кырылдак Яныры и Чимит Сегбе предлагали заменить большинство упомянутых трав экстрактом женьшеня. Индиец Рамдас Нарнаул отстаивал пользу отваров из особых трав, растущих только в Индии. Были и вовсе неожиданные предложения. Мухаммед Аль-Джауфи настаивал на ваннах из меда с добавлением капустного отвара, а Сафар Ахмед Кишрани с пеной у рта доказывал, что заболевание у Тамерлана особенного свойства и скорее связано действительно с разжижением души вследствие длительного употребления алкоголя, а посему лучшим средством был бы тайамум[111], совершенный священным песком из окрестностей горы Хира[112]. Этим песком совершал тайамум сам Мухаммед-пророк, и недавно целую бочку привезли из Мекки в Самарканд.

Решено было для начала сделать кровопускание и уговорить больного выпить в течение дня кувшин морковного сока. После того как кровь ему была отворена, Тамерлан почувствовал себя лучше и совершил полуденный намаз, но потом снова улегся в постель, его прошибла новая волна потовыделения, и, подозвав к себе слабым голосом мирзу Искендера, он сказал ему:

– Это не крыса, Искендер. Это от меня уже пахнет трупом. Я скоро умру, Искендер, так что поспешим продолжить наши записи. Докуда мы продвинулись вчера?

Искендер быстро приготовился для письма и ответил:

– На том, как ваше могольское знамя привело в неописуемый страх воинов Малик-багатура, хазрет. Вот последние слова: «Я одержал полную победу и переместился в сторону Рабат-Малика. Там меня торжественно встречал эмир Кейхосроу-Джиляны, поздравляя с успехом».

– Разве мы на этом остановились, а не на том, как я наконец помирился с Хуссейном?

– Должно быть, вы только собирались начать рассказ об этом, но пришел багатур Аллахдад играть с вами в шахматы.

– И мы играли вчера с ним?

– Нет, вчера вы только должны были сыграть третью партию, но, не чувствуя в себе сил, отказались.

– Я уже теряю ощущение времени и не помню, что было вчера, что позавчера, а что сорок лет тому назад. Пора нам мириться с Хуссейном. Пиши, Искендер: «Мы расположились на отдых и собирались по достоинству отметить наши победы над эмиром Хуссейном, как вдруг приходит весть – эмир Хуссейн осознал всю свою неправоту и страстно мечтает о том, как бы нам с ним помириться. Я с радостью устремился к нему навстречу и ожидал его в местности Барсын. Как сейчас помню, снегу навалило тогда непомерно много, стояли сильные морозы, но мысль о том, что мы сейчас помиримся с Хуссейном, грела меня лучше огня и вина. Вдруг приходит новая весть – эмир Хуссейн возвратился и уже не хочет мириться. Ну, тогда и я отправился в Ташкент, и там провел эту зиму».

«Снова здорово! – подумал Искендер. – Будет ли конец его душещипательным воспоминаниям о том, как они все мирились и мирились с Хуссейном, все никак на могли помириться, покуда Тамерлан не укокошил беднягу!»

Больной слабым голосом продолжал диктовать бесконечную историю своих ссор и примирений с эмиром Хуссейном. Снова, на сей раз узнав о помощи Тамерлану со стороны хана Джете, Хуссейн клялся на Коране, умоляя своего соперника: «Забудем вражду!» И великодушный Тамерлан соглашался и тоже присягал на Коране. А между тем трупный запах все сильнее наполнял комнату, и Искендера уже тошнило от этой вони. Ненадолго заглянула кичик-ханым, ласково побеседовала с супругом и как бы невзначай спросила:

– А надолго уехал посланный вами с китайцем Джильберге?

– Он проводит китайского посла до границ Могулистана и вернется. А что? – поинтересовался Тамерлан.

– Как жаль! Я думала, он доедет до самого Китая и привезет мне оттуда одну вещицу, о которой я его просила.

– Мы сами скоро отправимся в Китай, возлюбленная моя Тукель, – тихо пробормотал великий завоеватель, – и тогда ты получишь сколько угодно китайских вещей и вещиц.

– Скорее бы! – надула свои кокетливые губки кичик-ханым. – А вы, кажется, нездоровы, супруг и государь мой?

– Легкое недомогание, о звезда, подобная Айук! – тихо улыбнулся Тамерлан, трогая Тукель за руку.

– От вас пахнет болезнью. Вам бы следовало принять ванну из розового масла. Я пришлю вам, хорошо?

– Благодарю тебя, о Кааба души моей! – продолжал улыбаться, гладить руку Тукель и испускать трупный запах великий из великих.

Уходя от Тамерлана, кичик-ханым тихонько шепнула Искендеру:

– В чем дело? Почему такая вонь?

– Он, кажется, на сей раз и впрямь умирает, – печально ответил мирза и добавил: – И очень скоро. Не сегодня-завтра.

– Какой ужас! – фыркнула Тукель и сверкнула глазками, готовая соблазнить даже этого малособлазнительного уруса, лишь бы только поскорее умер дурно пахнущий супруг. Но, выйдя из комнаты, она подумала, что вовсе и не желает Тамерлану смерти. Ведь разве плохо ей живется при нем живом?

Не успел Тамерлан продолжить диктовку, как заявился Аллахдад с вопросом, не желает ли султан Джамшид сыграть наконец третью, отложенную, партию в шахматы. Ему не терпелось завоевать звание главнокомандующего всеми кушунами вместо Джеханшаха, но этим мечтам не суждено было сбыться.

– Вот что, дорогой Аллахдад, – сказал главнокомандующий над всеми главнокомандующими и султан всех султанов, – ты, бесспорно, один из лучших моих полководцев и отменный шахматист. Но я сейчас не в форме, а Джеханшах все же лучший стратег, чем ты. А потому оставайся тем, кто ты есть сейчас. Поезжай к своим и готовься к походу. Первое раджаба уже не за горами. Вот тебе моя рука.

И Аллахдад, сжав зубы от обиды, склонился к левой руке повелителя, чтобы поцеловать ее на прощанье. Когда он ушел, наступило время асра. Вместе с имамом появились трое из совета лекарей. Осмотрев больного, они разрешили ему совершить послеполуденный намаз, а когда аср закончился, сделали еще одно кровопускание, от которого Тамерлану вскоре сделалось хуже. Тут рабы принесли в его комнату большой серебряный чан, наполненный розовым маслом, присланный Тукель. Лекарь Шамсуддин, оставленный для того, чтобы следить за состоянием больного, воспротивился принятию такой ванны, но Тамерлан был непреклонен.

– Мне надоело вонять так, будто я гора отрубленных голов, – заявил он. – Любезные мои жены приходят навестить меня. Хорошо ли, что я испускаю зловоние?

Разместившись в чане с разогретым розовым маслом, нестерпимо благоухающим, Тамерлан решил продолжить диктовку мирзе Искендеру.

– Так, – сказал он, – мне уже лучше. Мы можем писать дальше нашу «Тамерлан-намэ». Итак, после торжественного примирения с эмиром Хуссейном мы оба сели на коней и разъехались в разные стороны. Он отправился в Сали-Сарай, а я – в Кеш, где решил хорошенечко отдохнуть. Из Кеша я написал письмо своему старшему сыну, Мухаммед-Джехангиру, требуя, чтобы он явился ко мне со своими воинами и во всеоружии.

– Выпейте хотя бы еще чашу морковного сока, – попросил Тамерлана лекарь Шамсуддин.

– Замучили вы меня с этим соком, – прокряхтел больной, все же принимая из рук врача полную пиалу оранжево-красной жидкости. – Я столько вина и бузы за всю свою жизнь не выпил, сколько за один лишь сегодняшний день этой морковной сукровицы.

Не допив до конца чашу, он продолжал диктовать:

– В это время я получил письмо от эмира Хуссейна. Он сообщал, что эмиры Бадахшана возмутились против него и что он отправился их усмирять. Я ответил эмиру Хуссейну, что желаю ему не свернуть себе шею. Нет, Искендер, напиши лучше: «Желаю ему счастливого пути». Когда я расположился на отдых вокруг Кеша, то почувствовал себя так же хорошо, как сейчас. Тут ко мне пришла весть, что Малик-Хуссейн, правитель Герата, грабит жителей во владениях эмира Хуссейна. Я тигром метнулся туда с воинами, переправился через реку Тер… мэ… мы… мы-ы-ы-ы…

– Что с вами, хазрет? – всполошился лекарь.

– Вам плохо? – спросил писарь.

– Мне хо-охо, – мычал в ответ Тамерлан. – Ихкендег, пихи дайхе. Пихи, говогю! Переправился… Вот видите, все в порядке. Переправился через реку Термез, отнял у Малик-Хуссейна все награбленное им добро и возвратил его людям, подвала-вала-вала… подвластным эмиру Хуссейну. Сам же я, чтобы помочь эмиру Хухейну, отправилха к хтоликхе… к столице Бадахххха… Бадахшана… и эээээ… ыыыыы… ммммм…

Тамерлан забил левой рукой, разбрызгивая повсюду шибко пахучее розовое масло, сквозь аромат которого, как почудилось Искендеру, все равно пробивался мертвецкий дух. Шамсуддин громко приказал слугам как можно скорее вытаскивать хазрета из серебряного чана, служившего ванной, и насухо обтирать его. Слугам пришлось повозиться. Тело Тамерлана, скользкое от розового масла, было непослушным, к тому же сам властелин, как бык, ужаленный дюжим слепнем, брыкался и мычал что есть мочи. Лишь с огромными усилиями его удалось вытереть, обрядить в два халата – полотняный и парчовый, и уложить в постель. Он продолжал дико мычать, хватая себя левой рукой то за рот, то за горло. Сбежавшиеся лекари долго не могли с точностью поставить диагноз и наконец поставили самый простой – потеря речи.

Глава 40. Послы короля Энрике тоже чувствуют, что пахнет плохо

В это воскресенье, 2 ноября 1404 года, глава испанского посольства, магистр богословия дон Альфонсо Паэса де Санта-Мария, сидя в одной из комнат Синего дворца, потихонечку предавался пьянству в компании с личным гвардейцем короля Энрике, доном Гомесом де Саласаром. Наложницы, Гириджа и Афсанэ, были при них, равно как и наложницы придворного кастильского писателя дона Руи Гонсалеса де Клавихо, который тем временем сидел в соседней комнате и описывал подробности праздника, устроенного две недели тому назад старшей женой сеньора Тамерлана, биби-ханым Сарай-Мульк. Писание отвлекало его от ноющей печени, и он увлеченно выводил строку за строкой: «А сей шатер снаружи и изнутри был украшен весьма красивою вышивкой. В нем две двери, одна за другой; первая дверь – из тонких красных прутиков, переплетенных меж собою и покрытых снаружи легкой шелковой тканью розового цвета. Сия дверь была сделана так, чтобы и в закрытом виде сквозь нее мог протекать воздух и чтобы те, кто находился внутри, могли наблюдать за происходящим снаружи, сами же оставаясь невидимыми. А перед этою дверью была другая, такая высокая, что в нее мог бы въехать всадник на коне, отделанная позолоченным узорным серебром с эмалью и инкрустациями из лазури и золота тонкой работы. Отделка была столь искусная, что подобную трудно встретить и в той земле, и в христианских странах. На одной двери был изображен святой Петр, а на другой – святой Павел, держащий в руках покрытые золотом книги. Обе сии двери, как сказывают, Тамерлан нашел в Бруссе[113], когда разграбил турецкую казну.

Перед описанными дверями, посреди шатра, стоял ковчежец, похожий на маленький шкаф, в нем хранились серебро и посуда. Сделан он был из золота и разными способами богато отделан эмалью. Высотою он по грудь человеку, сверху гладкий, а по краям с мелкими зубчиками, покрытыми зеленою и голубою эмалью; шкафчик украшен каменьями и крупным жемчугом, в середине одной из стенок в окружении жемчугов и каменьев вставлен алмаз величиною с небольшой орех и округлый по форме, но не очень ясный. В шкафу – маленькая дверца, внутри – чашки, а поверху – шесть золотых кувшинов, украшенных жемчугом и каменьями.

Внизу, подле шкафа, стоял маленький столик, высотой в две пяди[114], также отделанный множеством каменьев и отборнейшим жемчугом. Вместо столешницы у него служил изумруд, очень яркий и хорошего цвета, гладкий, как доска, длиною около четырех пядей, а шириною в полторы пяди.

Перед этим столиком, похожим на блюдо, стояло дерево из золота, наподобие дуба. Ствол его в человеческую ногу толщиной, со множеством ветвей, раскинувшихся во все стороны, на ветвях листья как у дуба. И возвышалось оно в человеческий рост над блюдом, стоящим рядом. А плоды его были из светло-розовых и красных рубинов, изумрудов, бирюзы, сапфиров, крупного отборного жемчуга, удивительно яркого и круглого, и все сии драгоценности повсюду украшали дивное древо, а на одной ветке сидело много маленьких разноцветных золотых птичек, отделанных эмалью, некоторые с распущенными крыльями, иные словно собирались слететь вниз, третьи как бы клевали плоды с дерева и в клювах держали рубины, бирюзу, прочие каменья и жемчуг…»

В этот миг стук в дверь прервал работу писателя.

– Прошу вас, войдите! – отозвался де Клавихо.

– Добрый вечер, дон Руи Гонсалес, – сказал на своем смешном испанском входящий в комнату Мухаммед Аль-Кааги. Пожив здесь, среди своих, он стал говорить с куда большим чагатайским акцентом, чем раньше. – Я не помешал вам?

– Это не страшно. Присаживайтесь.

– Некогда, дон Гонсалес. Прошу вас срочно собираться. Может быть, сегодня же вы и ваши соотечественники отправитесь в далекий путь на свою родину, а я желал бы поехать с вами.

– А что случилось?

– Пятнадцать минут назад я виделся с личным секретарем сеньора Тамерлана, – отвечал Мухаммед с самым взволнованным видом. – Незадолго до нашей встречи у самаркандского государя отнялась речь. По-видимому, китайский поход не состоится. Великий Тамерлан при смерти. Ваши друзья не вполне понимают важность момента. Они, кажется, пьяны. Ступайте и растолкуйте им. Нельзя терять ни минуты. Если сеньор умрет, вас могут еще очень и очень долго не выпустить из Самарканда, дабы вы не растрезвонили о кончине великого хозяина Востока.

– Я все понял, Мухаммед, – сказал де Клавихо. – Организуйте наших слуг, а я сейчас заставлю дона Гомеса и дона Альфонсо очухаться. Эти пьянки полностью выбили их из нормальной колеи.

Через полчаса, наряженные в лучшие чекмени из подаренных Тамерланом, послы короля Энрике явились на царскую половину дворца Кок-Сарай, дабы предстать перед умирающим государем и еще раз просить его, чтоб отпустил домой. Дону Гонсалесу с трудом удалось заставить своих соотечественников оторваться от столь важного занятия, как питие вина и пение кастильских застольных песен, привести их в более или менее опрятный вид и потащить за собой на аудиенцию. Мухаммед Аль-Кааги шел впереди испанцев, расчищая путь сквозь снующую толпу каких-то слуг, нукеров, лекарей и секретарей, заполнивших огромную залу, из которой вели коридоры в покои государя. Но у дверей в эти коридоры стояла стража, которою распоряжались какие-то воинственного вида юноши. Увидев их, Мухаммед опешил – мало того, что они были пьяны и едва ли не так же, как дон Альфонсо, мало того, что среди них был восемнадцатилетний сын Мираншаха, опозоренный на курултае Султан-Мухаммед, но гораздо более удивительно было увидеть здесь совсем неожиданную личность – Султан-Хуссейна. Того самого Тамерланова внука, который совершил предательство во время осады Дамаска, был схвачен, бит палками, затем снова бежал и вот уж три года наводнял империю деда слухами о своем грядущем величии и походе на Самарканд.

Султан-Хуссейн тоже был пьяноват, но не так сильно, как Султан-Мухаммед. Встав на пути Мухаммеда Аль-Кааги и кастильских послов, он упер руки в боки и грозно вопросил:

– Кто такие?

– Послы эмира Кастилии, короля Энрике Второго, – отвечал Мухаммед.

– Какие еще послы? – нагло нахмурился Султан-Хуссейн.

– Они требуют немедленной аудиенции у его величества Тамерлана. Прошу не задерживать! – Мухаммед нарочно вел себя так, будто не узнает Султан-Хуссейна и не знает, с кем разговаривает.

– А ты кто такой? – спросил нерадивый внук еще наглее.

– Я – Мухаммед Аль-Кааги, особо доверенное лицо великого Султан-Джамшида Тамерлана, и еще раз прошу вас не задерживать меня.

– Это с какой же стати?

– Вот моя пайцза!

– Да чихать мне на пайцзу! Никаких таких послов Султан-Джамшид Тамерлан не звал к себе. Ступайте прочь!

От такой наглости у Мухаммеда перехватило дух.

– В таком случае осмелюсь спросить вас, принц Султан-Хуссейн: по какому праву вы здесь распоряжаетесь? Насколько мне известно, получив под Дамаском порцию палок за предательство, вы три года находились вдалеке от государственных забот своего деда. Или его внезапная болезнь так возвысила вас?

– Что-о-о?! Эй, а ну-ка, взять этого дерзкого!

Мухаммед поспешно выхватил из ножен свою кривую саблю и изготовился к бою. Видя это, дон Гомес де Саласар с величайшей охотою обнажил свой кастильский клинок и встал бок о бок с Мухаммедом. Дон Руи Гонсалес, правда не столь охотно, но все же последовал примеру дона Гомеса, а магистр богословия призвал на помощь Пресвятую Богородицу. Запах розового масла, царящий здесь, в преддверии покоев сеньора Тамерлана, воскресил в его памяти один монастырек неподалеку от Толедо, печальное кладбище, где похоронены его мать и сестрица, и дон Альфонсо с грустью подумал: «Неужто это конец?» Впрочем, эта мысль частенько выскакивала в его мозгу в подобных ситуациях, а драка уже началась, и дон Альфонсо с ужасом взирал на то, как несколько нукеров довольно лениво теснят Мухаммеда, дона Гомеса и дона Гонсалеса. Заваруха и дальше бы развивалась не столь оживленно, если бы дон Гомес не проткнул плечо одному из нукеров. Тут уж рукопашная завязалась нешуточная. Мухаммед получил укол острием сабли в шею, дон Гомес ранил еще одного нукера, а дон Гонсалес неожиданно для всех выбил саблю из рук самого Султан-Хуссейна, повалил его на пол и в азарте чуть было не зарубил своим тонким и длинным мечом, если бы не подоспевшая подмога. Воюющую горстку европейцев смяли, обезоружили, крепко схватили. На месте боя появился еще один отпрыск Мираншаха, Сулейманшах. Быстро разузнав, в чем дело, он отдал приказ – испанцев препроводить в их апартаменты и запереть до дальнейших указаний, а Мухаммеда Аль-Кааги за то, что он явился зачинщиком драки, подвергнуть наказанию, всыпав ему полсотни палочных ударов. Султан-Хуссейн ликовал:

– Мои палки уже позабылись, а вот твои ждут тебя, о носитель пайцзы Мухаммед… как тебя там? А с тобой, франкская морда, я еще посчитаюсь! – крикнул он уводимому прочь дону Гонсалесу, который, разумеется, не мог понять смысла обращенной к нему угрозы, ибо не знал чагатайского языка. Когда его, обезоруженного, измятого, растрепанного и взбудораженного, втолкнули в комнату и щелкнули за его спиной замком, он в бешенстве походил туда-сюда, вытер с губы сочащуюся кровь, подсел к столу, прочитал последнюю написанную им фразу: «…и в клювах держали рубины, бирюзу, прочие каменья и жемчуг…», фыркнул и пробормотал:

– Н-да… Птички!.. Дочирикались!..

Глава 41. Джильберге приезжает и уезжает

В тот день, когда Тамерлан потерял дар речи, немецкий рыцарь Иоханн Шильтбергер, известный среди чагатаев как минбаши Джильберге, заканчивал проверку своего ходжентского гарнизона, который хоть сейчас готов был выделить тысячу прекрасно обученных воинов для долгожданного похода на Китай. Сопроводив китайского посла до самого Иссык-Куля, немец вдоволь налюбовался сказочными красотами этого озера, помог одному местному богатому баю избавиться от назойливой шайки разбойников, грабивших его владения, получил от бая мешок таньга и возвратился в Мавераннахр со своими слугами и оруженосцами. Ему хотелось подольше побыть в Ходженте, как следует подготовиться к назначенному на первое раджаба походу, а попутно забыть про Тукель и ее измену с этим красавчиком Мухаммедом, который хорош в обхождении и, должно быть, не совсем плох на своей дипломатической службе, но как можно было променять его на мужественного, семижильного минбаши… Это не укладывалось в голове у Шильтбергера, жгло ему душу, в памяти мерещился силуэт журавлиного чучела на фоне лунного неба, и хотелось уже поскорее вернуться в Самарканд, узнать, как там, что там. Быть может, Тукель осознала свою ошибку и ждет не дождется его возвращения?

Он уехал из Самарканда на другой день после великого курултая, и с тех пор минуло два воскресенья. Подошло третье. Иоханн давно уже сбился с календарного счету и не мог точно сказать, какое сегодня число – второе ноября или двадцатое октября. В тонкостях местного лунного календаря ему лень было разбираться, и он вел свой отсчет дням – сколько прошло воскресений с того или иного события. Благо, они хотя бы семидневную неделю тут соблюдали, басурмане проклятые, и то спасибо! Итак, вычислив, что он не был в Самарканде уже почти три недели, Шильтбергер в понедельник начал собираться в дорогу, а во вторник покинул Ходжент. Он ехал и недоумевал, как это так, его, прожженного бабника, которого ни одна красотка не могла охмурить, вдруг поймала на крючок эта монголка, состоящая в гареме у старого чагатая! Но прекрасные плечи, искристые глаза и манящие губы так и плавали во взоре рыцаря, заслоняя собой мавераннахрские пейзажи. В душе у него было неспокойно, но чем дальше он отъезжал от Ходжента, тем скорее ему хотелось в Самарканд.

От Ходжента до Самарканда было примерно около сорока трех фарасангов – расстояние, которое можно преодолеть при сильном желании за пару суток, при доброй езде за три дня, но минбаши Джильберге добирался почти целую неделю. Сначала он довольно бойко двигался по левому берегу Сайхуна и ужасно обрадовался, когда дорога свернула влево, оставляя одну из двух главных рек Мавераннахра позади. К вечеру он и его спутники добрались до караван-сарая, расположенного почти посредине пути от Ходжента до Самарканда, и здесь, разговорившись с купцами, двигающимися второй день из столицы в Ташкент, он узнал потрясающую новость. Оказывается, не далее как в воскресенье Тамерлан, который и до того чувствовал себя плохо, окончательно слег и даже утратил речь. Кто-то из лечащих его врачей проговорился, что дни измерителя вселенной сочтены. В тот же день во дворце Кок-Сарай объявился предатель Султан-Хуссейн и вместе с сыновьями Мираншаха, Султан-Мухаммедом и Сулейманшахом пытался произвести в Синем дворце переворот. Подвело заговорщиков лишь то, что все они и большинство их людей были пьяны. В полночь явился старший из сыновей Мираншаха, любимчик Тамерлана Халиль-Султан, и разогнал подвыпивших молодчиков, причем Султан-Хуссейна он хотел посадить под стражу, но тот снова куда-то улизнул.

Продолжая свой рассказ, купцы цокали языками, возводили очи горе, всплескивали руками и нарисовали такую жуткую картину тревоги и хаоса, царящих в Самарканде, что расчетливый немец невольно задумался, а стоит ли ему вообще спешить. Разум подсказывал ему, что в смутное время лучше держаться подальше от великих столиц и государевых дворцов. На другой день он сказался больным и никуда не поехал из довольно уютного караван-сарая. За целый день из Самарканда не притекло ни одного человека. В четверг, продолжая оставаться в этой точке на полпути, Шильтбергер дождался каравана, идущего из Самарканда в Ходжент. Он тотчас пристал к караванбаши, которого звали Алладдином Аль-Джангери, с расспросами о том, что происходит в столице. Алладдин оказался весьма говорливым малым и нарассказывал такого, что у Джильберге волосы на голове зашевелились.

– Тамерлан мертв, это я могу точно сказать, – говорил он. – Его смерть будут еще долго утаивать от народа, а тем временем обстряпывать свои делишки. Сейчас всякий здравомыслящий человек предпочитает исчезнуть из Самарканда, чтобы ненароком не оказаться замешанным в том или ином заговоре или не попасть под горячую руку заговорщикам.

– А что Султан-Хуссейн? Где он сейчас? Не слышно?

– Ну да, не слышно! То там, то тут – грабят, поджигают дома, насилуют. Говорят, к нему сейчас идет рать из Хорезма, сплошь из узбеков, а эти узбеки – известный народ. Дикари и разбойники. Не приведи Бог, чтобы хотя бы тысяча их жила в Самарканде, а тут целое войско нагрянет! Кого ж еще мог собрать Султан-Хуссейн, как не отребье! Но ведь и этого мало.

– А что еще такое?

– Аллахдад, которого Тамерлан страшно обидел, ведет свое войско на Самарканд и хочет отомстить обладателю счастливой звезды за обиду, еще не зная, что Тамерлан мертв.

– Чем же обидел Тамерлан своего лучшего полководца?

– Как? Вы не знаете?

– Увы, нет.

– Да ведь когда кончились все эти бесконечные праздники по поводу объявления войны Китаю, Тамерлан подозвал к себе Аллахдада и сказал: «Аллахдад! Я уже стар и немощен, a ты моложе меня. Хочу уступить тебе свой престол, но при одном условии – если ты три раза подряд обыграешь меня в шахматы».

– И что же Аллахдад? Не может быть, чтобы он обыграл в шахматы лучшего шахматиста во всей вселенной.

– В том-то и дело! Баязет не мог обыграть нашего Тамерлана, а Аллахдад обыграл. Но хазрет вдруг, заупрямился и сказал: «То была шутка, и никакой престол свой я тебе отдавать не собирался. Откланивайся и проваливай». Тот смирился поначалу, но потом гордыня его обуяла, и решил он во что бы то ни стало отнять у Тамерлана трон, тем более что отныне он по закону принадлежит ему, ведь условие было выполнено – трижды Аллахдад обыграл Тамерлана в шахматы, и были свидетели, когда Тамерлан обещал отдать трон в таком случае. Так что неизвестно, какая участь уготована Самарканду в ближайшие дни.

– И все-таки мне не верится, что Аллахдад мог обыграть в шахматы самого Тамерлана.

– Аллах свидетель!

– Ну, хорошо, а что слышно там про послов эмира Энрике? – спросил Джильберге, надеясь хоть немного пролить свет на жизнь Мухаммеда Аль-Кааги, которого Тукель предпочла ему, светловолосому минбаши из Шварцвальда.

– Это какого эмира Энрике? Который из Хузистана?

– Да нет же! – удивился немец неосведомленности караванбаши. – Который сидит на острове франков.

– Ах, этого! Это вы про цапель спрашиваете?

– Почему цапель?

– Ну как же почему? Помните, они когда еще только в Самарканде объявились, то ходили в таких смешных костюмах, будто цапли? Их в народе так цаплями и прозвали с тех пор. Потом уж они спохватились, что у нас тут благопристойные люди живут, и стали в нормальных одеждах ходить. Так вот, их, сказывают, упрятали в зиндан. Туда же, где сидят пленные четыреста китаёзов. А китаёзы голоднющие, сволочи, как накинулись на этих цапель, разорвали их на мелкие кусочки и сожрали всех разом.

– А который при них был сопровожатаем? Мухаммед Аль-Кааги?

– Про этого я, уважаемый, ничего не знаю. Должно быть, его тоже в зиндан к китайцам.

Не зная, во что верить, а во что не верить из рассказов останавливающихся в караван-сарае купцов, минбаши Джильберге провел здесь еще два дня. Слухи сюда прилетали настолько противоречивые, что если бы составить полный их свод, то можно было бы подумать, будто весь мир возвратился в свой изначальный хаос. Поздно вечером в субботу пришел очередной караван, караванбаши которого сообщил потрясающую новость. Он сказал, что Тамерлан и впрямь умер и три дня лежал мертвый, покуда не принесли того самого песка, которым пророк Мухаммед совершал тайамум, прежде чем получить из рук Джабраила пресветлую Мазари-Шариф[115]. Положив Тамерлана во гроб, его полностью засыпали этим песком, и так он лежал еще полдня, как вдруг зашевелился, встал, вылез живой из гроба, и мало того – отныне у него обе руки и обе ноги целые и здоровые, как будто он и не хромал никогда.

И еще целое воскресенье просидел Йоханн Шильтбергер в караван-сарае на полпути от Ходжента до Самарканда и наконец не выдержал. Лицо Тукель снилось ему каждую ночь, белое от белил и зовущее его. Рано утром, между вчерашним ночным намазом и сегодняшним предрассветным, он пустился в путь, не щадя лошадей, и к позднему вечеру прибыл в Самарканд. Он тотчас же отправился в Синий дворец, дабы лично узнать, как там великий обладатель счастливой звезды, живой ли он, мертвый или воскресший. Некоторые следы разрушений внутри дворца свидетельствовали о том, что здесь происходили рукопашные бои. Но стража довольно быстро пропустила минбаши, а значит, власть здесь была прежняя. Потомившись еще полчаса, он дождался, что его провели в покои Тамерлана.

В просторной комнате, охраняемой целым отрядом нукеров, на широком ложе из толстых ковров, сложенных стопкой один на другой, лежал сей великий старец, бледный как смерть, осунувшийся, но все еще живой, судя лишь по тому, как блеснули его глаза при появлении немецкого рыцаря, находящегося у него на службе. Секретарь самаркандского императора, мирза Искендер, по-прежнему сидел в своем уголке за столиком, на котором были разложены письменные принадлежности. Подойдя ближе к постели больного, минбаши пал пред государем своим на колени и так стоял, покуда не услышал голос мирзы Искендера:

– Встаньте, минбаши Джильберге. Хазрет не может приказать вам этого только потому, что у него отнят дар речи. Подойдите ближе и дайте убежищу вселенной полный отчет о вашей деятельности.

– Ваше Величество, – заговорил Шильтбергер, кладя ладонь на сердце и подходя еще ближе к тому месту, где лежал умирающий, – все ваши поручения выполнены…

Далее он принялся подробно описывать свою поездку, вплоть до того, как помогал богатому баю избавиться от шайки разбойников, причем именно в тот момент, когда он со смехом стал рассказывать, что одна из жен бая сбежала с атаманом разбойников, а доблестный Джильберге вернул ее законному супругу, за дверями покоев раздался какой-то шум, затем вошел начальник стражи и сказал:

– Хазрет! Одна из раис[116] царственного гарема просится к вам с неотложной вестью. Необходимо ваше решение.

Тамерлан пошевелил левой рукой, совершив жест, который можно было бы истолковать двояко: и «пусть войдет», и «пошла она куда подальше». Но начальник стражи выбрал первое истолкование и через минуту привел раису Султонгул. Некогда эта женщина была в гареме у Мухаммеда-Карима, одного из Тамерлановых минбаши. Недавно Мухаммед-Карим умер, и Султонгул пошла в услужение к новой жене обладателя счастливой звезды.

Войдя в комнату, она пала на колени перед ложем Тамерлана и зарыдала во весь голос. Послушав ее завывания, владыка поморщился, и тогда мирза Искендер сказал:

– Довольно рыданий! В чем дело? Что могло случиться в гареме заслуживающего незамедлительного внимания десницы Аллаха?

– Сбежала! – вымолвила раиса Султонгул и вновь залилась слезами.

– Кто? – спросил мирза.

– Свеча моя, к которой я была приставлена, дабы не допустить угасания пламени, – произнесла раиса, известная своими пристрастиями к пышной современной поэзии.

– Разве свечи могут бегать? – усмехнулся Искендер. – Нельзя ли обойтись без излишних риторических красот? Уважаемая Султонгул, вы, если мне не изменяет память, числились раисою при госпоже Яугуя-ага?

– Да, – кивнула Султонгул.

– И вы хотите сказать, что госпожа Яугуя-ага сбежала?

– Да.

– Вы точно в этом уверены?

– Она еще вчера исчезла, – вновь начиная реветь, заговорила раиса. – Я не придала этому значения. Но сегодня дошли слухи, что ее видели выезжающей из Бухарских ворот. Она была наряжена в мужские одежды, и ее сопровождал один из приближенных двора…

– Мухаммед Аль-Кааги? – воскликнул минбаши Джильберге.

– Да, Мухаммед Аль-Кааги, – кивнула раиса Султонгул.

– Ах, прохвост! Ach, verflticht Schurzenjager![117] – заревел немецкий рыцарь. – Кайзрет! Позвольте мне броситься за ними вдогонку! Я догоню и схвачу их. Я доставлю их вам, weil[118] я давно презираю этого красавчика Мухаммеда Аль-Кааги. Дайте знак, и я устремлюсь быстрее ветра. Ihr Majestat[119], дайте знак!

Тамерлан чуть-чуть приподнялся, затряс рукой, закивал и с огромным трудом промычал:

– Ы-ы-ни их! Ы-ы-ймай их!

– Он сказал: «Догони их! Поймай их!» – радостно прорычал Джильберге. – Я немедленно отправляюсь из Самарканда. Я даже знаю, куда Мухаммед везет ее! Ха-ха! Я знаю, знаю, ха-ха-ха!!!

С безумным блеском в глазах он выскочил из покоев Тамерлана и торопился покинуть Синий дворец, но на одной из лестниц нос к носу столкнулся с кичик-ханым Тукель.

– Постой, постой! Куда ты? – окликнула она его.

– О, я знаю, как вы сожалеете о случившемся! – загоготал злорадно Шильтбергер. – Он все же предпочел не вас, а совсем юную из жен Тамерлана. Но утешьтесь, только что я получил приказ государя изловить их и доставить в Самарканд, и будьте покойны, я выполню его приказ. На ваших глазах с Мухаммеда сдерут кожу, а его избранницу сварят кипятке.

– Нет!

– О-о-о?

– Прошу тебя, милый Джильберге. Я… я… либидихь! Только тебя! Но не лови беглецов. Пусть они обретут свое счастье.

– О-о-о! Понимаю! Вам жаль его. Ну, так тем более я привезу его государю Тамерлану. Слово рыцаря! – И минбаши Джильберге продолжил свой путь.

Глава 42. Чинара и тополь

Его позорно избили палками, будто какого-нибудь вора или мошенника. Его, царского дипломата, носителя пайцзы! Полсотни палок – это много или мало? Смотря, конечно, как бить. Можно и до смерти, если со всей силы, остервенело. Мухаммеда пожалели. Двое палачей, проводивших экзекуцию, явно не симпатизировали детям Мираншаха и тому, что они затеяли в Синем дворце. Но и работу свою они не могли не исполнить. Поэтому как ни щадили они красавца Мухаммеда, а полежать ему после палок пришлось. Несколько дней он провел в постели, с трудом ворочаясь с бока на бок, стеная при каждом движении. Но вот однажды утром, открыв глаза, он увидел сидящую на краю его постели Зумрад, и душа его озарилась радостными лучами.

– Что вы тут делаете, царица Яугуя-ага? – спросил он.

– Нас никто не слышит, тополь мой стройный! Называй меня, как прежде, Зумрад, – отвечала ему его прекрасная пери. – Зови меня своей чинарой, в ветвях которой заблудилась луна.

– Но сейчас в этих ветвях не луна, а ясное солнышко, – улыбнулся он, чувствуя, как из уголка глаза его вытекает слезинка.

– Я чуть не выбросилась из окна, когда узнала, что тебя подвергли избиению палками. О Всевышний! Как Ты мог видеть это и не остановить палачей!

– Не гневи Бога, Зумрад. Палачи отнеслись ко мне с сочувствием. Ведь при желании они могли бы и до смерти забить меня. А я, как видишь, жив. А теперь, после того как ты навестила меня, я в два часа встану на ноги и сделаюсь крепче прежнего.

– Счастье мое, Мухаммед, как я тоскую по тебе! Ведь мы не виделись с самого курултая!

Внезапно после этих слов тень легла на лицо Аль-Кааги. Он вспомнил силуэт журавлиного чучела на фоне лунного сияния; затем луну, заблудившуюся в ветвях чинары, – белое лицо Зумрад, откровенно признающейся в том, что она влюбилась в голос Тамерлана.

– Что с тобой, Мухаммед? Почему ты вдруг так побледнел, тополь мой могучий? – встревожилась Зумрад, кладя свою тонкую руку ему на грудь.

– Ответь мне, царица…

– Не царица! Зумрад! Чинара!

– Скажи мне, ты не любишь больше своего мужа, Тамерлана?

– Я? Своего мужа? Аллах с тобой! Разве я любила его когда-нибудь? Опомнись! Что ты такое говоришь!

– Да, тогда, на курултае. Я был пьян, но все помню. Тогда ты призналась мне со всей присущей тебе откровенностью, что влюбилась в своего мужа, когда услышала его речь. Вспомни!

– Прости меня, мой луч светлый, прости! Я глупая девчонка! Ведь известно же, какой силой обладает голос Тамерлана. Все говорят, что, если бы не эта особенность, Тамерлан никогда бы не завоевал столько стран. Я и раньше слышала о завораживающей способности Тамерлана говорить с народом так, чтобы народ готов был выполнять любые его приказания, даже самые чудовищные. И когда я услышала ту речь на курултае, я и впрямь влюбилась… Но не в своего мужа, не в Тамерлана, не в человека, а всего лишь в голос.

– Многие женщины, влюбившись в голос, потом влюбляются и в его обладателя, – с тягостным вздохом промолвил Мухаммед.

– Но не я, не я! – отчаянно воскликнула Зумрад. – Наваждение спало с моей души. Я только твоя. Приласкай же меня!

Он посмотрел в лицо своей возлюбленной. Оно светилось неподдельной любовью, и Мухаммед с жаром схватил руку Зумрад, прижимая ее ладонь к своим губам.

– Он при смерти, Мухаммед, при смерти! – заговорила Зумрад спустя некоторое время. – Он умрет не сегодня завтра. Нам надо бежать из Самарканда. Сейчас во дворце будет не до нас.

– Решено! – отвечал Мухаммед. – Завтра же я буду на ногах и все приготовлю к нашему побегу. Тебе придется нарядиться в мужское платье. Хотя бы ненадолго, покуда мы отъедем от Самарканда на некоторое расстояние.

– А куда мы направимся? К твоему брату?

– Да, к Юсефу. В Мазандеран.

– И ты все-таки уверен, что он нас приютит?

– Мой брат-близнец? Как можно сомневаться в этом! Боюсь только, что ты и в него влюбишься, ведь мы так похожи.

– Два Мухаммеда у меня в сердце не уместятся, не бойся. Ты и так переполняешь мое сердце настолько, что оно готово лопнуть.

– Ступай же, моя чинара. Ты и так подвергла себя опасности, прибежав ко мне. И давай договоримся так: что я буду ждать тебя послезавтра на рассвете с парой лошадей и всем необходимым…

– Нет, не на рассвете, а сразу после заката, как только начнется вечерний намаз.

– Целых два дня! Я не выдержу.

– Выдержишь. Тебе надо отлежаться. Завтра приходи в себя. Послезавтра подготовь все необходимое к дороге и во время магрша жди меня около Яшмовых ворот дворца.

– Лучше под зеленым балконом, где по утрам собираются нищие, желающие получить кусок вчерашней Тамерлановой одежды. Там гораздо темнее по вечерам. Сможешь выбраться туда?

– Постараюсь изо всех сил.

– Значит, послезавтра.

– Во время магрша!

– Под зеленым балконом!

– До послезавтра, родной мой!

Весь следующий день Мухаммед Аль-Кааги вставал и ходил, разминаясь. Суставы и мышцы еще сильно болели, но любовь к Зумрад, вспыхнувшая с новой силой, горела в душе, и на другое утро Мухаммед почувствовал прилив сил и страшно обрадовался. Он еще постанывал время от времени, совершая неловкое движение, которое обжигало внезапной и резкой болью, но почти весь день он был на ногах, узнал все, что мог, о том, какая обстановка во дворце, приготовил двух лошадей, мужскую одежду для Зумрад и даже взял третью лошадь, на которую сложил необходимую провизию, оружие, теплые вещи для ночевок в горах Северного Хорасана и Мазандерана.

При последних лучах заката он потихоньку подъехал к задворкам Кок-Сарая. Дождался, когда муэдзин возгласил азан, и перебрался в тень под зеленым балконом.

Прошло каких-нибудь два-три мгновенья, но нервы Мухаммеда были так напряжены, что время превратилось в застывшую лаву, которая никак больше не хотела стекать со склона горы.

Вдруг дверца под балконом отворилась, и из нее, как птичка из клетки, выпорхнула взволнованная Зумрад. Мухаммед тотчас набросил на нее халат и чалму и хотел усадить на лошадь, но тут только и выяснилось, что Зумрад не умеет сидеть в седле. Пришлось ему уместить ее у себя за спиной и ехать не так быстро, как хотелось бы. И время вновь стало пыткой. Но и оно прошло. И вот уже они у Кешанских ворот. Только бы миновать посты!

Мухаммед не сразу определил, кто тут юзбаши, ибо тот не удосужился иметь при себе палицу и булаву – знаки отличия командира сотни. Наконец, узнав, кто здесь самый главный, Аль-Кааги предъявил ему свою пайцзу и сказал, указывая на сидящую в седле Зумрад:

– Я срочно везу в Кеш своего больного брата. Мне даже приходится везти его с собою в одном седле. Прошу не задерживать.

– Что ж, раз так, не задержим, – прокряхтел юзбаши, взял фонарь, посветил им, оглядывая лошадей, поклажу и мнимого брата Мухаммеда Аль-Кааги. Лицо мальчика показалось ему на удивление знакомым, и он все же слегка замешкался. Довольно увесистый кошелек опустился ему в ладонь.

– Здесь семьдесят таньга, – сказал тихо Мухаммед.

– Проезжайте, – сказал юзбаши. – Да поторопитесь, у мальчишки очень бледный вид.

«А зачем ему везти больного в Кеш? – задумался начальник стражи, когда ворота закрылись за носителем пайцзы и его братом. – А с другой стороны, какая разница», – решил он тотчас после этого, довольный полученной взяткой. Однако лицо мальчика не давало ему покоя полночи, а когда он вспомнил, где же видел его, оторопь взяла бедного взяточника – да ведь это же самая юная из жен государя! Как, бишь, ее?.. Тут перед ним встал страшный вопрос – докладывать ли начальнику всех превратных служб Самарканда, минбаши Артану, о происшествии? Промучившись до утра и даже вспомнив имя беглянки – Яугуя-ага, юзбаши рассудил так: минбаши Артан – человек свойский, и лучше будет доложить ему и тем самым предупредить. Да и откуда ему, простому юзбаши, было так хорошо знать в лицо самую молодую из жен Тамерлана? Это еще хорошо, что он дважды случайно видел ее среди царевых жен. Нет-нет, доложить следует. Так, мол, и так – больной мальчик, пайцза, а потом только вспомнилось, где видел это лицо. Про семьдесят таньга, разумеется, говорить не следует.

А тем временем Мухаммед Аль-Кааги и Зумрад миновали перевал Зеравшанского хребта и на рассвете спускались по склонам гор, радуясь свободе. За несколько часов до полуденного намаза они уже добрались до Кеша, города, в котором некогда родился Тамерлан.

Глава 43. Предсмертный мед

С того самого дня, когда он лишился дара речи, сны совсем перестали сниться ему. Теряя силы и сознание, он погружался в белесый туман, то кислый, как кумыс, то сладкий, как коровье молоко. Этот туман плыл пред его взором, бесконечный и тихий, безмолвный, как сам он отныне. Временами туман начинал рассеиваться, и тогда великий эмир видел сухую траву, бегущую под ногами его коня, и это видение тоже бывало бесконечно долгим, успокаивающим и даже легким, если бы не тяжесть доспехов, давящих на тело со всех сторон.

Возвращаясь в мир людей, внимательных взглядов, разговоров о его состоянии, молитв к Аллаху о его выздоровлении, Тамерлан взирал на всю эту суету как на некое диковинное, даже диковатое зрелище, никому не нужное и оттого – жалобное. Порой звуки, долетающие до его слуха, удивляли своею абсурдностью, как, например, слово «яснадцать», которое послышалось ему однажды в разговоре двух лекарей. Он тужился и не мог никак вспомнить, есть ли вообще в чагатайском языке такое слово – «яснадцать» и что оно означает. С трудом он вспомнил, что это какое-то числительное. Но сколько это? Больше шестнадцати и семнадцати или меньше? То, что больше десяти, это точно. И меньше двадцати. Но сколько? Да и есть ли вообще такое числительное?

И вдруг он понял – яснадцать лет было его Айгюль Гюзель, когда он впервые ее увидел. Да, да, именно яснадцать. Именно столько бывает лет нашим возлюбленным, когда мы впервые встречаем их. Независимо от того, сколько им на самом деле. Эта мысль очень позабавила Тамерлана, и он хотел было позвать к себе мирзу Искендера, чтобы тот немедленно записал… Да вспомнил, что речь отнялась и язык не слушается. К тому же и туман снова стал наползать откуда-то, белый-белый, как тот, из которого выскочил жеребенок с перерезанным горлом, когда шли по берегу реки Тан в сторону столицы Урусов, именуемой Машкав.

Виденья бывали, да. Но не сны, а именно виденья, ничем не отличавшиеся от реальности, происходившей когда-то давно или недавно. Вдруг ни с того ни с сего вставали высокие башни из круглого кирпича, а у каждой кирпичины – глаза, рот, нос, брови, скулы… И он точно знал, что его лица не найти среди множества этих мертвых лиц, составляющих диковинное строение. Это утешало его, ибо он знал, что покуда там нет его лица, он еще жив.

Время от времени откуда ни возьмись накатывала волна жизни, и так неохота было вытаскиваться из тумана полубытия, ощущать некое подобие голода, вяло жевать что-то и без удовольствия пить что-то, но куда хуже было претерпевать различные процедуры, коим подвергали его лекари-шарлатаны; вот только дайте срок, он поправится и всех их подвергнет весьма простой, но чрезвычайно полезной для здоровья процедуре обезглавливания. Она от всего лечит, причем прежде всего от главного человеческого заболевания – жизни. Ведь жизнь – это болезнь. Мучительная, вызывающая раздражение и досаду. Со временем, конечно, к ней привыкаешь и даже в болезни начинаешь находить удовольствия и все же с нетерпением ждешь выздоровления, то есть смерти.

А еще, помнится, кто-то спрашивал его, почему он не боится смерти. Зачем же ее бояться, если она – всего лишь вот этот ласковый туман, который снова манит к себе, впускает в себя, избавляя от ненужных напряжений ума, воли, тела.

На четвертый день после потери речи умирающего трижды подвергли тайамуму – полному омовению лица и тела священным песком. Он не хотел, но и не мог сопротивляться. Когда его раздевали, сажали в огромный чан и начинали засыпать песком едва ли не по самые ноздри, он чувствовал себя несчастнейшим человеком на земле. Но постепенно теплый песок становился приятным, больной снова проваливался в сладостный медовый туман, испытывая блаженство. Затем его вытаскивали из песка, отряхивали, вновь одевали, укладывали в постель, и он снова чувствовал себя таким несчастным, что хотелось кричать.

На другой день наступило значительное улучшение. Проснувшись утром, Тамерлан хорошо поел, разумно отвечал жестами на вопросы и таким образом даже поучаствовал в решении государственных дел. Это было в пятницу, благословенный день для всех мусульман. В субботу «ствол и крона чагатаев» чувствовал себя еще лучше. Настолько, что время от времени изо рта его вырывались какие-то почти членораздельные звуки. Еще на другой день он выглядел совсем уж пошедшим на поправку и даже сыграл партию в шахматы, выиграв ее, правда, у слабого соперника.

Но в понедельник наступил резкий спад. Тамерлан стал вялым, лежал неподвижно и чувствовал, как медово-молочный туман медленно приближается к нему. В тот день появился Джильберге и обнаружилось бегство Мухаммеда Аль-Кааги и малышки Зумрад, которую Тамерлан прозвал Яугая-агой. Ей не было яснадцати лет. Ей было четырнадцать, и все же больной обиделся, что она бросила его в такую минуту, когда туман еще только-только начал снова наползать. И он послал немца Джильберге в погоню.

И вновь его стали мучить лекари. Кровопусканиями и припарками, растираниями и иглоукалыванием. Однажды он увидел себя сидящим в огромном чане, наполненном теплым густым медом, и удивился тому, как причудливо перевоплотился его туман – в настоящий мед.

После медовых ванн, в которые добавлялся еще и отвар капусты, вновь наступило недолгое улучшение, на сей раз продолжавшееся менее двух дней. Тамерлан несколько раз даже вставал, чтобы самому справить естественные надобности и не заставлять слуг ворочать его, меняя постель и одежду. С Тибетских гор приехал какой-то волхв, который принялся лечить обладателя счастливой звезды, стараясь восстановить его речь. Но чем-то этот волхв не понравился Тамерлану и был выставлен вон, после чего государь почувствовал себя резко хуже, лег в постель и, закрыв глаза, вновь видел, как несется сухая трава под копытами его коня. «Неужели таков и будет мой конец?» – подумал он в удивлении. Его до глубины души задела мысль о том, что смерть может наступить вот так – тихо и спокойно. Разве такой смерти заслуживал величайший из величайших? Разве для него это слабение, это умиротворенное угасание, этот плавный провал в никуда?

От подобной мысли он встрепенулся, приподнял веки и почти четко произнес:

– Китай…

Далее туман покрыл его сознание тяжелым, толстым снежным сугробом. Еще какое-то время отдаленные голоса чудились его слуху, но наконец и они растаяли, уступив место непроницаемому, равнодушному безмолвию.

Глава 44. Искендер о Тамерлане. (Продолжение. Вновь жеребенок)

Зимуя в горах Карабахских, Тамерлан вовсе не намеревался давать людям своим отдых, а, памятуя о словах Кайсара: «Войну корми войною», принялся затевать вражды с жителями окрестных гор Кавказских и прежде всего с грузинцами. Сей народ грузинский, удалой и красивый, богатый песнями и сказаниями, в бою часто бывает робок и для войны мало приспособлен. Но средь них водится много курдов, а курды – народ воинственный, славный некогда своим знаменитым воеводою и султаном Саладином, завоевавшим многие земли от Египта до Сирии, Армении и Мосула. Когда же рать Тамерланова явилась под стены гор Кавказских, у грузинского царя Георгия служил военачальником курд Тахир Джалайриан. Доселе Тамерлан был знаком с его отцом, Ахмедом, коего бил пять лет назад, идя на Тохтамыша и Золотую Орду. Тот Ахмед, убежав от Тамерлановой рати, послал царю чагатайскому письмо со словами: «Хотя рука моя в бою меня подвела, зато в бегстве хромота не мешала. Аще же в другой раз побью тебя, не убежишь от меня, хромой диавол!» Но встретиться с Тамерланом Ахмеду больше не привелось, ибо он вскоре умер. Сын же его, Тахир, покуда чагатаи ходили воевать в Индию, отвоевал у самаркандского царя грузинскую крепость Алинджу. И вот теперь, явившись снова в Грузию, Тамерлан потребовал от царя Георгия выдать ему героя Тахира, а когда тот отказался, начал безжалостно истреблять грузинцев, жечь их села и христианские храмы, сады и виноградники. Войска грузин и курдов слабы оказались для войны с многочисленными и грозными чагатаями. Царь Георгий и воевода его Тахир, по примеру того Ахмеда, токмо бегали от Тамерлана, и хромота не мешала им в беге. До самой весны кровожадный завоеватель забавлялся охотою на живых людей-грузинцев и почти полностью истребил народ сей, немало понастроив башен из отсеченных голов человеческих.

С наступлением весны Тамерлан двинул войска свои в земли, принадлежащие турку Баязету, действиями своими принуждая его объявить чагатаям войну. Летом он взял крепости Себаст и Малатью, зело важные на рубежах между Азиею и Анатолией. Баязет не был еще готов сразиться с соперником, а Тамерлан желал обеспечить тылы свои и направил рать в Сирию, напуганную новыми слухами о чагатайских жестокостях, ибо после взятия Себаста Тамерлан приказал засыпать все колодцы пленными армянами, защищавшими сию твердыню, и четыре тысячи человек оказались заживо брошенными в кладези и засыпаны сверху землею.

По пути в Дамаск завоеватель пожелал овладеть грозной крепостью Алеппо. Здесь, у стен этого города, султан сирийский Фарудж вступил в неравное сражение, был разгромлен и бежал до самого Дамаска, а Тамерлан спокойно овладел Алеппом, где поначалу вел себя милосердно и устроил состязание ученых арабов с учеными чагатаями. Смущенные пред ликом ужасного покорителя мира, арабы робели и во всем уступали в споре своим соперникам. Тогда, видя их робость и полное подчинение, Тамерлан разгневался, ибо хотел насладиться изысканным ученым спором, а ничего не получилось. «Робость ваша сослужила вам плохую службу», – рек он жителям Алеппо и приказал построить башню из десяти тысяч отсеченных глав местных арабов, не трогая лишь христиан, ибо накануне во сне виделся ему белый жеребенок с перерезанным горлом.

Двинувшись далее в сторону Дамаска, нигде не встречал он противления. Князьки городов и крепостиц сами выносили ему ключи и тем спасали себя и жителей своих от погибели. Подойдя к Дамаску, Тамерлан расположил орду вокруг города и принялся вести осаду. Несчастный султан сирийский Фарудж, выйдя из города, снова испытывал судьбу, вступив в битву с чагатаями, и снова был крепко бит, бежал, оставив на поле боя мертвое войско, а город его вскоре сдался на милость победителя. Однако милости никогда не знало сердце смертоносца. Войдя в Дамаск, Тамерлан тотчас объявил жителей его погрязшими в мерзости, предающимися гнусным забавам содомским, и повелел воинам своим разорять град Дамаск беспощадно. И горел город сей прекрасный со всех сторон. И весь выгорел, окромя той башни, на которую в грядущем ожидалось сошествия Иисуса Христа, коего мусульмане именуют Исою.

О страшное зрелище! О дикое злодеяние, коему аз был свидетелем, и не токмо свидетелем, но и соучастником. Увы мне, грешному! Како дерзну рассказать о том? И Царица Небесная не сможет на Страшном судищи выпросить для меня прощения перед Господом. Малодушен и слаб оказался я, уроженец рязанский Александр, когда услышал повеление поганого государя своего. А повелел Тамерлан тако: «Каждому, кто считает его господином, принести одну отрубленную главу жителя Дамаска. А ежели кто не принесет, тому самому голову с плеч долой рубить». И пошли все снимать жатву немыслимую. И всех мужчин дамасских обезглавили, но чагатаев было больше, нежели всех мужчин в городе, и начали тогда отрезать главы женам. Аз хотел бежать, но не сумел, и подошла моя же очередь нести Тамерлану отсеченную голову. И хотел я покорно выю свою склонить под меч злодея, да спасло меня лихое хитроумие некоторых чагатаев, кои срезали не одну, а несколько голов и потом эти головы продавали тем, кто сам не умел лишать людей жизни. И егда хотел я уже виниться, некий бездушный богатырь-барлас предложил мне купить у него сей страшный товар. Что делать оставалось мне, грешному? Голова-то уже была отсечена. Я и купил ее за сто таньга. И принес поганому царю самаркандскому, и тем спас свою жизнь. А голова та была женская и, быть может, принадлежала матери семейства. С укором взирали на меня ее мертвые очи, покуда нес я главу сию кровожадному злодею.

Сказывают, что всех голов тогда было собрано около ста тысяч. Из них злодей построил семь башен, по количеству врат Дамаска. Пред каждыми вратами по башне. Были же и среди чагатаев такие, коим не удалось ни отсечь, ни купить голову, и им самим тогда пришлось внести свою голову в постройку башен, и слышал я, что таковых чагатаев оказалось не так мало.

Свершив сие новое злодеяние, зять и племянник Сатаны, прозванный Тамерланом, двинул рать свою дальше и возжелал овладеть Господним градом Иерусалимом, до которого от Дамаска уже было совсем близко. Гораздо ближе, нежели от Москвы до Ельца. Душа моя трепетала, когда думал я о том, что ожидает Святый Град и самый Гроб Господень, какая участь уготована Иерусалиму. Такая ли, как Дамаску? И если предстанет все же Богородица Дева заступницею за меня пред Спасителем, то будет у ней один за меня довод, ибо если бы не мои старания, то, быть может, не повернул бы поганый Тамерлан рать свою и не отрекся от мысли овладеть Иерусалимом и идти далее, дабы зимовать в Египте.

Сколь ни робок я по свойству своему, а тут, видать, сам Господь вселил в сердце мое отвагу. И совершил я таковое, за что несомненная смерть ожидала бы меня, коли узнал бы кто про мой хитрый умысел. Свершилось же все по воле Божьей в окрестностях некоего селенья у подножия гор Гермонских. А за теми горами Гермонскими уже Иордан-река, по берегу которой и хотел двигаться Тамерлан до самого Иерусалима. У сего селения остановилась рать злодея для отдохновения, и надоумил тут меня Господь купить у одного местного араба белого жеребчика. Сто таньга я заплатил за него – столько же, како за главу той жены дамасской. И, отведя жеребенка в укромное место, отсек ему голову, а туловище зарыл в землю. Положив белую жеребячью главу в подушку, тайком подбросил ее в шатер Тамерлана. И так случилось, что подушка чуть было не оказалась под головой злодея. Когда же обнаружили, что в ней, Тамерлан сильно обеспокоился и на другой день отдал повеление не идти на Иерусалим, а идти назад в Сирию, где и зимовать в окрестностях спасенного Дамаска.

И возликовала душа моя, радуясь, что я был виною спасения иерусалимского. И дума одна веселила мне сердце. Дума такая: знать, не напрасно увез меня добрый Физулла-Хаким из родной земли моей Рязанской, не напрасно стал я писарем при дворе Тамерлана, не напрасно сносил все ужасы его походов, коли благодаря мне Гроб Господень избавлен был от поругания, и башни из голов отсеченных не воздвиглись противу врат Града Святого. Ликовал я зело, и когда ехал вместе с чагатаями прочь от гор Гермонских, слезы умиленья то и дело…

Глава 45. Тамерлан мертв

Мирза Искендер и впрямь прослезился, когда дошел до этого места своей потайной повести. Воспоминание о той самой сильной радости в его жизни захлестнуло его теплой волной. Теплой и влажной, как ветер, что дул тогда со стороны вади[120] Эль-Аджам в лица чагатаев, возвращающихся в окрестности Дамаска.

Он поспешил утереть слезы рукавом халата и дописал последнюю фразу: «…слезы умиленья то и дело наворачивались мне на глаза». Тут он поставил точку обыкновенными чернилами, дождался, покуда истают чернила волшебные, и решил посмотреть, как там его властелин, жив ли еще или уже отправился в ад за свои небывалые грехи. Приблизившись к широкому ложу из трех десятков постеленных один на другой ковров, он замер и долго приглядывался к чертам лица Тамерлана, к паутине морщинок, изрезавших его щеки, виски, лучами расходящихся из уголков глаз.

Дыхания не наблюдалось и не слышалось. Осознав это, мирза Искендер оцепенел и какое-то время сам не дышал, все ожидая, что увидит колыхание груди, услышит сиплое движение воздуха, вдыхаемого и выдыхаемого Тамерланом. Затем он осторожно поднес к носу хазрета ладонь и некоторое время подержал ее, но так и не ощутил тепла.

Тамерлан был мертв.

Сердце мирзы Искендера заколотилось безумно, мощно, до боли. Он стал размышлять, что делать, стоит ли сообщать о смерти хазрета немедленно, не подвергает ли он себя этим какой-либо опасности. Ночь заканчивала течение свое. Это было то самое время, когда Тамерлан нередко просыпался от одного и того же страшного сна. Видимо, на сей раз сновидение доконало его.

Отойдя от смертного одра самого кровожадного из покорителей мира, Искендер торжественно подумал: «Итак, сегодня, в ночь с семнадцатого на восемнадцатое ноября одна тысяча четыреста четвертого года от Рождества Христова, скончался великий злодей Тамерлан…» Ему стало чудно, что это событие не сопровождалось никакими громами и молниями, никакими дивными знамениями, вообще ничем примечательным.

А черная душа? Почему Искендер не увидел, как она исторглась из поганого тела? Почему демоны не прилетели за ней в богатую опочивальню дворца Кок-Сарай, почему их завыванье не заставило оледенеть сердца и свист их черных крыл не рассекал воздух? Как могла эта злобная душа столь незаметно провалиться во мрак преисподней? Без дыма, без смрада, без копоти! Или ее вовсе не было, души у Тамерлана?

Искендер был разочарован. Он давно готовился к смерти ненавистного самаркандского государя. Не представлял, какая она будет, но ждал, что событие это непременно ознаменуется необыкновенными видениями и явлениями.

О нет, нет, Господи! Не так должен был умереть этот брат самого Сатаны! Он должен был кричать от ужаса и боли, уносимый чертями в обитель вечных и страшных мук. Он должен был чудовищно умирать в течение нескольких дней!

И вдруг вместо этого тихо отошел в мир иной. Незаметно. Во сне. Без мук, без страданий. Несправедливо!

Мирза Искендер тяжело вздохнул и зашагал из опочивальни в прихожую, где сегодня на случай чего-то непредвиденного дежурили лекари Джалиль Аль-Хакк Тарими и Сабир Лари Каддах. Оба они спали. Искендер разбудил первого и сказал ему шепотом:

– Достопочтенный Джалиль Аль-Хакк, должен вам сообщить, что с хазретом неладное. Если я не ошибаюсь…

– Что-что? – спросонья, стряхивая с себя сон, промычал лекарь.

– Если я не ошибаюсь, он не дышит.

– Кто?

– Тот, чьим дыханием дышали все мы.

– Когда? Когда вы это обнаружили? – наконец сообразил Джалиль Аль-Хакк.

– Только что. Пару минут назад.

– Будите мавлоно Сабира, а я немедленно осмотрю больного… Если он, конечно, еще болен…

Вскоре оба лекаря уже жужжали над телом усопшего. Растревоженные нукеры, сбросив полудрему, с разинутыми ртами наблюдали за происходящим, соблюдая тишину.

«Все так просто, будто умер обыкновенный человек», – подумал в досаде мирза Искендер. Ему захотелось выбежать на площадь перед дворцом, протрубить громко в карнай и закричать во все горло: «Вставайте! Он умер! Он сдох, ваш поганый царь Тамерлан!» Но вместо этого секретарь великого эмира отправился туда, где находился любимый внук Тамерлана Халиль-Султан, который после подавления бунта, устроенного Султан-Хуссейном и Султан-Мухаммедом, полностью распоряжался в Кок-Сарае и негласно считался главным претендентом на самаркандский престол в случае смерти великого Тамерлана.

Красавица лужичанка, не так давно ставшая наложницей Халиль-Султана, потягиваясь своим роскошным телом, с какой-то иронической усмешкой смотрела на мирзу Искендера. Сам внук не сразу понял, зачем надобно подниматься в такую рань, покуда Искендер впрямую не объявил ему:

– Ваше высочество, обстоятельства таковы, что, скорее всего, ваш дедушка, Султан-Джамшид Тамерлан, этою ночью предстал пред троном Всевышнего.

По пути в покои Тамерлана Халиль-Султан все же поинтересовался:

– А это точно смерть? Лекари засвидетельствовали кончину?

– Я более чем уверен, – ответил Искендер. – Все признаки налицо. И он несколько раз тайком жаловался мне, что и впрямь умирает. Думаю, на сей раз это никакая не уловка. Хотя…

Он вдруг отчетливо вспомнил, что трупный запах, исходивший от Тамерлана за все время его болезни, вчера почти исчез, а сегодня исчез полностью.

– Что «хотя»? – спросил Халиль-Султан.

– Всякое может быть, – пожал плечами мирза Искендер.

– Вот видите…

Очутившись около смертного одра, Халиль-Султан выслушал полный отчет лекарей, который сводился к тому, что, по всей вероятности, великий из великих и впрямь скончался – дыханье и пульс не прослушиваются, сердце не бьется, глаза закатились. Но все-таки в конце доклада прозвучало то же самое «хотя». Венецианский еврей Ицхак бен Ехезкель Адмон выразил сомнение, что «в данном случае вполне возможно, что мы имеем дело не со случаем lе-thalis, а со случаем lethargus»[121]. Выяснив, что означают эти латинские слова, Халиль-Султан задумался и наконец вынес решение:

– Если бы умер простой человек, то следовало бы поступить так, как поступают в обычных случаях. Но пред нами не простой смертный, а самый великий человек в истории после пророка Мухаммеда. Быть может, даже более великий, чем халиф Али. А потому не следует спешить с его похоронами. Надо подождать, покуда появятся бесспорные признаки разложения. Прошу всех присутствующих до тех пор не разглашать слухов о смерти измерителя вселенной. Точнее, это не просьба, а приказ! А теперь оставьте меня наедине с дедом.

Глава 46. Послы короля Энрике покидают Самарканд

В это тревожное утро, 18 ноября 1404 года, Руи Гонсалес де Клавихо объявил рыцарю Гомесу де Саласару, что он подлец и должен с оружием в руках ответить за свои грязные проступки. Поводом к ссоре двух благородных донов послужило и впрямь весьма легкомысленное поведение личного гвардейца короля Энрике – расшалившийся дон Гомес предпринял попытку соблазнить наложницу дона Гонсалеса, юную афганку Гульяли, и был застигнут личным писателем кастильского короля на месте преступления.

– Драться? Извольте, я готов! – кипятился дон Гомес. – Мне, правда, кажется, что из-за такого пустяка…

– Трус! – выпалил в лицо дона Гомеса дон Гонсалес.

– Что?! Я трус?! Вот моя шпага! Где мы будем сражаться?

– Прямо здесь и сейчас!

Уже нападая на своего внезапно приобретенного соперника, Клавихо подумал о том, что и впрямь, должно быть, слишком разгневался, будто речь шла о чести какой-нибудь очень благородной дамы, но было поздно – поединок начался и надо было драться.

Дон Гомес успешно отразил все атаки дона Гонсалеса и вскоре сам перешел в нападение. Просторная комната Синего дворца превратилась в арену сражения. Кувшин с вином, разрубленный надвое нечаянным ударом клинка писателя, выплеснул на стол и на пол свое содержимое. Дон Альфонсо пытался урезонить дуэлянтов, взывая к их благоразумию и христианству. Наложницы пищали, разбежавшись по углам в неподдельном ужасе. Кровь брызнула из щеки дона Гонсалеса, пораненной мечом дона Гомеса. Неведомо, чем бы все окончилось, если бы в эту минуту не прозвучала жесткая команда:

– Немедленно прекратить!

Приказ был отдан столь строгим тоном, не терпящим возражений, что драчуны, тяжело дыша, опустили свои мечи и уставились на человека, произнесшего эти слова по-испански. Пред ними стоял высокого роста чагатай богатырского телосложения с лошадиным лицом и свирепостью во взгляде. Он сказал:

– Меня зовут Карво-Туман Оглан. Я назначен новым послом великого Тамерлана к королю Кастилии. Я не терплю подобных шуток, а кроме того, я прислан сообщить вам, что мы немедленно выезжаем из Самарканда. Прошу вас скорее собираться в дорогу.

– Что все это значит? – спросил дон Альфонсо. – Где Мухаммед Аль-Кааги? Почему такая спешка?

– Мухаммед оказался предателем, – отвечал Карво-Туман. – Его ищут, и как только найдут, он предстанет перед судом и будет обезглавлен.

– Какой ужас! – всплеснул руками магистр богословия. – Но мы не поедем, не повидав на прощанье сеньора Тамерлана.

– Вас никто и не спрашивает, хотите ли вы или не хотите ехать, – резко заявил Карво-Туман. – Это приказ самого сеньора Тамерлана, который повелевает вам немедленно покинуть пределы нашей столицы. Ясно?

– Насколько мне известно, – вступил тут в спор дон Гомес, – сеньор Тамерлан тяжело болен…

– Это вас не касается! – перебил его Карво-Туман.

– Ошибаетесь! Касается! – рявкнул дон Гомес, и стало очевидно, что сейчас одна дуэль перерастет в другую.

– Простите, уважаемый Карво-Туман Улглан, – вмешался писатель короля Энрике, неправильно произнося часть имени этого несимпатичного человека, которого никак нельзя было сравнить с почтительным Мухаммедом Аль-Кааги, – но дон Гомес прав. Болезнь вашего государя нас очень касается. Сеньор Тамерлан был столь любезен с нами, что мы не имеем никакого права покинуть его столицу в то время, как он болен. Это было бы невежливо, непочтительно. Мы обязаны дождаться либо его выздоровления, либо, простите, кончины, дабы засвидетельствовать свою скорбь на похоронах и поминальной тризне.

– Мало вы выпили вина и съели всякой всячины на прошедших празднествах?.. – злобно сощурился Карво-Туман. – Но, впрочем, ладно, я передам государю ваши слова. Однако все же готовьтесь. Вероятнее всего, я вновь получу приказание сопровождать вас немедленно из Самарканда ко двору короля Энрике.

– Тем более вам следовало бы вести себя повежливее, коль собираетесь ехать вместе с нами в наше королевство! – произнес дон Гомес де Саласар весьма грозным тоном.

Карво-Туман коротко поклонился и исчез.

– Что все это значит, как вы думаете? – спросил дон Альфонсо у своих соплеменников.

– Думаю, их просто разозлило исчезновение Мухаммеда, – сказал дон Гомес. – Гириджа разведала и рассказала мне, что он прихватил с собою одну из жен сеньора Тамерлана. Еще бы ему после этого не рассердиться! Вон дон Гонсалес налетел на меня, как разъяренный лев, а я-то всего лишь пару раз ущипнул его милашку Гульяли за смуглую щечку. Что уж говорить о сеньоре Тамерлане, если, как уверяет Гириджа, у него жену умыкнули. А мы уж под одну гребенку с нашим Мухаммедом попали, вот и все.

– Достойно удивления, дон Гомес, как это вы столь быстро обучили свою наложницу испанскому языку, – проворчал дон Гонсалес.

– Еще бы, я так часто использовал его, целуя мою миленькую, что она и освоила мой язык, а он у меня испанский, – пояснил дон Гомес. – Надеюсь, вы простили меня и не намерены продолжать поединок?

– Ошибаетесь. Намерен. Но не сейчас, – ответил писатель. – Боюсь, все не так просто, как вы объясняете. Я подозреваю худшее. Возможно, сеньор Тамерлан скончался и нас выпроваживают отсюда поскорее, дабы мы не успели узнать о его кончине.

– Зачем же? – не понял дон Альфонсо.

– Пока не знаю, – сказал дон Гонсалес. – Они уже объявили войну Китаю…

– На которую я с величайшим бы удовольствием отправился, будь со мною не такие хлюпики, как вы, – сказал дон Гомес.

– Мне в голову пришла одна полубредовая идея, – продолжал дон Гонсалес. – Что, если чагатаи хотят вообще скрыть смерть своего владыки и идти на завоевание Китая, делая вид, будто Тамерлан жив и ведет их?..

– Думаю, это маловероятно, – пробормотал магистр богословия.

– А мне эта мысль по нраву! – гоготнул личный гвардеец короля Энрике.

Посланцы с далекого острова франков, который и впрямь существует, да только не в Испании, а во Франции, продолжали обсуждать создавшееся положение и выдвигать различные домыслы. Во время их беседы хиндустанка Гириджа забралась на колени к сидящему в кресле дону Гомесу и, обняв его, горько заплакала. Стали выяснять, в чем дело, и она на весьма приблизительном испанском языке объяснила, что чувствует очень скорое расставание.

– Нас не буль скоро вместе, – говорила она сквозь слезы. – Нас возвращолься для Тамерленг – Гириджа, Афсанэ, Гульяли, Дита. Вас возвращолься для эмир Энрике – саньяр Гомес, саньяр Гонсале, саньяр Альфанса.

Вскоре и другие наложницы стали хныкать, поняв причину слез Гириджи, и тогда дон Гомес сказал:

– Они чуют, наши бедные киски! Должно быть, нам и впрямь пора упаковывать свои пожитки и подарки.

– Я тоже такого мнения, – сказал дон Гонсалес.

– Что ж, пожалуй, и я, – горестно вздохнул дон Альфонсо, хотя он-то как раз должен был бы радоваться – ведь так стремился поскорее покинуть Самарканд и двинуться в обратный путь.

Когда Карво-Туман вновь появился, испанские послы уже вовсю отдавали своим слугам распоряжения о том, куда какие вещи складывать. А вещей у них оказалось немало. Одних только халатов самой искусной работы, подаренных Тамерланом, у каждого оказалось штук по двадцать, не говоря уж о прочих дарах щедрого измерителя вселенной. Увидев сборы, Карво-Туман извинился перед послами за то, что был с ними не вполне вежлив, после чего объявил:

– Увы, сеньор Тамерлан подтвердил свой приказ и хочет, чтобы вы поскорее покинули Самарканд. Он велел передать, что желает счастливого пути и любит как подданных великого государя Энрике. О своих наложницах можете не беспокоиться – они возвратятся в эндерун дворца, а дети, рожденные ими от вас, получат превосходное воспитание.

– И мы не можем взять их с собою? – воскликнул дон Гомес.

– Нет.

– Но почему?!

– Таков приказ сеньора Тамерлана.

– Ясное дело, – развел руками дон Гонсалес, – ведь он хочет убедиться насчет хвостиков.

– Каких хвостиков! – возмущался дон Гомес. – Неужто он и впрямь?.. Да нет же! Он просто забавлялся таким образом, да и хотел доставить нам удовольствие. Но ведь нельзя забавляться бесконечно. Я привык к своей Гиридже!

– Опомнитесь, дон Гомес, – воззвал к его благоразумию магистр богословия, – ведь вы же христианин, а в Толедо у вас супруга и трое детей.

– К тому же если уж вам так полюбилась ваша Гириджа, какого чорта вы приставали к моей Гульяли? – добавил дон Гонсалес.

– Поединок наш еще продолжится, дон Гонсалес, уверяю вас! – сверкнул глазами дон Гомес, не зная, что и возразить своим соотечественникам.

– Прошу вас больше не ссориться, а поскорее продолжить сборы. Через некоторое время я вновь зайду за вами, и тогда уж мы должны будем отправляться, – поспешил вмешаться Карво-Туман.

Спустя два с половиной часа, трогательно распрощавшись со своими наложницами, которые все кроме Гириджи были беременны, послы короля Энрике покинули Кок-Сарай и вскоре в сопровождении всех своих слуг, охранников и оруженосцев, а также Карво-Тумана и его людей покинули гостеприимный Самарканд, обиталище самого жестокого и щедрого владыки Востока, чье застывшее тело лежало в это время на смертном одре.

Трепетное чувство не оставляло их во все время, когда они оглядывались на столицу великого Тамерлана, окруженную высокими валами и глубокими рвами, зелеными виноградниками и пышными садами. Затем постройки города скрылись за деревьями, и можно было подумать, что там вовсе нет города, а стоит огромный-огромный лес.

– Прощай, Самарканд! – промолвил дон Гонсалес с неожиданной слезой в голосе.

– Век бы тебя не видеть! – ханжески промолвил магистр богословия.

– А я буду тосковать, – тяжело вздохнул гвардеец короля Энрике. – Мне здесь было лучше, чем где бы то ни было. А жену свою я не люблю и с удовольствием бы провел остаток жизни с Гириджой.

– Стыдитесь, католик! – проворчал дон Альфонсо.

– И жаль мне, что я католик! – снова тяжко вздохнул дон Гомес и дальше уже молча ехал на своем превосходном караковом жеребце, изящная стать которого, вороные бока и редкостная желтизна морды и паха вызывали зависть у многих чагатаев, но ни с кем из них дон Гомес не согласился обменяться, даже когда взамен ему предложили слона.

Приехав в огромный загородный сад Тахта-Карача, послы разместились там и целых три дня ожидали дальнейших указаний своего нового сопровождающего. Когда они пытались узнать, почему их задерживают, Карво-Туман объяснял это тем, что в империи в связи с объявленной войной Китаю очень неспокойно, сын Мираншаха, Султан-Хуссейн, полубезумный, как его отец, разъезжает повсюду с бандами головорезов и грабит проезжающих купцов, а потому нелишним будет соблюсти осторожность и двигаться большим караваном. Здесь и впрямь к испанцам присоединились турецкое и вавилонское посольства, с которыми дон Гонсалес пытался наладить общение, покуда дон Альфонсо и дон Гомес развлекались винопитием. К счастью, ни писатель, ни гвардеец не вспоминали о продолжении своего поединка, а дон Гонсалес потому еще не присоединялся к компании двух собутыльников, что спешил записать в своем подробном дневнике события последних дней их пребывания при дворе сеньора Тамерлана.

Поработав как следует, он выходил погулять по огромному осеннему саду, где дул ветер и приятно было тосковать по ласковым Гульяли и Дите, по так и непознанной Нукниславе. По своей жене, донне Терезе Альварес де Гальего и де Клавихо, ожидавшей его где-то там, далеко, дома, он почему-то не тосковал. Было время, когда уже насушены дыни. Кто-то сказал, что они полезны для печени, и дон Гонсалес пристрастился к этому местному лакомству.

Наконец поступил приказ всем выезжать из Тахта-Карачи. Испанские, турецкие и вавилонские посланники должны были проделать долгий путь через Кеш до Термеза, далее по горам до Герата, а оттуда – на запад, через Мазандеран, до Тебриза, где их должен был встретить внук Тамерлана, Омаршейх, сын Мираншаха. Послы короля Энрике двинулись первыми. Они все еще были толсты и не влезали в свои испанские одежды, а потому, когда они покидали окрестности Самарканда, никто не останавливался, чтобы поглядеть им вслед со смехом или недоумением.

Проехав две-три лиги, испанцы увидели впереди причудливые очертания гор Зеравшанского хребта – серовато-белые нагромождения скал, которые вдруг напомнили пылкому воображению писателя де Клавихо башни из высохших человеческих черепов, которые ему и его спутникам довелось видеть по пути в Самарканд несколько месяцев тому назад. Только теперь он вдруг осознал, в гостях у какого монарха довелось побывать. Мурашки побежали по его спине, и он удивился, что живой и здоровый возвращается из столицы жестокого Тамерлана.

К полудню стало жарко. Длинная кавалькада растянулась, проходя через перевал. Навстречу из-за очередного поворота выехала небольшая группа всадников, и когда она поравнялась с едущим впереди доном Гомесом, гвардеец короля Энрике невольно натянул поводья, останавливая своего каракового красавца. Неожиданное зрелище заставило его опешить. Среди встречных всадников на тяжелом буланом коне ехали двое, мужчина и девушка, оба опутанные веревками и привязанные к седлу. В мужчине дон Гомес узнал не кого иного, как Мухаммеда Аль-Кааги, а в девушке – одну из жен Тамерлана.

– Приветствую вас, дон Гомес! – крикнул связанный пленник. – И вас, друзья мои, дон Альфонсо и дон Гонсалес!

– Чорт возьми, Мухаммед! Кто эти люди, что везут тебя в таком виде? Эй, негодяи! Постойте!

Он повернул коня и приблизился к группе всадников, окружавших пленников. Минбаши Джильберге тоже развернул своего коня и встал перед доном Гомесом.

– Прошу вас, не связывайтесь и не пытайтесь освободить нас! – закричал Мухаммед.

В этот миг рядом с доном Гомесом очутился на своем коне Карво-Туман.

– Сеньор де Саласар! – воскликнул он. – Эта процессия везет в Самарканд не просто вашего бывшего приятеля, а преступника, дерзнувшего украсть сокровище у самого Тамерлана.

– Да, это так, я преступник, преступник! – выкрикнул Мухаммед, обращаясь к дону Гомесу. – Дон Гомес, не смейте вступаться за меня!

И гвардеец короля Энрике медленно вложил свой меч в ножны.

– Поздравляю вас, минбаши Джильберге! – сказал Карво-Туман уже по-чагатайски. – Добыча хорошая. Вас ждет щедрое вознаграждение. Следуйте дальше своею дорогой.

– Как здоровье хазрета? – спросил Шильтбергер.

– Ему уже гораздо лучше, – ответил Карво-Туман с усмешкой.

Глава 47. Не бойся Тамерлана живого, бойся – мертвого

Халиль-Султан вовсю распоряжался в Синем дворце. В первую очередь он обеспечил неразглашение страшной тайны о смерти своего деда. Кроме ученых лекарей, никто не имел доступа к смертному одру обладателя счастливой звезды. Нукеров, несших стражу в тот час, когда Искендер обнаружил, что Тамерлан не дышит, на время посадили под замок. Любые распоряжения Халиль-Султан отдавал как бы от имени все еще здравствующего монарха, и если кто-то являлся с неотложными вопросами, он чинно входил в покои, проводил там какое-то время, потом возвращался и объявлял якобы царскую волю. Ни биби-ханым Сарай-Мульк, ни кичик-ханым Тукель не получили разрешения пройти к мужу, чтобы с ним повидаться, причем обе хитрые лисы мгновенно сообразили, в чем дело, и тайком принялись готовить черную краску для лица, ибо женам полагалось красить лица в черный цвет, как только они узнавали о смерти мужа.

О мирзе Искендере при всем том как-то вмиг все позабыли. Никому не нужный, он некоторое время топтался в прихожей около покоев хазрета, но однажды поймал на себе раздраженный и даже злобный взгляд Халиль-Султана и испугался. Его вдруг осенила простая мысль, что теперь он вовсе не так защищен, как доселе. И мало того, можно опасаться, что судьба его и его маленькой, но обожаемой семьи находится под угрозой.

А ведь и впрямь! Кто, как не он, все последнее время был так близок к Тамерлану? Разве что поэт Ахмад Кермани, но этот прохвост и наглец уехал из Самарканда неделю назад, смылся, покинув своего умирающего повелителя. Чуял, что после смерти владыки мира все, кто до этого был приближен к нему, могут за это поплатиться многим, в том числе и жизнью. Вполне логично предположить, что любимчику государь мог перед смертью сказать что-то особенное, открыть какой-нибудь секрет. И почему бы тому же Халиль-Султану не устроить пристрастный допрос мирзе Искендеру, а если упрямый мирза не захочет выдавать никаких тайн, то можно бы и пытку применить, а?

Эти мысли так взволновали мирзу Искендера – трусоватого ли, предусмотрительного ли, как хотите называйте, – что он решил немедленно поделиться своими опасениями с женою и начать собираться в дорогу, да как можно скорее.

– Послушай, Истадой, – сказал он, придя к своей нежно любимой супруге, – я должен сообщить тебе весьма важную вещь.

– По твоему тону я, кажется, догадываюсь, о чем ты хочешь мне сказать, – откликнулась Истадой.

– Вот как? И о чем же?

– Нет, скажи сам.

– Хорошо. Дело в том, что великий измеритель вселенной…

– Умер?

– Хм… При смерти. Возможно, он скоро отправится в фирдаус[122].

– Не юли, Искендер! Если ты решился со мной об этом заговорить, значит, он уже среди гурий.

– Истадой… Я тебе этого не говорил.

– Ясно. Продолжай.

– Так вот, ты должна понимать, что в связи с этим нам – тебе, мне и малышу – угрожает опасность.

– Естественно. Ведь ты был так близок к нему в последнее время.

– Я рад, что ты у меня такая умничка. Так вот, я бы хотел с тобой посоветоваться, как лучше поступить.

– Мы могли бы отправиться к моим родителям в Шахрабад.

– Есть люди, знающие, что ты родом из Шахрабада.

– Что же делать?

– Не знаю.

– Послушай, милый, мне кажется, пока что несколько дней тобою никто не заинтересуется. Просто до тебя никому не будет деда. А за это время мы как следует все обдумаем.

– Скажи, а ты согласилась бы отправиться со мной далеко-далеко?

– Туда, откуда ты родом? В твой Урзан?

– Да, в Урзан. По-русски – Рязань.

– Ну, конечно, родной мой! Только скажи куда, и мы с Маликом покорно последуем за тобою.

– Истадой! Любимая!

Но они ошиблись, полагая, что Искендером еще долго никто не заинтересуется. Уже на второе утро после того, как Тамерлан сделался мертвым, Халиль-Султан вызвал любимого мирзу усопшего и спросил:

– Где рукописи? Те, которые вы с измерителем вселенной вели накануне его смерти?

– Они при мне, – ответил Искендер.

– Прошу передать их в мое распоряжение.

Мирза немного поразмыслил, затем твердо заявил:

– Простите, ваше высочество, но я не могу выполнить вашу просьбу.

– Это не просьба, а приказ!

– Все равно.

– Что-о-о?! Это как же понимать?

– Посудите сами, о ярчайшая из искр, вылетевших из костра, именуемого Тамерланом, что это было бы непочтительно по отношению к «кроне чагатаев». Во-первых, по вашим же условиям мы не смеем покамест говорить о смерти каабоподобного. Во-вторых, даже если факт смерти будет окончательно установлен, было бы вежливо дождаться погребения, а уж потом разбирать рукописи покойного.

– М-м-да?.. Я просто хотел почитать записи, нет ли там чего-нибудь относительно того, как хоронить или что делать, если он уснет сном, подобным нынешнему. Но если ты считаешь…

– Там нет ничего о том, что вас интересует. В последнее время «купол ислама» вспоминал свою раннюю молодость. Что же касается вас лично, то я готов кому угодно подтвердить, что вы были любимейшим из внуков и никого другого Султан-Джамшид не желал видеть на престоле после себя.

– Это хорошо, – разулыбался Халиль-Султан со свойственным ему простодушием. – Я вижу, что дед не случайно любил тебя. Ты благоразумен. И мне ужасно понравилось, как ты назвал меня искрой его костра.

– Самой яркой из искр, – с полупоклоном улыбнулся Искендер.

В эту минуту разговор был внезапно прерван весьма шумной сценой, когда в прихожую перед покоями Тамерлана ворвался не кто иной, как великий темник Аллахдад. Он был в страшном гневе и тащил за шкирку вырывающегося и вопящего лекаря-венецианца Адмона. Швырнув его к ногам Халиль-Султана, прославленный военачальник выхватил из ножен свой кривой меч и взмахнул над головой несчастного еврея.

– Постой, Аллахдад, что ты собираешься делать? – воскликнул царевич.

– Ваше высочество! Позвольте я отрублю ему голову в вашем присутствии, – прорычал темник.

– Но что он сделал? Объяснись вначале!

– Проклятый йахуд! Он явился ко мне вчера вечером и принялся соблазнять какими-то туманными речами, из которых невозможно было понять, то ли наш великий вождь Тамерлан скончался, то ли скончался, но как бы еще жив, то ли и не жив и не скончался, а где-то такое витает… Но одно я понял определенно – он хотел, чтобы я собрал свое войско, занятое сейчас подготовкой к великому походу на Китай, и пришел в Самарканд брать власть в свои руки. Разреши мне отделить его голову от шеи!

– Да нет же, нет! – возопил Ицхак бен Ехезкель Адмон. – Все вовсе не так! Я просто заботился о безопасности государства и счел нужным предупредить солнцеподобного Аллахдада о том, что в Самарканде могут возникнуть беспорядки.

– Как смеешь ты, поганый муктасид[123], называть меня солнцеподобным, если лишь Тамерлан подобен солнцу, за что и именуют его Султан-Джамшидом! – воскликнул в гневе Аллахдад.

– Виноват! Каюсь! – затрясся под вновь взметнувшимся мечом жалкий лекарь. – Но не называй меня муктасидом! Вспомни, что сказано в Коране: «И тех, кто следует иудаизму, ждет щедрая награда у Аллаха»[124]. Ведь пророк Мухаммед лично скрепил завет с сынами Израиля.

– То пророк, – промолвил тут мирза Искендер.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Халиль-Султан.

– Что в той же суре, на которую ссылается почтеннейший мавлоно Ицхак, сказано: «И ты увидишь, что из всех людей сильнее всех вражда к уверовавшим в Бога горит в сердцах язычников и иудеев».

– Ах, – поморщился Халиль-Султан, – ни к чему сейчас эти путаные богословские споры. Не ровен час, Аллахдад снесет башку этому йахуду, а мавлоно Ицхак – муж полезный и весьма ученый. Эй, стража! Схватите лекаря Ицхака да бросьте его в одиночный зиндан на четыре дня, чтобы он не совал свой нос куда не следует.

Аллахдад, когда увели венецианца, остался в явном разочаровании. Вложив свой меч в ножны, он сказал:

– Ваше высочество, дозвольте мне хотя бы одним глазком взглянуть на измерителя вселенной, дабы удостовериться, что он жив и здоров.

– Он жив, но нездоров, – отвечал царевич, – и находится без сознания.

– Все равно. Ваше высочество! Ради нашей с вами боевой дружбы! Вспомните, как мы сражались с вами бок о бок в Индии и Сирии!

– Ну, хорошо, – сказал Халиль-Султан. – Только издалека. Не ближе, чем с расстояния пяти шагов.

И он повел Аллахдада в покои Тамерлана. Мирза Искендер незаметно пристроился к ним сзади. Подойдя к смертному одру великого эмира на пять шагов, Халиль-Султан остановил доблестного военачальника. Некоторое время все стояли молча.

– Ну? – сказал наконец Халиль-Султан. – Теперь ты видишь, что он жив? Видишь, как он едва заметно дышит?

– Да, вижу… – весьма нерешительно ответил Аллахдад.

И в этот миг произошло невероятное. Все трое увидели, как грудь Тамерлана медленно поднялась и опустилась в долгом-долгом глубоком вздохе. Халиль-Султан и Искендер в ужасе отшатнулись, а Аллахдад возликовал и еле сдерживал радостные восклицания.

За этим глубоким вдохом и выдохом не последовало новых. Халиль-Султан дал знак всем выходить. Аллахдал, рассыпавшись в благодарностях, ушел довольный и успокоенный. Халиль-Султан и Искендер – в мистическом страхе.

– Что это значит, мирза? – спросил царевич. – Я был в полной уверенности, что он мертв.

– Тамерлан не должен умереть, – ответил Искендер. – Нам нужно как следует подождать его оживления. Я могу быть свободен?

– Да.

Возвращаясь к себе, мирза терялся в догадках. Может быть, это газы блуждают по телу покойника? Но если бы труп разлагался, был бы запах. А запаха он не почувствовал никакого, когда стоял в пяти шагах от смертного одра Тамерлана. Придя в свою комнату, расположенную на втором ярусе Синего дворца, Искендер не нашел иного занятия, как сесть за продолжение своей повести о поганом царе Самаркандском.

Глава 48. Возвращение в Самарканд

В Кеше беглецы пробыли недолго. Мухаммед торопил свою возлюбленную, которой, напротив, не терпелось уединиться. От чувства свободы она была будто пьяная. Но благорассудный Аль-Кааги был неумолим, и они отправились в дальнейший путь. На третий день своего бегства они добрались до Шерабадской долины, на четвертой – увидели берега Джайхуна, а на пятый – прибыли в город Термез, и уже здесь только Мухаммед счел возможным расслабиться и немного отдохнуть перед тем, как продолжить движение.

Огромный термезский караван-сарай был в это время почти пуст, что, конечно, не могло не понравиться двум влюбленным. Денег у Мухаммеда было достаточно, и он снял самую лучшую комнату на нижнем этаже. Соседом по комнатам оказался богатый багдадский купец, в числе прочего товара везший в Самарканд драгоценности. Поскольку Зумрад все свое имущество оставила в Кок-Сарае, Мухаммед привел ее к багдадцу, чтобы она могла выбрать себе всего, чего пожелает. Бывшая жена Тамерлана уже не скрывала того, что она женщина, а не больной брат обладателя пайцзы.

И вот, уединившись со своим возлюбленным, Зумрад предстала перед ним в дивном наряде из шелковых и прозрачных тканей, уши ее украшали серьги со множеством бирюзы и жемчуга, на руках позвякивали великолепные золотые, осыпанные разными каменьями багдадские шаббахи[125], пятиперстные, искрящиеся, а на щиколотках звенели нежными колокольцами ножные браслеты.

И все это он надел на нее для того, чтобы затем медленно снимать – одну одежку за другой, одно украшение за другим, целуя каждый пальчик, запястья, щиколотки, локти, колени. Они чувствовали себя в безопасности и не спешили, наслаждаясь любовью долго, со сладостной мукой. Спустился вечер, наступила ночь, а когда термезские муэдзины пропели азан, возвещающий начало утреннего намаза, двое влюбленных, укравших свое счастье у самого Тамерлана, только-только уснули в объятьях друг у друга.

Проспав до полудня, они отправились гулять по городу их счастья, повидали диковинные пещеры Кара-Тепе, где некогда жили поклонники Будды, полюбовались ансамблем мавзолеев Султан-Саадат и, наконец, отправились к гробнице великого святого Хакима Термези, где Мухаммед возблагодарил праведника за то, что тот благосклонно принял беглецов в своем городе, и попросил у Хакима благословения на дальнейший путь.

Шел девятый день их исчезновения из Самарканда, и Мухаммед разумом понимал, что если кто-то гонится за ними, то сегодня погоня должна бы достичь Термеза. Надо было спешить в дальнейшую дорогу, но как уехать из благословенного города, не проведя в нем хотя бы еще одну дивную ночь. И беглецы решили отправляться в путь завтра на рассвете.

Увы, эта ночь не принесла такого же упоения, как предыдущая. Мухаммед был насторожен и не мог полностью раскрепоститься, чтобы всего себя отдать любовным ласкам. И дурные предчувствия не обманули его. Ровно в полночь он услышал чутким слухом, как кто-то вполголоса переговаривается за дверью. Затем раздался стук в дверь, для начала вежливый. Зумрад встрепенулась. Мухаммед почувствовал, как обострился запах ее милых подмышек, а у него самого гадкое чувство страха прокатилось от кадыка до кишок. Стук повторился. Уже куда более требовательный. И голос. Чей-то очень знакомый голос:

– Открывайте!

Да это же минбаши Джильберге! Как он мог тут оказаться, если Тамерлан отправил его с китайскими послами? Но ведь с тех пор прошло уже сколько дней… Мысль Мухаммеда скакала в мозгу, как горная коза. От кого-то он слышал об одном замечательном приеме, рассчитанном для подобных случаев и не раз выручавшем застигнутых беглецов, попавших в ловушку. Вскочив с постели, он подбежал к окну, громко распахнул его и намеренно громко свалил на пол глиняный кувшин с водой. После этого, стараясь не терять ни секунды, он схватил Зумрад за руку и вместе с нею встал около двери так, чтобы, если дверь распахнется, оказаться за дверью.

– Проклятье! – воскликнул Джильберге по-чагатайски и принялся вышибать дверь изо всех сил. Некоторое время она не поддавалась, но наконец распахнулась, и трое вбежали в комнату.

– Первый этаж! Они выпрыгнули в окно! За мной! – приказал минбаши, выпрыгивая в окно. Двое его сопровождающих последовали за ним. Выждав некоторое время, Мухаммед и Зумрад быстро кое-как оделись и выскочили в коридор. К счастью, там никого больше из людей Джильберге не было. Храбрый немец взял с собой только двоих.

Сосед-багдадец открыл почти сразу.

– Что случилось? – спросил он, с удивленьем глядя на растрепанных и испуганных беглецов.

– Умоляю вас, впустите и закройте за нами дверь! – промолвил Мухаммед.

Памятуя о том удовольствии, которое доставил ему сей самаркандец своими хорошими покупками, торговец беспрекословно повиновался.

– Вас кто-то преследует? – спросил он.

– Увы, да, – ответил Мухаммед. – Мы с женой бежим от гнева Тамерлана, которому оклеветали нас злые люди. Иногда Тамерлан не разбирает, кто прав, а кто виноват. Кто злодей, а кто безвинно очернен. Умоляю, спрячьте нас до утра, и я дам вам еще столько же денег, сколько заплатил за все, что купил у вас вчера.

И Мухаммед в подтверждение своих слов показал торгашу полную мошну денег, которую он успел прихватить, покидая комнату вчерашнего счастья и сегодняшнего кошмара.

– О, мне не надо денег, – улыбнулся багдадец. – Что такое бессмысленный и неоправданный гнев Тамерлана… Уж кому, как не нам, жителям дивного Багдада, знать, что это такое. Я ненавижу этого кровавого завоевателя и с наслаждением готов хоть как-нибудь напакостить ему. Располагайтесь и доверьтесь мне полностью.

Услышав эти слова, Зумрад кинулась целовать руки купца, а Мухаммед низко поклонился ему. Через некоторое время, разместившись в комнате багдадца, беглецы немного успокоились, но едва только за дверью вновь зазвучали громкие голоса, один из которых явно принадлежал минбаши Джильберге, Зумрад задрожала с прежней силой. Купец заметил это и, улыбнувшись, сказал:

– Не волнуйся, милая ласточка, сейчас я пойду и наведу этих негодяев на ложный след. Они и уберутся отсюда восвояси. Уважаемый Мухаммед, в какую сторону мне направить ваших преследователей?

– М-м-м… Скажите им, что мы двигаемся в сторону Кабула, – сказал Мухаммед, размышляя о выгодах такого обмана.

– Ясно, – кивнул багдадец. – То есть на самом деле вы намеревались ехать в сторону Герата, как я понимаю.

– Разумеется.

Еще раз с пониманием кивнув, купец тихонечко отворил дверь, осторожно вышел и так же осторожно закрыл дверь за собою.

– Он не выдаст нас, ведь нет? – с надеждой спросила Зумрад.

– Будем надеяться, – сказал Мухаммед, крепко прижимая к себе свою чинару. – Ведь он багдадец.

Тем временем багдадский купец подошел к минбаши Джильберге и обратился к нему с такими словами:

– Уважаемый командир войска, достойного его доблести. Я, кажется, знаю, кого вы ищете.

– Ну? – грозно уставился на него немец.

– Мужчину и девушку, бежавших из Самарканда.

– И что же дальше? Ты знаешь, где их искать?

– К вашему и, возможно, к моему счастью – знаю.

– Где они?!

– Обещайте, что выполните одно мое условие.

– Слово чагатая! – хлопнул себя Джильберге по груди, всегда прибегая к этой клятве, которую при желании можно было бы и не выполнять, ибо он не был чагатаем.

– Вы отдадите мне все деньги, которые окажутся при беглецах.

– Считай, что они твои.

– Прекрасно. Ступайте за мной. – И подлый торгаш подвел немца к дверям своей комнаты.

Минбаши не обманул. Когда Мухаммед и Зумрад были крепко связаны, купец получил все деньги носителя царской пайцзы.

– Багдадец!.. – с горьким упреком в голосе проговорил Мухаммед, лежа на полу со скрученными руками и ногами. – Где же душа твоя? Где честь и совесть?

– Прежде всего, мой милый, я купец, а уж потом только житель Багдада, – отвечал торгаш, радуясь своему небывалому успеху. – А для купца главное – барыш. Не следуй я этому правилу, я бы быстро проторговался. Душа, честь, совесть – сей товар никогда не приносит дохода настоящим купцам. А кроме всего прочего, когда великий Тамерлан разорял Багдад, то так уж получилось, что он истребил всех моих конкурентов, и после его нашествия я быстро пошел в гору. Так что для меня только в радость хоть чем-то услужить ему.

Немец Шильтбергср торжествовал победу. Потирая руки, он несколько раз пнул сапогом лежащего на полу Мухаммеда и спросил его:

– Подлый плут, тебе что, мало было веселого приключения с кичик-ханым Тукель?

– Никакого приключения не было! – воскликнул Мухаммед. В сей миг все их положение показалось ему менее ужасным, нежели что Зумрад узнает о тайном свидании под чучелом журавля. – Не слушай его, любимая! Ему мало того торжества, которое он испытывает при виде нас, поверженных. Он хочет поиздеваться. Ты веришь мне?

– Конечно, тополь мой срубленный! – со слезами отвечала Зумрад. – Как ты можешь сомневаться в том, что я тебе верю! Даже если весь мир станет клеветать на тебя. Я благодарю Аллаха за тот миг счастья и свободы, который он ниспослал нам, и готова вынести любое наказание.

– Hure! – сплюнул Джильберге со злостью. Слова связанной беглянки немного портили его торжество. – Послушай ты, маленькая дрянь! Да я сам препроводил твоего голубка… – Тут он спохватился, что говорит лишнее, почесал себе затылок и пробормотал: – А впрочем, может быть, ты и права, что не веришь.

На следующий день Шильтбергер решил вспрыснуть свой успех, нашел ашхану[126], в которой хорошо кормили и подавали вино, и до самой ночи пьянствовал, покуда пленники лежали связанными на полу своей комнаты в караван-сарае. Утром другого дня он долго похмелялся и лишь в полдень решил наконец отправиться из Термеза назад в Самарканд. Пленников он усадил на одну лошадь, привязав их друг к другу и к седлу, чтоб не свалились и живыми доехали до места своей лютой казни. В дороге его больше всего раздражала их воркотня и бесконечные объяснения в любви, клятвы, что и на том свете они постараются остаться неразлучными. «Это в аду-то?» – думалось немецкому рыцарю, но заткнуть кляпами рты влюбленных он считал излишней жестокостью. Когда приехали в Кеш, немец и вовсе уже не испытывал никаких злобных чувств по отношению к своим пленникам и даже простил Мухаммеду ночь с Тукель. У него возникло желание взять да и отпустить их. На Зеравшанском перевале повстречалась огромная кавалькада, впереди которой ехали испанские послы, эти надутые франки, которых Шильтбергер не переваривал. Но когда они вознамерились было вступиться за своего бывшего спутника и друга, Мухаммед повел себя благоразумно и предотвратил стычку. После этого у минбаши еще больше разожглось желание как-нибудь выпустить глупых птичек. И если бы дорога до Самарканда продолжалась еще несколько дней, тем бы и кончилось, но вскоре вдалеке показались пригородные сады, и Шильтбергер вновь превратился в Джильберге – преданного слугу его величества Тамерлана.

По иронии судьбы, в день возвращения беглецов в Самарканд привратную службу у южных ворот нес тот же самый юзбаши, который две недели тому назад опрометчиво выпустил влюбленную парочку из Тамерлановой столицы. При виде связанных Мухаммеда и Зумрад он посмеялся и погрозил им пальцем:

– Ах вы плуты! Из-за вас я чуть было не потерял свое звание. Ну и достанется же вам теперь на орехи! Эх вы, бедолаги!

– Что слышно в городе? – поинтересовался Джильберге. – Как там хазрет?

– В городе-то? Да вроде бы все спокойно. Слышьте-ка. – Он подманил немца поближе и тихонько прошептал ему в ухо: – Ходят слухи, и уж беспременно точнешенькие, что хазрет-то наш отправился в самый лучший из садов.

– В какой же именно? – не понял немец. – Их много вокруг Самарканда, и один другого краше.

– Два нет же! Я имею в виду тот сад, который не имеет названия и так и называется – Сад.

– Не может быть! – изумился минбаши, но тотчас вспомнил, что бесконечными слухами о смерти Тамерлана никого уж давно не удивишь в стране чагатаев.

– Не сойти мне с этого места! – поклялся юзбаши.

– А тебе и так не сойти с этого места, – похлопал его по плечу Джильберге, – потому что ты должен нести здесь свою службу.

– И то верно! – рассмеялся привратник и, пропуская приезжих, еще раз вслух пожалел пленников: – Эх, горемычные!

Но все же мысль о том, что вдруг да и впрямь помер султан всех султанов, насторожила немца. «Вот тебе раз! – думал он. – Я их ловил-ловил, поймал, отпустить хотел, не отпустил, привез, а к кому привез, того, может, и в живых нету. Вот будет досада!»

Суета вокруг Кок-Сарая ничем не отличалась от обыденной суеты, но это могло еще ничего не означать. Мухаммеда и Зумрад сняли с седла, отвязали друг от друга и порознь повели со связанными руками вслед за минбаши. Наконец, достигнув прихожей покоев Тамерлана, Джильберге и следующие за ним были встречены царевичем Халиль-Султаном.

– Ваше высочество, – объявил немец, раскланявшись, – прошу вас доложить «мечу справедливости» и «колчану добродетели», что беглые Мухаммед Аль-Кааги и Яугуя-ага схвачены мною в Термезе и привезены к ногам его величества.

– Ждите, – ответил Халиль-Султан и отправился в покои своего деда. Отсутствовал он недолго, вскоре появился и сказал: – Величайший из великих ждет вас вместе с вашими пленниками.

Глава 49. Искендер о Тамерлане. (Продолжение. Баязет)

Князь Багдада хотя и признавал власть Тамерлана, но втайне находился в переписке с Баязетом, желая перейти на сторону турка. Тамерлан перехватил сию переписку, пришел в ярость и отправился громить неверного князя багдадского. Сперва он захватил Мосул – важную крепость в верховьях реки Тигр. Далее, идя берегом реки сей, явился под стены Багдада. Стояло лето, и знойно было так, что лошади валились замертво, будто кто бил их по голове дубиною. Семь седмиц длилась тягостная осада. Наконец град сдался на милость победителя. Как водится, поначалу изверг обещал народу багдадскому наказать лишь власть имущих, но злонравие его разве ж могло остановиться на малом кровопролитии! Вновь гробница праведника Абу-Ханифа сделалась предметом гнева смертоносного. Осмотрев, в каком виде она содержится, Тамерлан остался недоволен и молвил: «Яко я есмь распространитель веры праведной, то пеняю вам, жители Багдада, что не печетесь о величии могил священных, а за то начинаю карать вас». Зная уже, что пощады не будет, багдадцы прыгали в реку Тигр, но и там вылавливали их лютые чагатаи, дабы предать казни. Сотню башен из голов человеческих построил Тамерлан вкруг Багдада и почти полностью искоренил население дивного града. Всюду лежали трупы, мгновенно разлагаясь на невиданном зное. Город наполнился зловонием ужасным, так что подданные Тамерлана едва унесли ноги и чуть было сами не задохнулись от смрада. О, ежели есть ад, то не серою должно там двошить, а смрадом разложения человеческого мертвого тела!

Оставив по себе еще один след мрачный, Тамерлан отправился вспять по берегу Тигра на полночь и по прошествии времени вновь очутился в Грузии, откуда ему казалось сподручнее начинать войну противу Баязета. Слыша о жестокостях Тамерлана в Мосуле и Багдаде и о приготовлениях к войне против него самого, Баязет стал слать царю Самаркандскому льстивые письма, склоняя того к миру. Сам же имел неблагоразумие приютить у себя некоего турка по имени Кара-Юсуф, который был разбойник и грабил многие мирные караваны, идущие на поклон к святыням мусульманским – Медине и Мекке. Тамерлану же нужно было любого повода для вторжения на землю Баязета – и се, повод таковой представился.

В то время войска Тамерлана зимовали в Грузии, и на небеси явилась хвостатая звезда, комета, из-за которой многие звездочеи пытались отговорить Тамерлана идти войною на Баязета. И средь тех звездочетов даже любимец Тамерланов, Шемс ад-Дин Мелеву, предсказывал дурное. Одначе желание войны было у злодея столь велико, что стоило лишь одному из книжников, Абдулле Лисону, сказать иное, как Тамерлан принял решение воевать с турком. Абдулла же Лисон объявил, будто, войдя в знак Овна, хвостатая звезда предвещает дурное Баязету и с востока придет рать великая, которая завоюет всю его страну Анатолию. А средь чагатаев та Анатолия ошибкою зовется – Рум.

Весною Баязет прислал к Тамерлану послов, и царь Самаркандский объявил им свою волю идти воевать страну государя ихнего. И отпустив послов передать ту волю Баязету, Тамерлан следом за ними двинул рать свою на запад. Дойдя до Себаста, он в начале лета вновь принял у себя послов Баязетовых, кои от имени султана своего уговаривали завоевателя примириться. Тамерлан же явил послам всю пышность войска своего, имеющего до восьмисот тысяч воинов, и объявил, что идет на Анкару, главный город Баязета после Бруссы.

Далее, действуя зело умно и расчетливо, Тамерлан принялся покорять Анатолию и вскоре подошел к Анкаре, причем в последние три дня он двигался столь стремительно, что прошел не менее ста пятидесяти верст единым махом. Истинно, сам диавол способствовал своему сыну Тамерлану!

Началась осада, во время которой стало известно, что Баязет со всей своей ратью приближается. Тогда, прекратив осадные работы, Тамерлан пошел встречь своему сопернику, и вскоре произошло великое сражение, вмиг решившее судьбу и Баязета, и всего похода турецкого. Бой начался рано утром. Правое крыло чагатаев бросилось на левое крыло турок. Но на левом крыле турок стояла доблестная армия сербская под предводительством полководца Стефана. Сербы же народ великий своим мужеством и несгибаемостью в битвах. Как ни страшны были чагатаи, а Стефан-серб отразил их натиск, нанеся великий урон.

Тогда Тамерлан приказал своему главному воеводе Джеханшаху вести левое крыло войска и напасть на правое крыло Баязетовой рати. На правом же крыле у Баязета было войско, состоящее из разных племен – из татар, которые некогда бежали к турку после гибели Золотой Орды, из фрязей и немцев и даже из русичей, а руководил правым крылом воевода Перислав. Сей Перислав был из русских земель родом, но ни в своей стране не сгодился, ни Баязету службы не сослужил и был убит рукою самого Джеханшаха, а все крыло правое смялось, и чагатаи стали истреблять его лоскутами.

Видя успех, Тамерлан ободрился и всем войском своим ринулся в средину рати Баязета. Сеча началась ужасная. Чагатаи дрались аки львы, турки хуже, но за турок стояли сербы, которые показали себя лучше и яростнее в бою, нежели самые лютые чагатаи. Но тут уж Тамерлан взял числом и, многих своих положив замертво, все же прорвал оборону сербов и турок, которые вынуждены были отступить к высотам, на коих сидел сам Баязет. Тут и Стефан-серб явился к султану и сказал: «Битва проиграна, надо спасать остатки войска и бежать к Бруссе». Баязет направил большую часть оставшегося войска к столице под началом старшего сына своего, Солимана, и доблестного Стефана-серба. Другие сыновья с отрядами отступали по разным направлениям. И только сам Баязет не успел уйти с поля боя, ибо Тамерлан решительным натиском окружил высоты, на которых была ставка султана. До самой ночи шла сеча за овладение высотами. Янычары Баязета, сплошь состоящие из мужей славянского племени, до устали бились, защищая своего государя. С наступлением темноты их осталось мало. Тогда Баязет решился бежать с маленьким отрядом, да лошадь его, спускаясь с горы, сломала себе ногу и пала. Внук Тамерлана, именем Магомет-Султан, он же сын покойного Джехангира, лично пленил Баязета и представил его своему победоносному деду.

И се, сошлись они – грозный султан турецкий и смертолюбивый царь Самаркандский. Увидев же своего поверженного врага, Тамерлан громко смеялся, на что Баязет обиженно заметил ему: «Не постыдно ль смеяться над врагом поверженным? Я б не смеялся, кабы ты был у ног моих!» На то Тамерлан отвечал Баязету: «Прости, коли обидел тебя, да не над унижением твоим смеялся, а над глупостью судьбы. За что она раздает милости свои, власть и обладание обширными землями и народами, кривым да хромым страшилищам! Глянь-ка, султан, ведь мы с тобою оба уроды – я хромой да безрукий, а ты крив так, что смотреть страшно!» А лицо у Баязета вследствие какой-то болезни и впрямь было все на сторону перекошено.

Тотчас же после сего Тамерлан приказал осыпать пленного султана всевозможнейшими почестями, сам сел с ним рядом и своею здоровой шуйцею подавал ему вино и пищу, и тогда только Баязет успокоился и смирился со своею жестокой участью.

Тамерлан же не потому столь любезен был с турком, что возлюбил его братской любовью, а потому лишь, что не терпелось ему затеять с Баязетом игру в шахи, ибо двое слыло великих умельцев в игре сей замысловатой – Тамерлан да Баязет. И не успело утреннее летнее солнце нагреть остывшие за ночь тела порубленных на поле брани, как два великих государя уже сидели подле расчерченной клетками таблеи и переставляли с места на место разной величины, вида и достоинства шашки, употребляемые в игре сей. Сыграли один раз, и Баязет выиграл. Тамерлан молвит: «Это твое левое крыло моему правому крылу кости пообломало». Сыграли в другой раз: теперь Тамерлан взял верх над Баязетом и речет: «А се мое левое крыло твоему правому крылу перышки почистило». Играют в третий раз, и не выходит победа ни тому, ни другому. Тамерлан хмурится: «А се, – говорит, – твои турки да сербы не дали нам сразу проломить средину». И в четвертый раз играют. Тут уж Тамерлан выигрывает, говоря: «Полная победа моя, бегут твои рати!» Они и в пятый раз сразились, и еще раз Тамерлан выиграл вчистую. Тогда уж рек он: «А се я в полон взял тебя, великий Баязет-султан!»

Глава 50. Тамерлан

– Где же ты, хромой чорт? Спрятался от меня? А-а-а! Значит, ты боишься, боишься меня.

И он побежал на обеих ногах, опустив глаза долу и видя, как мелькает сухая трава, но вот уже не под его ногами, а под копытами его коня.

Он открыл глаза и увидел ошалевшие, испуганные лица людей. И хотел узнать их, но не мог и снова впал в забытье, сквозь которое слышал призывные голоса. Ему мерещился пасмурный дождливый день на берегу реки Тан, а потом почему-то сосны в пригороде Герата, и неведомо, сколько это продолжалось, покуда он вновь не открыл глаза.

Теперь он четко узнал стоящего неподалеку от его постели внука и ласково позвал его тихим голосом:

– Халиль-Султан!..

– Ты жив, дедушка? – робко спросил внук, потом встал на колени, подполз к руке деда и стал ее целовать.

– Не надо, – сказал Тамерлан. – Чагатай не должен целовать руку чагатаю! Почему ты ползешь ко мне на коленях? Ты провинился передо мной, пока я был мертв?

– Нет, дедушка, нет! Я охранял твой покой и всем говорил, что ты жив. Никто во всем мире не знает, что ты умирал, только я, мирза Искендер да ученые лекари. Я распоряжался в государстве от твоего имени.

– Ну и как? Неплохо получалось?

– Вроде бы да… Но я еще не вполне готов править твоей империей и так рад, что ты все-таки ожил! Но тебе, должно быть, нельзя сейчас так много разговаривать.

– Нет-нет, я почему-то чувствую прилив сил. Скажи, и долго я был мертв?

– Почти три дня.

– Ого! Порядочно! За это время мог и разложиться. Я не слишком вонял?

– Все удивлялись, что нет никакого запаха тления, и лекари даже предположили, что это такой очень глубокий сон, а не смерть.

– Во сне видят сны. А я снов не видел. Это была смерть, Халиль-Султан, и уверяю тебя, нет ни рая, ни ада, а есть одна лишь пустота, молчание, полное исчезновение. Поэтому никогда ничего не бойся. Как я. Я никогда ничего не боялся и, как видишь, поборол саму смерть. Отныне, Халиль-Султан, я бессмертен. Не бойся, тебе не придется править моей империей. Ты навсегда останешься моим любимым внуком…

Он умолк, потому что диковатая мысль промелькнула в его мозгу: «Что я такое говорю?»

– Тебе стало хуже? – встревожился Халиль-Султан.

– Мне стало еще лучше, – слегка улыбнулся Тамерлан. – Принеси мне, пожалуйста, глоток холодного айрана.

Выпив айрана, он почувствовал в голове больше ясности и поинтересовался, какой сегодня день.

– Пятница, – сказал пришедший осмотреть воскресшего Тамерлана мавлоно Фазлалла, до последнего сохранявший веру в то, что обладатель счастливой звезды воскреснет и на сей раз.

– День планеты Зухрат[127], – промолвил Тамерлан. – Самый лучший день для того, чтобы преодолеть смерть и вернуться в мир.

Вслед за Кишрани один за другим явились прочие лекари, они принялись так и сяк осматривать своего подопечного и своим излишним радением довели его до того, что он рассердился и приказал гнать всех в шею. После этого он вздремнул часа три, проснулся еще более бодрый, принялся двигать рукой и ногой, разгоняя по телу кровь, съел кусок вареной конины, выпил чашку бульона и полстакана разбавленной в воде и потому молочно-белой араки.

Затем он позвал к себе мирзу Искендера, но не стал продолжать диктовку своей «Тамерлан-намэ».

– Сядь, Искендер, – сказал он, – и послушай, что я тебе скажу. Потом ты найдешь, куда вставить эти рассуждения Тамерлана. Вот я только что думал, кто я – полезный человек или паразит.

– Хазрет! Как вы можете думать об этом! – промолвил мирза, все еще не веря своим глазам, что перед ним вновь как ни в чем не бывало живой Тамерлан.

– Я могу. Никто другой не может, разумеется, давать мне подобных оценок, но сам я – сколько угодно. Так вот. Я размышлял так. Существуют люди полезные. Их мало на свете, но на них держится мир. Они создают ценности, укрепляют государства, изобретают нужные вещи, производят товары, пишут стихи и так далее. Есть и паразиты. Их, кстати, тоже мало, и, будь их чуть больше, мир бы рухнул. Они всасывают в себя эти ценности, разрушают государства, ломают и изнашивают нужные вещи, потребляют в неимоверном количестве товары, нарушают законы, убивают поэтов и тому подобное. Остальное человечество – ни то ни се. Сырье для башен из круглого кирпича. К этим я, разумеется, не отношусь. Но к первым двум категориям отношусь в равной мере. И к той и к другой. Следовательно, я представляю собой редчайший тип человека. Я – полезный паразит. Здорово придумано?

– О да, хазрет! – восхитился Искендер.

– То есть ты признаешь меня паразитом, хоть и полезным?

– Я признаю, что вы относитесь к этой редчайшей породе людей, – смутился мирза.

– Хитрец ты мой, хитрец! А вот скажи мне тогда, как по-твоему, я злодей или человек благочестивый?

– Разумеется, вы – человек благочестивый.

– Снова не угадал! Я – благочестивый злодей. Что тоже, согласись, явление редчайшее.

– Не смею спорить, хазрет.

– Ступай прочь, ты надоел мне. И пусть позовут Ахмада Кермани. Он по крайней мере имеет веселую наглость говорить мне правду в глаза. Ты тоже умеешь говорить правду, но не имеешь для этого достаточно наглости.

– Высокоталантливый поэт Ахмад Кермани уехал из Самарканда неделю назад, – сказал мирза Искендер. – Может быть, позвать к вам кого-нибудь из жен?

– Эти и сами приползут, – махнул левой рукой великий муж. – Впрочем, пусть придет малышка Яугуя-ага. Может быть, она хотя бы сегодня не будет так плакать, ведь ясно же, что сейчас я менее чем когда-нибудь способен на что-то.

– Вынужден вас огорчить, хазрет, – потупил взор Искендер.

– Что такое? Она умерла? – всполошился Тамерлан.

– Хуже.

– Хуже?!

– Она сбежала со своим любовником.

– Это с кем же?

– С Мухаммедом Аль-Кааги.

– Молодец девка! Так и надо было. Ведь я же все равно помирал. А Мухаммед – красавец и умница. Правда, немного подловат, но лишь самую малость. Нет, я очень доволен ею, хотя, конечно, было б лучше, если бы после моей смерти она досталась Халиль-Султану.

– Ее и Мухаммеда ловят, – сообщил Искендер.

– Ловят?

– Хазрет не помнит, но он сам послал в погоню минбаши Джильберге.

– Не помню.

– У хазрета тогда только что отнялась речь.

– Может быть, Джильберге их еще и не поймает, – вздохнул Тамерлан, а Искендер подумал: «На сей раз он воскрес как бы немного не в своем уме».

Вечером к воскресшему обладателю счастливой звезды и впрямь притекла биби-ханым Сарай-Мульк. Она долго описывала свои переживания по поводу тяжелейшей болезни мужа, а потом, естественно, попросила денег на дальнейшую реконструкцию своей громоздкой усыпальницы, которая вновь вся потрескалась, хотя никаких землетрясений за последний месяц не происходило. Тамерлан все еще оставался в благодушном настроении, угаданном премудрой биби-ханым, и распорядился дать требуемую сумму.

Он был еще слаб и уснул, не дождавшись ночного намаза, а на другое день проснулся, когда субх уже давно отслужили. Его прошиб сильный пот, сопровождавшийся вновь трупным запахом, но когда великого эмира как следует вымыли, запах больше не появлялся. Тамерлан довольно плотно позавтракал и принял кичик-ханым, которая была страшно ласкова с ним, гладила его по щекам и груди, а он пощипал ее за плечи и спросил:

– Признайся, плутовка, поди уж заготовила черную краску для своего прелестного личика?

Днем он уже деловито выслушивал различные доклады, причем, разумеется, с наибольшим интересом те, которые касались подготовки к грядущему походу на Китай. Мимоходом поинтересовался, здоровы ли послы короля Энрике, а узнав, что они вчера выехали из сада Тахта-Карачи в Кеш, чтобы оттуда двигаться в сторону Тебриза, рассердился и приказал немедленно послать быстрого наездника, который бы догнал франков и возвратил их назад в Самарканд.

– Я приказал отправить их из государственных соображений, – оправдывался Халиль-Султан. – Пойми, дед, если бы ты умер, они бы быстро разгласили весть о твоей смерти.

– Ну, ладно, ты поступил правильно, но впредь знай, что я бессмертен, – смягчился Тамерлан.

Незадолго до вечернего намаза внук вновь вошел в покои Тамерлана. На губах его играла усмешка.

– Хазрет, – сказал он, – встречай гостей.

– Каких еще? Надоели гости!

– Прибыл минбаши Джильберге.

– Ах вот что? Ну? Неужели поймал?

– Поймал и привел. Он и его пленники ждут в прихожей.

– Ах, шайтан! – с досадой воскликнул великий эмир. – Проклятый Джильберге! Хм… Однако и молодец! Славно служит. Пусть войдут все.

Когда «пред мечом справедливости» и «колчаном добродетели» предстали минбаши Джильберге, Мухаммед Аль-Кааги и Яугуя-ага, уже сопровождаемая раисой Султангол, Тамерлан уселся в своей постели с весьма строгим видом и вопросил:

– Ну, негодные блудодеи, ужель надеялись избегнуть суда Тамерлана, от которого не уйти ни одной малой букашке во всем мире?

– Я поймал их в Термезе, хазрет, – гордо сказал Джильберге. – Они двигались в Мазандеран, где живет брат-близнец Мухаммеда. Я схватил их в караван-сарае с помощью одного багдадского купца по имени…

– Не надо мне его имени, – махнул рукой Тамерлан. – Лучше скажи, когда ты настиг их, они ворковали, поди?

– Да, они находились в одной из комнат караван-сарая, была ночь, и они предавались любовным утехам, – отрапортовал немец. – Когда я стал ломиться в дверь, они прибегли к хитрости – распахнули окно и разбили стоявший на подоконнике кувшин, а сами притаились за дверью. Ворвавшись, я решил, что они выпрыгнули в окно, и преследовал их. Тем временем они нашли убежище у того багдадского купца, а когда я возвратился в караван-сарай, купец выдал их мне.

– Какой мерзавец! – воскликнул Тамерлан. – Искендер, ты пишешь? Мою последнюю фразу не записывай. А ты, Джильберге, все же назови мне имя того купца, чтобы я знал, кого отблагодарить за столь подлую помощь.

– Казими аз-Захал, – произнес имя багдадца Джильберге.

– Запиши, Искендер, – бросил Тамерлан мирзе. – Ну, мой дорогой Мухаммед, что ты теперь чувствуешь? Раскаиваешься ли, что совершил столь неслыханное преступление, или горюешь, что вас так быстро поймали?

– Я знаю, хазрет, что любое сказанное мною не спасет меня от лютой казни, – отвечал Мухаммед Аль-Кааги, – а посему говорю откровенно: ни о чем не жалею и ни в чем не раскаиваюсь. Жаль только молодости бедной Зумрад.

– Не верьте ему, хазрет! – воскликнула Зумрад. – Он раскаивается, он по-прежнему предан вам. Это я соблазнила его злыми чарами. Казните только меня одну!

– Смотри-ка, Мухаммед, а ведь она по-настоящему любит тебя, что так заступается, – восхитился Тамерлан.

– Она не понимает, что никакое заступничество не поможет, – мрачно произнес Мухаммед.

– Почему же? – лукаво усмехнулся Тамерлан. – Я не варвар и чту законы шариата. Я не собираюсь своевольно лишать вас жизни. Завтра утром я соберу судей, пусть они все дело рассмотрят со всех сторон, а уж потом на основании их суждений я вынесу свой приговор. Джильберге, отправьте Яугуя-агу и Мухаммеда в темницу. Завтра мы осудим их, и если такова их судьба, то казним.

Когда все ушли, Тамерлан сказал тихим голосом мирзе Искендеру:

– Признайся честно, тебе жаль Мухаммеда? Ведь он был твоим другом.

– Он совершил страшное преступление и заслуживает смерти, – отвечал Искендер. – Но мне действительно жаль его. Он отличный человек и, должно быть, горячо влюбился в Яугуя-агу.

– А ее тебе тоже жаль?

– Можете думать обо мне плохо, хазрет, но и ее. Ведь она еще совсем девочка. И видно, что тоже страстно влюблена. Но не подумайте, что я защищаю их!

– Да? А если бы я взял, да и отпустил их на все четыре стороны, как бы ты оценил мой суд?

Искендер помолчал некоторое время, потом ответил:

– Я бы восхищался вами еще больше.

– Ах вот что! – воскликнул Тамерлан. – И это говорит мой тихоня Искендер! Ну, ладно же, увидишь завтра, каков строгий, но справедливый суд Тамерлана. А теперь нам пора готовиться к вечерней молитве.

Глава 51. Тамерлан выносит приговоры

На другой день в одной из просторных комнат Кок-Сарая, которая называлась Гератской, поскольку знаменитые гератские мастера расписывали в ней стены и потолки, собралось представительное судейство, в которое попал даже знаменитейший кади Мухаммед Аззальзаля, но Тамерлан, увидев его, строго велел ему уйти, ибо предстоящее разбирательство, как он сказал, не настолько значительно, дабы соответствовать великому достоинству одного из лучших кади всего Востока.

Кроме судей здесь собрались жены великого эмира – Сарай-Мульк и Тукель, Туман-ага и Чолпанмал-ага, Бенгар-ага и Дилеольт-ага, Модас-ага и Ропа-Арбар-ага. На лицах у всех была написана печаль по поводу того позора, который свалился на весь гарем в связи с преступлением самой младшей из всех многочисленных жен Тамерлана. Жаль, что для такого случая не было предусмотрено красить лица в какой-нибудь цвет, допустим в зеленый или синий.

Помимо жен и судей на суд были допущены трое секретарей – Асям-Новруза, Турсунмурад и Искендер, а также зачем-то астролог Абдулла Лисон, которого Тамерлан ценил больше, чем кого-либо из звездочетов. Наконец, была здесь и раиса Султангол, призванная быть защитницей своей подопечной.

По знаку Тамерлана началось разбирательство дела. Слушая речи судей, великий эмир пребывал явно в некотором возбуждении, пот каплями стекал по его лбу и переносице, время от времени Тамерлан подавал реплики, требуя в точности прочесть тот или иной параграф законодательства, тот или иной аят Корана. Минбаши Джильберге был приглашен в качестве главного свидетеля. Он подробно рассказал, как застиг беглецов в Термезе, и засвидетельствовал, что обвиняемые находились друг с другом в любовной связи. Он чуть было не проговорился и о том, как видел свидание Мухаммеда и Зумрад еще в саду Баги-Чинаран два с половиною месяца тому назад, но вовремя спохватился, что тем самым мог бы здорово навредить себе. Султангол довольно невнятно бормотала что-то в оправдание своей подопечной, но больше в собственное оправдание, и попросила лишь, чтобы смерть бедняжки Зумрад была не слишком болезненной.

Наконец семейство признало вину изменницы и ее соблазнителя неоспоримой и полной, заслуживающей только смертной казни. Оставалось лишь решить, каким способом изъять жизнь из тел Мухаммеда Аль-Кааги и Яугуя-аги. Тут все присутствующие просили Тамерлана о снисхождении, напоминая о многих заслугах молодого дипломата и об извинительной младости неверной жены, которая не успела еще как следует испытать власть своего мужа. В самую последнюю очередь были опрошены жены. К их чести, они тоже просили о снисхождении, а кичик-ханым Тукель и вовсе умоляла Тамерлана ограничиться крепкою поркой.

– Вот как? – удивился Тамерлан. – А не боится ли моя кичик-ханым, что коли она защищает изменницу, то может быть заподозренной в том, что и сама такая же?

– Нет, господин наш, – гордо отвечала дочь Хызр-Ходжи, ведая чары красоты своей, – не боюсь. Всяк скажет, что я являю пример верности и любви к мужу моему. И именно потому, что я уверена в себе, и прошу милости к падшей Яугуя-ага. И к ее любовнику. Да, и к нему.

– Что ж, – сказал Тамерлан, – ответ, достойный звания кичик-ханым. Ну а что скажет наша великая царица Сарай-Мульк?

– Я могу повторить все, сказанное кичик-ханым, – произнесла биби-ханым. – Мне тоже жалко маленькую Зумрад, которую вы назвали красивым именем Яугуя-ага. О соблазнителе просить не стану. Его следует казнить самой лютой казнью. Но и о неверной жене не хочу хлопотать. Не потому, что я жестокосердна. А потому, что желаю справедливости. Вспомните, как десять лет назад была обвинена в неверности Чолпан-Мульк. Вина ее не была настолько очевидной и вопиющей, как вина Зумрад. И все-таки Чолпан-Мульк в назидание всем женам нашей страны была заживо сварена в кипятке. Так чем же, скажите мне, Зумрад отличается от Чолпан-Мульк? Я прошу господина нашего соблюсти справедливость.

– Вот чью речь я выслушал с наибольшим удовольствием! – воскликнул Тамерлан, когда Сарай-Мульк поклонилась и села на свое место. – Благодарю тебя, моя самая дорогая и самая умная жена. Потребуй у меня еще денег для ремонта твоей гробницы, и я с радостью выделю тебе нужную сумму, лишь бы твоя усыпальница поскорее была построена. Слышите? Биби-ханым явила сегодня пример для всех жен чагатайских, не оправдывая изменщицу, а требуя для нее самой страшной казни. Ах я, добрейший из всех государей, когда-либо живших на этой земле! Ведь слушая ваши мягкие речи, я и впрямь решил было сменить гнев на милость и чуть ли не отпустить преступников туда, куда они так стремились, убежав из Самарканда. Но слова Сарай-Мульк отрезвили меня, как холодный осенний дождь. Неужто и впрямь Яугуя-ага чем-то лучше, нежели бедняжка Чолпан-Мульк? Да чем же? Ничем! А потому, выслушав обвинение, выдвинутое судом и показывающее бесспорную и страшную вину Мухаммеда Аль-Кааги и той, которую я некогда называл Яугуя-агой, повелеваю…

Наступила мрачная тишина, в которой застеснялись скрипеть даже калямы секретарей.

– …обоих преступников сварить в крутом кипятке, медленно опуская – сперва ступни; потом по щиколотку, потом по колено, потом по пояс, а уж потом полностью.

Все зашевелились и заговорили вполголоса, сообщая друг другу, что восхищены столь строгим, но справедливым приговором хазрета.

– Нет! – закричала тут Зумрад. – Господин наш! Позволь мне сказать!

– Что ты можешь сказать, глупая коза? – удивился. Тамерлан тому, что, услышав приговор, Яугуя-ага не упала без чувств.

– Я хочу открыть вам одну страшную-престрашную тайну! – отвечала Зумрад.

– Тайну? Я обожаю тайны, – усмехнулся «меч справедливости». – Ну, я слушаю тебя.

– Нет, я не могу при всех, позвольте, я скажу вам это на ухо, – проговорила Зумрад, бледная как молоко.

– Ну, хорошо, – вновь усмехнулся Тамерлан. – Подведите ее ко мне.

– Только я прошу, хазрет, об одном, – громко объявила Зумрад, когда ее подвели к убежищу вселенной.

– О чем же?

– Обещайте за то, что я открою вам эту тайну, смягчить участь Мухаммеда Аль-Кааги, которого я сама соблазнила колдовством и который ни в чем не виноват. Обещайте, что вы отпустите его, узнав, какой страшный заговор царит против вас при дворе.

– Все-таки ты ужасно смешная, – ответил Тамерлан. – Как я могу давать слово, если я не знаю, о чем речь! Ну, хорошо, если ты раскроешь мне глаза на заговор, угрожающий всему роду чагатайскому, я прощу Мухаммеда. Если же это что-нибудь помельче, то ничего не обещаю. Вот мое последнее слово. А теперь шепчи.

Зумрад посмотрела на своего возлюбленного. Мухаммед смотрел на нее остекленевшими глазами.

– Государь мой, – зашептала Зумрад в самое ухо Тамерлана.

– Щекотно! – поежился Тамерлан. – Ну-ну, слушаю.

– Подле вас находится опасный человек. Это мирза Искендер. У него есть чернила, которые тают через несколько мгновений после того, как ими что-то написать, и нужно лишь поднести лист к огню, чтобы написанное вновь возникло на бумаге. И вот такими волшебными чернилами он пишет историю о злом и нечестивом царе Тамерлане. Он пишет ее уже давно, с тех пор, как приехали послы короля Энрике. Они-то и привезли ему склянку с волшебными чернилами. Вот. Отпустите Мухаммеда! А меня варите!

– И это все? – разочарованным голосом проговорил Тамерлан. – Так вот, дорогуша, скажу тебе честно: я давно уже об этом знаю.

– Как знаете?!

– А вот так! Ну да ладно, – произнес он уже громким голосом. – Все-таки я самый добрый из всех царей на свете. Повелеваю: Мухаммеда Аль-Кааги не варить в кипятке, а повесить во внутреннем дворике Кок-Сарая. И второе. Эй, стража! Немедленно схватить мирзу Искендера. Вон того, среднего из секретарей. Да-да, этого! Пришел твой час, Искендер. Сколько реке не течь, она все равно рано или поздно впадает в море или в другую реку. Заточить мирзу Искендера в одиночный сырой зиндан!

– За что, хазрет? – не зная сам зачем, выкрикнул Искендер.

– За то, что зря мы мирзе Сулейманбеку язык отрезали, – отвечал Тамерлан.

Глава 52. Самый добрый из всех царей на свете

Казнь Мухаммеда и Зумрад была назначена на завтра и должна была состояться сразу после вечерней молитвы. В этом тоже заключалась доброта «меча справедливости» – он давал осужденным какое-то время пожить на этом свете. Судьбу мирзы Искендера еще предстояло решить.

Вечером того дня, когда состоялся суд, Тамерлан вызвал к себе минбаши Джильберге, усадил его вместе с собой ужинать, угостил хорошим вином, просил припомнить еще какие-нибудь подробности поимки Мухаммеда и Зумрад, и Джильберге заметил, что повелитель пребывает в каком-то печальном настроении.

Когда немец подробно описал встречу с испанцами на Зеравшанском перевале и умолк, Тамерлан вдруг спросил:

– Послушай, Джильберге, а тебе не жаль было этих двух пойманных тобою птичек?

– Бывает, что и охотнику жаль дичь, которую он убивает, но кабы тот охотник поддавался чувству жалости, что бы это была за охота? – ответил Йоханн.

– Значит, все-таки жаль?

– Честно говоря, когда я гнался за беглецами, я горел желанием поймать их во что бы то ни стало, но когда я вез их в Самарканд, чувство жалости несколько раз охватывало меня.

– Вот что, Джильберге, слушай мой приказ, – промолвил тут Тамерлан весьма строго. – Я повелеваю тебе тайком сегодня ночью вывезти его и ее из Самарканда и доставить туда, куда они так стремились.

– ???

– Ну что ты смотришь на меня так дико? Разве ты плохо выучил чагатайский язык за эти два года, что служишь мне верой и правдой?

– Нет, мой Кайсар, я понял, что вы мне приказали, – захлопал глазами немецкий рыцарь, – но я не понял… вас.

– Меня? Отчего же? Ах, ну да! Ты привык считать меня самым жестокосердным владыкой на земле. Ты не привык видеть, как я совершаю необдуманно добрые поступки. А на меня, представь себе, вдруг нашло что-то. Я увидел, что уже казнил их. И казнил лютой казнью. Мне этого было достаточно. Теперь я хочу помиловать их. И помиловать щедро, по-царски.

– Ach so-o-o?[128] – выпучил глаза немец, весь превратившись в букву О.

– Я вижу, ты наконец понял.

– О да, я понял вас, мой Кайсар.

– Вот и умница. Теперь слушай дальше. Возьми большой вместительный сундук, хотя бы из тех, которые подарил мне эмир Энрике, – они большие. Просверли в нем дырки. Туда ты положишь Мухаммеда и маленькую Яугуя-агу. Возьми также лучшую арбу и нагрузи ее всем, чем пожелаешь – едой, питьем, одеждами. Короче, оснастись всем необходимым для дальней дороги. Ты должен в полном порядке довести Мухаммеда и красавицу, которую я ему дарую, до Мазандерана. Ведь они, если не ошибаюсь, ехали туда, к брату Мухаммеда?

– Именно так.

– Ну, в общем, что я буду тебя учить. Главное, ты понял смысл моего приказания. Сейчас я распоряжусь, чтобы тебе выдали приличную сумму денег, а пока возьми бумагу и напиши.

– Хазрет, я не умею писать по-чагатайски, – смущенно признался Джильберге.

– А читать?

– Читать могу. Правда, тоже с трудом.

– Ну да, ты ведь воин, а не писарь. Тогда позови мирзу Иск… Э-э-э! Кто там сегодня? Турсунмурад? Тур-сунмурада! И скажи, чтобы позвали казначея Дауда.

Призванный мирза Турсунмурад составил грамоту, в которой говорилось, что минбаши едет по чрезвычайно важному государственному заданию и требуется не чинить ему никаких препятствий и не устраивать досмотров его имущества. Казначей Дауд получил задание выдать Джильберге тысячу румских безантов, тысячу динаров, две тысячи дирхемов и пять тысяч таньга. Когда он отправился за деньгами, Тамерлан поставил на изготовленной грамоте синюю печать со своим гербом в виде трех кружков и красную печать с гербом чингисидов – кречетом, несущим в когтях ворона.

– Ну вот, Джильберге, с этакою бумагой тебе сам чорт не брат, – усмехнулся Тамерлан. – Отправляйся, и чтоб к рассвету вы уже были на полпути от Самарканда до Кеша. Поспеши и непременно вернись к первому раджаба. Я хочу видеть тебя рядом с собой в Китае.

Поклонившись, немец заглянул в глаза обладателя счастливой звезды, пытаясь угадать, что еще он задумал. Но как тут угадаешь!

Простившись с Тамерланом, он вскоре получил деньги от казначея Дауда, приготовил все, что нужно для дальней дороги, и отправился в зиндан, где томились в ожидании завтрашней казни Мухаммед и Зумрад. Они знали, что должна миновать ночь, должен продлиться день и лишь вечером их выведут на казнь. Но когда их вдруг в полночь вывели из темницы и поставили перед Джильберге, вид у них был явно испуганный.

– В чем дело? – спросил Мухаммед.

– Что еще нужно этому страшному человеку? – с ненавистью спросила Зумрад.

– Я получил приказ измерителя вселенной усадить вас в этот сундук и доставить к назначенному месту, – сухо отвечал немец.

– Что еще нового придумал злодей всех злодеев? – спросил Аль-Кааги, на что Джильберге хотел было возмутиться, но передумал и в ответ лишь пожал плечами:

– Я и сам не знаю. И полезайте-ка в сей сундук добром, дабы мне не пришлось применять силу.

– Послушаемся его, Мухаммед, – покорно согласилась Зумрад и первая полезла в большой испанский сундук, один из тех, что привезли дон Альфонсо, дон Гонсалес и дон Гомес. Мухаммед же только теперь узнал его, и почему-то именно это заставило его смириться и тоже полезть внутрь вместительного сундучины. Крышка захлопнулась, и сидящие внутри пленники увидели прорезанные во многих местах дыры, в которые сочился тусклый свет. Сквозь эти крошечные окошечки можно было увидеть, как слуги погрузили сундук в большую арбу, наполненную оплетенными кувшинами и большими торбами, но вскоре задний полог арбы был сброшен, и стало темно. Повозка тронулась и поехала.

– Как думаешь, Мухаммед, куда нас везут? – спросила Зумрад с тревогой в голосе.

– Не знаю, чинара, не знаю, – отвечал Мухаммед.

– Они развязали мне руки, прежде чем я полезла в этот сундук. А ты еще связан. Дай-ка я развяжу тебя.

– Надо попробовать выбраться отсюда, – сказал Мухаммед, когда руки его освободились от пут. Но сундук был сделан на славу и, закрытый снаружи, нисколько не поддавался усилиям мощного плеча Мухаммеда.

– Бесполезно, тополь мой бедный, – сказала Зумрад. – Лучше давай обнимемся и будем ласкать друг друга в последний раз.

– Ты права, любимая! Всевышний дает нам такой случай еще раз насладиться любовью друг друга! Грех упустить время.

Трясясь в темноте сундука, они все же смогли расслабиться и забыть о грядущей страшной смерти. Но недолго длились их страстные поцелуи. Арба остановилась, и пленники, оторвавшись друг от друга, стали прислушиваться к голосам.

– Немедленно пропустить! – донесся возглас минбаши Джильберге. – Вот грамота великого эмира, скрепленная двумя печатями.

– Но я должен досмотреть всякого, кто покидает столицу, – прозвучал строгий голос.

– Вчитайтесь в то, что тут написано, и не задерживайте! – еще строже прикрикнул Джильберге.

– Проезжайте!

Вновь зазвенели копыта лошадей, вновь арба, покачиваясь, поехала.

– Мы покидаем Самарканд, – удивленно проговорил Мухаммед.

– Мне страшно, – прошептала Зумрад.

– Что может быть страшно моей чинаре после того, как ее приговорили к варке в крутом кипятке? – горестно усмехнулся Мухаммед.

– Не знаю, – ответила Зумрад. – Неизвестность страшнее казни.

– Мне так стыдно, Зумрад.

– Тебе? Стыдно?

– Да. Когда Тамерлан поменял свой приговор, я должен был сказать ему: «Не хочу смягчения казни! Хочу быть в кипятке с той, кого люблю. Не хочу разлучаться с нею даже в джаханнаме[129]!»

– Не стыдись ничего, любимый! – вновь обнимая Мухаммеда, улыбнулась Зумрад. – И почему ты думаешь, что нас ждет джаханнам, а не фирдаус?

– Но ведь мы грешники.

– Ты в этом уверен?

– Уверен… Хотя и не вполне.

– Нет, мы не грешники. Настоящая любовь – не грех. Грех – то, что они замышляют сделать с нами.

– А все-таки, куда они нас везут? – Мухаммед прильнул к дырочкам, просверленным в сундуке, но ничего не увидел. – Может быть, эта сволочь Джильберге задумал сам расправиться с нами?

– Почему он так зол на нас?

– Не знаю, Зумрад. Он просто – черный человек.

– Но ты же слышал, у него какая-то грамота с печатями Тамерлана.

– Уж не думаешь ли ты, что Тамерлан велел ему увезти нас с тобой к моему брату в Мазандеран? – усмехнулся Мухаммед.

– Конечно, не думаю, – горестно вздохнула Зумрад. – Просто…

– Что – «просто»?

– Так… Подумалось: «А вдруг…» Обними меня скорее!

И они снова жадно прильнули друг к другу, и долго на сей раз ничто не мешало их ласкам, покуда оба не уснули в душной темноте испанского сундука.

Первым проснулся Мухаммед. Голова у него трещала от боли. В дырочки внутрь сундука лился свет. Арба стояла без движения. Вдруг клацнул замок, и крышка сундука откинулась. Зумрад, проснувшись, испуганно вздрогнула всем телом и выкрикнула:

– Уже?!

– Вылезайте! – раздался голос Джильберге.

Выглянув из сундука, Мухаммед, преодолевая головную боль, хмуро посмотрел на минбаши. Зумрад, трясясь, забилась в угол сундука.

– Да вылезайте, не бойтесь, – усмехнулся немецкий рыцарь.

Выбравшись из арбы, Мухаммед и Зумрад увидели ясное солнечное утро и серовато-белые камни Зеравшанских гор.

– Где мы? – спросил Аль-Кааги.

– У перевала, – ответил Джильберге. – К полудню приедем в Кеш. Вас это устраивает?

– Что все это значит?

– Понятия не имею, – пожал плечами Джильберге. – Либо очередная забава Тамерлана, либо он и впрямь… Короче говоря, вчера я получил от него приказ забрать вас из зиндана и отвезти в Мазандеран.

– Что-о-о?!

– В Мазандера-а-ан?!!

– А как же казнь?

– Ее не будет. Повторяю: если только это не очередная мрачная шутка самого мрачного шутника во вселенной.

– А если все-таки второе?

– Тогда не знаю… Можно будет сделать так – когда доедем до Термеза, где я в прошлый раз схватил вас, вы возьмете деньги, двух лошадей и все необходимое и поедете дальше. Я буду делать вид, будто вы по-прежнему при мне и сидите в своем сундуке. Таким образом я буду прикрывать вас, следуя за вами на небольшом расстоянии, допустим, до Герата. Если ничего не произойдет, значит, Тамерлан и впрямь решил оказать вам царскую милость.

– Почему мы должны верить вам, Джильберге? – спросил Мухаммед. – Разве не вы столь бессердечно схватили нас в Термезе и привезли на самаркандское судилище?

– Тогда я выполнял приказ государя, – с достоинством отвечал немец. – Теперь я тоже выполняю приказ государя.

– Но согласитесь, что приказы резко отличаются один от другого, – вставила свое замечание Зумрад, продолжая глядеть на Джильберге с ненавистью.

– Это меня не касается, – нахмурился Джильберге.

– Понятно, – сказал Мухаммед. – Нам что, снова залезать в сундук?

– Залезете, когда приедем в Кеш, а пока можете ехать свободно.

Позавтракав здесь же, на Зеравшанском перевале, они тронулись дальше. Когда подъезжали к Кешу, Мухаммед и Зумрад залезли обратно в сундук, а Джильберге повернул в замке ключ.

– Мне опять страшно, – сказала Зумрад, вновь очутившись в темноте, просвечиваемой лучами из дырочек. – Так и жди какого-нибудь подвоха! Скажи, ты веришь, что мы спасены?

– Надо верить в лучшее, – ответил Мухаммед, хотя сам нисколько не верил в то, что казнь отменялась и они едут туда, куда стремились десять дней назад. В это невозможно было поверить.

И все же, когда миновали Кеш, Джильберге вновь открыл сундук и выпустил из него пленников.

– Вы так и будете запирать нас в этом ящике в каждом населенном месте? – спросил Мухаммед.

– Осторожность не помешает, – ответил Джильберге. – Уж вам-то, после того как попались в Термезе, пора бы это зарубить себе на носу.

Они поехали дальше, оставляя слева очертания гор Гиссарского хребта. Вскоре наступил вечер. Тот самый вечер, в который должна была состояться казнь. С наступлением темноты они остановились на привал в виду отдаленного селения, разожгли костер, сидя у которого и поедая пахнущий дымком ужин, немного сдружились с еще так недавно ненавистным Джильберге. И ночь прошла без омрачений, и утро настало, и они снова ехали, свободные и живые, не понимая, верить ли этому.

На третий день им повстречались испанские послы, которых гонец Тамерлана догнал в том же самом Термезе и теперь возвращал назад в Самарканд в сопровождении Карво-Тумана. Завидев их издалека, Джильберге приказал Мухаммеду и Зумрад полезать в сундук.

– Ни к чему им эта встреча, – сказал он.

И испанцы так и не узнали о том, что их друг Мухаммед избежал наказания и снова, на сей раз еще более странным образом, двигается под присмотром немца Джильберге.

Сердце Мухаммеда наполнилось теплом, когда он услышал испанскую речь, и ужасно захотелось обнять дона Альфонсо, дона Гомеса и дона Гонсалеса, но арба тронулась, и ненадолго встретившиеся путники разъехались в разные стороны.

Через четыре дня после отъезда из Самарканда Джильберге, Мухаммед, Зумрад и двое сопровождающих их слуг благополучно добрались до Термеза.

Глава 53. Тамерлан и Искендер

Шли дни, и дни, и дни…

– Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа, аминь! – шептал Искендер по-русски, просыпаясь и не зная, утро сейчас или вечер и сколько дней миновало с тех пор, как он оказался в глухом каменном мешке, сыром и затхлом. – Боже, милостив буди мне, грешному! – произносил он громче и размашисто крестился, чувствуя себя свободным теперь совершать православное моление. Теперь было все можно – Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, молитв ради Пречистыя Твоея Матери и всех святых помилуй нас, аминь! – И он прочитывал весь чин утренних и вечерних молитв, и покаянный канон, и все песнопения, коим был обучен в детстве. Они ни единым словечком не истерлись из памяти.

Больше ничего не оставалось делать – только молиться. И он вдруг понял, что это хорошо. Доселе приходилось улучать кое-где, кое-как, уворовывать минутки, когда он мог обратиться мыслью к Господу, а не к Аллаху. Теперь же Господь был полностью предоставлен ему, и оставалось лишь надеяться, что Он услышит грешного раба своего, Александра, явится благим краем слуха своего в каменное узилище, ставшее сродни келье.

– Преклони ухо Твое и услыши смиренное моление мене, непотребнаго раба Твоего, в воню благоухания духовного Тебе за вся люди Твоя приносящаго…

Один раз в день дверь темницы отворялась, и две черствые лепешки стукались об пол. Затем рука служителя зиндана уносила пустой кувшин и ставила новый, наполненный водою. И это тоже было хорошо – сколько лет провел Искендер на чужбине, не соблюдая постов православных, поедая мясо даже на Страстной неделе, брюхо себе нажил круглое, будто дыня, так уж теперь-то не грех на черствых лепешках и сырой воде посидеть. Благо!

Одно только мучило и жгло душу – как там жена и малыш? Что с ними? Живы ли? Какие издевательства претерпевают? Ах, Мухаммед, Мухаммед! Ну зачем было рассказывать этой глупышке Зумрад! И сами погибли, и его, Искендера, погубили, да и книгу о жестоком царе Самаркандском заодно, не говоря уж о несчастных Истадой и Малике. Скорее всего, Истадой отправилась в гарем какого-нибудь замухрышки, а Малика отдали на воспитание. Хотя нет, Истадой красивая, могла достаться какому-нибудь минбаши или сановнику.

И неизвестность мучила. Сколько уж дней прошло, а его все держат взаперти. Над Мухаммедом и Зумрад великий эмир мигом суд учинил, а опального мирзу держит и держит в зиндане. Может быть, забыл? Вряд ли. Слишком много мирза Искендер значил для Тамерлана в последнее время. Можно сказать, молодость ему вернул. А что, если он опять помер, а ни Халиль-Султану, ни кому другому и дела нет до узника?

Он пытался сосчитать, сколько же дней сошло в небытие с тех пор, как его заточили здесь, но это было все равно что в кромешной мгле пытаться вспомнить, сколько ступенек лестницы ты прошел – двадцать? тридцать? или все сорок? а то и пятьдесят?

Хорошо помнился первый день, как он ждал, что вот-вот его вытащат отсюда и повлекут на разбирательство. Сколько мыслей тогда было продумано! А молитв – ни одной. Зато с каждым новым днем мыслей становилось все больше, а желание молиться все возрастало и возрастало.

– Какое сегодня число? – спрашивал он всякий раз, когда появлялась рука, швыряющая лепешки и меняющая кувшины. И каждый день ответом было молчание. Однажды все же ответ последовал:

– Тебе знать не положено.

Но на другой день он снова спросил, и каждый день спрашивал, покуда не услышал снисходительно брошенное:

– Первое.

– Первое? Какого месяца? Раби ал-ахира?[130] Эй! Какого месяца?

Но на большую снисходительность рассчитывать не приходилось. Дверь закрылась, звякнул замок.

Он стал мучительно соображать. Так, его бросили сюда двадцатого числа. Если сегодня первое раби ал-ахира, то значит, он провел здесь всего одиннадцать дней, а это вроде маловато. Не может быть, что всего каких-то неполных две недели! Больше! А если сегодня первое раджаба, то он тут сидит сорок два дня? Это много. К тому же на первое раджаба назначено начало похода в Китай. Неужели Тамерлан отправится на войну, так и не вспомнив о своем летописце и о его крамольной книге? Это маловероятно. Значит, остается полагать, что сегодня первое раби ал-ахира. А если перевести это на нынешние солнечные, то бишь наши, православные дни? И снова он стал мучиться, на сей раз пытаясь определить, какое же сегодня ноября или декабря, если охранник не наврал и действительно исполнилось первое раби ал-ахира.

Он вдруг испугался, что пропустит Рождество Христово, и все же сосчитал, какое нынче число по православному календарю, хотя и предполагал, что мог ошибиться на день или два, не больше. Он стал делать пометки на стене, отмечая дни, но все его днеисчисление рухнуло, когда на пятый день он спросил у охранника:

– Какое сегодня число?

– Двадцать пятое, – ответил охранник невозмутимо, и тогда Искендер понял, что это животное просто не знает ни чисел, ни месяцев. Хорошо, что хоть знает цифры один и двадцать пять и образуемые от них числительные!

И снова шли дни, и дни, и дни…

И вот однажды дверь темницы широко распахнулась, но лепешки не влетели внутрь, а на пороге стоял старый знакомый Искендера, юзбаши Ослан, один из сотников личной гвардии Тамерлана. Он с брезгливостью посмотрел на Искендера и сказал:

– Вылезай! Хватит тут сидеть!

Щурясь от непривычно сильного света, мирза Искендер пошел впереди Ослана, которому явно не нравился гнилой запах, распространяемый прокисшим от сырости чекменем узника.

– За сколько же дней ты так провонял, приятель? – спросил он наконец.

– А какое сегодня число? – произнес мирза Искендер фразу, ставшую давно привычной в общении его с внешним миром.

– Двадцать первое, – ответил Ослан.

– Раби ал-ахира?

– Ну, не раджаба же!

– В таком случае… Сейчас сосчитаю. В таком случае я провел там тридцать пять дней.

– Всего-то? А воняешь так, будто гнил там полгода. Интересно, а за полгода во что бы превратилась твоя одежда?

– За полгода на мне мясо сгнило бы до костей, – зло ответил Искендер. – Посмотри на мои язвы!

– Иди, не останавливайся. – Ослан ткнул его в спину концом палицы. – Сейчас помоешься и переоденешься.

«Напоследок!» – подумал Искендер с горькой усмешкой.

– Что с моей семьей? – спросил он.

– Все в порядке. Живы и здоровы.

– А как здоровье убежища вселенной?

– Мог бы спросить об этом в первую очередь!

– Значит, Султан-Джамшид тоже жив и здоров.

– Почему ты так решил? – удивился Ослан.

– В противном случае тебе было бы наплевать, в первую я очередь спрашиваю о нем или в последнюю, – пояснил мирза.

– Не понимаю.

– И не надо. Не напрягай мозг, это вредно.

Юзбаши привел его во дворец, и они направились туда, где до заточения жил с семьей Искендер. Когда живая и здоровая Истадой бросилась ему на шею, не обращая внимания на гнилой запах и гнойные язвы, Искендер страшно удивился и лишь потом обрадовался:

– С тобой все в порядке? А с малышом?

– Да! Да! Мы жили вполне как прежде, только без тебя. Нас никто не обижал, нам давали еду. Но на все мои расспросы, где ты и можно ли тебя увидеть, отвечали: «Нельзя. И знать, где ваш муж, тоже нельзя». Ой, какие ужасные язвы! Боже, как ты истощал!

– Это ничего. Главное, что с вами все в порядке. Где Малик? Я хочу его видеть!

– Ты как-то странно стал произносить слова.

– Разучился говорить правильно по-чагатайски.

– Тебя держали больше месяца!

Переодетый после бани, Искендер был доставлен к Тамерлану. Его даже оглядел лекарь, мавлоно Сабир Лари Каддах, и сдобрил его гнойники какой-то целебной мазью.

Войдя в комнату, где находился Тамерлан, Искендер прежде всего обратил внимание на необычно крупного и белого сапсана, которого можно было бы принять за кречета, если бы не четкие черные «усы» под глазами.

Птица сидела на плече у обладателя счастливой звезды и при виде Искендера хищно распахнула клюв, словно желая напасть. Только после этого мирза разглядел своего хазрета и заметил, что тот выглядит довольно бодро, будто не он это лежал сорок дней назад мертвым трупом, не его почитали трупом живым, когда он вдруг воскрес.

– Приветствую вас, о величайший повелитель вселенной! – произнес Искендер и низко поклонился.

– А, Искендер, – сверкнул глазами Тамерлан. – Рад видеть тебя. Соскучился. Присаживайся.

Покуда Искендер усаживался, Тамерлан поиграл немного с сапсаном, затем продолжил разговор:

– Помнится, ты как-то признался мне, что ни разу не сидел в зиндане. Как видишь, я предоставил тебе такую возможность.

– Я всей душой благодарен хазрету и готов сидеть там столько, сколько «меч справедливости» укажет, – коротко поклонившись, ответил Искендер.

– Узнаю твою замечательную учтивость, – сказал Тамерлан. – К сожалению, до начала похода остается мало времени, всего одиннадцать дней, а то бы я с удовольствием подержал тебя еще годик-другой в этом месте, подобном фирдаусу.

– Разве хазрет хочет взять меня с собою в Китай? – удивился Искендер. – После того, что он узнал обо мне?

– Мне лень долго объясняться, – ответил измеритель вселенной. – Скажу тебе сразу и напрямик: о том, что ты пишешь тайно книгу, порочащую мое имя, я знал с самой первой начертанной тобою буквы этой книги.

– Вот как? – не веря сказанному, усмехнулся Искендер.

– А ты как думал! – улыбнулся Тамерлан.

– Кто же был вашим осведомителем?

– Угадай. А?

«Нет, не может быть, чтобы это была Истадой!» – мелькнуло в мыслях Искендера. Но тут он вспомнил, как однажды, когда он писал волшебными чернилами, жена вошла неслышно и подсмотрела. Так вот почему ее не тронули, покуда Искендер сидел в зиндане!

Хотя нет! Она ведь не знала, что именно написано в рукописи.

– Я вижу, ты теряешься в догадках, – сказал великий эмир. – Не буду тебя мучить, а то у тебя на шее гнойники лопнут от напряжения. Ужасные язвы! Так сыро было в зиндане?

– Несколько влажнее, чем в песках Аравии, – ответил мирза.

– Мухаммед Аль-Кааги, – огорошил тут его Тамерлан.

– Что-о-о? Мухаммед?!

– Да, твой добрый старый друг Мухаммед, – усмехнулся Тамерлан. – Он давно был приставлен к тебе в качестве шпиона. И когда однажды вы разговаривали с ним о том, что неплохо было бы описать все мои злодеяния во всем их многоцветии, ты сказал ему, что недавно слышал о волшебных чернилах, изобретенных то ли в Магрибе, то ли Кордове. Мухаммед тогда же донес на тебя, а когда он отправлялся к эмиру Энрике, я дал ему лишних денег, чтобы он смог привезти бутылочку волшебных чернил, если, конечно, таковые существуют. Оказалось, что и впрямь существуют, и когда Мухаммед приехал в Самарканд, сопровождая посольство эмира Энрике, он привез тебе достаточное количество, о чем незамедлительно доложил мне.

– Подлец! – не стерпел Искендер.

– Ты недоволен поведением Мухаммеда? – поинтересовался Тамерлан.

– О нет, хазрет, он вел себя как настоящий подданный своего государя, – поспешил соблюсти присущий себе тон мирза.

– Потом, по мере того как продвигалось твое изобличительное сказанье, – продолжал великий эмир, – благочестивый Мухаммед докладывал мне, докуда ты дописал. Ведь ты наивно рассказывал ему о том, как осуществляется твой замысел. И, если я не ошибаюсь, ты дошел до описания похода на Индию?

– Нет, дальше.

– Даже дальше?

– Я остановился на том, как вы играете с Баязетом в шахматы. А разве вы еще не держали рукопись над огнем? – спросил мирза.

– А зачем? – ответил Тамерлан. – Ведь тогда все нарушится. Весь твой замысел. А мне этого не хочется. Я нарочно затеял всю эту игру и надеюсь, что ты допишешь повесть о зловредном царе Самаркандском до полного завершения. Или ты надеялся, что я тебя повешу?

– Честно говоря, только этого и ждал. Мечтал о веревке, ибо боялся какой-нибудь долгой и страшной казни, – признался Искендер.

– Как Мухаммед?

– А кстати, о Мухаммеде, – вспомнил Искендер. – Его повесили?

– Ну а как же! – усмехнулся Тамерлан. – Повесили. А бедняжку Яугуя-агу сварили в крутом кипятке. Ты же помнишь суд. Ведь тебя тогда же и в зиндан бросили по доносу Яугуя-аги. Бедняга Мухаммед. Кстати, это я попросил его соблазнить мою самую младшую жену, что он с успехом и проделал.

– Ничего себе! – вновь вырвалось у Искендера. – Мухаммед заслуживает огромного восхищения. Зачем же вы повесили столь послушного исполнителя своих изящных розыгрышей?

– Представь себе, соблазнив Яугуя-агу, Мухаммед не на шутку влюбился в малышку, и уж побег из Самарканда затеял по собственному почину. Вот как бывает, дорогой мой Искендер! Я не приказывал Мухаммеду увозить моих жен из столицы. Тут уж он проявил излишнее рвение, а я этого не люблю. Пришлось наказать. – Тамерлан ненадолго умолк, весьма лукаво глядя на Искендера. Сидящий на плече у измерителя вселенной сапсан, будто подражая своему хозяину, тоже покосился на Искендера весьма ехидно.

– Хм! – кашлянул Искендер. – Но ведь я тоже проявил излишнее рвение, начав писать повесть о злом царе Самаркандском.

– А мне это почему-то понравилось, – сказал Тамерлан. – Сам не знаю почему.

– Странно, – пожал плечами Искендер.

– Ничего странного, – сказал Тамерлан. – Скажи, а я в твоей повести выгляжу очень отвратительно?

– Скажу честно, – вымолвил Искендер и хотел уж как-то увильнуть от прямого ответа, но почувствовал, что уже поздно, и признался: – Очень отвратительно.

– Ну и хорошо, – махнул рукой Тамерлан. «Чем же все это кончится? – подумал мирза. – Как кошка с мышкой! Да человек ли он?»

– Я не понимаю вас, хазрет, – сказал он. – Вы затеяли какую-то игру со мной?

– Вовсе никакой игры, – нахмурился Тамерлан. – Я просто хочу, чтобы ты дописал свою повесть, а кроме того, хочу продолжить с тобой вместе нашу «Тамерлан-намэ». Ведь у нас здорово получалось. Правда, сейчас мне будет некогда. До похода осталось одиннадцать дней, и я весь в военных заботах. А когда вернемся из Китая – продолжим. Ты же пока свободен и можешь спокойно писать свою потайную повесть.

– Но зачем она вам? – воскликнул Искендер недоуменно.

– А пусть будет, – просто ответил обладатель счастливой звезды. – Кто-то ведь должен написать о том, какой я изверг. Но только давай дадим друг другу честное слово, заключим крепкий договор. Я пообещаю, что дарую тебе жизнь и ты будешь при мне, как прежде. Мало того, я составлю для тебя завещание с предоставлением всяких льгот после моей смерти. А ты должен пообещать, что, когда твоя повесть подойдет к концу, ты напишешь на тех листах, в которых скрыт невидимый текст, одну из сур Корана. На выбор – ту, которая по размерам будет умещаться. Согласен?

– Согласен, – подумав совсем недолго, ответил Искендер.

– Да, – припомнив еще одно условие, щелкнул пальцами Тамерлан, – и ты пообещаешь, что больше никогда не будешь сочинять ничего обо мне. Согласен и на это?

Мирза молчал.

– Смотри, а то передумаю и прикажу сейчас казнить и тебя, и твою жену, и твоего сына, – пригрозил великий эмир.

Мирза вздохнул:

– Согласен и на это, о премудрейший из всех царей на земле.

– Отлично. Итак, вот Коран… Хотя и без него обойдемся. – Тамерлан отодвинул от себя книгу. – Итак, даю честное чагатайское слово, слово барласа, что до конца дней моих сохраню тебе жизнь и составлю завещание, по которому ты получишь полную свободу и деньги, дабы жить как тебе заблагорассудится. Ну а теперь ты давай свое русское слово.

Мирзе Искендеру вспомнилось, как много раз Тамерлан клялся жителям покоренных городов не устраивать разгрома и не казнить мирных и невинных и как легко эти клятвы нарушались. Но делать было нечего.

– Даю честное русское слово, что когда допишу тайную свою повесть, то на тех же листах начертаю одну из сур Корана.

– И сдашь ее в самаркандское книгохранилище, – добавил Тамерлан требовательно.

– И сдам ее в самаркандское книгохранилище, – повторил Искендер послушно.

– Ну, вот и отлично, – вздохнул Тамерлан с облегчением. – Теперь я могу спокойно заняться своими дальнейшими делами. В тебе я могу быть уверен, ты не нарушишь своего слова. Ведь нет?

– Не нарушу, хазрет, обещаю, – сказал Искендер.

– Смотри! – Взгляд Тамерлана вдруг стал особенно тяжелым. – Если же нарушишь, то очень пожалеешь. Не бойся Тамерлана живого, бойся мертвого. Ступай и жди, когда я позову тебя. Можешь пока заняться своим сочинением.

Искендер оцепенело смотрел на своего государя. Фраза из сна! Произнесенная теперь наяву, она заставила Искендера усомниться: а не сон ли и это? Быть может, он все еще в зиндане и сошел с ума от одиночества, горя и сырости, и теперь явь и сон перемешались в его сознании, и сон настолько реален, что кажется явью?

– Что ты так смотришь? – спросил Тамерлан. – Уж не хочешь ли задушить меня?

Как только он произнес это, сапсан, сидящий у него на плече, подпрыгнул, на лету раскрывая крылья, ударил Искендера клювом в лоб и запорхал под потолком. Искендер очнулся от оцепенения, потрогал пальцами лоб, увидел кровь, встал, поклонился и отправился прочь. Выйдя за дверь, он громко выдохнул и тихо пробормотал по-русски:

– Дьявол!

Глава 54. Искендер о Тамерлане. (Продолжение)

После великой битвы анкарской многочисленные отряды чагатаев преследовали побежденных по всем сторонам Анатолии. Внук Тамерлана, Магомет-Султан, наступая на пяты, преследовал Баязетова сына, Солимана, и достиг его в Бруссе, где Солиман, не готовый к обороне, едва успел сесть на корабль и отплыть от берега, даже не захватив ничего с собою. Несметные сокровища Бруссы достались победителям вместе с обширным гаремом султана Баязета, в который свозились самые красивые жены со всего мира.

Окончательно утвердив свою победу, Тамерлан объявил торжества, и целый месяц турки и путешественники были свидетелями того, как ликующая чагатайская орда пировала в местности, именуемой Киютайе. Баязета царь Самаркандский чествовал и не обижал, осыпая милостями и превознося его ум и силу, которые вовек были бы несокрушимы, ежели б не было такого человека, как Тамерлан. Баязет в душе зело злился на победителя и однажды, пылая гневом, молвил тому обиженное слово. У Тамерлана же припасены были унижения для поверженного врага своего, и тотчас по его знаку в огромную вежу, где шло пиршество, вступили обнаженные жены из гарема Баязета. Они покорно несли в руках блюда и напитки и на глазах у оскорбленного супруга своего принялись подавать это гостям.

В другой раз, когда Баязет в порыве гнева хотел было ударить своего победителя кинжалом, Тамерлан повелел усадить несчастного в тесную клеть, столь узкую, что в ней можно было токмо лежать. И сию клеть ставили возле коня Тамерлана, а царь Самаркандский на нее становился и с нее взлезал на седло. После он извлек Баязета из клети той и вновь принялся осыпать ласками и милостями, играл с ним в шахи и всегда выигрывал, ибо Баязет впал в тоску и печаль лютую. И так его эта туга скрутила, что когда поехали в Самарканд, Баязет по дороге умер от горя. Тогда Тамерлан возвратил тело султана его сыновьям и отдал все почести при погребении Баязета. Суждено же было такому случиться, что доблестный Магомет-Султан, внук Тамерлана, пленивший Баязета в битве при Анкаре, имел несчастье подавиться и умереть во время поминальной тризны по усопшему великому султану. Пришло время и Тамерлану погоревать в землях Анатолийских, а не токмо радоваться.

После смерти Баязета Йылдырыма, сиречь Молоньеносного, многие из витязей, ему некогда служивших, присягнули Тамерлану. И так, пополнив ряды своей рати новыми приспешниками, Тамерлан отправился в обратный путь. Шед через Грузию, вновь оросил он землю страны сей христианскою кровию. Далее, пройдя Мазандеран и Хорасан, возвратился смертоносец в свой стольный град Самарканд и поселился во дворце, окруженном чинаровым садом. Жил он также и в городском дворце, именуемом Кок-Сарай, или Синий дворец. Отдыхая от трудов ратных, он затеял многое построить в Самарканде, и стал возводить мечети и духовные училища, а также другие прочие здания и, конечно, усыпальницы для себя и своих жен, коих у него было несметное множество, а только десять считались главными. Три же из них – самые главные, именуемые биби-ханым Сарай-Мульк, кичик-ханым Тукель и Туман-ага. Для них Тамерлан построил самые лучшие усыпальницы, прелепо расписанные и сверкающие.

По прошествии же года по возвращении из походов заскучало сердце смертолюбивое, алкая новых грабежей и злодеяний. И на сей раз воззрились кровожадные очи далеко на восток, туда, где лежит страна, именуемая у чагатаев Китай и где сидит великий хан Чай Цикан. Шло лето одна тысяча четыреста четвертое от Рождества Христова, или шесть тысяч девятьсот двенадцатое от прародителя Адама. И собрал Тамерлан-царь великий съезд-курултай, и на том курултае объявил о грядущем походе. Тогда же, как объявлена война была новая, посла китайского усадили на вепря и так, с позором, отправили к Чай Цикану. И стали чагатаи пировать, да так много пировали, что Тамерлан от вина занедюжил и слег.

При сем событии же случилось вот что. Был у Тамерлана заушник по имени Магомет Алькаги. Аз, раб Божий Александр, водил с тем Магометом дружбу, не знаючи, что он заушник. И когда Тамерлан посылал того Магомета в Кастилью к королю Энрике в посольство, я просил его привезти мне чудесных чернил, там изготовляемых, кои сами собой исчезают, но появляются, аще их над огнем подержать. Побывав у короля Энрике Кастильского, Магомет прибыл в Самарканд и привез мне тех чернил. И теми чернилами писана повесть сия. А Тамерлан от Магомета знал, что я пишу о нем изобличительную повесть, и не препятствовал мне до поры.

А женился Тамерлан часто, и се, решил проверить верность самой новой из жен своих и подговорил Магомета в соблазн ее ввести. Магомет исполнил приказ Тамерлана, но полюбилась ему красная девица, которая и не поята еще была мужем своим Тамерланом по его немощи. И егда Тамерлан оказался при смерти, Магомет увез ту молодую супругу его из Самарканда, но немчин Иоанн, ловкий и быстрый, уловил беглецов, достигнув их в граде Термезе. И привезя их в Самарканд, представил суду Тамерлана. На суде же неверная жена изобличила меня, грешного раба Александра, в том, что пишу запретную книгу, о коей знала от полюбовника своего, Магомета. И был я брошен в страшное и гнилое узилище, а неверную жену свою Тамерлан живою в кипятке сварил, а Магомета, полюбовника ее, повесил.

И сидел аз в заточении лютом долгие много дней, молясь ко Господу Иисусу Христу и Пресветлой Богородице Деве, да избавят они меня от всякой скорби и нужды, позора и поругания и да ниспошлют непостыдной кончины живота моего. И внял Господь. Разверзлись двери темницы, и предстал я пред очами злодея лютого, Тамерлана-царя. Тогда молвил царь Самаркандский, прося меня оставить повесть мою втуне, а за то клялся сохранить мне живот. Аз слово дал не являть миру повесть сию, а оставить ее втуне, по ней же написать слова из Алькорана. И клятвенно скрепили мы с царем Самаркандским завет сей, ибо ничего не оставалось мне делать иного, кроме как согласиться. И дал я также слово царю-злодею не сочинять более никаких повестей о нем, диаволовом сыне проклятом.

Глава 55. 1 раджаба 807 года хиджры

И день урочный настал.

Мокрые хлопья снега падали на Самарканд с утра, и северо-восточный ветер пытался нести их по улицам города, но они быстро прилипали к земле и таяли, таяли под копытами лошадей, на которых спешили в орду те, кто жил в городе.

Великая орда, раскинувшаяся под Самаркандом на несколько курухов[131], заканчивала складывать свои шатры и строилась, выстраивалась, вылепливалась в великое войско, насчитывающее более двухсот тысяч конных и пеших ратников. Это был костяк похода, костный мозг которого – сам Тамерлан. Правое крыло великой армии под предводительством Пир-Мухаммеда должно было собраться в Ташкенте и его окрестностях – Шарукье и Сейраме. Левое крыло под командованием Джеханшаха двигалось к Яссам и Сабрану. А костяк, ведомый самим измерителем вселенной, должен был прийти и встать между крыл своих – в Отраре. Оттуда, из правобережья Сайхуна, эта объединенная, почти миллионная армия двинется дальше на восток.

Тамерлан, в шлеме, в серьгах, с выкрашенной в рыжий цвет бородою, в доспехах и в лисьей шубе, накинутой на плечи, сидел на своем вороном Борак Гурагане и с высоты небольшого холма, расположенного на северо-востоке от Баги-Шимали[132], пристально взирал на протекающий мимо подножия холма мощный поток его великой рати. Он был доволен зрелищем – все двигалось, звенело и гарцевало именно так, как в начале похода на Индию и в начале похода на Баязета. Груженные доверху кибитки и вьючные лошади не выглядели обузой – скакали и ехали наравне с легкой конницей и пехотой, которая во время перемещения армии тоже ехала на лошадях.

Вскоре снег кончился, из-за туч выглянуло солнце, заиграло тысячами бликов на шлемах, латах, секирах, золотом шитье кибиток эмиров и тысяченачальников. За легкой конницей и пехотой двинулись могучие ряды отборного воинства, на треть состоящего из барласов и их родственников. Шкуры ирбисов и рысей украшали крупы лошадей. Тамерлан успел выпить чашу вина, и теперь обострившееся зрение его выхватывало из этого текущего потока знакомые, милые, родные лица тех, с кем уже приходилось воевать бок о бок в Индии и Анатолии, на берегах Итиля и в Ногайских степях.

Когда следом за тяжелой конницей показались обозы метателей грегорианского огня, завоеватель вселенной дал знак, и сам первый стал спускаться с холма, забирая чуть влево, чтобы, спустившись, срезать путь и очутиться впереди всего войска. Его прославленная гвардия, состоящая из самых отборных багатуров, на лучших лошадях, покрытых тигровыми шкурами, последовала за своим господином и богом. Тамерлан и его нукеры, не отягощенные кибитками, которые двигались в основном потоке под присмотром оруженосцев, пустились вскачь по широкому полю, чуть занесенному тающим снегом, и грязь полетела из-под копыт.

Мирза Искендер скакал чуть поодаль от Тамерлана и его ближайших нукеров, внуков и Аллахдада. Взгляд его невольно оборачивался влево, где на кауром жеребце скакал сам Шарафуддин Али Йезди, автор «Книги побед», бывший в недолгой опале и теперь возвращенный Тамерланом ради похода в Китай. Искендер ревностно поглядывал на своего литературного соперника, но все же и радовался его присутствию, которое означало, что Тамерлан не будет требовать от Искендера, чтобы он постоянно был рядом с ним.

Впереди уже показалась цель – невысокий плоский холм, на лысой вершине которого стояла озябшая и жалкая толпа связанных китайцев, тех самых четырехсот с лишним человек, что приехали в конце лета в сопровождении посла Ли Гаоци, которого потом отправили верхом на свинье в обратный путь одного. Все это время они томились в главном зиндане на Афрасиабе, и от скверного содержания двое умерли, за что начальник зиндана получил сотню палок, ибо Тамерлан желал видеть в день начала похода всех китайцев живыми и здоровыми.

– Все готово? – строго спросил Тамерлан охранников, стерегущих китайцев. Те, волнуясь, отвечали, что все в полном порядке и каменщики готовы к сооружению башни из круглого кирпича. Основа ее, каменная башня в три шага диаметром и высотой с чагатайское копье, была уже возведена, и оставалось лишь облицевать ее страшной облицовкой – отсеченными головами.

Пока еще эти головы сидели и вращались на своих шеях и были живы, их глаза испуганно моргали и щурились от яркого солнечного света, внезапно брызнувшего из-за туч, уста издавали гортанные звуки китайских слов, носы вдыхали холодный зимний воздух. Тоска сквозила во взглядах пленников – китайцы понимали, сейчас произойдет с ними что-то страшное. Но ни один из этих людей, выдержавших столь долгое заточение и теперь готовящихся к смерти, не проливал слез отчаяния и страха.

Осмотрев место предстоящей ритуальной казни, Тамерлан приказал, чтоб передали всем беглербекам, темникам, минбаши и юзбаши явиться на холм. Лицо его сияло. Он был счастлив. Поход начался, и сейчас предстояло пролить первую кровь этой новой войны, обозначив начало. Четверо внуков, состоящих при деде – Рустем, Искендер, Халиль-Султан и Улугбек, – старались в эту минуту быть поближе к покорителю мира. Улугбеку только что исполнилось двенадцать лет, но, рано развившись, он не намного моложе выглядел, чем, к примеру, двадцатилетний Искендер. И в седле держался лихо.

– Жаль, что нельзя было взять слонов, – сказал он, обращаясь к Халиль-Султану, и двоюродный брат понял, что мальчик этой фразой просто хочет скрыть волнение.

– Да, – кивнул он, – явиться в Китай на слонах… Представляю, какое это было бы зрелище.

Аллахдад подал Тамерлану саблю. Осмотрев ее, великий эмир остался недоволен и потребовал другую. Глядя на его порозовевшее лицо, трудно было вообразить, что еще недавно самые близкие люди считали его мертвым.

Мирза Искендер подъехал к Шарафуддину Али Йезди и поприветствовал его. Шарафуддин улыбнулся:

– Я слышал, вы тоже были в опале?

– Не так долго, как вы, но несколько построже.

– Сидели в зиндане?

– Побывал в этом раю. Вы станете описывать то, что произойдет сейчас? – поинтересовался Искендер.

– Не знаю, – пожал плечами Шарафуддин. – А почему бы и нет?

– Я тоже.

– Надеюсь, вы не считаете меня своим литературным соперником?

– Считаю. Но разве это плохо? – улыбнулся Искендер.

– Пожалуй, хорошо. Буду рад вашему соперничеству. И дружбе.

Подъезжающие командиры кушунов, туменей, сотен и десятков располагались вокруг места заклания, не слезая со своих лошадей. Минбаши Джильберге очутился подле минбаши Милодрага, серба, равно как и он некогда воевавшего на стороне Баязета.

– Как вам нравится то, что он затеял на сей раз? – спросил немец.

– Что-то новенькое, – отвечал Милодраг. – Хочет пролить кровь китайцев задолго до того, как придет в Китай.

– В Китай! Подумать только! Вы могли вообразить себе несколько лет назад, что отправитесь с походом на другой конец света?

– Нет, не мог, – честно признался сербский витязь. – Но мне это по душе.

– Мне тоже, – с многозначительным вздохом сказал Джильберге. – А вон, смотрите-ка, видите того юзбаши европейского вида? Знаете, кто это?

– Знаю, это дон Гомес, бывший гвардеец короля Кастильи.

– Чудно, не правда ли? Только ему стоило захотеть пойти тоже в поход на Китай, как хазрет тотчас же присвоил ему звание сотника. Где справедливость? Ведь нам с вами первое время пришлось походить в командирах десятки.

– Говорят, он неплохой рубака.

– А мы с вами что, плохие?..

В это время забили литавры и затрубил карнай. Тамерлан, выбрав наконец себе самую острую саблю, поднял ее над головой и прислонил плашмя к своему затылку. Когда литавры и карнай смолкли, по холму разлилось гробовое молчание.

– Дети мои! – сказал Тамерлан тем самым своим голосом, которым он умел завораживать слушающих его. – Вы думаете, мы уже начали поход на Китай? Нет, еще не начали. Но сейчас начнем его. Сейчас мы положим основание нашей грядущей великой победы. Никогда раньше мы так не делали. А жаль. Это было бы красиво. Я представляю себе башни-памятники в честь наших походов. На юго-востоке от Самарканда – в память об Индии. На юго-западе – в память о Сеистане и Фарсе. На западе – в память об Анкаре и Испагани. На северо-западе – в память о Золотой Орде. Может быть, мои внуки когда-нибудь возведут их. А сейчас мы начинаем великий поход на Китай, и в честь этого события здесь, на холме, будет воздвигнута башня, со всех сторон обложенная китайскими головами. Пусть каждый отсечет одну голову и отдаст ее каменщикам, дабы они могли произвести облицовку уже готовой каменной башни. А когда мы вернемся из похода, пустые глазницы черепов будут смотреть на нас, встречая победителей. Йа-ху-у-у!

– Йа-ха-а-акккк! – заревело в ответ воинство Тамерлана.

Рослого и крепкого китайца подвели к коню, на котором восседал истребитель вселенной, и немного наклонили, подставляя шею обреченного под удар сабли. Не долго прицеливаясь, Тамерлан махнул саблей, и тело китайца дернулось в одну сторону, а голова, схваченная за волосы, очутилась в руках у нукера. Первая кровь этой новой войны фонтаном забрызгала во все стороны. Каменщик поймал брошенный ему круглый, окровавленный кирпич и принялся укладывать его в основание башни. Тамерлан вытер клинок прямо о рукав своего чекменя и отъехал в сторону, уступая место остальным военачальникам, и вторым за ним отсек голову китайцу Аллахдад. Потом – Халиль-Султан. Следующим – беглербек Мизраб Барлас. Они подъезжали, свистела сабля, и новая голова летела в руки каменщиков. Лица убийц, озаренные кровавым зрелищем, горели от возбуждения. Дело подвигалось споро, и очередь не задерживалась – царевич Рустем, Ядгар Барлас, Али-Султан Таваджи, темник Мухаммед Азад, Яку Барлас, царевич Искендер, темник Шах Яхья с сыновьями – Султан-Мухаммедом и Султан-Джехангиром, Даулат Тимур Таваджи, беглербек Сеид Ходжа Мубашир, Исмаил Барлас, Хуссейн Малик-Куджа, правитель Кермана Султан Ахмад, минбаши Джильберге, Мингали Барлас, темник Хусрау Гази, Ходжи-Юсуф…

– Эй, Улугбек! – крикнул Тамерлан внуку, увидев, как тот жмется, не решаясь подъехать и выполнить свой палаческий долг перед дедом. – Подъезжай ко мне, мой мальчик. Разрешаю тебе не делать этого. Сперва ты должен отличиться в честном бою.

Наконец не прошло и часу, как резня была закончена. Башня из человеческих голов, высотою в чагатайское копье, вознеслась на плоской вершине холма, сплошь теперь залитой кровью. Обезглавленные тела быстро сносились в сторону. Китайцев было меньше, чем высших офицеров основного Тамерланова войска, и многим минбаши и юзбаши не хватило. Некоторые из них только рады были, что не пришлось попалачествовать, другие вслух выражали досаду, раздразненные зрелищем безнаказанного избиения тех, чьи родственники в ближайшем будущем станут с оружием в руках защищать свою жизнь и свою страну.

– Знакомое и ужасное зрелище, – сказал мирза Искендер, глядя на башню, со стен которой взирали мертвые лица китайцев.

– По-своему величественное и прекрасное, – молвил Шарафуддин. И добавил: – Таков Тамерлан, и иного Тамерлана нет.

А Тамерлан тем временем разворачивал великое могольское знамя, большое и белоснежное, расшитое серебряными кречетами, несущими в лапах черных воронов, а также множеством разноцветных троекружий и свастик, повернутых в ту и другую стороны.

Вновь зазвучали литавры и карнай. Измеритель вселенной, держа в левой руке древко, тронулся впереди своего войска под белым могольским знаменем. Беглербеки и темники, минбаши и юзбаши торопились вернуться к своим кушунам, туменам, сотням и тысячам. Ветер чуть было не вырвал из рук великого эмира знамя, и он поспешил передать его Халиль-Султану.

Поход на Китай начался, огромное войско вновь пришло в движение и потекло в направлении на северо-восток от Самарканда, который уже исчез позади на горизонте.

Полные сил и воодушевления, ехали чагатаи и прочие подданные великого Тамерлана вперед – туда, куда вела их длинная воля Железного Хромца. Время от времени они оборачивались и видели ужасную башню, облицованную головами китайцев. Первую башню. А сколько еще их будет там, в Китае!

Она все удалялась и удалялась и вскоре совсем исчезла из поля зрения, оставшись за спиной, как и Самарканд. Впереди же показалась серебристая лента реки Зеравшан.

Глава 56. Ледяное дыхание Чингисхана

Переправившись через Зеравшан, великая армия продолжала двигаться в намеченном направлении. Холодный ветер стал крепчать, неся в лица колючие мелкие ледяные снежинки. Пройдя еще десять фарсангов, Тамерлан приказал ставить палатки и отдыхать, в надежде, что завтра непогода пройдет. Он был в прекрасном настроении, чувствовал, как тело его поет вместе с душой о том, что ему никак нет семидесяти лет, в худшем случае – шестьдесят. Когда совсем стемнело и Тамерлану донесли, что орда расположилась как надо, он посидел немного в компании Халиль-Султана, Аллахдада и Ходжи-Юсуфа в палатке у Шах-Мелика, потом отправился в свой шатер и приказал позвать биби-ханым.

Сарай-Мульк была несколько удивлена вызовом мужа, но еще больше она удивилась, когда он стал заигрывать с нею, как не заигрывал уж, должно быть, лет семь-восемь.

– Ой, ханым, ханым, – сказал он, подсаживая ее поближе к себе, – вижу, волшебное зеркало усто Расула не утратило своих дивных свойств. Ты по-прежнему хороша собой, мила, привлекательна. Смотри-ка, мы снова идем с тобою в поход и ночуем вместе в одном шатре, там воет вьюга, а у нас здесь горит костер и тепло. Хорошо, правда?

– Правда, хазрет, – немного смутилась Сарай-Мульк, чувствуя, как внутри у нее тает от его голоса.

– Я чувствую себя так, – продолжал Тамерлан, – будто и у меня появилась какая-нибудь волшебная вещица наподобие твоего зеркала. Обними-ка меня, Сарай-Мульк, да поцелуй мужа своего.

Под утро, выбираясь из тяжелых объятий спящего Тамерлана, биби-ханым долго не могла понять, что это было – сон или явь. А ведь ночная явь так часто бывает похожа на сон. Уж не наваждение ли это степных или китайских джиннов?.. Как бы то ни было, а настроение у нее было отменное. Быть может, и впрямь в Китае восстановится мужская сила Тамерлана, если уж и теперь, стоило ему только отправиться в поход, у него проснулось то, что спало столько лет.

На рассвете измеритель вселенной с помощью мавлоно Хибетуллы Убейды старательно совершил субх и тотчас приказал выступать в дальнейший путь. Выйдя из своего шатра, он чуть не упал от сильного порыва ветра, холодного и злого, дувшего с северо-востока прямо навстречу Тамерланову войску.

– Ишь, как задувает Чингисхан! – бодро крякнул великий эмир, но все же решился сесть в седло и сегодня, хотя вьюга со вчерашнего дня явно усилилась.

Аллахдад, подъехавший к Тамерлану с туманным намеком, не лучше ли, мол, вернуться в Самарканд и переждать ненастье, чуть не получил оплеуху.

– Прочь! – крикнул ему Тамерлан. – С глаз моих долой, покуда я не расценил твои намеки как предательство!

В этот день, по расчетам Тамерлана, войско должно было дойти до Сайхуна, переночевать на левом берегу, а утром следующего дня переправиться на правый берег реки. Но вьюга становилась все сильнее, и за весь день еле-еле прошли двадцать фарсангов.

Однако родившееся в душе полководца недовольство пока еще не повредило его бодрому расположению духа, и вечером он вызвал к себе в палатку другую жену – кичик-ханым Тукель.

Тукель ужасно развеселило, что муж вдруг вспомнил о ее прелестях и вновь заставил танцевать перед ним, плавно поводить руками, раздеваться, виляя бедрами и потряхивая упругими грудями. Но каково же было ее удивление, когда он приказал ей раздевать его, а потом подмял под себя и проявил такие свои качества, отсутствие которых уж давным-давно вошло в норму. Дождавшись, когда он, насладившись ею, уснул, она хотела тотчас уйти, но не смогла – все сидела и смотрела на его лицо, похожее на маску священного идола войны, оранжевое в отблесках костра, горящего в середине палатки.

И весь следующий день Тамерлан был бодр и крепок, вместе с мавлоно Хибетуллой старательно исполнял все намазы, сидел в седле и не смирялся перед ледяным дыханием Чингисхана, не утихающим ни на мгновенье, несущим в себе снежно-ледяное, мелкое и колючее крошево.

В полдень войска стали переправляться через Сайхун. Все были несказанно удивлены, когда пробы льда показали толщину в два с половиною локтя.

– Прекрасно! – ободрял себя и всех Тамерлан. – Да снегу поверх льда уже намело почитай в пол-локтя. Мы отлично сможем двигаться до самого Отрара прямо по реке. И хорошо, если не потеплеет, нам же лучше.

От горы Зернук он отправил Халиль-Султана в Ташкент, чтобы тот проверил состояние правого крыла войска и готовность его двигаться параллельно основной рати. Царевичи Искендер и Рустем отпросились у деда ехать вместе с Халиль-Султаном. Улугбека он от себя не отпустил.

Некоторое время, двигаясь по реке, шли на северо-запад, и ледяной ветер дул почти в спину. К вечеру третьего раджаба достигли поворота, где Сайхун устремлялся прямо на север, и здесь устроили новый привал на ночь.

Прежде чем вызвать к себе очередную жену, Тамерлан побеседовал с мавлоно Абдуллой Лисоном, которого считал своим лучшим астрологом, и Лисон уверил его, что никаких причин для беспокойства нет и, по его расчетам, небесный свод благоприятствует походу, а то, что погода столь яростно воспротивилась движению чагатаев, сулит лишь ее благорасположение в будущем. Полностью успокоившись, Тамерлан на сей раз сильно удивил Дилеольт-агу, которая никак не хотела верить фантастическим рассказам биби-ханым и кичик-ханым о воскресшей плоти мужа всех жен и царя всех цариц. Вполне счастливая, Дилеольт-ага так и уснула в объятиях Тамерлана, полностью забыв об огромной разнице в возрасте между нею и им. Утром он разбудил ее и сказал:

– Передай всем женам, пусть сегодня еще гуще намажутся белилами. Непогода усилилась, ветер и мороз стали крепче. Нельзя, чтобы ваши луноподобные личики потрескались от холода и ветра.

То, что творилось на четвертый день пути, невозможно описать словами. Буря несла снег и бросала его в людей и лошадей с такой яростью, будто головы ее многочисленных детей использовал Тамерлан в качестве круглого кирпича для строительства своих страшных башен. Невозможно было смотреть вперед, невозможно было двигаться, снегу намело уже по колено, и час от часу холодный ворс этого снежного ковра становился все глубже и глубже. Кибитки с трудом волоклись, лошади не хотели идти, отворачивая морды от остервеневшего вьюжного марева.

Тамерлан и в этот день крепился, не слезая с седла, уговаривая себя: «Завтра, завтра я пересяду в кибитку, а сегодня еще продержусь!» Он стискивал зубы и пытался твердить про себя Аль-Фатиху[133], но терпения уже не хватало, и сура обрывалась с губ на середине:

– Во имя Аллаха всемилостивого и милосердного! Хвала Аллаху, миров повелителю! Всемилостив и милосерден он один, дня Судного один он властелин. Лишь пред тобой колени преклоняем и лишь к тебе… и лишь к тебе… о помощи… взываем… О, ш-ш-шайта-а-ан! О, Темучин великий и бессмертный! Кречет с вороном в когтях! О, свастика неумолимая и непобедимая! За что вы ополчились на меня, за что! Хватит! Перестань дышать на меня, Чингисхан. Я, Тамерлан, могущественнее тебя и сильнее. Да, ты покорил Китай, а я еще нет. И ты боишься, что когда я покорю его, слава моя перехлестнет твою. Но я все равно сделаю то, что задумал. Еще никогда не бывало иначе!

К полудню он все же пересел в кибитку и хмуро трясся в ней, еле сдерживая жгучее желание укусить себя за кулак левой руки.

В этот день его войско с трудом преодолело расстояние в два фарсанга. Ночь принесла Тамерлану новое разочарование – вызванная им Чолпанмал-ага никак не могла воодушевить его на любовные подвиги, к тому же призналась, что простужена, и он в конце концов уснул усталый, разбитый, обиженный на всех и вся.

Дальше все пошло еще хуже. Вьюга не утихала, а поскольку сил у войска становилось меньше, то всем казалось, будто она только усиливается. Снегу намело уже столько, что лошади пробирались сквозь него, едва не касаясь брюхами. Кибитки застревали, и приходилось подолгу их вытягивать. Случаи обморожений и сильных простуд стали нередкими. За два дня войско продвинулось чуть больше чем на один фарсанг, и седьмого раджаба Тамерлан принял решение оставить армию, ехать в Отрар с небольшим отрядом нукеров, женами и Улугбеком. Еще он взял с собой лекаря Фазлаллу, мирзу Искендера, поэта Шарафуддина, мавлоно Лисона, двух внуков от дочерей – Ибрагим-Султана и Айджеля, да четырех военачальников – Бердибека, Нураддина, Шах-Малика и Ходжу-Юсуфа. Остальным он приказал хранить людей и в полном объеме привести армии в Отрар. Мавлоно Хибетуллу он тоже взял с собой, хотя уже не соблюдал так строго намазы, как в первые дни после выступления из Самарканда.

Не удерживаемый больше тяжким грузом собственного войска, Тамерлан намного быстрее стал двигаться к первой цели похода, и все же, еще когда он оглянулся назад на оставляемую им рать, что-то хрустнуло в душе у него и надломилось, некто, сидящий глубоко внутри, вскрикнул и сказал ему: «Гибель!» И потом, ближе к вечеру того дня, когда войско осталось позади, он оглянулся на жен своих, и на краткий миг померещилось ему, что лица жен не белы от белил, а черны от черной траурной краски. Но пока еще это только померещилось.

Устраиваясь на ночлег в голой Чардарской степи на берегу Сайхуна, Тамерлан почувствовал, что заболевает – в горле саднило и прошиб пот. Он вызвал к себе кичик-ханым и снова заставил ее дразнить его своими танцами и раздеванием, но на сей раз все оказалось тщетно. Он снова был тот же Тамерлан, что и накануне похода.

– Тукель, принеси мне вина, – сказал он с тяжелым вздохом. – Или нет, не вина. Лучше – хорзы. Что делал Чингисхан, когда замерзал в голой степи? Пил хорзу.

Опьянев, он почувствовал облегчение, но ни сил, ни уверенности в ближайшем будущем не прибавилось, лишь сладостное равнодушие закрыло ему веки.

Все оставшиеся дни пути он пил. Днем понемногу потягивал кислое или сладкое красное вино, а вечером глотал хорзу, сидя у костра в палатке с куском баранины или конины в левой руке и печально беседуя со своими спутниками – Шарафуддином, Улугбеком, Шах-Маликом, Нураддином, Бердибеком, Ходжи-Юсуфом, Лисоном и мирзой Искендером.

В Отрар он прибыл уже в состоянии начавшегося запоя.

Глава 57. Отрар

Поздно вечером двенадцатого раджаба 807 года хиджры Тамерлан с небольшой свитой и сотней нукеров добрался наконец до Отрара, небольшого города, расположенного между срединным течением Сайхуна и подножием хребта Каратау. По-прежнему мела метель, сквозь которую даже с близкого расстояния трудно было различить силуэт несколько нелепого, но уютного отрарского дворца, построенного лет сорок тому назад ханом Золотой Орды Бердибеком. Дворец был окутан метелью, но на верхних его этажах полыхало пламя, отблески которого превращали картину дворца, охваченного огнем и снежной вьюгой, в нечто фантастическое.

Выглянув из кибитки и пьяно посмотрев на горящий Бердибеков дворец, Тамерлан рыгнул и выругался, затем произнес:

– Скажете, что это дурной знак? Ерунда!

Баш-Тимур Оглан из рода Джучи выскочил встречать долгожданного великого гостя, торопливо объясняя, что пожар на верхних этажах уже почти потушен, не нужно беспокоиться, а комнаты для Тамерлана и его свиты подготовлены на первом этаже, где потеплее.

– Кто же это зажег в мою честь факел? – спросил измеритель вселенной, усаживаясь на носилки.

– Выясняем, пока еще не выяснили, – суетился Баш-Тимур.

– Найдете поджигателя – повесьте вниз головой над горящей жаровней.

– Так и поступим.

Во дворце Бердибека для всех нашлись приготовленные уютные помещения. Тамерлан занял несколько комнат около тронного зала. В честь приезда он затеял было пирушку, но в тепле разомлел и быстро стал советь, его отнесли в спальню, где он мгновенно уснул.

Проспавшись и наутро опохмелившись, он устроил в тронном зале прием, усадив по правую руку от себя Баш-Тимур Оглана, Чекре-Оглана Джучи и Тайзи-Оглана Угэдэ, а по левую – Улугбека, Ибрагим-Султана, Айджеля, Нураддина, Шах-Малика, Бердибека и Ходжу-Юсуфа. К нему прибыл посол от Тохтамыша, старый Кара-Ходжа, с письмом, в котором затравленный Тохтамыш слезно просил о помощи.

– Ладно уж, – выслушав Кара-Ходжу, махнул рукой Тамерлан, – можешь поехать к этому старому щенку и передать ему, что как только я завоюю Китай, помогу Тохтамышу овладеть улусом Джучи. Кто там теперь заправляет? Шадибек?

– Да. Шадибек.

– Прохвост, известный прохвост. Ну а теперь не мешало бы нам и вина выпить.

И началось ежедневное винопитие, куда более крепкое, нежели то, которым сопровождались праздники по поводу великого курултая прошлой осенью. Нельзя было не заметить и одну весьма существенную разницу – Тамерлан стал гораздо быстрее пьянеть. Раньше он мог выпить подряд десять кубков и выглядеть трезвым. Теперь же от двух-трех становился болтливым и глуповатым, все время оправдывался, что зябнет и потому вынужден много пить вина и хорзы. Он требовал, чтобы и другие пили наравне с ним, но не дожидался, покуда собутыльники станут пьянеть в такой же мере, как он, и надирался гораздо раньше всех.

Он вдруг перестал интересоваться походом, не спрашивал, пришел ли кто-нибудь в Отрар из тех, кто растянулся на много фарсангов по Сайхуну, борясь с неутихающей вьюгой и морозом. А между тем первые отряды легкой конницы добрались до Отрара лишь 19 раджаба, спустя неделю после того, как сюда прибыл верховный вождь и «крона чагатаев». Но ледяное дыхание Чингисхана не ослабевало, морозы продолжали трещать в Отраре, со всех сторон продуваемом степными ветрами. Жены стали жаловаться на то, что во дворце Бердибека слишком холодно, а пить наравне с мужчинами они не могут. Чолпанмал-ага как простудилась еще в начале пути из Самарканда, так до сих пор и лежала в горячке.

– Хорошо, – сказал им Тамерлан. – Если первого шаабана холода не прекратятся, разрешу вам и Улугбеку вернуться в Самарканд.

К этому времени некоторые стали подозревать, что измеритель вселенной потерял свою счастливую звезду и разуверился в успехе начатого похода. Абдулла Лисон как-то зашел к нему, чтобы сообщить о своих новых вычислениях, по которым выходило, что если Тамерлан выступит из Отрара не позднее последнего дня месяца шаабана, то Китай будет завоеван им молниеносно. Астролог был крайне удивлен совершенно равнодушной миной, с какою Тамерлан выслушал это сообщение.

Поэт Шарафуддин Али Йезди ни с того ни с сего вдруг вновь попал в немилость к «куполу ислама». Однажды Тамерлан сказал ему:

– Скажи, ну зачем ты наполняешь свою «Зафар-намэ» всем этим непролазным словесным барахлом, а? Меня это так раздражает. Что ты как Гайасаддин Али! Сплошные выкрутасы да красивости.

– Простите, хазрет, – обиделся Шарафуддин, – но сравнить меня с Гайасаддином…

– А! – устало махнул рукой Тамерлан.

В последний день месяца раджаба, когда по плану войска чагатаев должны были бы уже миновать берега Иссык-Куля и вступить в Уйгурию, а вместо этого продолжали зимовать на правом берегу Сайхуна, Тамерлан вызвал к себе мирзу Искендера, который все-таки чувствовал себя в негласной опале, и сказал ему:

– Покажи мне свои волшебные чернила, Искендер.

– Вот они, – сказал мирза, открывая свой ларец и вытаскивая склянку с чернилами.

– Я хочу, чтобы ты написал ими кое-что от моего имени.

– Слушаю и повинуюсь, хазрет.

– Пиши: «НАДПИСЬ НА МОЕЙ ГРОБНИЦЕ».

Искендер послушно стал записывать то, что диктовал ему Тамерлан. Надпись, которую измеритель вселенной придумал для крышки своего гроба, была длинной и запутанной, полной каких-то мистических угроз, смысл которых сводился все к тому же – когда Тамерлан умрет, надо бояться его мертвого.

– Достаточно, – сказал наконец повелитель. – Думаю, этого достаточно. Ну-ка покажи, как исчезают буквы. Забавно. А теперь напиши что-нибудь на другом листке. Написал? Дай мне. Теперь дай свечу.

Подержав листок над огнем, Тамерлан удостоверился, что буквы воскресают.

– Превосходно. Так вот, когда я умру, а дни мои сочтены, ты соберешь побольше свидетелей и подержишь над огнем мое завещание относительно надписи на крышке гроба. Это должно произвести неизгладимое впечатление. Скажи им, что такие чернила были только у меня. Нет, скажи, что это завещание написано моей слюной, которая имела, оказывается, такое волшебное свойство. Пусть боятся! О, как бы мне хотелось увидеть это – как люди боятся меня после моей смерти!

Он глубоко вздохнул и покачал головой:

– Ах, Китай, Китай!..

– Почему вы так вздыхаете о Китае, хазрет? – спросил Искендер.

– Потому что я никогда его не увижу в отличие от счастливчика Темучина, – горестно ответил Тамерлан.

– Разве мы не пойдем его завоевывать?

– Нет, мой дорогой мирза Искендер, не пойдем. Ибо я умру здесь, в Отраре. Мне был сон, будто жены мажут лица черной краской.

Подумав немного, он вдруг оживился:

– Послушай, Искендер, а если, когда я умру, меня подержать над свечой, над огромной такой свечой, вдруг я вновь оживу, как эти волшебные чернила?

– Все возможно, хазрет, – улыбнулся Искендер.

В тот же день, когда происходил этот разговор и было написано надгробное завещание, в Отрар со своею тысячей прибыл минбаши Джильберге. Он был рад, что наконец добрался до города, где можно отдохнуть, и, встретившись с кичик-ханым Тукель, стал со смехом рассказывать ей, как отморозил себе нос испанский рыцарь дон Гомес де Саласар.

– Мне сейчас не до шуток, Джильберге, – пожаловалась кичик-ханым. – Здесь так холодно, в этом проклятом Отраре. Морозы не утихают. Тамерлан обещал отправить нас в Самарканд первого шаабана, если погода не переменится. Постарайся отправиться вместе с нами.

– Но как же поход?

– Подозреваю, что завоевание Китая на сей раз не состоится.

Но не состоялся и отъезд главных жен Тамерланова гарема из Отрара в теплый Самарканд, потому что первого шаабана у обладателя счастливой звезды начались какие-то подозрительные судороги, сопровождающиеся продолжительной икотой, и лекарь Фазлалла Тебризи сказал, что Тамерлан вновь болен, и весьма опасно.

Глава 58. Еще одна смерть Тамерлана

К 10 шаабана 807 года хиджры все войска, вышедшие из Самарканда под белым могольским знаменем Тамерлана, притекли в Отрар. Вместе с ними прибыли и все лекари Тамерлана, включая венецианца Адмона, освобожденного незадолго до похода из зиндана. Они принялись лечить измерителя вселенной разными способами, причем почему-то сошлись в мнении о пользе прикладываний льда к различным частям тела, хотя во дворце Бердибека и без того было холодно. Им удалось вывести каабоподобного эмира из запоя, но с икотой, как ни старались, лекари никак не могли справиться. Она изматывала его часами, отступая лишь на два-три часа, а с утра 12 шаабана как началась, так уж и не прекращалась до самой кончины, причем иногда икотные спазмы бывали столь сильными, что «купол ислама» сплевывал кровью. В ночь с 12 на 13 шаабана Тамерлан не сомкнул глаз, ибо икота заставляла всего его содрогаться и до того извела, что порою слезы начинали сыпаться из глаз его, как горох.

Составив завещание в пользу Пир-Мухаммеда и Ха-лиль-Султана, Тамерлан вдруг захотел видеть обоих внуков подле себя и потребовал, чтобы за ними послали в Ташкент. Но едва гонец отправился, как решение было изменено. Обладатель счастливой звезды передумал:

– Не стоит беспокоить… Ик!.. Не успеют Халиль-Султан и Пир-Мухаммед. Будем надеяться, что встретимся с ними уже в день Стра… Ик!.. Страшного суда. И с ними, и с сыном моим Шахруком. И с Джехангиром. И с эмиром Энрике. И со всеми… Ик!.. остальными. Улугбек! Подойди ко мне. Хочу сказать тебе. Слушай. Береги покой народов моих… Ик!.. Будь крепок и бесстрашен, саблю держи в руках твердо. Ты – самый умный из внуков моих… Ик!.. Когда увидишь пожар раздора, все силы употреби, но потуши. Держись Халиль-Султана, у него душа чистая. И дай мне… Ик!.. еще глоток вина.

– Дедушка, тебе нельзя вино, ты болен, и оно тебе повредит.

– Я не болен, Улугбек… Ик!.. Я умираю. И мне уж ничем нельзя повредить.

– Хазрет, – продолжал настаивать внук, – непогода кончилась. В Отраре светит яркое солнце, хорошо бы нам продолжить поход на Китай. Все только и ждут твоего выздоровления, дедушка!

– Дай вина, Улугбек! Забудь про Китай… Ик!.. Ты ведь любишь звезды, небо. Смотри на небо, Улугбек, смотри на звезды… Ик!.. Там нет страданий, нет людей, там только светлые тени праведников. Попроси отца своего помолиться… Ик!.. за меня. Жеребенок с перерезанным горлом. Вспомнил! Я видел его давно в детстве, в горах, когда охотился на коз. Я ведь… Ик!.. был добр к тебе, Улугбек. Я любил тебя. Дай же мне глоток вина!

Внук сжалился и налил деду полпиалы легкого сухого вина. Тот с жадностью выпил и на некоторое время перестал икать. Затем икота навалилась на него с утроенной силой, так что его всего скручивало при каждом новом спазме. Наконец, двое суток не спавший и вконец измотанный, Тамерлан впал в беспамятство. Привели мавлоно Хибетуллу, который принялся читать над изголовьем умирающего Коран. В час, когда совершалась ночная молитва, измеритель вселенной вдруг очнулся и сказал:

– Нет бога…

– …кроме Аллаха, и Мухаммед – пророк его, – дополнил за Тамерлана мавлоно Хибетулла, поскольку Тамерлан тотчас же вновь впал в беспамятство. Страшная икота продолжала мучить его и в бессознательном состоянии, так что даже лекарь Фазлалла Тебризи, горестно покачивая головой, сказал:

– Вероятно, на сей раз и впрямь…

Хибетулла Убейда продолжал читать Коран всю ночь, и никто не заметил, когда именно прекратилась икота. Только вдруг Улугбек испуганно сказал:

– Постойте! А ведь он больше не икает!

Лекари бросились к измерителю вселенной. Сердце его не билось, он не дышал и весь оцепенел, будто мышцы его что-то скрутило. Приближалось время утренней молитвы 14 шаабана 807 года хиджры.

Никто не хотел верить в смерть человека, который уже не раз умирал. Правда, некоторые говорили: «Какой смысл? Ведь он уже проделал это перед походом». Но большинство требовало удостоверений кончины великого Султан-Джамшида.

Первой поверила биби-ханым. Подойдя в полдень к мертвому мужу, она долго держала ладонь у него на лбу, затем молча ушла в свою комнату, из которой через какое-то время появилась с лицом, выкрашенным в черную траурную краску. Сев у изголовья Тамерлана, она стала плакать, время от времени дергая себя за косы. Дилеольт-ага последовала ее примеру только на следующий день. К полудню 16 шаабана по комнате, где лежал покойный, пополз легкий трупный запах, который стал быстро усиливаться, и к ночи невыносимая вонь стала растекаться уже по всему первому этажу дворца Бердибека. Тогда и кичик-ханым явилась к телу мужа с черным лицом, и все мгновенно отметили, что ей и это очень даже идет.

В полночь лекарь Фазлалла Тебризи объявил всем, пришедшим к смертному одру «кроны чагатаев»:

– Великий Султан-Джамшид Тамерлан мертв. Тело его уже начало разлагаться, и нам следует принять необходимые меры для его скорейшего перемещения в Самарканд и погребения.

Тотчас Шарафуддин Али Йезди написал в своей «Зафар-намэ»: «Сие печальное событие случилось в ночь среды 17 шаабана 807 года хиджры, который соответствует 14-му числу месяца исфендармуза 326 года эры Джелаладдина, когда солнце находилось в шестом градусе созвездья Рыб».

Обмыв покойного, его надушили благовониями, обтерли розовой водой, камфарой и мускусом. Уложив тело в гроб, гроб поставили на носилки, украшенные жемчугом, бриллиантами, изумрудами и рубинами. И не успело наступить время новой утренней молитвы, как Ходжа-Юсуф поехал в Самарканд с этим печальным грузом, причем было оговорено всем сообщать, что это везут гроб с телом Чолпанмал-аги, которая якобы умерла от простуды, ибо весь Отрар знал, что одна из жен Тамерлана сильно застудилась в дороге.

Ходжу-Юсуфа сопровождали мирза Искендер, минбаши Джильберге, Улугбек и пятеро нукеров. Морозы еще держались, но светило солнце, и ехать назад из Отрара в Самарканд было одно удовольствие, если бы не присутствие гроба с мертвым телом. Время от времени крышку гроба снимали, дабы удостовериться, что труп разлагается и запах от него идет невыносимый.

Через неделю гроб с Тамерланом прибыл в Самарканд, где его сразу же тайно похоронили в склепе усыпальницы Мухаммед-Султана. Еще через неделю в столицу прибыли жены и царевичи. Жен в Самарканд впустили, а вот царевичей, поскольку вопрос о престолонаследии еще был открыт, разместили в садовых дворцах за городом. К этому времени весть о смерти великого владыки уже успела-таки разойтись по округе, и женам было разрешено совершить все траурные обряды при гробе – растрепать волосы и рвать их, царапать ногтями покрашенные в черное лица, посыпать голову пеплом и громко причитать. Тамерлан был мертв.

Глава 59. Искендер о Тамерлане. (Окончание)

Недолго оставалось веселиться народу чагатайскому в своей столице. Собрав к зиме рать несметную, поганый царь Самаркандский отправился в дальний поход на Китай-страну. По выходе же из стольного града своего затеял проклятый лютое злодейство, свойственное черной душе его. Было у него в плену четыреста китайцев, пришедших к нему с посольством и полоненных. И по началу похода велел он отсечь им головы и из тех голов построить башню неподалеку от Самарканда на память о начале войны. И сам своею рукою первому китайцу отсек главу. И построена была башня о четырехстах головах. И с нее поход начался.

А по пути к Отрару лютые холода и мразы немилостивые ударили, так что многие Тамерлановы витязи остудились и померли.

Сам же нечестивец, дабы не остудиться, взялся вино пить, аки воду. И не токмо вино из винной ягоды, но и огненное вино, именуемое у чагатаев аракою, а у моголов – хорзою. Так что и в Отрар он прибыл пьяно-пьяный. А как прибыл в Отрар, тут во дворце хана Бердибека, что в Отраре, случился пожар. Увидав его, Тамерлан сказал: «Се дурной знак». А имел поганый царь свойство видеть наперед, чему быть, а чего миновать можно. И взяла его за сердце тоска смертная, ибо чуял проклятый, что близка его кончина. С той тоски взялся он пуще прежнего пить, и от того пианства завелась у него кровавая икота. После и жар поднялся. И как ни лечили его лекаря знаменитые, ничего не могли поделать.

Промучившись несколько дней, царь Тамерлан испустил черный дух свой пятнадцатого числа месяца февраля одна тысяча четыреста пятого года от Рождества Христова или шесть тысяч девятьсот тринадцатого от Адама. И был гром на небе, и земля как бы пошатнулась в тот миг и час, когда душа злодея разлучилась с телом, погрязшим в преступлениях и разврате. На сем же кончается повесть моя о поганом царе Самаркандском, который и бывал когда добрым, да мало кто во всем свете эту его доброту видывал. Однако же сохранил он жизнь мне, грешному рабу Божию Александру, и за то буду молить Христа Бога нашего, да ниспошлет Он ему уменьшенья мук страшных в геенне огненной. Но то, что грешник он несравненный и гореть ему вечно в аду, о том я не сомневаюсь, ибо и после смерти его были страшные знамения.

Как усоп сей царь Самаркандский, никто не хотел верить в его кончину, доколе не стало двошить по всему дворцу так, что от смрада мыши из щелей вылезали и дохли. Тогда только мертвеца предали омовению, умаслили и отправили в Самарканд тайно. Аз был при гробе, а вез его воевода Ходжа-Юсуф и внук Тамерлана Улугбек. И вся природа радовалась, светя солнцем, будто веселясь, что не стало злодея великого.

Приехав в Самарканд, покойника погребли тайно в склепе его сына, Магомет-Султана. По прошествии трех дней после погребения в гробнице стал слышен вой, будто собачий. И каждую ночь на разные голоса тот страшный вой и рев продолжался, покуда не решили извлечь гроб. Сняв крышку, обнаружили тело прежним же образом, то есть мертвое, но необычайно скрюченное. Жены Тамерлана, пришед в Самарканд, заново обрядили мужа своего и погребли с новыми почестями. Однако и на сей раз из гробницы стали доноситься дикие завывания, крики и возгласы, будто черти драли с поганого царя кожу крючьями, а он от боли кричал. Вновь раскрыли гроб и тако же увидели там тленное тело, но не прямо лежащее, а скрюченное.

К тому времени внук Тамерлана, Халиль-Султан, взял власть в Самарканде. Видя такие жуткие знамения, он повелел выпустить из темниц всех пленных и узников, помиловать всех осужденных к смерти и по всем мечетям страстно молиться о душе мертвого царя Тамерлана. Башню из голов китайцев повелел он разобрать и останки предать земле. Тленный же и зловонный труп деда своего Халиль-Султан провел чрез огонь и воду и затем, заново умаслив и натерев благовониями, с пышными почестями захоронил. А барабан Тамерлана, по обычаю чагатайскому, разрезали, да не служит никому более.

Рака новая из цельного куска камня оникса была вытесана для усопшего, и поверх покрытия нарезали надпись.

История же надписи такова. Егда еще был Тамерлан в своем уме и памяти, находясь в Отраре, повелел он мне, рабу Божию Александру, написать волшебными чернилами завет его, какую надпись сделать на гробе, дабы потом, подержав при всех над свечою, ту надпись явить людям. Я так и поступил. И когда Халиль-Султан новую раку для своего деда затесал, аз явил ему начертание, завещанное Тамерланом. И вот каково сие начертание, яко же я его упомнил: «Се лежит великий султан Тамерлан, царь Самаркандский, иже завоевал многие земли и много богатства собрал народу своему чагатайскому под тремя солнцами. Отныне же упокоен будет навеки в гробнице сей, и кто нарушит покой священный царя Тамерлана, свастика великая падет на того человека, и на весь род его, и на все племя его, великое или малое. И горе будет человеку и народу его от тоя свастики, и пролито будет крови столько, сколько Тамерлан, зде лежащий, за всю свою жизнь пролил. Ибо нет бога, кроме Аллаха, и Магомет – пророк его, а Тамерлан – тень пророка на земле и в народе чагатайском, и внуки Тамерлана – лучи от тени той, на вечные веки расходящиеся. А посему да не нарушится покой гроба сего и мощей, в нем покоящихся».

И сие начертание сделано было поверх раки Тамерлана, выполненное из чистого куска камня оникса, и так погребен был царь Самаркандский, и с того дня умолкнул навеки. И нигде не стало его на земле. Люди же не ведали доселе царя лютее Тамерлана. Да простит Господь Бог наш ему его согрешения, ибо аки зверь жил, не ведая света христианского.

А с нами же да будет благодать Господа нашего Иисуса Христа, всегда, ныне и присно и во веки веков. Аминь!

Эпилог. Пророчество Тамерлана

Дописав свою повесть «о богомерзком антихристе и лютом кровепроливце, хромом царе Тамерлане», мирза Искендер прикинул, сколько текста из Корана уместится на страницах, исписанных невидимым текстом его повести, и за несколько дней вписал туда две первые суры – «Аль-Фатиху» и «Аль-Бакару», после чего, исполняя данное им Тамерлану честное русское слово, вручил красиво исписанные страницы мавроно Хибетулле, прибавив:

– Эту рукопись следует беречь особо, ибо она написана с благословения самого Тамерлана и святого сеида Береке.

Затем он тщательно собрался в дорогу и, распрощавшись со всеми, кто был мил ему в городе Самарканде, отправился с женой, сыном и двумя слугами на свою далекую родину. Приехав в Рязань, он поселился там, сына окрестил Василием, жену – Исидорою, дабы созвучно было с Истадой, и слуг покрестил тоже. При дворе князя Рязанского он нашел себе дело и занятие, был приласкан, хотя и долго еще соотечественники слушали в речи его гортанные чагатайские звуки. Так прожил он долго, хотя и не очень – скончался в 1422 году внезапно, у себя дома, сидя за столом. На столе лежала бумага, на бумаге начертаны лишь несколько слов: «В лето шесть тысяч девятьсот тридцатое от сотворения мира начинается писанною быти повесть сия о царе-антихристе и кровожадном смертоносце Тамерла…» Но помер он, судя по всему, не на полуслове, ибо перо, коим он писал, аккуратно лежало в сторонке, а не выпало из пальцев.

Тайная рукопись, записанная двумя первыми сурами Корана, не пропала и до сих пор хранится в одном из рукописных собраний, и тот, кто ее обнаружит, непременно обогатится, хотя неизвестно, какая судьба ждет его в дальнейшем.

Об Искендере, то бишь уже Александре, известно было, что, живя в Рязани, он никогда не говорил ничего плохого о покойном самаркандском царе, у коего служил в писарях. Точно так же и жители Астрабада, города в восточном Мазандеране, никогда не слышали ничего дурного о Тамерлане из уст Мухаммеда Аль-Кааги и его старшей жены Зумрад, хотя, по слухам, Мухаммед долго служил у Тамерлана в дипломатическом ведомстве, а Зумрад и вовсе чуть ли не была у самаркандского царя в наложницах.

Поселившись у своего брата Юсуфа, Мухаммед Аль-Кааги занялся торговлей, быстро разбогател и зажил своим домом. Зумрад родила ему трех сыновей и дочку и в один прекрасный день сама привела мужу новую, молоденькую жену. Потом гарем Мухаммеда пополнился еще одной красавицей, но Зумрад он любил больше двух других жен, и когда она умерла в возрасте сорока пяти лет, он построил дня нее великолепную усыпальницу, а через полгода и сам умер.

После неудачного завершения китайского похода дон Гомес де Саласар возвратился к своим соплеменникам, остававшимся в одном из садов подле Самарканда. Испанцы стали свидетелями страшной междоусобицы, вспыхнувшей среди чагатаев сразу после смерти Тамерлана. Они было отправились домой, но в Тебризе их задержали под совершенно нелепым предлогом, что Тамерлан еще жив и в любой момент может потребовать их возвращения в Самарканд. Затем эти слухи о новом воскрешении Тамерлана оказались ложными, но смута на огромных просторах Тамерлановой империи продолжала бушевать. Омаршейх, правивший тогда в Тебризе, стал усиленно готовиться к войне со своими двоюродными братьями, дядей Шахруком и даже со своим родным отцом Мираншахом. Ему потребовалось много денег, и, прежде чем отпустить послов короля Энрике, он отобрал у них все, чем они располагали, и не только многочисленные дары Тамерлана, но и личные вещи бедных дона Альфонсо, дона Гонсалеса и дона Гомеса, оставив им лишь скудные средства для весьма скромного возвращения на родину. Так что когда они вернулись наконец к своему королю, дон Энрике был весьма недоволен, не верил, что послы добрались до Самарканда и побывали у Тамерлана, подозревал, что они славно провели время где-нибудь в Тунисе, а то и в Оране, пропили и проели все подарки, предназначенные для великого восточного тирана, и все врут. Все трое окончили дни свои в нищете и до самой смерти проклинали Омаршейха, а о сеньоре Тамерлане, напротив, вспоминали с глубочайшим благоговением. Собираясь втроем у кувшина дешевого вина, они то с весельем, а то со слезами вспоминали о славных деньках, проведенных в благословенном Самарканде осенью 1404 года, тосковали о своих дивных наложницах, которые, должно быть, родили прекрасных младенцев без малейших признаков хвостатости.

В Мавераннахре же после смерти великого измерителя вселенной творилось бог знает что. Халиль-Султан, вопреки завещанию своего деда и чисто из личных соображений, узурпировал престол, предназначенный Пир-Мухаммеду, в результате чего мгновенно вспыхнула война. Сын Тамерлана Шахрук и все внуки тотчас же в эту войну втянулись, и это была война всех против всех. Шахрук требовал, чтобы все внуки подчинились ему. Пир-Мухаммед требовал, чтобы ему подчинились все, включая и Шахрука, и сумасшедшего Мираншаха. Улугбек не выполнил просьбы своего деда, бросил Халиль-Султана и в битве между войсками последнего и войсками Пир-Мухаммеда воевал на стороне Пир-Мухаммеда. В результате длительной междоусобной войны Шахрук все же завоевал Самарканд, изгнав из него Халиль-Султана, претендовавшего на то, чтобы стать новым Тамерланом.

Придя в отстроенный мавзолей Тамерлана, Шахрук возмутился состоянием внутреннего убранства. Оно показалось ему нескромным и не соответствующим правилам шариата, чуть ли не языческим. Еще бы! Каждая из золотых люстр, свисавших с потолка подобно огромным звездам, весила более четырех тысяч мискалей[134].

– Помимо всего прочего отец был и мусульманским праведником, а могила праведника должна быть скромной. Скромность, а не пышность дает представление о величественности, – сказал Шахрук и повелел убрать из усыпальницы Тамерлана все золото, серебро, драгоценные украшения, ковры и шелка, забрав это в свою казну.

Он даже сунул нос в саму раку, не посчитавшись с угрозами, написанными на ониксовой крышке. Увидев там великолепный стальной гроб, выполненный знаменитым ширазским мастером, он и его велел сдать в казну, а останки отца переложил в простенький деревянный гроб самой обычной конфигурации. Ониксовую раку он заменил грубо отесанной плитой из серого известняка и лишь крышку раки с погребальным пророчеством Тамерлана оставил на месте, положив ее на толстый слой ганча[135] поверх известняковой плиты.

Такое кощунственное ограбление гробницы измерителя вселенной стало причиной восстания самаркандцев против Шахрука. Оно было жестоко подавлено, Самарканд залит кровью, и с этого дня кровопролитие на огромных просторах империи Тамерлана не прекращалось до самой смерти Шахрука, который в словах и желаниях своих хотел сохранить великое государство, созданное отцом, на деле же способен был только разрушить и развалить его.

Дабы как-то загладить впечатление о своем хозяйничанье в усыпальнице обладателя счастливой звезды, Шахрук, демонстрируя свое наимусульманское мусульманство, перенес из Андхоя останки сеида Береке и захоронил их так, что Тамерлан оказался похоронен в ногах у знаменитого праведника. Но изжить ненависть к себе со стороны самаркандцев Шахрук не сумел и вскоре передал управление городом в руки умного Улугбека. Этот любимец Тамерлана много сделал для украшения Самарканда, построил в нем великолепное медресе на площади Регистан и знаменитую обсерваторию, работая в которой он составил «Новые астрономические таблицы», содержащие теоретические основы астрономической науки и подробное описание более тысячи звезд, определенных с потрясающей точностью.

Но проклятие Тамерлана, покой которого потревожил Шахрук, пало и на него. Построив великую царскую усыпальницу тимуридов, Улугбек Мухаммед Тарагай был убит 8 рамазана 853 года хиджры[136] по приказу собственного своего сына, Абд ал-Латифа, который тоже вскоре был убит, а затем и убийцы Абд ал-Латифа были убиты, и убийцы убийц, и убийцы убийц убийц, и так без конца, покуда тимуриды не потеряли все, что нажил основатель их династии. Правда, Бабур, праправнук Тамерлана, основал в Индии династию Великих Моголов, просуществовавшую вплоть до завоевания Индии англичанами в девятнадцатом веке, но к западу от Хорасана грозное имя тимуридов вскоре перестало что-либо значить.

Немец Джильберге после смерти Тамерлана сначала служил у Халиль-Султана. Когда Самарканд был взят Шахруком, он перешел на службу к Шахруку. Тот поручил немцу переправить к Мираншаху сбежавшую от него жену Севин-бей, а заодно и одну из вдов Тамерлана, кичик-ханым Тукель. Так Шильтбергер оказался на службе у еще одного господина – у Мираншаха, но и у этого долго не продержался, ибо Мираншах вскоре погиб в войне с эмиром Юсефом, изгнавшим из Тебриза внука Тамерлана Омаршейха.

Грозная надпись на ониксовой крышке Тимерланова гроба устрашала всех, кто когда-нибудь задумывался: «А не заглянуть ли туда, внутрь?» После кощунства, совершенного Шахруком, никто не осмеливался нарушить покой Тамерлана. Так продолжалось целых пять столетий.

В мае 1941 года Михаил Михайлович Герасимов, советский антрополог, археолог и скульптор, прославившийся на весь мир своими работами по восстановлению облика людей древности на основе костей скелета, начал исследования в мавзолее Гур-Эмир – самаркандской усыпальнице тимуридов. Были вскрыты захоронения Мухаммед-Султана, Шахрука, Мираншаха, Улугбека и, наконец, самого Тамерлана. В погребальной камере, расположенной под массивной известняковой плитой, покрытой тонким слоем оникса, был найден обыкновенный деревянный гроб, окутанный остатками темно-синего парчового покрывала с вытканными на нем серебряной нитью изречениями из Корана. В гробу лежал развалившийся скелет и сильно пахло камфарой. Голова с сохранившимися волосами, усами, бородой и бровями была повернута в сторону Мекки. Бросались в глаза диспропорции всей фигуры, одно плечо выше другого, уродливые правая рука и нога, так что при жизни этот человек явно не мог сгибать руку в локте, а ногу в колене. Был вычислен рост Тамерлана – около ста семидесяти сантиметров.

– Интересно, а что написано на этой крышке? – поинтересовался один из археологов у местного специалиста-узбека.

– А, всякие обыкновенные угрозы, – махнул рукой узбек. – Якобы тот, кто потревожит покой гроба Тамерлана, навлечет на себя и на весь род свой большие беды. Не обращайте внимания, это ничего не значащая средневековая мистика. Тогда еще не было материализма.

– Это точно, – улыбнулся археолог из Москвы, рассматривая ониксовую крышку Тамерланова гроба, прислоненную боком к стене, – материализмом тогда еще и не пахло!

Он закурил папиросу «Казбек» и стал думать о грозной надписи, выполненной чагатайской вязью, как о чем-то малозначительном, обыденном и простом.

Хронология жизни и царствования Тимура – Тамерлана

1336 год

Рождение Тимура.

1357–1361 годы

Тимур участвует во внутренних войнах в Мавераннахре.

1361 год

Тимур, правитель Кашкадарьинского тумена в улусе хана Токлуг Тимура и его сына Ильяс-Ходжи.

1362 год

Разрыв с Ильяс-Ходжой и союз с эмиром Хуссейном, правителем Балха.

1364 год

Разгром Ильяс-Ходхи.

1370 год

Тимур разрывает отношения с эмиром Хуссейном, убивает его и объявляет себя наследником Чагатая (второго сына Чингисхана) и властителем его улуса.

1370–1380 годы

Непрерывные войны с властителями Хорезма и Джента за объединение нарождающегося нового государства под властью Тимура.

1381–1385 годы

Завоевание Персии.

1385–1387 годы

Завоевание Ирака, Армении, Азербайджана. Войны с Тохтамышем – ханом Золотой Орды.

1391 год

Вторжение Тимура в южные земли России и разгром Тохтамыша.

1393–1394 годы

Завоевание Месопотамии и Грузии.

1395 год

Окончательный разгром Тохтамыша.

1398–1399 год

Вторжение в Индию. Разрушение города Дели.

1399–1402 год

Война с турецким султаном Баязетом I и египетским султаном Мамелюком. Взятие Багдада, Дамаска.

1402 год

20 июля – разгром и пленение Баязета около Анкары.

1404 год

Возвращение в свою столицу Самарканд и подготовка к походу на Китай.

1405 год

19 января – смерть Тимура – Тамерлана в городе Отрар во время похода на Китай.

Примечания

1

Мирза – одновременно секретарь и писарь.

2

Айран – легкий хмельной напиток из перебродившего молока.

3

Эндерун – женская половина дома или дворца.

4

Карнай – длинная труба, издающая громкий, протяжный звук.

5

Калям – остро отточенный камыш или тростник, предназначенный для письма.

6

Анкуриах – так Тамерлан называет город Анкару.

7

Хорза – крепкая монгольская водка.

8

Гайасаддин Али – автор обширного сочинения «Дневник похода Тамерлана в Индию».

9

Наиб – заместитель Мухаммеда, призванный распространять в мире ислам, человек очень высоких духовных дарований.

10

Иблис – в мусульманской мифологии – дьявол.

11

Векиль – смотритель дворца.

12

Субх – утренняя молитва, совершаемая мусульманами с появлением зари и до восхода солнца.

13

День Муштари – день Юпитера, то бишь четверг.

14

Азан – в исламе призыв к молитве.

15

Хуан Мануэль – испанский прозаик XIV века.

16

Улем – ученый богослов, толкователь Корана и знаток религиозно-юридических норм Корана; из рядов улемов выбирались кади (судьи) и муртии (правоведы).

17

Чагатайская Орда – государство, включавшее в себя Мавераннахр.

18

Казган Джутай-хан – реальное историческое лицо, верховный правитель Чагатайского улуса (орды) в первой половине XIV века. В энциклопедии «Британика» – просто хан Казган.

19

Шариат (араб., букв. – надлежащий путь) – свод мусульманских правовых и теологических нормативов.

20

Хорасан – государство куртов со столицей в Герате. Великая Татария – Золотая Орда, хан которой Тохтамыш был разгромлен Тамерланом, но в состав империи Тамерлана она не вошла, так же как не вошла и вся Индия, а лишь Делийский султанат. Рум – Оттоманская империя, половина которой после поражения Баязета отошла к империи Тамерлана.

21

…достигал восьмидесяти локтей… – то есть порядка тридцати пяти метров.

22

…он готов защитить Тохтамыша от нового господина Сарай-Берке. – В описываемое время хан Тохтамыш был уже свергнут и лишь номинально носил титул хана Золотой Орды, скитаясь по Сибири и собирая войско для войны с ханом Шадибеком, фактическим государем огромной страны со столицей в Сарай-Берке в низовьях Волги.

23

Магриб – североафриканский арабский регион, включающий в себя Мавританию, Марокко, Алжир, Тунис, Ливию.

24

Секстарий – мера для жидкости, примерно 0,45 литра.

25

Фату Яга – Здесь и в дальнейшем вымышленный автором Искендер, пишущий биографию Тамерлана, искажает многие имена реально существовавших исторических лиц, трактуя их написание на свой манер. Надо отметить, что в различных исторических исследованиях и трудах ученых до сих пор нет единой системы в написании имен и географических названий, так как историки, изучающие эту да и другие эпохи, опираются на первоисточники, во многом противоречащие друг другу. В романе используется авторская концепция написания имен собственных.

26

Кичик-ханым – вторая по чину жена в гареме (букв. – «малая госпожа») после биби-ханым, главной жены. Эти титулы раздавал сам муж, и, взяв новую жену, он мог при желании удостоить ее звания биби-ханым, низведя предыдущую предводительницу жен.

27

Джехангир – примерно то же, что в христианстве апостол – распространитель веры среди других народов. Тамерлан считал себя джехангиром и даже своего первого сына назвал Джехангиром.

28

Дясуджу и Маджуджу (Йаджудж и Маджудж) – то же, что в Библии Гог и Магог: народы, обитающие на далеком Востоке и долженствующие явиться накануне Страшного суда из-за высокой стены.

29

Баги-Бигишт – букв. «райский сад».

30

Минбаши – воинское звание в армии Тамерлана, начальник тысячи.

31

Унбаши – командир десятка. Юзбаши – командир сотни.

32

Меррих – планета Марс.

33

…с острова франков. – В представлениях Тамерлана франки, к которым он относил и испанцев, проживали далеко на западе, на уединенном острове. На самом деле «остров франков» – Иль-де Франс – историческая провинция во Франции, центром которой является Париж.

34

Баги-Нау – букв. «новый сад».

35

Миср – так в то время назывались и Каир и Египет. Тамерлан построил вокруг Самарканда несколько укрепленных селений, которым дал названия великих столиц – Багдад, Миср, Султания.

36

Могулистан – государство, расположенное между Китаем и Мавераннахром.

37

Баги-Чинаран («сад чинар») – огромный увеселительный сад неподалеку от Баги-Бигишта.

38

Туран – то, что ныне принято именовать Средней Азией.

39

Джайхун-река – Амударья.

40

Темник – командир тумена. Искендер сильно преувеличивает – в подчинении у Тамерлана тогда еще не было десяти тысяч воинов.

41

Хорасан – страна на северо-западе Афганистана и северо-востоке Ирана; Систан, или Сеистан, – ныне провинция Гильменд в Афганистане.

42

Баги-Дилгуш – букв. «сад, увеселяющий душу».

43

…Борондой Мирза. – Другое значение слова «мирза» – если оно ставится после имени и написано с заглавной буквы, этот человек – важный сановник, военачальник, крупный феодал.

44

Рей – в то время крупный город на севере Ирана.

45

Хан Тангус – презрительное прозвище, данное китайскому императору Чжай Цзиканю, означающее «хан свиней». Дело в том, что Чжай Цзикань родился в год Кабана и объявил свинью священным животным, однако не запретив китайцам употреблять свинину в пищу.

46

Мавлоно – звание ученого мужа, профессор.

47

Ханбалык – так в Средней Азии называли Пекин.

48

Зухр – полуденный намаз, считается первым, послеполуденный (аср) – вторым и т. д., а утренний (субх) – последним, пятым.

49

Искендер Зулькарнайн – Александр Двурогий, этим именем на Востоке принято было называть Александра Македонского.

50

Полуденные (старослав.) – южные. Полуночь (старослав.) – север.

51

Узбек – хан Золотой Орды с 1313 по 1342 год. Именно он ввел ислам в качестве государственной религии завоевателей-монголов. По его имени получил свое прозвание и народ – узбеки.

52

Урус – русский. Ульдемир – восточное произношение имени Владимир.

53

Назранская вера – христианство. Иса – Иисус. Назареи – так мусульмане называли христиан. Махди – у мусульман мессия, который явится накануне Страшного суда.

54

Яхуды – иудеи.

55

Каманд – особое приспособление в виде сети с крюками по краям. В одиночном бою всадник набрасывал каманд на другого всадника и стаскивал его с лошади. При штурме крепостей каманд забрасывался на башенные зубцы, и по нему воин поднимался наверх.

56

Самооткупориться (нем.).

57

Урзан – Рязань. Улус Джучи – наследственное владение монгольских ханов из рода Джучи, сына Чингисхана; русские земли считались в разное время то колонией, то протекторатом улуса Джучи.

58

Усто – мастер, достигший в своем ремесле больших высот.

59

На закате – то есть на западе.

60

Хорезмское море – Арал, Абескунское море – Каспий. Кайсар – Гай Юлий Цезарь.

61

Молодожники (рязанск. диалектн., устар.) – пивовары.

62

Фрязи (др. – русск.) – итальянцы.

63

Поновляться (рязанск. диалектн.) – причащаться.

64

Гулагский улус (Хулагу-улус) – огромное по территории государственное образование, в которое входили Иран, Афганистан, Туркмения, Закавказье, Ирак, восточная часть Малой Азии. Основатель – Гулагу-хан (или Хулагу-хан), внук Чингисхана.

65

Чорт – автор считает, что слово «черт» должно писаться в старом русском написании – чорт.

66

Узи – Днепр. Тан – Дон.

67

Атабек. – Дети и внуки Тамерлана поступали на воспитание к атабекам – то бишь приемным родителям, которые должны были в строгости их воспитывать.

68

Усерязи (рязанск. диалектн.) – серьги. Адамант (др. – русск.) – алмаз, бриллиант.

69

Азак-море – Азовское. Кафские фрязи – генуэзцы из Кафы (Феодосии).

70

Кметь (др. – русск.) – ратник, воин.

71

Касло – старинная русская игра, в которой шары нужно закатывать в лунки, вырытые в поле, двигая их или рукой, или ногой. Отдаленно напоминает и футбол, и бильярд одновременно.

72

Лингам – в древнеиндийской мифологии символ божественной производящей силы, обозначение мужского детородного органа, играет важную роль в ритуале шиваитских сект.

73

Лига – средневековая испанская мера длины, приблизительно равная французскому лье, т. е. порядка 4,5 километра.

74

Копье чагатая было в среднем равно 3 метрам.

75

Машкав – ордынское и чагатайское название Москвы.

76

Афрасиаб – древнее название города, стоявшего на месте Самарканда; во времена Тамерлана это был холм, где среди старинных развалин находилась тюрьма, а рядом вырастал город мертвых Шахи-Зинда, насчитывавший уже несколько десятков мавзолеев.

77

Улус Угэдэя – огромная территория, включавшая в себя Монголию, Алтай, Саяны и Забайкалье.

78

Фарсийское море – Персидский залив.

79

Хаджи-Тархан – Астрахань.

80

Сарапарды – особые ограды, состоящие из каркаса, на который натягивалась ткань, простая или шелковая, а то и ковер. Малыми сарапардами разгораживались помещения внутри шатров, большие служили для огораживания шатров и станов.

81

…одного Хамелик Мирасса, а другого – Норадин Мирасса – то бишь Шах-Малик Мирза и Нураддин Мирза. Именно так – Хамелик Мирасса и Норадин Мирасса – называл их в своих записках Клавихо.

82

«Аль-Маида» («Трапеза»). – Так называется пятая сура Корана.

83

Хаир – так обобщенно в Коране называются наркотики и спиртное.

84

Заиты – так в записках Клавихо называются сеиды.

85

Зумрад – означает «изумруд», Лолагуль – «цветок тюльпана».

86

Султан-Джамшид – Султан-Солнце, один из эпитетов, принятых в применении к Тамерлану в то время.

87

Иракский Мавераннахр – Месопотамия, междуречье Тигра и Евфрата.

88

Кушун – соединение различных воинских подразделений, армия.

89

Чекмень – нарядный кафтан, казакин.

90

Аманаты – пленники, заложники.

91

«Тюзык-и Тимур» («Уложение Тамерлана») – полный свод государственных постановлений, правил строения и обустройства армии, военной тактики и стратегии, правил обращения с жителями присоединенных к империи территорий, постановлений о поборах с населения. Сюда же входило и собственно завещание Тамерлана. В параграфе «Служебные обязанности визирей» говорится о том, что диван (верховный совет государства) должен состоять из четырех главных визирей – визиря провинций и народа, военного визиря, визиря по делам имуществ, визиря императорского двора – и трех визирей-интендантов для пограничных областей.

92

Безант – крупная византийская серебряная монета. Во времена Тамерлана она, правда, уже значительно обесценилась, но все равно считалась одной из самых весомых в мире.

93

Борак – имя коня пророка Мухаммеда. Гураган – титул самого Тамерлана, означающий, что он зять хана. В имени коня Тамерлана своеобразная ирония – мол, хотя его и зовут Борак, он лишь зять того, Мухаммедова, Борака.

94

Фард – короткое афористическое стихотворение из одного бейта (двустишия).

95

Диван – сборник стихотворений, в который обязательно должны входить все виды восточной лирической поэзии.

96

Шарафуддин Али Йезди – автор «Зафар-намэ» («Книги побед»), описывающей биографию Тамерлана, его походы, быт при дворе и особенности правления. В описываемые времена Шарафуддина, вероятнее всего, уже не было в живых или, как Гайасаддин Али Аль-Хакк, автор описания похода в Индию, он был в опале. Узбекский поэт Лутфи, по свидетельствам современников, написал-таки «Зафар-намэ» в стихах, но это произведение до нас не дошло.

97

Йа-ху! Йа-хакк! Ля илляху иль-алла! Мухаммад расул-алла! (араб.) – Это он! Он справедливый! Нет бога, кроме Аллаха! Мухаммед – пророк Аллаха!

98

Даду – монгольское название Пекина, Бэйпин – название Пекина в эпоху империи Мин, начавшейся со свержения монгольского ига Чжу Юаньчжанем.

99

…величайшую книгу, которую мы называем просто глаголом «Читай!». – На самом деле слово «Коран» – это инфинитив глагола, т. е. означает «Читать!».

100

«Аль-Анфаль» («Трофеи») – восьмая сура Корана.

101

Муфтии – эксперты по общественному и международному праву.

102

Маджария – Венгрия.

103

…оба Ирака. – Имеются в виду Ирак Араби, т. е. междуречье Тигра и Евфрата, и Ирак Аджеми – ныне принадлежащие Ирану Хузистан и Луристан.

104

Армазд – Ахурамазда или Ормазд – верховное божество зороастризма.

105

Даджжал – искуситель людей, который должен появиться перед Страшным судом. Соответствует антихристу у христиан. Махди разрушит царство Даджжала и убьет самого искусителя, которому суждено править миром сорок лет.

106

…первый день лунного месяца раджаба 807 года хиджры. – 1 раджаба 807 года хиджры соответствует 3 января 1405 года Рождества Христова. Хиджра – год переселения Мухаммеда из Мекки в Медину, начало мусульманского летосчисления.

107

Таньга – довольно крупная серебряная монета. К примеру, одна таньга равнялась двум испанским серебряным реалам.

108

Исра ва-л-Мирадж (араб.) – «ночное путешествие и вознесение».

109

Еще в первых числах зулхиджа. – Примерно соответствует середине августа.

110

Рамазан – соответствует маю – июню.

111

Тайамум – очищение песком или пылью, совершаемое в некоторых случаях мусульманами, например при болезни.

112

Хира – гора близ Мекки, на которой пророк Мухаммед получил от ангела Джабраила божественное откровение – текст Корана.

113

Брусса (ныне Барса) – с 1326-го и до падения Константинополя в 1453 году – столица Османского государства.

114

Пядь – примерно равна 18 сантиметрам.

115

Мазари-Шариф – Благодатная Книга, т. е. Коран.

116

Раиса – служительница гарема, приставленная к одной из жен для присмотра за ее нравственностью, она также и адвокат этой жены.

117

Ах, проклятый бабник! (нем.)

118

Поскольку (нем.).

119

Ваше Величество (нем.).

120

Вади – сухие долины, днище которых периодически заполняется водой после сильных ливней.

121

То есть не со смертью, а с летаргией.

122

Фирдаус – в Коране одно из наименований рая.

123

Муктасид – несколько раз встречающееся в Коране слово, обозначающее людей, уверовавших в Бога, но не самозабвенно. Оно применяется у мусульман по отношению к христианам и в гораздо большей степени – к иудеям.

124

«И тех, кто следует иудаизму, ждет щедрая награда у Аллаха». – Коран, сура 5, 69. Далее в той же суре следует обширная оговорка, что для получения этой награды иудеи должны отречься от весьма многих своих заблуждений.

125

Шаббах – восточное женское украшение, состоящее из перстней и браслетов, соединенных между собою цепочками и камнями в оправе.

126

Ашхана – харчевня.

127

День планеты Зухрат. – Планета Венера, соответствует пятнице.

128

Ах, вот что-о-о? (нем.)

129

Джаханнам – геенна огненная.

130

Первое… раби ал-ахира… – В 1404 году первое раби ал-ахира соответствовало 3 декабря.

131

Курух – примерно равен 1,5 километра.

132

Баги-Шимали – букв. «северный сад».

133

…твердить про себя Аль-Фатиху. – «Аль-Фатиха» («Открывающая») – первая сура Корана, почитаемая мусульманами точно так же, как у христиан «Отче наш».

134

Мискаль – мера веса золота, золотник, примерно 5 граммов.

135

Ганч – ведущий материал, получаемый с помощью обжига камневидной породы, содержащей гипс и глину.

136

…был убит 8 рамазана 853 года хиджры – 25 октября 1449 года.

Content

Александр Сегень
Тамерлан

Об авторе

Глава 1. Царь и писарь

Глава 2. Тамерлан-Намэ

Глава 3. Посольство короля Энрике

Глава 4. Тайна мирзы Искендера

Глава 5. Искендер о Тамерлане. (Начало)

Глава 6. Томление

Глава 7. Пока Тамерлан собирался в Китай, Китай пришел к Тамерлану

Глава 8. Искендер о Тамерлане. (Продолжение)

Глава 9. Истадой

Глава 10. Тамерлан наконец соизволяет принять послов короля Энрике

Глава 11. Тамерлан оказывает прием послу китайского императора

Глава 12. Воспоминания о Зиндане

Глава 13. Искендер о Тамерлане. (Продолжение)

Глава 14. Страх

Глава 15. Уединенная беседа под сенью тенистых чинар

Глава 16. Еще одна пара, затерявшаяся в тени деревьев

Глава 17. Самое время для старшей жены

Глава 18. Искендер о Тамерлане. (Продолжение)

Глава 19. Вино

Глава 20. Вино, вино

Глава 21. Вино, вино, вино

Глава 22. Искендер о Тамерлане. (Продолжение. В том числе и пьяные страницы)

Глава 23. Похмелье не всегда бывает радостным, иногда оно чернее дегтя

Глава 24. Ax, Нукнислава, Нукнислава!

Глава 25. Дыхание Чингисхана

Глава 26. Искендер о Тамерлане. (Продолжение)

Глава 27. Призрак славянки все же преследует пьяного писателя

Глава 28. Бабья болтовня

Глава 29. Для пущего веселья на свадьбе всегда хорошо кого-нибудь повесить

Глава 30. Искендер о Тамерлане. (Продолжение. Жеребенок)

Глава 31. Царская забава – расправа

Глава 32. Некоторые пояснения

Глава 33. Великий курултай

Глава 34. Искендер о Тамерлане. (Продолжение)

Глава 35. Маленькие островки любви в огромном море вина

Глава 36. Когда кончается праздник, всегда тоскливо на душе

Глава 37. Азраил

Глава 38. Искендер о Тамерлане. (Продолжение)

Глава 39. Трупный запах

Глава 40. Послы короля Энрике тоже чувствуют, что пахнет плохо

Глава 41. Джильберге приезжает и уезжает

Глава 42. Чинара и тополь

Глава 43. Предсмертный мед

Глава 44. Искендер о Тамерлане. (Продолжение. Вновь жеребенок)

Глава 45. Тамерлан мертв

Глава 46. Послы короля Энрике покидают Самарканд

Глава 47. Не бойся Тамерлана живого, бойся – мертвого

Глава 48. Возвращение в Самарканд

Глава 49. Искендер о Тамерлане. (Продолжение. Баязет)

Глава 50. Тамерлан

Глава 51. Тамерлан выносит приговоры

Глава 52. Самый добрый из всех царей на свете

Глава 53. Тамерлан и Искендер

Глава 54. Искендер о Тамерлане. (Продолжение)

Глава 55. 1 раджаба 807 года хиджры

Глава 56. Ледяное дыхание Чингисхана

Глава 57. Отрар

Глава 58. Еще одна смерть Тамерлана

Глава 59. Искендер о Тамерлане. (Окончание)

Эпилог. Пророчество Тамерлана

Хронология жизни и царствования Тимура – Тамерлана

Примечания