Остин Фримен

Тень волка

Глава I. На холме повешенных

– Роберт, – сказал мой дядя Баркли, – пойди и посмотри, не видно ли сигналов с пакетбота.

Я неохотно слез со своего высокого табурета.

Дело в том, что я корпел в конторе моего дяди над гроссбухом, когда приходскому священнику и эсквайру Киллиану случилось заглянуть к нам.

Я был рад оказаться в их компании, потому что их беседа, начавшись с разговора о политике, непременно перешла бы в яростный, имевший непредсказуемый финал, спор между двумя этими мужами, доставив мне явное удовольствие и Освободив на время от скучных и монотонных бухгалтерских бдений.

Когда я вернулся в дом, дядя и гости, восседая на стульях перед пышущей жаром печью Франклина – прекрасным средством от холода осеннего утра, задержавшегося в стенах низкой уютной комнаты – окутанные клубами табачного дыма, стойко выносили это пекло. Очевидно, это было любимое занятие пастора, увлекающегося колдовством и близкими ему по духу суевериями, такими, например, как очищающий огонь.

– Но, мой дорогой Сэквил. – запротестовал эсквайр, и его голос прозвучал пронзительно и раздраженно, а худая рука сделала выпад вперед, словно он намеревался пронзить священника тонким черенком трубки, как бы продолжающей его кисть, – вы говорите так, как будто действительно верите во все эти сомнительные фокусы.

– Я читал у одного известного автора, что даже сам царь Соломон однажды посетил колдуна Эндора, – невозмутимо ответил пастор Сэквил. – И в той же книге начертан священный завет: «Нет покоя, пока в мире существует колдовство».

– Да, об этом сказано в Библии, но сказано две тысячи лет назад. Вы же уверяете нас с таким пылом, словно уверены, что несчастная старушка, которую повесили в этом городке сто двадцать лет назад, действительно была колдуньей.

– Вы хотите сказать, что по обвинению в умышленном убийстве был казнен невиновный человек, а подлинных убийц как бы и не существует. не так ли? – парировал пастор.

– Нет, конечно. Ибо мы имеем дело с убийством совершенным, установленным и доказанным в течение нескольких дней.

– Те же самые обвинения немногим более ста лет назад могли быть предъявлены и колдовским силам тьмы.

– Век назад – да, пожалуй. Но не сегодня же.

– Мой дорогой Киллиан, если убийство такого рода – сложное искусство, достигаемое только годами напряженного труда; если на протяжении пяти веков вся мощь церкви и государства была направлена на искоренение этого искусства; если каждая колдовская книга и каждая личность, заподозренная в обладании секретами черной магии, предавались сожжению, то какие доказательства существования колдовства в этом мире мы можем иметь сегодня? – колкостью на колкость ответил мистер Сэквил.

Худые щеки адвоката нетерпеливо надулись, готовые выдохнуть ответ, но вдруг он изменил свое первоначальное намерение и рассмеялся.

– Многие познания делают его сумасшедшим, а, Баркли? – обратился он к моему дяде, чье природное равнодушие к спорам и дискуссиям, которые он находил бесполезными, лишь усилило его интерес к моему сообщению о прибытии пакетбота из Нью-Йорка. – Как вы отважились высказать столь абсурдные идеи вашему сеньору Вердену, Доминик?

– При условии, что сеньор не использует их в своих проповедях… – продолжительный хохот моего дяди прозвучал куда более пренебрежительно, чем обычно, и оборвался столь же резко.

– Что с пакетботом, Роберт?

– С пакетбота просигналили десять минут назад, сэр.

– Тогда будьте добры спуститься на пристань и, если можете, возьмите на себя обязанности встретить и устроить мосье де Сен-Лаупа, если, конечно, он того пожелает. Я не думаю, что он несведущ в нашем языке, но ему может быть приятно иметь собеседником человека, говорящего по-французски.

Поскольку незадолго до смерти моего отца я почти месяц прожил в Париже, и только разорение моего родителя заставило меня прервать путешествие и с благодарностью ухватиться за то место, которое дядя предложил мне в своей конторе, дядя Баркли полагал, что я свободно владею французским. Для уточнения своей роли в этом деле я поинтересовался, как я должен поступить, если этот чужестранец окажется одним из тех кичливых и напыщенных аристократов, многочисленные вереницы которых прошли перед нашими глазами со времени падения Бастилии и позднейших беспорядков, сделавших их собственную страну небезопасной для этих людей. Дядя до некоторой степени успокоил меня, сообщив о письме, полученном им из Нью-Йорка от своих банкиров неделю назад с торговым судном и знакомящим нас с бывшим графом де Сен-Лаупом. В письме о графе говорилось не только как о человеке с превосходной репутацией, но также как и о благовоспитанном джентльмене, который, вне всякого сомнения, мог бы стать прекрасным украшением любого общества. У графа есть желание, добавляли они, приобрести дом в одном из таких уединенных городков, как наш, пока обстоятельства не станут благоприятными для его возвращения во Францию.

И через две минуты после нашей встречи его беглый и непринужденный английский и приятные манеры совершенно рассеяли мои страхи и опасения.

На первый взгляд – видит Бог! – граф поразил меня своей обыденной простотой: он обладал приятной для своего среднего роста полнотой; смуглый, как испанец, он излучал сияние здоровья, а пунцовые круглые щеки лучше всяких слов говорили о его богатом и роскошном столе; его лоб был необыкновенно гладким для производящего впечатление перешагнувшего сорокалетний рубеж ммужчины. Под бровями, чьи тонкие дуги, казалось, никогда не были искривлены хмурой гримасой, блистали особенными темно-желтыми огоньками небольшие черные глаза человека, каждодневно ищущего развлечений и удовольствий. Его алые губы были растянуты в неизменной улыбке. Все, что он видел в нашем маленьком, расположенном в верховьях реки, забытом богом и людьми провинциальном городке, оказавшемся на обочине новой экономической жизни, зарождавшейся в Олбани и устремлявшейся на запад, получало его ироническое толкование. Говорил он голосом поразительно сильным и глубоким для такого невысокого и забавного человека. Каждое его замечание предварялось фыркающим, напоминающим веселое рычание, смехом, обнажающим его белые, сверкающие, подобно длинным и чистым клыкам, зубы.

В тот момент, когда я показывал французу его временное жилище, он сделал мне предложение стать его проводником в пешей прогулке по нашему городку. Я начал было говорить ему, что в этих местах трудно встретить что-либо интересное, особенно для такого человека, как он, что я бывал в Париже и знаю, что европейские городки, даже небольшие, куда привлекательнее для любителей путешествий, чем наш. Но он остановил меня своим тихим грудным смехом и поднятой в знак протеста пухлой белой рукой. Я должен понять, сказал мне француз, что он сельский житель, живший до этого в деревенской глуши провинции Оверни, едва ли не лучше знакомый с прелестью небольших европейских городков, чем с великолепием Парижа. И хотя наша округа была настолько скучна, что оставалась таковой даже в восхитительный солнечный день, настоятельная просьба графа помочь ему в поиске подходящего загородного домика с прилегающим участком земли была, конечно, оправданной, а для меня служила прекрасным поводом бежать от моих скучных бухгалтерских обязанностей. Любопытно, что из всех мест, какие ему до сих пор приходилось видеть в Америке, наше показалось ему наиболее подходящим для выращивания винограда и инжира.

День был действительно одним из лучших в октябре: солнце яркое, но по-осеннему мягкое; теплый, легкий ветерок, наполненный благоуханием согнутых под тяжестью сочных плодов фруктовых деревьев и виноградников, покрывающих склоны окрестных холмов. Белые паруса выделялись яркими пятнами на сверкающей солнечными бликами реке; черепичные крыши нескольких старых голландских домиков, уцелевших во время великого пожара 1785 года, сверкали на фоне осенней пышности кленовых рощ; и вдалеке – фантастические очертания Катскилса, мерцающие сквозь голубую дымку испарений. Во время нашей прогулки я обратил внимание графа на новый маяк, расположенный на оконечности старого мола, хранящего развалины форта, возведенного еще первыми поселенцами; затем я показал гостю канатный, кожевенный и лесопильный заводы, а также церковь Святого Михаила, откуда семнадцать лет назад воинствующие патриоты выволокли привязанного к концу веревки мистера Сэквила, подлинного американца, упорно благословляющего в своих проповедях короля Георга, ибо того требовала клятва, данная им при посвящении в духовный сан.

А пока я показывал город графу де Сен-Лаупу, я, разумеется, показывал городу и его. Женщины и дети, выглядывающие из окон домов, и лавочники, отдающие у дверей своих лавок приказания прислуге – все наблюдали за нашей прогулкой. На узких, крутых улочках нашего городка, где каждый человек и большинство его дел были известны всем в округе, этот чужестранец в своей черной одежде иноземного покроя, с его ослепительными кружевными гофрированными манжетами и напудренными волосами, с его застегнутыми серебрянными пряжками башмаками и простой дорожной шпагой с чернением и инкрустацией серебром был бы заметен даже без той ауры исключительности, которую он, несомненно, распространял вокруг себя, несмотря на его не заставляющую себя ждать приветливость.

Интерес, который он возбуждал у жителей городка, доставлял ему очевидное удовольствие.

Он кивал и улыбался каждому, уставившемуся на него; помахивал рукой в дружелюбном привет ствии, если кто-то раскланивался в ответ; и не один раз я слышал глубокий фыркающий смешок француза, когда его заигрывания наталкивались на флегматичность деревенских мужланов.

Вскоре после того как мы повернули обратно по Хай-стрит, он остановился и мягко протянул руку к маленькой уличной замарашке, копошащейся в песке около заборчика, приглашая ее к разговору. Рот замарашки был криво разинут, а тусклые глаза из-под копны бледно-желтых нечесаных волос жадно пожирали графа. Будь я более осторожен, я бы предупредил француза, что это Джин Ван Зайл, дочь городской пьяницы Аджи, чьи злобность и полоумие были позором всей общины. Неожиданно для всех она ударила графа, затем вцепилась в его руку своими грязными мерзкими ногтями и, издав пронзительный вопль, кинулась прочь, в то время как огромная дворняга, ее постоянный спутник и верный товарищ, злобно огрызаясь, припала к земле, словно кто-то неожиданно схватил ее за горло. Я не могу описать звук, который чужестранец при этом издал. На мгновение мне показалось, что голос его звучит по-прежнему. Но сейчас в нем не было прежнего добродушия и веселья. Лицо графа, когда я взглянул на него, налилось густым малиновым цветом, а темно-желтые глаза засверкали, подобно пламени, огненно-красными сполохами. Дворняга, подвывая, вздрагивала и тряслась до тех пор, пока мы не миновали это место.

– Старая крестьянская уловка. – играя шелковистой кисточкой своей легкой трости непринужденно объяснил граф в ответ на мой полный изумления и любопытства взгляд, задержанный на лице француза с вниманием большим, чем приличествовало вежливости. – И ничего более. Все собаки ненавидят меня – за исключением моей собственной.

– У вас есть собака? – удивленно спросил я, так как уже видел его багаж: чемодан и дорожный сундук.

– Она в Нью-Йорке – я оставил это великолепное создание со своим основным багажом. Но я непременно выпишу ее сюда, как только найду здесь для себя подходящее место. Да вот, – внезапно прервал он разговор, остановившись невдалеке от ржавых железных ворот, за которыми мелькнул маленький низкий домик, скрытый от любопытных глаз зарослями безжизненного сада, переходящего в дебри богомолов и сосен, – вот место, отвечающее потребностям моей души: уединенное, но доступное, неприметное, но господствующее над местностью. Мне нужно именно такое.

Мы поднялись по крутой, напоминающей и улочку маленького городка, и грунтовую сельскую тропинку, дорожке, выходящей к полям и рощам окрестных холмов, в полумиле от подножия которых лежал наш городок. Домик, перед которым мы остановились, оказался последним из числа разбросанных по краю местности строений. Старый скряга Питер Армидж жил в этом домишке. Поэтому я сказал графу де Сен-Лаупу, что ему, вероятно, придется немного подождать, прежде чем он сможет стать владельцем этого дома, поскольку старик пока еще выглядит таким же полным жизненных сил, как и прежде.

– Скряга, вы сказали? – со вниманием спросил меня граф, и затем, довольно пофыркивая, добавил. – Но это упрощает дело. Я привык полностью оплачивать свои фантазии, когда нахожу нужным сделать это.

Я объяснил этому богачу из Нью-Йорка, проявившему несомненный интерес к маленькому невзрачному домику на окраине, что старина Питер отверг все предложения о продаже своего владения. Ходят слухи, сказал я, что старик закопал в саду все свои деньги, а потому никогда не вскапывает землю и слушать не хочет о ее продаже, отказываясь даже от самых заманчивых предложений.

– Я все равно стану владельцем этого дома, – убежденно произнес мой спутник. – Старик не откажет мне.

Мне нечего было сказать в ответ на это непонятное упрямство и потому я постарался переменить тему разговора.

– Вон там, сэр, находится единственная, я полагаю, достопримечательность здешних мест – Холм повешенных. – И я указал на небольшую конусообразную возвышенность в паре сотен ярдов от нас (с вершиной, совершенно лишенной какой бы то ни было растительности), у подножия которой проходила серая полоска дороги, уходящей в черные после вспашки поля.

И к нему тотчас вернулись его прекрасное настроение и неизменный интерес к происходящим вокруг явлениям.

– Итак, даже здесь, на этой земле свободы и изобилия, – улыбаясь, нравоучительно произнес он, – над человеком должен витать призрак смерти, дабы удерживать его от злых поступков.

– О, это были совершенно особые повешенные, – сказал я ему. – В первые годы после освобождения от Англии палачом, сопровождавшим приговоренных в их последнем несчастном пути, всегда был только один человек, и этот человек был колдуном.

– Как, здесь, на этой просвещенной земле, палачом был колдун?! – Его изумление вызвало улыбку на моем лице.

– Более ста лет назад, – объяснил я ему.

– О, сегодня, несомненно, не найдешь ни одного человека, воспринимающего подобные вещи всерьез.

– Всерьез? Нет, ни одного из находящихся в здравом уме, если не считать, быть может, немногих голландцев с отдаленных ферм. Кстати, преподобный Сэквил, настоятель церкви Св. Михаила, о котором я вам рассказывал, когда мы проходили мимо храма, посвятил свой досуг изучению колдовских таинств.

– Служитель церкви балуется черной магией? Вы удивляете меня!

Нотки порицания в его голосе были настолько искренни и проникновенны, что я дважды взглянул на него, чтобы удостовериться, не разыгрывает ли он меня. Интерес пастора к черной магии был чисто историческим, стал уверять я француза, хотя и отдавал себе отчет в том, что настоятель храма, верящий в Бога, в прошлом все же имел отношения с сатаной и его слугами на Земле, в то время как другие люди рядом с ним с Божьей помощью противостояли дьявольским козням.

– Он считает, что этот процесс противостояния дьяволу уже завершен?

– Пастор придерживается и отстаивает положение, что у нас нет оснований считать этот процесс полностью завершенным, – ответил я, думая о споре, свидетелем которого мне пришлось не так давно быть в дядином доме, и который, как я знал по прошлому опыту, будет продолжен в следующий раз, и пастор Сэквил опять будет загнан в угол аргументами адвоката. Но мосье де Сен-Лауп дал мне понять, что потерял всякий интерес к этой теме, которой мы посвятили последние минуты нашего разговора.

– Давайте еще раз взглянем на этот домик. Он мне вполне подходит.

Мы однако и так уже слишком задержались у этого дома, что вряд ли могло понравиться его странному владельцу. Более того, я заметил быстро промелькнувшую над забором хорошо знакомое мне зеленое пальто; затем среди засохших кустов алтея и тесно переплетенных ветвей ивокоста, шиповника и дельфиниуса, сделавших почти непроходимым лабиринт садовых дорожек, показалась сидящая на изрезанной морщинами шее аскетичная голова старого Пита, всматривающегося в нас тусклыми подслеповатыми глазами.

– Убирайтесь отсюда! Какого черта вы явились сюда и торчите на дороге перед моим домом?! – крикнул он хриплым от ярости и беспомощным от старости голосом.

– Это всего лишь Роберт Фарриер, мистер Армидж, – закричал я в ответ.

Несмотря на ненависть и презрение, которые старый Пит обычно демонстрировал ко всем окружавшим его людям, нас с ним связывало нечто вроде дружбы. Однажды зимним днем, когда он, упав на обледенелой дорожке, сломал себе руку, я, тогда еще мальчишка, оказал старику помощь, но он никогда, хотя бы кивком угрюмой головы, так и не выразил мне свою признательность за эту маленькую услугу.

– Я показываю французскому джентльмену наш город, – добавил я, – ион остановился полюбоваться вашими домом и садом. – Но моя попытка добиться таким образом расположения старого Пита к моему спутнику оказалась тщетной.

– Скажите маленькому толстому лягушатнику, чтобы он со своим восхищением убирался в преисподню! – истошно заорал он. – Восхищение приводит к алчности, а алчность есть порок, толкающий к воровству. – И он потряс перед нами старой мотыгой со сломанной ручкой.

– Несчастный старик. Он берет на себя смелость, несмотря на свои лета, быть столь вызывающе грубым, – прокомментировал происшедшее мосье де Сен-Лауп, как только мы повернули обратно. Француз снисходительно улыбнулся и пожал плечами, но его лицо, с удивлением заметил я, опять стало темно-малиновым, как это было уже один раз, когда он буквально уничтожил взглядом собаку Джин Ван Зайл.

Такая глубина чувств по столь незначительному поводу настолько обеспокоила меня, что я, расставаясь со старым скрягой, не обернулся и не пожелал ему всего доброго.

Это может показаться странным, но, расставшись в тот полдень со стариком Армиджем, я унес в своей душе какое-то внутреннее предощущение тех событий нескольких последующих недель, в результате которых побелели мои волосы на висках, стала сухопарой моя правая рука и навсегда был утрачен покой в моей душе.

– Счастливая страна, – возвращаясь к своей обычной манере говорить, произнес мосье де Сен-Лауп, когда я вновь обратил к нему свой взгляд. – Счастливая страна, в которой слабый старикашка вместе со всем своим богатством может одиноко жить в столь уединенном месте. Он живет один, я правильно понял?

Я ответил французу, что ни у кого в округе не найдется достаточного количества денег, чтобы снять внаем у старого Пита его жилище.

– Если бы он жил в Европе, то однажды ночью ему бы до тех пор жгли пятки раскаленными утюгами, пока он либо не признался, где зарыты его сокровища, либо не умер под пытками, – произнес спокойным голосом мосье де Сен-Лауп…

Глава II. Кузина Фелиция

Инцидент был незначителен, но он лишил меня удовольствия находиться в обществе моего спутника. В тоне его последнего замечания присутствовала странная особенность, плохо соответствующая его словам, словно грубость старого Пита все еще терзала его душу, а испытываемая им при этом боль приносила ему извращенное наслаждение. У меня возникло ощущение, что было бы уместным поскорее распрощаться с ним, а для этого сопроводить его обратно в гостиницу той же дорогой, по которой мы пришли сюда. Я вспомнил о своей работе в конторе, завершить которую я был бы рад до ее закрытия, и подумал, что за весь день мои мысли никогда не были так далеки от того обстоятельства, что сегодня днем моя кузина Фелиция, как звал ее мой дядя, могла приехать из Мериленда.

В действительности нас не связывали узы кровного родства. Фелиция была единственным ребенком брата покойной жены дяди – ее мать умерла при родах, а отец шесть месяцев тому назад – и мой дядя тотчас после смерти ее отца пригласил девушку в свой дом, а тем временем не упускал удобного случая для намеков, не понять которые было очень трудно. Он надеялся нас поженить, эту незнакомую мне девушку и меня.

И пусть род Баркли, если не имя Баркли, продолжат его дело, которое в его долгом и бездетном вдовстве стало плотью от его плоти, сущностью его сущности. Подобно юноше, я писал: «Где найдется такой мужчина, готовый, независимо от его возраста, полюбить женщину, выбранную для него другими?» Со всей романтичностью, присущей юноше двадцати одного года, которого всю жизнь окружали только маленькие девочки, я не имел ни малейшего намерения жениться, позволив тем самым своей юношеской влюбленности быть столь кратковременной.

Более того, преисполненный глубокой проницательности, я спрашивал себя, ведомо ли такое, чтобы хорошенькая девушка с мягким характером и приятными манерами нуждалась в том, чтобы ее дядя подыскивал для нее мужа?

Итак, пока я вел месье де Сен-Лаупа по пешеходным дорожкам, пересекавшим пастбища на склонах холмов, вниз к реке мимо фруктовых деревьев, гнувшихся под тяжестью плодов, я задавал себе вопрос, могла ли уже приехать Фелиция, и еще сотню других вопросов, вызванных ее появлением. Лучи быстрозаходящего солнца, пронизывая ветви яблоневых деревьев, ласкали наши руки и лица неуловимым теплом, но вечерняя прохлада уже поднималась от реки, создавая удивительную пьянящую смесь с ароматным благоуханием спелых фруктов и соленым морским воздухом, приносимым стремительно накатывающим приливом. Тени от холмов на западном берегу более чем наполовину накрыли ширину реки. Далеко внизу, на краю вспаханного поля, их вершины, розовые на фоне таинственной тьмы, все еще купались в сильном солнечном свете. Дымовые трубы города кури лись огнями ужинов, и флюгер на колокольне церкви святого Михаила блистал своей новой позолотой над щетиной безлистных вершин вязов. Воздух был так тих и недвижим, что каждый мог почти поверить, что слышит журчание протекающей мимо мола воды в доброй полумиле от того места, где мы находились.

Вдали пробили городские часы.

И мысль о том, что уже на следующий вечер ужас войдет в эту мирную жизнь, что мы видели заход солнца, после которого на протяжении многих недель люди уже не будут безмятежно прогуливаться по окрестным холмам, как это делами мы сейчас, что они будут спешить назад к своим домашним очагам, тревожным взглядом отмечая приближение сумерек и оценивая расстояние до ближайшего убежища, – эта мысль показалась бы мне тогда невероятной, она бы просто не могла прийти мне в голову!

Резкий скрип колес почтовой кареты донесся до нас с оконечности мыса. Подобно эху от пистолетного выстрела, щелкнул кнут кучера. И легкий экипаж появился на дороге в тот момент, когда мы поднимались по ступенькам перехода через дорожное ограждение. Желтые панели кареты сверкали золотом в лучах заходящего солнца; старик в кучерском плаще с медными пуговицами и множеством пелерин правил двумя уставшими лошадьми: служанка, величавая негритянка средних лет. в белом тюрбане и красной шали. опоясывающей крест-накрест ее впалую грудь, восседала на скамейке для слуг позади экипажа. Два небольших кожаных чемодана и большая плетеная корзина на багажной полке дополняли впечатление, произведенное слугами, и когда молодая девушка наклонилась над опущенным стеклом в дверце кареты, чтобы спросить, действительно ли Нью-Дортрехт впереди, я уже не нуждался в доказательствах, подтверждающих ее южный акцент.

Это была та молодая особа, к которой я заранее испытывал глухую и упорную неприязнь, и которая оказалась такой хорошенькой и привлекательной, как и обещал мой дядя, и которая, увы, должна была таить в своем характере недостатки, оправдывающие предубеждение, испытываемое мною против нее. И теперь, когда я нашел ее юной красавицей, продемонстрировавшей мягкий и добрый нрав и естественное чувство собственного достоинства, с которыми она задала свой вопрос, с прямым, открытым взглядом, преисполненным самообладания, ее природное величие заставило развеяться мое предубеждение, изменить прежнее решение и привело в такой полнейший беспорядок мои чувства, что я, безмолвный, оцепенел на мгновение.

Мосье де Сен-Лауп не находился в столь невыгодном, как я, положении. Сняв шляпу, он тотчас многоречиво и непринужденно обратился к девушке. Правильно ли он понял суть вопроса мадемуазель? Узнавала ли она путь? Не будет ли мадемуазель любезна повторить свой вопрос, и помедленнее, так, чтобы такой бедный иностранец, как он, был уверен, что понял ее. Придя в себя, я увидел направленный на девушку взгляд его рыжевато-коричневых глаз, каким светские щеголи рассматривают дам на бульваре Пале-Рояль. Под его пристальным взглядом ее лицо покраснело; ее тонкие, темно-золотые брови содвинулись вместе и она, слегка запинаясь, повторила свой вопрос. Моя кровь вскипела.

– Извините, мосье, – резко произнес я, – эта леди – моя забота.

И я встал между ними. Француз, конечно, при любых обстоятельствах остается французом, но если он пренебрегает обычаями страны, в которой решил поселиться, он должен быть проучен – вот и все.

– Но я не думал… – прервал он меня.

– Это мисс Пейдж из Мериленда, моя кузина, которую мой дядя ожидает вот уже целую неделю, – продолжил я со всей решительностью, всем своим видом показывая ему, что мои слова не нуждаются в дальнейших пояснениях.

Затем, уже из окна кареты, я вновь обратился к мосье де Сен-Лаупу:

– Уверен, сэр, что, учитывая данные обстоятельства, вы извините меня. Вы можете, тем не менее, продолжая свой путь, добраться до Хайстрит и вашего временного жилья. Мой дядя с удовольствием будет ждать вас у себя после ужина. О'ревуар!

– Я очарован вашим вниманием, – ответил он вполне учтиво; и мы отъехали, оставив его, всё ещё державшего шляпу в руке, на обочине.

Но лицо француза вновь стало таким же огненно-красным, каким оно уже было дважды за этот день. Однако его взгляд был адресован не мне. Он пристально всматривался во что-то на экипаже, находящееся чуть-чуть надо мной. Я высунулся из окна кареты, вытянув шею насколько это было возможно, чтобы увидеть, что же могло так сильно заинтересовать его, и мне удалось на мгновение поймать взглядом служанку Фелиции. Она, продолжая сидеть на скамье для слуг позади экипажа, круто обернулась в сторону француза; сильные, чистые линии её рта и подбородка были четко видны на фоне вечернего неба – казалось, что она, потрясённая, пожирает иноземца глазами.

– Вы проехали сегодня много миль, кузина Фелиция? – спросил я, как только устроился на заднем сиденье кареты. В маленьком объеме экипажа, оказавшись так близко от девушки, я почувствовал, что моя голова вновь пошла кругом.

– Я думаю, не более 15 миль, кузен Роберт, – ответила она застенчиво, а её опущенные ресницы почти касались нежных, румяных щёк. – Вчера мы проехали свыше 30 миль, поэтому дали отдохнуть лошадям и в путь сегодня отправились позже.

– Это те самые лошади, на которых вы выехали из Мериленда, кузина Фелиция?

– Именно они, кузен Роберт. – Но теперь её ресницы были подняты, её глаза весело смотрели на меня; а в мягком изгибе её губ таилась улыбка, рождающая ямочку на левой щеке. – Да, кузен. Дороги в основном были превосходные. Я думала, что Филадельфия необыкновенно большой город, но Нью-Йорк ещё веселей и ярче. Погода нам благоприятствовала; я ни разу чрезмерно не уставала, и…

– Вот-вот! – рассмеялся я, уловив смысл её шутливых замечаний. – Если вы и дальше бедете столь же расточительны по отношению к темам нашего разговора, то как мы станем поддерживать беседу, пока не достигнем дядюшкиного дома?

– Расскажите мне об этом отвратительном маленьком французе, – неожиданно сказала Фелиция, сделавшись вдруг такой серьёзной, что я был поражен глубокой сосредоточенностью её прекрасного лица, сохранившего тем не менее живость и непередаваемую прелесть. – Я допускаю, что он может не быть таким плохим, как то впечатление, какое он произвёл на меня, иначе он не мог бы находиться в вашем обществе, и мой дядя не пригласил бы его к себе в дом в этот вечер. Но всё же, кто он?

Я рассказал ей то немногое, что знал сам, добавив, что она не должна строго судить француза за его манеры, столь отличные от тех, к коим привыкли мы, американцы, и которым он ещё не успел обучиться.

– О да, – пожала она плечами, – конечно.

Но в нём есть что-то ужасное. Быть может, это его длинные зубы: они так не соответствуют его короткому толстому телу. А как он раскраснелся и каким свирепым стал его взгляд, когда вы, садясь в экипаж, повернулись к нему спиной, и он понял, что вы не намерены представить его мне!

Я была бы с ним настороже, кузен Роберт. Он почувствовал себя глубоко оскорбленным, а я уверена, что он умеет быть опасным, – добавила Фелиция серьёзно.

– Вероятно, ваша служанка разделяет ваши опасения, – сказал я, – Либо это так, либо мосье де Сен-Лауп поразил её воображение.

– А, Уэшти! Это бедное создание провело свои девические годы на Гаити, ухаживая за матерью, высеченной почти до смерти. Она в принципе ненавидит всех французов. Но вот что я намерена сказать вам об этом человеке, кузен Роберт. Никто и никогда не производил на меня столь странное и неприятное впечатление, и ещё – он был глубоко оскорблен.

– Я только имел в виду преподать ему урок американских манер, – весело произнёс я и открыл дверцу кареты, так как экипаж остановился перед домом нашего дядюшки, а сам дядя Баркли, возвратившись после трудового дня домой, как раз поднимался по пологим ступеням из чистого белого камня к парадной двери дома, окруженного железной оградой, к которому вела от самых ворот вымощенная кирпичом дорожка.

Пока он не видел нас, я успел одним быстрым взглядом уловить то впечатление усталости, которое производили его склоненная на грудь голова и опущенные плечи. Но как только он услышал скрип колёс нашего остановившегося экипажа, он тут же распрямил свои плечи и, полный достоинства, сошёл к нам навстречу. Я заметил, как Фелиция бросила быстрый и испуганный взгляд на его шикорополое пальто и парик, которые он продолжал носить, невзирая на моду, изменившую фасоны, после того как услышал, что в этой одежде он похож на президента Вашингтона. Дядя приветствовал её одной из своих тщательно составленных фраз и по-отечески заключил в объятия, затем повернулся, чтобы поздороваться с её слугами и рекомендовать их под начало Барри, своего верного дворецкого и камердинера, который в этот момент торопливо спускался по ступенькам, чтобы заняться размещением багажа. Фелиция быстро почувствовала искреннюю сердечность и природную доброту дяди, скрываемые под его внешней напыщенностью.

Девушка была забавна и непосредственна, а отнюдь не холодна и высокомерна, как повела бы себя на её месте почти любая другая девушка; и она, с радостью согласившись принять на себя обязанности хозяйки дома, церемонно предложенные дядей, как во время ужина, так и впоследствии, показала, насколько органично подошла к укладу и традициям дома, и если выразить впечатление одной фразой, можно было бы сказать: более точное соответствие просто невозможно.

Дядя не послал обещанного на этот вечер приглашения мосье де Сен-Лаупу, но, любуясь милым лицом Фелиции и красивыми молодыми плечами, нежно белеющими в лучах серебряных подсвечников, стоящих вдоль обеденного стола из тёмного красного дерева, отправил ему записку с извинением; и я не знаю, что было приятнее наблюдать: его сдержанное восхищение вновь воцарившимся за его столом вдовца женским великолепием, или непринужденные дружелюбие и деликатность, с которыми молодая девушка в тот самый момент, когда он так хотел этого, приняла на себя каждую из своих новых обязанностей.

После ужина, среди немного старомодного изящества затемненной гостиной, отпертой и приготовленной для приема только за неделю до приезда Фелиции, девушка, заняв место у камина и укрепив полотно на снятые с дальней полки пяльцы, принялась смешить дядю своими рассказами о приключениях, случившихся с ней в пути.

Спустя некоторое время он передал Фелиции ключ от клавесина, много лет бывшего только великолепным черно-красным, инкрустированным золотом саркофагом, безмолвно хранившим в себе музыку, и мягкая добрая улыбка светилась на его красивом лице, пока она, перебирая старые струны, извлекала из них аккомпанемент к печальным мелодиям Юга.

В половине десятого в столовую вошел Барри и поставил перед Фелицией поднос с графином рома, кувшином воды, сахаром и лимонами.

Девушка сказала, что дома всегда ее приятной обязанностью было приготовление пунша для папы, но сегодня вечером мы должны дать ей подробные указания на этот счет, так как она никогда не видела двух джентльменов, имевших одинаковые вкусы. Она похвалила Барри за превосходный подогрев воды и с улыбкой отпустила его.

Мне приятно вспоминать эти маленькие подробности, составившие счастье первого вечера. Оно закончилось сразу же, почти в тот же момент, и никогда не возвращалось ни к одному из нас троих в течение многих недель. Фелиция встала с запотевшим дядиным стаканом пунша в руке.

– Нет-нет, – сказала она мне, – я сама передам его дядюшке. – Несколько шагов отделяли ее от кресла дяди, когда из груди девушки вдруг вырвался сдавленный крик, погребенный во взлетевших к губам ладонях; на мелкие осколки разлетелся упавший на вощеные доски пола стакан; она покачнулась и ее расширенные от необъятного ужаса глаза замерли на одном из высоких французских окон в конце комнаты.

Дядя успел подхватить девушку на руки, а я бросился к окну. По чьей-то оплошности тяжелые красные полотняные занавеси не были задернуты до конца, но мой встревоженный взгляд уловил на оконных стеклах всего лишь яркое калейдоскопическое отражение внутреннего убранства комнаты. Я с силой рванул вверх оконную раму, выскользнул в небольшой садик, окруженный высокими стенами и быстро и внимательно осмотрел его, но не смог понять, что же так напугало Фелицию. Когда я вернулся в комнату, девушка уже настолько пришла в себя, что смогла объяснить случившееся с ней.

– Мне очень неловко, дядя Баркли, – услышал я ее голос. – Вы можете считать меня сумасшедшей, но через окно я увидела огромного волка, заглядывавшего в комнату. Выпускаете ли вы ночью в сад чудовищно большую сторожевую собаку, или я должна прийти к заключению, что поездка утомила меня зна чительно сильнее, чем я могла предполагать?

– Я не держу собак, и ни одна из них не смогла бы преодолеть стены, окружающие мой сад, – озадаченно произнес дядя, обводя глазами комнату и как бы ища ответа на эту загадку. И вдруг он засмеялся, направился к окну и легким ударом ноги коснулся головы медведя с изумленно выпученными глазами, чья блестящая черная шкура меховым ковром расстилалась посреди комнаты.

– С того места, где вы стояли, вы должны были увидеть на оконном стекле ее увеличенное отражение, и, несомненно, ваше утомленное воображение дорисовало картину. Давайте еще раз продемонстрируем это видение. Портьеры, Роберт. Отдерните их снова.

– Нет-нет! – закричала девушка. – Вы, конечно, правы. Кузен Роберт был бы разорван на куски, если бы то, что я видела за окном, оказалось там на самом деле. Но я не хотела бы еще раз увидеть эти глаза. Свирепые, они, казалось, смотрели прямо на меня.

Ее волнение было таким неподдельным, что дядя не стал настаивать на своем предложении; и действительно, любое иное объяснение увиденного девушкой казалось просто невозможным. С той страшной зимы Освободительной войны, когда индейцы угрожали своими набегами фортам первых поселенцев, стоявшим в безлюдных местностях, подобных нашей, ни один человек в радиусе 20 миль от Нью-Дортрехта даже не слышал о волках. Мистер Сэквил держал большого английского дога, но никогда не выпускал его из дома одного. Кроме того, как сказал мой дядя, стены сада, утыканные по гребню стеклом, являлись непреодолимым препятствием для любого животного. Итак, мы выпили наш пунш; Фелиция пожелала нам спокойной ночи; я ушел домой, в старый отцовский дом у реки, и мои мысли были заняты кузиной и всем тем, что могло бы дать какое-то иное истолкование приключившегося с ней случая. Меня немного удивило, почему все собаки нашего городка захлебываются в неистовом лае. Возможно, влажный ветерок донес до них запах какой-то лисицы, рыскающей в поисках добычи среди отдаленных ферм, думал я.

Но только до наступления следующего утра, когда я был разбужен новостью, принесенной работником с фермы, который на рассвете, укорачивая свой путь, проходил через сад старого Пита и нашел его мертвым на пороге собственного дома с разорванным в кровавые клочья горлом. Следы зверя, сотворившего этот кошмар, оставленные им в пыли доброй половины улиц нашего городка, говорили о том, что это был волк чудовищных размеров. Животное рыскало почти неправдоподобно далеко от тех диких урочищ, где оно только и могло найти некоторую свободу своего существования. Но все эти следы говорили о невозможности какого-то иного объяснения случившейся трагедии. Не удивительно, что собаки нашего городка были так возбуждены! Но это еще не доказывало, что волк мог перепрыгнуть через стены, окружающие дядин сад, не задев их…

Глава III. Волк! Волк!

Эту страшную весть о старом Армидже я узнал позднее других жителей городка. Но солнце еще не успело перевалить через сосновую рощицу, как я уже был у порога дома старого Пита; в полумраке сумрачного сада на спутанных стеблях увядших цветов все еще искрились печальной чистотой капли утренней росы. Давний пролом в задней стене сада, соблазнивший работника, который первым увидел тело, сократить свой путь на ферму, его зазубренные края и скатившиеся на землю камни наводили на гнетущую мысль о недавнем насилии, как если бы оно было делом рук грубого и жестокого мародера.

И что-то ужасное, вызывающее суеверный страх было в этой сцене, на которой небольшие группы невежественных мужланов, возбужденно переговаривавшихся между собой низкими хриплыми голосами, пялили вытаращенные глаза на огромные волчьи следы, хорошо отпечатавшиеся на мягкой земле тропинок, и в большинстве своем отводившие глаза от темно-красных пятен, густо замаравших каменные ступени крыльца, поднимавшиеся к двери на кухню.

Тело было внесено в дом, где его осматривали судебный следователь и сам шериф; и прежде чем я воскресил в памяти нашу последнюю встречу со стариком, случившуюся за день до его гибели, Джек Данкад, констебль, назначенный охранять следы преступления от любопытства досужих зевак, попросил меня войти в жилище и рассказать о том, что мне было известно. Если сад был запущен, то кухня была еще более мрачной и угрюмой, и холодный свет, проникающий внутрь из единственного окна, высвечивал грубые, неотесанные доски грязного пола и стены с потрескавшейся, подправленной кое-где на скорую руку штукатуркой, покрытой коричневыми и зелеными пятнами сырости и плесени. Застоявшийся воздух был густо пропитан запахом несвежего постельного белья. И когда я увидел недавнего владельца этого жалкого дома, чье окостеневшее тело лежало сейчас на потемневшем от старости кухонном столе, сколоченном из сосновых досок, увидел его худые, угловатые ноги, торчащие из-под короткой, запятнанной кровью ночной рубашки, когда заметил его чашку и тарелку с лежащими на ней ножом и вилкой, приготовленными им на утро за несколько часов до своей ужасной смерти, внезапные жалость и сострадание нахлынули на меня. Он выглядел таким маленьким и хрупким, таким неспособным нанести ближнему малейшую обиду; и такой жалкой глупостью казались сейчас все годы его строгого самоограничения, принесшие ему лишь накопление богатства, которыми он уже никогда не воспользуется, и всеобщий ужас, в котором не было места ни сожалению, ни печали, и его гибель, вынуждая полицейских заниматься ее обстоятельствами, заставила шерифа лишь кипеть от злости, а для маленького доктора Ван Рейна обещала стать случаем необычайной важности.

К твоему удивлению, я нашел преподобного мистера Сэквила рядом с двумя полицейскими офицерами. Но из его ответов на вопросы, которые они ему задавали, я вскоре понял причину его присутствия здесь. Поднявшись по привычке рано утром, пастор, как обычно, направился к калитке своего сада, чтобы пригласить своего дога составить ему компанию за завтраком. Он нашел великолепное животное мертвым, убитым единственным чудовищным укусом, переломившим собачий хребет у основания черепа. В течение ночи пастор не слышал необычных звуков, разве что его дог лаял время от времени – но все собаки в городе делали, кажется, то же самое. Схватки не было, только бесшумный прыжок сзади. Единственная рана и следы на рыхлой земле доказывали это.

Все это время, можете быть уверены, я не забывал об испуге Фелиции в дядиной гостиной.

Не было ли наше объяснение случившегося ошибочным? Не смог ли этот огромный зверь перепрыгнуть через стены сада? Но если смог, то почему эта свирепая тварь пронеслась мимо моего явно открытого окна? Я не упомянул, однако, об обстоятельствах моего допроса. Ван Рейн излишне докучал мне своим присутствием, и я решил, что не предоставлю ему ни одного шанса продемонстрировать свою власть, изводя мою милую кузину своими глупыми вопросами.

Полицейский напомнил мне некий персонаж аттракциона с нанесенным на лицо мертвенно-бледным гримом, когда поднял замызганный прямоугольник кухонного полотенца, закрывавший лицо и грудь старого Пита, и предложил мне опознать убитого, так как я был одним из тех, кто видел несчастного и разговаривал с ним за день до его смерти. Если бы возможно было допущение, что все, что угодно, но только не челюсти ужасного зверя нанесли эту рваную рану, то вопросы полицейского и его метод ведения допроса наводили на мысль, что виновным в совершении чудовищного убийства он считает меня.

Не открывал ли я калитку и не входил ли я в сад во время своей беседы со старым Питом? Не находился ли я с ним наедине некоторое время? Я уверен, что полицейский был разочарован, узнав, что мосье де Сен-Лауп был со мной повсюду и я ни на мгновение не оставлял его в одиночестве. Ван Рейн под горячую руку тотчас вознамерился вызвать на допрос и его, как дверь отворилась и на пороге возник сам мосье де Сен-Лауп, оживленно бранившийся с Джеком Данвудом, который безуспешно пытался воспрепятствовать его проникновению в дом.

Первой моей мыслью было, что француз с трудом сдерживает волнение. С его лица исчез прежний румянец; темные круги легли под его глазами; мне показалось, что какое-то тайное страстное желание мелькнуло в быстром взгляде, которым он окинул комнату и ее обитателей.

Впрочем, холодный свет раннего утра и потрясающие воображение подробности преступления вполне объясняли его состояние. Мосье де Сен-Лауп был так же тщательно одет и выбрит, как и накануне, но с мягкими чертами его добродушного лица не гармонировали уставшие глаза, взгляд которых поражал серьезностью, которую я не предполагал в них обнаружить. Когда он был приглашен на допрос, то спокойно выдержал суровое испытание ужасным зрелищем, открывшимся ему на досках стола, и на все вопросы полицейских отвечал с удивительной ясностью и, я бы сказал, ловкостью, тем более что говорить ему пришлось на чужом для него языке.

Но прежде чем судебный следователь закончил свой разговор с французом, я заметил кое-что, заставившее меня задуматься. Я почувствовал легкий толчок локтем в бок и, подняв голову, встретился взглядом с умными, проницательными глазами старого священника, заставляющими меня еще раз взглянуть на тело старого Пита. С большой неохотой я сделал это, но так и не смог догадаться, куда именно клонит пастор.

Медленное истечение крови из раны было той единственной неожиданностью, которую я заметил. Кровь вытекала, и я предположил, что именно это обстоятельство, словно молния, поразило богатое воображение пастора, никогда не покидающее его на глухих нехоженых тропинках исторических исследований. Он подробно рассказал нам об этом, когда мы с ним и мосье де Сен-Лаупом спускались с холма, после того как судебный следователь отпустил нас. А я тем временем с интересом отметил забавную разницу между этими двумя людьми: маленьким, полным, разговорчивым и жестикулирующим французом, и сухопарым семидесятилетним мистером Сэквилом ростом в 6 футов и 3 дюйма, с ниспадающими на плечи густыми серебристыми локонами, здоровым румянцем на аскетичных щеках, сдержанными, но остроумными каламбурами, слетающими с губ этого человека, которого так и не смогли сломить семь лет гонений за верность королю Георгу III:

– Не приходило ли вам в голову, мосье, что если бы мы с вами жили в средние века, жили либо во Франции, либо еще где-нибудь в Европе, то место, где вы стояли на кухне старого Армиджа, было бы для вас решительно неудобным?

– Мое место неудобно – в средние века – если бы мы были там именно сейчас? Я не размышлял о средних веках, когда находился в той кухне, мистер Сэквил. Я просто подумал, что все было очень типично для этой новой, свободной страны, пребывающей в веках современных. Вы могли бы увидеть то же самое и во Франции – полицию, служащих, одним словом, тех, кто одет в форменное платье и кого вы называете бюрократами. Этот напыщенный, немного глупый офицер оказался несомненно честным и довольно прямым. – Мосье де Сен-Лауп сделал паузу, как если бы подвел черту под сказанным, и затем учтиво добавил: – Но вы, сэр, кажется, сказали что-то о средних веках. Что это было? Вы заинтриговали меня.

– Я имею в виду состояние тела, – сдвинув брови, серьезно ответил мистер Сэквил, однако я уловил азартный огонек в его голубых глазах. – Из раны вновь потекла кровь, когда вы склонились над ним. В средние века, приняв во внимание лишь это единственное обстоятельство, вас повесили бы так же высоко, как и Хеймана, если, конечно, мои знания о тех временах соответствуют действительности. Я прав?

Француз пожал плечами и равнодушно сказал, что читал о чем-то подобном. Но по тону его голоса чувствовалось, что слова священника оставили неприятный след в его душе. Да и меня самого, тем более что я любил пастора, неприятно задело то удовольствие, с каким он произнес их, едва мы покинули сцену смерти. Меня удивил этот поступок священника, которого отличали безукоризненные честность и прямота, и который всегда был особенно требователен к точности и достоверности толкования явлений.

Но он тотчас показал, что ясно отдает себе отчет в том, что вышел за границы дозволенного для столь недолгого знакомства. В своих последующих словах он смягчил свой тон и с чарующей учтивостью, столь характерной для него, взял на себя смелость попросить мосье де Сен-Лаупа доставить ему удовольствие отобедать с ним завтра в его доме.

Француз быстро принял заключенное в этих словах извинение, а также само приглашение; и, всем своим видом продемонстрировав, что не таит обиды на двусмысленные речи священника, он продолжил разговор.

– Я прихожу к выводу, сэр, что колдовство и черная магия – не единственные предрассудки, коими вы изволите интересоваться.

– Наш общий друг Фарряер уже успел рассказать вам об этой моей слабости, не так ли? – с улыбкой ответил мистер Сэквил.

– Он дал мне понять, что вы верите в то, что такие странные явления действительно могут происходить, и что люди, имеющие к этому прямое отношение, отнюдь не всегда обманщики и сумасшедшие, более того, они, наделенные сверхъестественными силами, живут среди нас.

Мистер Сэквил метнул на француза проницательный взгляд, словно желая убедиться, что иноземец не разыгрывает его.

– Трудно не сомневаться, что зло вокруг нас полностью искоренено. Примите во внимание трагедию сегодняшнего утра. До прошедшей ночи старожилы этого округа уверяли бы вас, что в наших лесах в радиусе сотни миль не осталось ни одного волка, что их просто не может быть; а теперь я покидаю вас, чтобы присутствовать на похоронах моего доброго четвероногого друга Неро, который, к слову сказать, стоил двух матерых волков. Вы следите за параллелью, которую я провожу?

Мы дошли до боковой дорожки, которая, огибая верхнюю окраину городка, вела к задней калитке его сада. Пастор приподнял шляпу, поклонился и, повторив свое приглашение мосье де Сен-Лаупу посетить его на следующий день, покинул нас.

– Я желал бы, – сказал француз, когда мы продолжили спуск с холма, – чтобы мой волкодав де Рец был здесь прошлой ночью. Не покушаясь на уважение к его Неро, я хотел бы сказать, что сегодня утром мы обсуждали бы совершенно иную, отличную от случившейся, историю схватки моего пса с этим чудовищем. Я был бы рад, если бы в ближайшие дни моя собака оказалась здесь, рядом со мной.

У дверей дядиной конторы он расстался со мной, желая, по его словам, получить консультацию у адвоката; и я посоветовал ему обратиться к эсквайру Киллиану.

– Я хочу, – зло сверкая глазами, произнес он с глухим рычанием в голосе, прорвавшимся впервые за весь этот день, начиная с раннего утра и до настоящего момента, – я хочу знать американские законы на приобретение земельной собственности иностранцами. Я уже говорил вам вчера, что мне понравился дом этого несчастного старика. Полагаю, что мои слова не разойдутся с моими делами и я стану владельцем этого жилища. Ведь вы не забыли этих моих слов, да?

– Я не забыл и того, что он сказал о пожирающей людей алчности. Доброго утра, сэр, – холодно ответил я, взявшись за железные перила, поднялся по каменным ступеням и захлопнул за собой дверь конторы. Тело старого Пита еще не остыло, а потому тон француза был более оскорбителен для меня, чем практический смысл сказанных им слов.

Мое раздражение быстро прошло. Я даже подумал, что с моей стороны было глупо столь остро реагировать на слова француза. Различия в обычаях, нравах, различия в языках легко посчитать за бессердечие, которое и возбудило во мне отвращение к иноземцу. И приняв решение при первом же удобном случае загладить свою резкость, я освободил свою душу от этих переживаний. Другие мысли овладели мной, мысли, неподвластные влиянию даже чрезвычайных событий сегодняшнего утра. Ибо я, на которого хорошенькое девичье личико всегда производило более чем умеренное впечатление, чье сердце никогда не начинало учащенно биться от улыбок восхитительных девушек, украшающих своим присутствием каждую из наших зимних ассамблей, вдруг страстно влюбился. Полночи я метался по постели, выслушивая бесконечный лай собак, доносящийся то снизу от реки, то из северного предместья, и, наконец, перед самым рассветом, замершего на вершинах холмов. И когда я поднялся, охватившее меня чувство было еще глубже и сильнее, чем за несколько часов до рассвета, когда мое тело только коснулось холодной постели.

Переполненный светлыми чувствами, я легко поднялся на холм, где стоял дом старого Пита.

Положа руку на сердце, я мог сказать, что поднимаюсь на холм потрясенным и опечаленным – после всего происшедшего, скупой и несчастный старик уже никогда не почувствует вновь тепло той маленькой доброты, которую я проявил к нему так давно. Но несмотря на эти мысли, в глубине моей души копилась радость. Ибо мне открылось течение настоящей любви, струящееся мне навстречу ровно и спокойно, и душа моя пела песнь чистую и светлую. И однажды, когда я, сидя на своем высоком табурете, корпел над бумагами, я каким-то непостижимым образом вдруг почувствовал, что мой гнев на Сен-Лаупа был мистическим выпадом против человека, стоящего на пути к моему счастью. И каким образом мои желания в точности совпали с дядиными? И заслуживаю ли я, чтобы самая восхитительная девушка в этом сотворенном Богом мире взглянула на меня с благосклонностью? И отпечатком чего были мои вчерашние мысли о ней, мое глубокое отвращение к браку по расчету, на который, как я безошибочно чувствовал, рассчитывал наш дядя, словно смеясь над моими стремлениями? Быть может, её знакомство с планами дяди было еще менее глубоким, чем мое, или она нашла их достаточно привлекательными для себя? Конечно, её красоты было достаточно для полной смены моих прежних чувств. Но по какой причине могли столь же серьезно измениться и её чувства?

Еще более неприятная мысль овладела мной.

Не испытывала ли она любовных чувств к некоему молодому блестящему южанину, который, не собираясь связывать себя узами брака, уже насладился этими упованиями до помолвки?

Эта мысль изводила меня весь день, причиняя такую боль, что когда мы с моим дядей, отдавая дань нашим привычкам, прогуливались перед ужином, я не выдержал и напрямик спросил его об этом.

Дядя рассмеялся своим громким, ничего не выражающим смехом.

– Возможно ли это? Да, возможно, хотя я не даю гарантий, что это факт. Если это случилось, я постараюсь узнать у нее об этом.

– Вы узнаете? – не сдержавшись, воскликнул я.

– А почему бы и нет? Размышления о подобных вещах иногда посещают мой разум.

Тем более что Сен-Лауп уже дал толчок этим мыслям, уверяя меня, что он рассчитывает на помолвку с ней.

– Я был бы очень рад, сэр, – импульсивно воскликнул я, – если бы эти мысли покинули вас.

– А я и не сомневаюсь, что вы были бы рады, – холодно ответил он. – Моя п. мянница достойна быть женой человека, занимающего самое высокое общественное положение. На Сен-Лаупа она уже произвела сильное впечатление, хотя вчера в экипаже он видел ее только одно летящее мгновение.

– Это очевидно, – ответил я ему с такой же холодностью, а затем дал ему полный отчет о вчерашнем поведении маленького француза.

– Ох, уж эти французы, – мягко заметил дядя. – Женщина для них прежде всего женщина, хотя потом она может стать для них и госпожой. Сен-Лауп отнюдь не дурак в этом отношении. Знаете ли вы, как он распорядился своей собственностью – всем тем, что не смог взять с собой до падения Бастилии? Вложил ее в британскую ренту. Умно, не правда ли? Удивительно практичное решение для аристократа – таково мое мнение.

В это время мы дошли до дверей дядиного дома. Ввиду того, что, хотя о моем появлении на ужине не было сказано ни слова, я тем не менее был уверен, что такое приглашение входило в планы дяди, которые он строил относительно нас с Фелицией, и потому продолжал идти вместе с ним и после того, как мы миновали угол, где наши пути обычно расходились. Но дядя лишь протянул мне руку и пожелал спокойной ночи.

Что мне страдания от мыслей, мучивших меня весь день, что мне замешательство, с которым я смотрел на него, продолжая улыбаться – мне показалось, что дядя сейчас разрушил не меньше, чем воздушный замок, возведенный моими слабыми надеждами, что разочарование оказалось сильнее, чем я мог вынести. Я почувствовал, что этим вечером непременно должен увидеть Фелицию, пусть даже эта встреча подарит мне лишь один единственный ее взгляд и легкое прикосновение ее руки.

– Если вы позволите, сэр, – дерзко сказал я, – я хотел бы войти и осмотреть сад. После этих слухов о волчьем подвиге у мистера Сэквила мне хотелось бы удостовериться в том, что наше объяснение испуга моей кузины прошлой ночью было достаточно точным.

– В этом не может быть сомнений, – ответил он. – Впрочем, если у вас появилось такое желание, осматривайте. Надеюсь, вы извините меня, если я сразу поднимусь к себе.

Дядя не смог бы сейчас сделать ничего иного, за что я извинил его более охотно, потому что он предоставил мне несказанно много – заглянуть по пути в дверь гостиной. Фелиция была там.

При взгляде на нее, на ее отливающую в мерцающем пламени свечей темным золотом хоро шенькую головку, при виде ее мелькающих над пяльцами белоснежных ручек я, как только вошел в комнату, сразу забыл половину моих новых тревог. Другая половина исчезла, едва я услышал ее приветливый голосок. Пусть дядины желания остаются с ним, Фелиция не была обещана никому другому.

– Мой дорогой Роберт, я так рада, что вы пришли, – воскликнула она, и затем, понизив голос, добавила. – Я проделала эксперимент.

Сейчас я вам кое-что покажу. То, что я увидела в окне прошлой ночью, не было отражением.

Смотрите! Огни и занавеси находятся в том же положении, что и тогда. И, тем не менее, встав на то место, где я стояла прошлой ночью, вы не сможете увидеть отражение головы этой медвежьей шкуры в оконном стекле. Волк, который убил этого старика, был в нащем саду, и я видела его.

Ее рука нашла мою и сжала ее.

– Какой ужас, Роберт! Представьте, что он напал бы на вас, когда вы бросились в сад! Если бы вы только видели его, стоящего там и пожирающего меня глазами! Сейчас эта мысль вызывает у меня холодную дрожь по всему телу.

Мое тело тоже трепетало, но не от ужаса, а от ее теплого прикосновения. Мои пальцы сжали ее руку.

– Пойдемте, – сказал я. – Пусть каждый возьмет свечу и поищет в саду следы. Это будет оправданием моему приходу сюда.

– Их совсем нет. Ни одного. Я уже осматривала сад сегодня утром. И все стены, вы знаете, каменные, и одна из них ведет прямо к этому окну. Только не говорите мне, что не останетесь с нами на ужин. – И сожаление в ее голосе более чем вознаградило меня за все мои обманутые надежды на этот вечер.

– Я не приглашен, дорогая кузина, – сказал я девушке. – Видимо, дядя просто не собирался этого делать, а когда вы узнаете его лучше, то заметите, что он не из тех людей, кто готов пригласить за свой стол любого.

– Какой стыд! Если бы я жила здесь месяц, а не один день, я бы сама пригласила вас. Однако, вы приглашены на завтрашний вечер. И не говорите мне, что не сможете принять это приглашение, потому что без вас я ни за что не вынесу присутствия мосье де Сен-Лаупа в нашем доме.

– Мосье де Сен-Лауп приглашен на завтрашний вечер? О, наш дядя не медлит с демонстрацией своего гостеприимства, не так ли? Можете быть уверены, я приду. И это будет лучше, чем находиться в стороне от событий, тем более, мне кажется, что мосье де Сен-Лауп нравится вам «е больше, чем мне.

– Ах, но наш дядя уверяет меня, что я совершенно не права в своем отношении к этому человеку. – Ее лицо стало еще более восхитительным. – Он говорит, что тут уж ничего не поделаешь, если француз привык смотреть влюбленными глазами на каждую женщину, и что мосье де Сен-Лауп действительно человек, придерживающийся понятий, столь же прочных, как и его доходы, которые, кажется, превосходны.

Ее рука продолжала лежать в моей, и то искреннее, теплое и сильное пожатие, которым она одарила меня на прощание, без лишней сентиментальности показало, что она хотела бы разрешить мне остаться здесь, рядом с ней.

Влюбленный в нее, я был настолько глуп, что позволил этой мысли унести с собой в память о нашей встрече половину ее очарования. Я был ее кузеном, которого она любила как кузена, и не более того, с горечью говорил я себе, пока шел одиноким путником в свой дом и пока ужинал там в своем грустном уединении. Я напомнил себе, что более чем достаточно для одного дня повалял дурака, и пламя стыда охватило меня с головы до пят, как только я подумал об улыбке, с которой дядя выслушал мое признание о моей готовности к помолвке с его племянницей. Но что еще мог он иметь в виду все эти недели лукавых намеков и хитрых кивков? Или он неожиданно изменил свои планы? И если это так, то почему? Быть может потому, что этот осанистый аристократ с его удачным размещением капиталов в британской ренте вдруг появился на сцене и с первого же взгляда на Фелицию был поражен в самое сердце? Но я еще не представлял во всех деталях, насколько серьезно затронула интересы старой фирмы «Баркли и Баркли» широко распространившаяся этим летом финансовая депрессия, и я был слишком молод, чтобы знать, как легко для человека, имеющего темперамент моего дяди, тешить себя благими мыслями о том, что он поступает согласно своим бескорыстным побуждениям, в то время как служит он лишь собственным интересам.

Глава IV. Люби мою собаку, люби меня

Я стал, конечно, абсолютной добычей ревности, когда на следующий вечер явился на ужин в дом дяди. И если Фелиция не дала мне ни единого повода, потворствующего моей презренной страсти – а я это ясно сознавал – то мосье де Сен-Лауп принес мне множество извинений. Должен сказать, что при всей своей демонстрируемой общительности он уверенно, когда ему это было надо, держал дистанцию, соответствующую его званию. Одетый в дорогой вечерний костюм, сшитый с ненавязчивой элегантностью, с отделанным щегольскими кружевами воротом и сияющим на груди изумительным рубином, держа в руке табакерку, изящно отделанную эмалью, он предстал перед нами другим человеком, с тонким, совершенным вкусом.

С его лица, освещенного пламенем свечей, казалось, сошел прежний румянец, вызванный избытком жизнерадостности. И если кто-нибудь закрывал его от потока льющихся лучей, на его темно-голубой, гладко выбритой коже становились видны над губами крошечные, нанизанные, словно бисер, капельки пота. Огненно-красные огоньки в его черных глазах придавали им меланхолическое выражение. Изящные линии сюртука из бордового атласа скрадывали полноту его фигуры. Его познания о Париже, конечно, как он нас уверял, могли быть поверхностными, но не провинциальный портной кроил его сюртук.

Я, сидящий напротив него, в своей скромной одежде выглядел довольно бедно на фоне роскошной мебели дядиной гостиной. И, напротив, превосходные столовые приборы, старинное массивное серебро и хрусталь, появившиеся на столе к его приходу, как нельзя лучше соответствовали общественному положению этого аристократа и не превосходили той меры, какую хорошо воспитанный человек, подобный ему, смел ожидать.

Его энергия выплескивалась хорошим юмором. Он с легкостью, даже когда Фелиция предоставила нам возможность одним наслаждаться вином, оставался верен присущей ему вежливости. Позже, уже в гостиной, он пересел поближе к ней, демонстрируя нечто вроде возвышенного и задумчивого смирения, которое должно было быстро стереть из ее памяти то неприятное впечатление, какое он произвел на девушку при их первой встрече, возбудив во мне тем самым острое желание вышвырнуть его вон. Он тотчас вскочил на ноги, чтобы провести Фелицию к клавесину, когда дядя предложил ей спеть для нас, и менее чем через пять минут он уже склонился над ней с нотами для дуэта. Минут десять они производили впечатление людей, забывших о нас – моем дяде, пасторе, который в этот вечер был, кроме нас, единственным гостем, и обо мне, и увлеченных лишь исполнением коротких мажорных песенок, перемежающихся всплесками бойкой болтовни на французском языке, слишком быстрой, чтобы я мог уследить за ее смыслом.

– Странный поклонник, – прокомментировал мистер Сэквил, когда стало ясно, что они сосредоточены только на собственном развлечении. – Довольно учтивый и интересный, но переполненный такой страстностью, которая заставляет буквально закипать мою холодную северную кровь. Я не могу сказать, что он мне нравится.

– Я нахожу его человеком, являющимся носителем исключительно правильных, здравых для наших дней понятий, – хладнокровно заявил мой дядя, – отнюдь не слепо преданным старому порядку вещей, но и никоим образом не сочувствующим крайностям нынешнего времени.

– Итак, вы проинформировали меня, – сказал мистер Сэквил. Очевидно, он уловил ту интонацию, какой мой дядя имел обыкновение пользоваться при завершении дискуссии, которую рассматривал как бесполезную, но которую сам же прежде начал и далеко завел, и потому резко переменил тему.

– В смерти старого Армиджа, мистер Баркли, была одна странность, которая пока еще не получила объяснения на следствии. Вы можете отметить это, Роберт. Возможно, это и не имеет практического отношения к делу, но я задал себе вопрос, что заставило старого Пита выйти в сад с столь поздний час. Хорошо известно, что его дом всегда был заперт, как тюрьма, особенно по ночам, более того, старик ни за что бы не покинул жилище в эти часы – помните, даже в ночь великого пожара, много лет тому назад, когда пылающие головешки падали на его крышу, он не сделал этого. Сейчас, когда я нахожусь в состоянии праздности, я могу позволить себе удивиться, почему накануне ночью он все-таки вышел из дома. Приходил ли на ум этот вопрос кому-то из вас?

– Да? Да, прошу прощения, сэр, – дядя запнулся, словно он пребывал в такой глубокой задумчивости, что сразу не смог понять, о чем именно сказал священник. – То есть, сэр, мы можем сказать, что вы пришли к некоторому объяснению, – и он наконец окончательно пришел в себя.

– К одному единственному и, возможно, не очень серьезному, – ответил мистер Сэквил. – И основано оно на широко распространенной легенде, что в саду бедняги зарыты сокровища.

Если мы допустим это, то тогда становится понятным, что волка, забежавшего в его сад, старик принял за грабителя, ищущего его клад.

– Тьфу! – воскликнул дядя. – Я сомневаюсь, располагал ли он хотя бы сотней долларов, а если у него и была эта сотня, то он был слишком практичным человеком, чтобы зарывать их.

Вы знаете, что будут говорить в маленьком городке о живущем в уединении хмуром и неприветливом старике. Мне кажется, что он просто неожиданно почувствовал себя плохо и попытался позвать на помощь.

– В ночной рубашке? Ведь на нем больше ничего не было.

– Да? – произнес дядя. – Я не слышал об этой подробности. В течение двух Дней я был так поглощен своими делами в конторе, что не смог уделить достаточно внимания этому делу – но сейчас оно захватило внимание многих, не так ли? – и он внезапно прекратил разговор, так как после двух или трех неудачных попыток, перемежающихся смехом, Фелиция и Сен-Лауп наконец запели дуэтом.

Мосье де Сен-Лауп, обладая превосходным баритоном, искусно подчеркивал своим пением прелести салонного сопрано моей кузины.

Романс, поощряемый энергичными одобрительными аплодисментами дяди и пастора, следовал за романсом, и все чаще и чаще я ловил глазами обращенное к французу сияющее лицо Фелиции, раскрасневшееся от удовольствия. Я подарил им кислую улыбку, когда наконец он подвел ее к нам и церемонно поклонился, в то время как она присела в реверансе, словно они оба были профессиональными исполнителями.

– С этого вечера вы можете рассчитывать на удовольствие от нашей музыки, сэр, – произнес француз, – мадемуазель просит вас об этом и в моих интересах. К тому же она взяла на себя нелегкий труд дать убежище моему бедному псу – до тех пор, пока я смогу подготовить для него подходящее пристанище. Она просит на это время предоставить ему гостеприимный приют на вашей конюшне.

Фелиция пояснила просьбу Сен-Лаупа. Оказывается, он должен съездить на неделю в Нью-Йорк, чтобы позаботиться о скорейшей отправке своих вещей, а также заключить ряд выгодных для себя сделок, но вещи и свою собаку он желает отправить сразу по приезде, чтобы они успели прибыть в наш городок до его возвращения. Но необходимость поиска подходящих для его пса помещения и «опекуна» поставила его в тупик.

– Де Рец – своеобразное создание, медленно привыкающее к незнакомым людям, – добавил мосье де Сен-Лауп, улыбкой и поклоном подтверждая слова Фелиции, – если только ему не случится быть прирученным молодыми леди.

– Я не вижу причин, из-за которых бедное животное не может занять один из свободных денников для лошадей в моей конюшне, – сказал мой дядя. – Но скажите же мне наконец, сэр, нашли ли вы уже в нашем городке жилище, удовлетворяющее вашим требованиям.

– Эсквайр Киллиан разъяснил мне, что я могу рассчитывать на дом бедного старого мистера Армиджа. – И я уловил в направленных на меня при этом глазах француза яркую вспышку высокомерного торжества. – На первых порах я займу его без оформления необходимых документов, но со временем эсквайр Киллиан обещает выполнить все формальности.

– Вот как, вы не боитесь ни искателей сокровищ, ни привидений, – заметил мистер Сэквил.

– Когда де Рец рядом со мной – нисколько.

– Де Рец? Странное имя для собаки. – Француз, заметив интерес пастора, оживился.

– Оно не столь неподходяще для волкодава сейчас, чем об этом было бы можно подумать.

– Но вы, должно быть, давая собаке это имя, вспоминали судьбу Жиля де Лаваля?

По лицам дяди и Фелиции я понял, что это замечание пастора оказалось выше их понимания, впрочем, так же как и моего.

Мосье де Сен-Лаупу, однако, не пришлось долго искать значения этих слов, так как он тотчас ответил:

– Нет, сэр. Я вовсе не имел в виду сэра де Реца. Я вспомнил кардинала, носящего это имя.

Воспоминания о нем очаровали меня.

– В самом деле? – воскликнул пастор и рассмеялся своим искренним смехом. – Я прошу прощения у вас и у вашей собаки. – И затем, заметив наши озадаченные лица, поспешил добавить. – Жиль де Лаваль, сэр де Рец, был соратником Жанны д'Арк и маршалом Франции, человеком праведной жизни, окончившим свои дни на плахе, будучи задушенным и сожженным за убийства малолетних детей. Он был обвинен в ликантропии, не так ли, мосье де Сен-Лауп?

– Вполне вероятно, мистер Сэквил. – При внешнем безразличии тон француза граничил с оскорбительным высокомерием. – Мне интересен лишь кардинал де Рец.

– Неужели среди вас не найдется джентльмена, готового рассказать бедной, невежественной девушке с юга, что такое ликантропия? Разумеется, если в этом нет ничего чересчур неприличного для ее ушей, – любезно высказала свою просьбу Фелиция.

– Мосье де Сен-Лауп сделает это наилучшим образом, – в ответ на обращенный к нему взгляд девушки откликнулся пастор. – История его родной провинции весьма богата случаями ликантропии. Не расскажете ли вы нам, мосье, какую-нибудь давнюю, леденящую кровь историю об оборотнях?

– Этот предмет никогда не интересовал меня, – ответил француз. – Сожалею, мадемуазель, но я всегда считал эти старые басни скучными и утомительными.

– Не помог ли вам оборотень? – обратился к Фелиции мистер Сэквил, когда она выразила свое ничем не прикрытое разочарование. – Ну, хорошо, ликантропия – это не более чем французско-канадская легенда, переведенная на греческий язык.

– Но Мериленд так далек от Канады, мистер Сэквил, – посетовала девушка, – что после ваших слов мои познания о ликантропии отнюдь не стали обширнее.

– В таком случае я вынужден вновь овладеть вашим вниманием. Но, боюсь, вашему дяде не понравится эта тема, составляющая лишь часть моего давнего страстного увлечения, которое уже порядком надоело ему, да и, вероятно, не доставит удовольствия доброму джентльмену из Оверни.

В этот момент я взглянул на мосье де Сен-Лаупа и мне показалось, что для человека, рассчитывающего быть в центре внимания, он проявил необычайный интерес к словам мистера Сэквила.

– Ликантропия в современном толковании означает лишь одну из форм умопомешательства, – продолжал тем временем пастор. – Несчастный ощущает себя волком и, если его не изолировать от общества, ведет себя соответственно. Но во времена Жиля де Лаваля, сэра де Реца, и в последующие века, когда верили в колдовство и магию, ликантропия означала трансформацию человека, его наружности и сути, в волка. Этой способности можно было достичь, продав душу дьяволу, что и случалось довольно часто. Но ликантропия могла передаваться и как заразная болезнь. Покусанный оборотнем, а это самое обычное имя этого чудовища, также становился им. Я мог бы рассказать вам несколько ужасных историй на эту тему…

– Пощадите нас, дорогой сэр. – Мосье де Сен-Лауп вскочил со стула и, улыбаясь, протянул моему дяде руку на прощание. – Если вы продолжите, то напомните мне мое детство, которое подобные легенды сделали ужасным.

И он со всей экспансивностью, какую только можно было ожидать от темпераментного француза, обрушил на дядю поток благодарностей за гостеприимство и пожелания доброй ночи. В том, как он поцеловал руку Фелиции, была, конечно, доля изысканного щегольства, но этим поцелуем он выразил значительно больше, чем дань простой вежливости; я это почувствовал по той страсти, с которой он сжал свои губы и по внезапному, быстрому взлету ее золотистых бровей и по румянцу, залившему ее от груди до корней волос; я заскрипел зубами от досады на ту готовность, с какой мой дядя высказал надежду вновь в часы досуга увидеть француза в своем доме до его отъезда в Нью-Йорк.

– А пока я пойду, – мосье де Сен-Лауп обернулся в дверях: вся его прежняя задумчивость исчезла, и в быстром взгляде, который он метнул на Фелицию, вновь сверкнула дерзость. – Я припоминаю, у вас, англичан, есть пословица: «Люби мою собаку, люби меня», не так ли?

– Не совсем точно, – улыбнулась девушка. – «Любишь меня, люби и мою собаку».

– Тогда я напомню вам о другом, – возразил он. – Правило ни на что не годится, если его нельзя трактовать двояко. – И даже после того, как дверь за ним закрылась, в моих ушах продолжало звучать радостное рычание его голоса.

– А теперь я прошу вас рассказать нам одну из тех историй, которые он так боялся услышать, – нетерпеливо воскликнула девушка.

– Как-нибудь в следующий раз, мое дорогое дитя. – Пастор поднялся со стула и, прощаясь, взял ее руку в свои. – Уже поздно, а я должен начать завтрашнюю воскресную проповедь прежде, чем я лягу в постель. Я буду проповедовать по пророку Иеремии, его шестой стих пятой главы: «Волк вечерами убивает их».

Но Фелиция, провожая пастора до двери, продолжала задавать ему вопросы, испуганная, словно малое дитя. Действительно ли люди могли превращаться в волков? Как им удавалось это делать? Пастор отвечал, что это можно сделать, вывернув кожу наизнанку; что римляне называли оборотней «версипеллис», меняющий кожу; но не было ни одной записи очевидца, подтверждающей, что человек собственными глазами видел такое превращение. Когда оборотень принимал человеческое обличье, то предполагали, что волчья шерсть оказывалась скрытой под кожей, и потому часто с бедняг, обвиненных в ликантропии, палачи, в попытке доказать это, живьем срывали кожу.

– И много было таких существ? Я имею в виду, веривших в то, что они оборотни?

– В местах, где водились волки, в каждой деревне вера в них была всеобщей. Мы говорили о сэре де Реце. Он был признан виновным в том, что пил кровь малолетних детей. Это произошло в 1440 году. В XVII веке одна венгерская графиня имела обыкновение подвергать жестоким пыткам молоденьких девушек, а затем купаться в их крови. Оборотни, казалось, особенно любили прекрасных молодых девушек. А теперь доброй ночи, дети мои. Я слишком много говорил. Вас обоих замучают ночные кошмары, – встряхнув своими белоснежными локонами, улыбнулся он. Как только пастор закончил говорить, мы вдвоем проводили его в холл, Фелиция помогла ему надеть его старинного покроя кавалерийский плащ и подала трость черного дерева с серебряным наконечником. Пастор поклонился девушке с любезной церемонностью.

– Какой очаровательный старик! И какой восхитительный вечер! – раскрасневшись от удовольствия, воскликнула она. – Кто мог ожидать, что в небольшом уединенном городке, подобном этому, могут найтись два таких интересных, своеобразных человека?

– Ваше замечание особенно применимо к низенькому пухлому Сен-Лаупу, – уподобясь неотесанному деревенскому ревнивцу, ответил я. – Я заметил, что ему потребовалось совсем немного усилий, чтобы изменить ваше мнение, сложившееся о нем вчера.

– Но, Роберт, сегодня вечером он был совсем другим человеком!

– Вы быстро заметили это различие.

– Но, во-первых, он был дядиным гостем, я должна была по меньшей мере быть вежливой с ним. И почти сразу же увидела, что мое первое впечатление было ошибочным. Никто не мог бы быть более джентльменом, чем он, то есть…

– То есть поцеловать вашу руку с таким доводящим до озноба почтением, – презрительно усмехнулся я, подстегивая свой гнев воспоминанием об этой сцене. Но на эту тираду Фелиция ответила чистым и открытым смехом.

– Роберт, что из того? Он настолько стар, что годится мне в отцы. И не говорите мне, что собираетесь стать ревнивцем – вы, мой кузен!

– Ревнивцем?! – воскликнул я; а затем я сказал и сделал то, что глупцы, так похожие на меня, с густой черной шевелюрой и голубыми глазами, с атлетической фигурой и настолько крепкими и сильными мускулами, что им редко когда приходится напрягаться даже в половину своей мощи, говорят и делают очень часто: я повел себя как самый последний идиот. Ибо чувство, вызванное ее очарованием, пронзило меня словно молния. – Я вам не кузен. Я только племянник вашего дяди. И я благодарен Богу за это, потому что люблю вас, Фелиция. А тот негодяй знатен – он граф, если еще сохранил свои права на этот титул – талантлив и богат, в то время как я всего лишь бедный неотесанный провинциал, не имеющий на своем счету и тысячи долларов…

Но прежде, чем эта фраза была произнесена мной до конца, гибкое тело девушки оказалось в моих тесных объятиях, и слова вырывались из моей груди между поцелуями, которыми я терзал ее сладкие губы, пылающие щеки и благоухающие неповторимым ароматом волосы.

– В самом худшем случае, – она задыхалась, вырываясь из моих рук, – в самом худшем случае, даже вы не сможете представить себе, чтобы он посмел обращаться со мной подобным образом. Я могу только радоваться сделанному напоминанию, что вы не мой кузен.

Наверное, можно было сосчитать до 10, пока мы стояли друг против друга, если бы я только посмел сказать «стоял напротив нее», когда, отброшенный ее последним решительным толчком, неуклюже навалился на стенку. Веселая обаятельная девушка на моих глазах превратилась в разгневанную молодую женщину, чьи пальцы с трепетом приводили в порядок испорченную прическу, а глаза потемнели от гнева, вызванного моим возмутительным поступком и – что было гораздо хуже для меня – разочарованием в человеке, принятом ею за друга. Но вдруг на улице раздались быстрые шаги, направляющиеся по дорожке к парадной двери дома; она распахнулась и на пороге возник пастор; его голова была непокрыта, плащ разорван в клочья, а часть палки, которую он судорожно сжимал в своей руке, расщеплены по всей своей длине; пастор ввалился в холл, захлопнул за собой дверь и без сил привалился к косяку.

– Волк, – прохрипел он с трудом, и его голос донес до нас глухие удары могучих когтистых лап по вымощенной кирпичом дорожке сада. Прочная ткань плаща пастора была разорвана сильным ударом бросившегося на него зверя.

Мистер Сэквил наклонил свою голову к замочной скважине, прислушался, и на его раскрасневшемся лице появилась улыбка, за которой, как за маской, он попытался скрыть пережитый им ужас.

– Зверь, ожидая меня, лежал в засаде за кустарником в моем собственном саду. Можно подумать, эта тварь знала, что меня нет в доме.

Если бы я закрыл калитку за собой и ступил на дорожку, ведущую к дому, волк, несомненно, вышел бы победителем в этой схватке. К счастью, мне удалось захлопнуть ее перед самым носом зверя и выбежать на улицу. Я помню, челюсти хищника клацнули в дюйме от моих пяток. Но калитка, когда волк налетел на нее, оставила на нем, я полагаю, видимые отметины, а мне дала тот выигрыш во времени, в котором я так нуждался. – Он сделал паузу и улыбнулся. – Не думаю, что когда я был молодым и учился в Королевском колледже, я бегал хоть сколько-нибудь быстрее. Роберт, как вы думаете, не одолжит ли мне ваш дядя один из своих двухствольных пистолетов, с которым я постараюсь сделать вторую попытку попасть к моему домашнему очагу?

– Я пойду с вами, – предложил я пастору свою помощь, очень довольный возможностью вырваться из положения, в котором я испытывал к себе глубочайшее отвращение, делающее невозможным какое-либо оправдание моему постыдному поступку.

– Тогда и вы должны быть вооружены, – с трогательной заботой произнесла Фелиция, которой я послал взгляд, полный признательности и изумления.

– Кузен, – добавила она надменно.

Глава V. Исчезнувший зеленый редингот

Мой дядя, привлеченный хлопаньем двери и смехом пастора, наконец появился в холле и сразу же запретил мне такое несложное дело, как прогулка с мистером Сэквилом до его дома – даже если бы мы оба были вооружены.

Как один из членов городского совета, он полагал, что новое появление на улицах городка свирепствующего зверя станет позором для администрации, в которой он состоял. Было назначено вознаграждение в 25 долларов за шкуру этой твари. И охотники весь день рыскали по окрестностям, но безуспешно. Посты наблюдения были удвоены – по секрету говорили, что это было сделано потому, что каждый третий полицейский категорически отказался идти на ночное дежурство в одиночку.

Было похоже, что мой дядя хорошо знал, чем эти мошенники занимались в этот вечер. Он кипел от злости, обещая, что когда застанет их пьянствующими или уклоняющимися от своих обязанностей, то непременно отберет у них алебарды и фонари, а нас с Барри, как своих заместителей, приведенных к присяге, назначит караулить на тех постах, где это случится. Дядя снял со стены старинный мушкет, хорошо послуживший ему в молодости в сражениях у Тикондеги и под Аберкрамби, поставил в него новый кремень, заложил заряд пороха и забил в дуло пулю. Барри принес фонарь и охотничье ружье.

Я встретился взглядом с глазами Фелиции, сияющими от возбуждения, и удивился, что девушка, оставаясь дома одна, не выказывает и тени беспокойства. Впрочем, на лестнице за ее спиной я заметил Уэшти, ее горничную-гаитянку. Стоявшая неподвижно, она выглядела похожей на какого-то тайного и могущественного повелителя духов, чьи черные лицо и одежды оживляли только белки глаз и белоснежный тюрбан.

Барри снял с двери засов; мой дядя, держа мушкет наготове, вышел впереди нас; и сразу же перед нами оказался свежий волчий след. В том месте, где зверь ударился о дверь и, соскользнув по ней, распластался у порога, его когти на уровне человеческой груди процарапали толстый многолетний слой зеленой краски.

Вымощенный плитами двор, сверкающий в свете фонаря инеем, был запятнан следами огромных звериных лап. Отделенные друг от друга широкими промежутками, они указывали путь, проделанный убежавшим зверем; мы пошли по этим следам, оставленным размеренной волчьей рысью, которой чудовище умчалось вверх по Хай-стрит. Но там мы их потеряли на плотной, изборожденной колеями грунтовой дороге.

– Если бы только у нас был волкодав, мосье, – сокрушался мой дядя, – мы смогли бы по крайней мере узнать направление, в котором эта тварь ушла отсюда.

Даже сейчас меня начинает разбирать смех, когда я вспоминаю эти слова дяди и думаю о той роли, которую сыграл волкодав мосье в наших поисках этого таинственного монстра. Мне было трудно удержаться от хохота, и когда мы нашли обоих ночных караульных с их алебардами, фонарями и трещотками, укрывшимися под маленьким портиком городской ратуши.

Они находились в состоянии «заслуженного отдыха в промежутках между кругами ночного дозора», объяснил позднее Джек Данкад. Только они и новоприбывший французский джентльмен, прошедший неподалеку примерно час назад, находились в это время на улицах городка. И стражники не заметили даже кошки, не говоря уже о волке. Дядя холодно, не проронив ни единого слова, выслушал их, а затем приказал им следовать за нами. Мы продолжили патрулирование улиц городка, но так и не смогли обнаружить следов зверя. Даже собаки молчали, очевидно, из-за отсутствия запаха, оставляемого зверем на своих следах, хотя в такую морозную ночь они должны были почуять его издалека.

Когда мы шли мимо кладбища, холодный северный ветер задул резко и порывисто, и обнаженные ветви вязов пронзительно застонали над нашими головами. Только звук наших шагов гулко раздавался на пустынных ночных улочках городка, пока мы не столкнулись с мосье де Сен-Лаупом, спускающимся по улице, уходящей к дому старого Пита Армиджа, помахивающего, словно тростью для прогулок, вложенной в ножны шпагой и соразмеряющего свои шаги с тактом уходящих минут. Замечание мистера Сэквила о возможной встрече с искателями сокровищ старого Пита, объяснил нам француз, возбудила его любопытство, и он отправился в заброшенный сад с надеждой встретить кого-либо из них. Впрочем, в ночном саду все было тихо и спокойно. Когда дядя рассказал де Сен-Лаупу о спасении мистера Сэквила, жизнь которого сегодня ночью висела на волоске, француз кивнул головой, давая понять, что понял цель нашего ночного похода, и спокойно, как смелый и отважный мужчина, пожал плечами, пропуская мимо ушей весть о том, что и он недавно подвергался грозной опасности. Он не заметил следов присутствия преследуемого нами зверя, но с удовольствием готов поступить под дядино начало для продолжения поиска хищника.

Было уже почти утро, когда мы проводили француза и священника до дверей их домов, и с верхних ступеней своего крыльца я видел, как дядя и Барри, с трудом ступая, отправились к своим постелям. Мои ноги болели от усталости, но заснуть я не мог. Из темноты комнаты на меня пристально смотрели глаза оскорбленной моим поведением Фелиции, те глаза, какими я их запомнил в тот самый момент, когда пастор Сэквил ворвался с улицы в холл дядиного дома. Еще более ужасным было воспоминание о ее снисходительной иронической усмешке, с какой девушка выслушивала мои насмешки над ее благосклонным вниманием к французу, которого он был удостоен несколькими минутами перед этим. Весь тот день я говорил себе, что с радостью готов умереть за эту девушку, а на поверку моя любовь оказалась такой слабой, что не выдержала даже случайного испытания дружбой. И в тот момент я выглядел негодяем, или, хуже того, дураком. Пусть я был беден, но у меня был свой дом; моя работа давала мне средства держать слугу и одеваться настолько хорошо, насколько того требовало мое общественное положение; я мог рассчитывать на продвижение по службе настолько успешное, насколько я заслуживал того перед дядей; и Фелиция, завоюй я ее любовь, с радостью разделила бы со мной те небольшие житейские удобства, какие я смог бы ей предложить. В этом я был уверен. А я пренебрег этой возможностью и повел себя подобно отчаявшемуся изгою только потому, что девушка была учтива и любезна с гостем нашего дяди и сдержанно отнеслась к моему предложению позволить мне быть ее поклонником!

Конечно, я был убежден, что наши отношения с Фелицией погибли навсегда. Все кончено в двадцать два года! Но перед тем как забыться во сне, я нашел оправдание своему поражению в последнем аргументе сознания – в благородном самоотречении. Мой дядя знал не хуже меня, что Фелиция достойна стать женой мужчины самого высокого общественного положения. Следовательно, вправе ли был я становиться препятствием для ее брака с богатым человеком, знатность которого могла бы подарить ей то положение в свете, которого она достойна?

Поэтому, когда эсквайр Киллиан навестил меня утром следующего дня, я, заканчивая свой поздний завтрак, находился в отнюдь не самом гостеприимном состоянии духа. Янки до мозга костей, эсквайр пользовался среди жителей Нью-Дортрехта репутацией активного и пристрастного защитника прав первых поселенцев – немцев и англичан, – на которые посягал тот поток практичных, жестоких и энергичных авантюристов, которые хлынули в страну через Беркшир после французской революции и уже успели занять в ней господствующее положение благодаря своей куда большей активности и предприимчивости. Честность, ум и мягкий юмор эсквайра Киллиана привлекли к нему и сделали его друзьями моего дядю и пастора Сэквила; и естественно, что и остальные жители нашего городка последовали их примеру. Худой, аскетичный, до аффектации склонный к нравоучительности, он казался таким смешным и нелепым для тех, кто был слишком изощрен в житейских мелочах и в то же время достаточно невежествен, чтобы не понимать, насколько важны для успеха личных дел жителя небольшого городка услуги хорошего адвоката.

Поэтому с тех пор, как я вернулся из прерванного путешествия по Европе, его скучные и серьезные познания, претендующие на особую значимость, вызывали во мне легкое презрение. И я не предполагал, что эсквайр Киллиан догадывается об этих моих чувствах, пока не уловил острые и язвительные нотки в его голосе, когда он принес мне свои извинения за прерванный его появлением завтрак и вообще за то беспокойство, которое причиняет людям его деятельность провинциального адвоката.

Я был достаточно молод, чтобы, сделав это открытие, сохранить приличествующее случаю выражение лица, а также поспешить сделать то, что должен был сделать, то есть попросить Джуди Хоскинс принести еще один стул и подать горячих пирожков и свежего шоколада. Ко всему прочему я испытывал сильное любопытство, стремясь понять, в чьи дела я оказался замешан, если адвокат посещает меня в столь ранний час.

Эсквайр тем временем ел и пил, обмениваясь со мной короткими фразами, пока моя экономка не покинула комнату, оставив нас наедине с адвокатом. После этого, вытерев губы тыльной стороной костлявой руки, он сказал.

– Старый Армидж был вашим другом, не так ли? Я имею в виду, что если бы он мог позволить себе сказать, что имеет друзей, вы оказались бы единственным.

– Ну, если вы ставите вопрос таким образом, – согласился я.

– Мне ни разу не показалось, что он забыл ту маленькую услугу, которую вы оказали ему несколько лет назад. Вам не следует удивляться моим словам. Дело в том, что мне случилось быть свидетелем вашего поступка, и я никогда не забываю того, что видел.

– Если он и запомнил тот случай, то все равно никогда не упоминал о нем, – ответил я адвокату. – Но, по крайней мере, когда мы встречались с ним на улице, он всегда разговаривал со мной, и без тех проклятий и ругательств, которых всегда бывало предостаточно, когда он общался с другими, – улыбаясь, ответил я.

– Говорил ли он вам когда-нибудь о своем завещании?

– При мне он ни разу не упоминал ни о чем подобном.

– Вы не слышали о его завещании?

– Нет. И небеса тому свидетели. Оставил ли он после себя какие-либо завещательные распоряжения? Я думаю, что скупцы и скряги не делают ничего подобного, ибо им глубоко чужда мысль проявить при жизни заботу о людях, которые после их смерти станут владельцами их денег.

– Старый Армидж никогда не обещал вам чего-либо, что вы получите после его смерти?

– Бог мой, эсквайр, – воскликнул я, до некоторой степени уязвленный формой беседы, скорее напоминающей судебный допрос, – если бы он обещал мне что-нибудь стоящее, неужели вы думаете, что при моем материальном положении я бы стал ждать, пока вы зайдете ко мне и сообщите об этом?

– Ваше материальное положение отнюдь не кажется мне таким уж безнадежным, – возразил адвокат, откровенно ироничным взглядом окидывая стены моей комнаты, облицованные старыми потертыми панелями.

– Во всяком случае, дядя и я никогда не верили, что Армидж обладает состоянием, превышающим несколько сотен долларов, – продолжал я с выражением превосходства, рассчитывая отплатить этим эсквайру за его сарказм. – Хотя в таком городишке, как наш, старик, похожий на Пита Армиджа и ведущий такой же образ жизни, как и он, несомненно рано или поздно приобретает репутацию человека, скопившего несметные богатства.

Он поджал свои губы.

– В самом деле? – И редкие седые волосы на подбородке адвоката, не брившегося с утра предшествующего дня, ощетинились. – Самый что ни на есть пошлый и глупый слух бывает порой очень желателен – когда он выгоден для кого-либо. И если бы вы были правы, то действительно ничего не получили бы после смерти старого Пита. Но так уж случилось, что Пит Армидж умер, оставив после себя наследство, если я не ошибаюсь, примерно в 100 тысяч долларов, и потому я не погрешу против канонов профессиональной этики, сообщив вам эти сведения, так как верю, что по его завещанию вы являетесь единственным наследником состояния покойного скряги.

– Он к тому же оставил еще и завещание? – как последний идиот, воскликнул я. Но я был так поражен словами адвоката, что еще удивитель нее было то, что в этой ситуации я вообще оказался способен произнести хоть что-то.

– Да, и остается только выяснить, что он с ним сделал. Весь вопрос в том, где оно. Куда старый Пит Армидж положил свое завещание?

– Вы хотите сказать, что не знаете, где лежит завещание? Вы хотите сказать, что его нет ни в одном из ваших сейфов? Но тогда откуда вы знаете…

– Я узнал об этом в прошлом году вскоре после вашего возвращения, примерно в то время, когда стало достоверно известно о разорении вашего отца. Вот откуда я знаю об этом деле.

– И старый Пит назвал меня своим наследником?

– Нет. Он никого не назначил, но мы оставили место в завещании для имени наследника, которое он должен был вписать сам.

И адвокат, чье морщинистое лицо напоминало съежившийся маринованный овощ, словно воочию увидев мои взметнувшиеся ввысь надежды, усмехнулся так, что-я вскипел от гнева.

– Боюсь, что должен просить вас извинить меня, эсквайр Киллиан, – холодно произнес я. – Через несколько минут я должен приступить к исполнению своих обязанностей в конторе моего дяди.

– А я и не задержу вас долее, чем на несколько минут, – ответил адвокат с такой серьезностью, словно мгновениями ранее он и не думал забавиться на мой счет. – Дело в том, что старый Армидж оставил пробел на листе, но затем зашел за высокую конторку клерка, где никто не мог увидеть написанного им, и уже там внес имя наследника. Затем он загнул эту часть завещания вниз и вернулся с ним к моему столу, и уже здесь оно было оформлено до конца, а мы вместе с моим клерком, старым Сэмми Роджерсом, подписали его в качестве свидетелей.

– Все менее и менее я вижу себя участником этого дела, – начал я, но адвокат прервал меня с какой-то угрюмой веселостью, если позволительно так назвать его манеру держать себя.

– Вам придется это сделать, мой юный друг, и немедленно, так как у меня нет других желающих расточать свое время подобным образом, кроме вас. Тем более что вы располагаете самыми превосходными основаниями принять участие в этом деле. Во-первых, старый Пит обсуждал со мной свое завещание на протяжении нескольких лет; и хотя он никогда не говорил мне, кого именно он собирается назначить своим наследником, очень редко он обходился без упоминания вашего имени либо в начале, либо в конце разговора.

– Но то, что я сделал для него, было столь незначительно, – возразил я.

– Пит Армидж ни разу не упоминал о том случае, – немедленно осадил меня адвокат. – В большинстве же случаев он говорил о вас, что вы производите впечатление степенного молодого человека, который будет хранить и преумножать то, чем он владеет, в отличие от тех, кто пустит деньги на пьянство и разврат и не успокоится до тех пор, пока не растратит всего. Я высказал вам те свои соображения, которые он мог принять в расчет, выбирая наследника для своих богатств, удовлетворяющего его требованиям и в чем-то похожего на него самого.

– Избави Боже! – воскликнул я, так что на морщинистом лице адвоката вновь появилась хитрая усмешка.

– Но и это еще не все, – продолжал он. – Старик не был таким мудрецом, каковым он себя считал. Когда он вписывал то имя, случилось так, что он положил завещание на клочок бумаги, лежащий на конторке клерка. И пользовался Пит Армидж при этом обычной ручкой со стальным пером, – он еще сказал, что они изнашиваются слишком быстро, – и написанное им имя отпечаталось на том самом клочке бумаги, на который старик неосторожно положил свое завещание. Роджерс позднее нашел этот клочок на своей конторке. Ускользнувшая маленькая тайна напустила важности на моего невысокого смуглого клерка. А имя, мистер Роберт Фарриер, которое он прочитал, было вашим.

В тот же миг мои надежды вновь взмыли к небу, поддерживаемые всеми аргументами здравого рассудка. Я с трудом слушал адвоката, улавливая из его слов лишь отдельные не связанные друг с другом фразы: 100 тысяч долларов – результат удачных спекуляций на протяжении всей жизни – закладные на недвижимое имущество, главным образом в Филадельфии и Бостоне, но все же достаточно далеко отсюда, чтобы об этом не прослышали сборщики налогов – никаких денег ни в банках, ни в адвокатских сейфах, за исключением одного или двух случаев за все время – когда составлялось само завещание – и с этими словами мои надежды, словно подстреленная утка, камнем понеслись вниз. Не принимая во внимание доводы адвоката, отвергая предлагаемый им надежный опечатанный сейф, старый Пит настоял на том, чтобы завещание хранилось лично у него.

– Когда оно вам понадобиться, вы легко найдете его, – упрямо твердил старик на все попытки эсквайра Киллиана убедить его в том, что при таком способе хранения документ может быть потерян. – Где бы я ни находился, завещание никогда не окажется вне пределов досягаемости моих рук, ни днем, ни ночью.

– Пожалуй, старик намекал на карман своего старого зеленого пальто, – рискнул предположить я. – Его ни разу не видели без этой одежды.

– Для этой цели больше годится подкладка, – согласился Киллиан. – Но где сейчас находится это пальто? Доводилось ли вам видеть его или что-либо слышать о нем после смерти старика?

– Оно должно быть в доме, – сказал я.

– Мои самые тщательные поиски этой вещи потерпели неудачу. Следователь не знает, где оно, да и не интересуется этим.

– Днем накануне убийства старик был одет в это пальто. Я помню это совершенно отчетливо.

– Нашли ли вы хоть что-нибудь из той одежды, в какую он был одет в тот роковой для себя день? – Я высказал эту внезапно посетившую меня мысль и добавил, что накануне вечером пастор уже поднимал этот вопрос об одежде Пита Армиджа.

– И священник тоже задумался над этим обстоятельством, да? – угрюмо прокомментировал адвокат. – Впрочем, я нашел всю остальную одежду там, где старый Пит ее оставил – на сломанном стуле рядом с кроватью, но не заметил даже нитки от пальто, хотя в том полуденном полумраке осмотрел все и под кроватью и над ней.

– Я допускаю, что старик мог накинуть пальто на себя поверх ночной рубашки, и кто-нибудь мог украсть его с мертвого тела, прежде чем на место убийства прибыли следователь и полицейские.

– Непохоже на то. Я оказался в том саду не позднее любого другого, и вокруг трупа было так много крови, что никто не смог бы снять с него пальто, не оставив при этом своих следов.

Конечно, любой, кто знал о завещании, имел основания уничтожить его и, как вы или я, догадывался о том, где старый Пит прячет этот документ, до приезда следователя мог незаметно подкрасться и украсть пальто прямо со стула. – Но аналитический ум адвоката тут же не оставил камня на камне от этой тщательно разработанной гипотезы. – Если бы существовал хоть какой-нибудь способ, с помощью которого Роджерсу удалось бы извлечь пользу из такого поступка, мы могли бы заподозрить его ввиду отсутствия другой кандидатуры. Но это невозможно, – заключил Киллиан. – Даже нищий бродяга не прикоснулся бы к пальто, если бы увидел растерзанный труп на ступенях крыльца – даже если бы проходил мимо и имел возможность зайти в дом. И никто другой не захотел бы войти в то утро в тот дом.

Глава VI. Тень старого Пита

– Кто окажется в выгоде, если завещание не найдется? – спросил я после некоторого молчания Киллиана, который дал мне возможность минуту или две поломать себе голову над этим вопросом. Эсквайр пожал плечами.

– Никто. Все получит штат. А старик ненавидел государство – задолго до нашего знакомства у него были с властями некоторые хлопоты, связанные с ростовщичеством. И я подозреваю, что это и была та самая причина, которая побудила его сделать завещание. Ведь он уверял меня, что у него нет и тени родственных связей.

– В таком случае, вряд ли найдется человек, у которого были бы основания уничтожить завещание?

– Да. Тем более что нет ни одного смертного, кто бы знал об этом завещании, за исключением, конечно, старого Сэмми и меня. Я готов поклясться в этом под присягой.

– Но кто-то ведь мог предположить, что в пальто хранятся бумаги, которые могут дать ключ к разгадке тайны спрятанных стариком сокровищ – кто-то, кто проскользнул в дом, пока рабочий, первым обнаруживший убитого, отправился за полицейскими. Где все-таки могут находиться деньги, я имею в виду, их большая часть?

Своеобразным жестом, так не согласующимся с его аскетической внешностью, адвокат вскинул вверх свои костлявые руки.

– Если бы я только знал! Но за исключением тех нескольких сотен долларов, внесенных по закладной 3 дня назад и хранящихся в моем сейфе, я знаю не больше вас о местонахождении остальных денег старого Пита Армиджа.

– За исключением, я полагаю, закладных на недвижимость и им подобных ценных бумаг, – полный надежд, добавил я.

– Увы, закладных уже нет, нет ни одной. За последние 2 года старый Пит перевел все ценные бумаги в деньги – в твердую наличность, вы понимаете? За ним нет ни банковских кредитов, ни векселей. Мы живем в скверные времена, в очень скверные времена, говорил он, когда доллар в золоте или серебре скоро станет равен десяти долларам на банковском счету. И, видит Бог, события развиваются таким образом, что, мне кажется, старик был прав. Теперь я знаю, почему он предпочитал потерять тридцать процентов своих средств от закладных, но перевести их в твердую монету.

– Вы хотите сказать, что реальные 98 тысяч долларов в золоте и серебре лежат сейчас где-то неподалеку от его дома? – спросил я, с трудом подавляя в себе искушение схватить свою шляпу и прямиком помчаться на Холм Повешенных.

– Именно, – усмехнулся эсквайр. – Я знаю, что за последние два года я выплатил ему такую сумму, что если в темную ночь выложить все эти деньги на стол, они покроют его вдоль и поперек – и ни одна из этих монет не прошла обратно через мои руки.

– Но в таком случае, – раздосадованный мрачным предчувствием, воскликнул я, – что может помешать кому-либо найти эти деньги и похитить их?

– Прежде всего, деньги, должно быть, достаточно хорошо упрятаны, иначе я бы нашел их еще вчера. К тому же, учитываете ли вы вес и объем такой суммы в звонкой монете? Если бы она вся состояла из одних золотых гиней, их было бы около двадцати тысяч штук. Но большое количество монет было из серебра, а золотые монеты были самые разные: фридрихсдоры – прусские пистоли, луидоры, паризидоры – французские монеты из чистого золота, отчеканенные Филиппом Валуа, бизанты – золотые монеты из Византии, мохуры – старинные монеты из Индии; эти монеты не видели дневного света с тех самых пор, как представители некоторых наших знатных фамилий стали молчаливыми компаньонами мадагаскарских пиратов.

– Но у человека была целая ночь, чтобы проникнуть туда, – начал я.

– Ну, ну – прервал он нетерпеливо. – Ни у кого, кроме меня и нового арендатора – француза – нет ключа от дома Пита Армиджа; и вообще это место никто пока не посещал. Чтобы удостовериться в этом, я побывал там рано утром.

Позабыв от волнения о правилах учтивости, я живо вскочил на ноги.

– Мне бы хотелось отправиться туда сейчас же, – воскликнул я. – Поиски могут быть долгими; а когда мосье де Сен-Лауп вступит во владение недвижимостью, он, вероятно, тотчас же отправится со мной к дому Пита Армиджа?

– С какой целью? – спросил эсквайр с раздражающей невозмутимостью.

– С целью помешать субъектам, покушающимся на деньги, найти их и похитить, – с горячностью ответил я.

– У них ничего не получится. Если бы кто-то смог найти сокровища старого Пита, то это уже сделал бы я, когда искал его зеленое пальто.

Я даже обнаружил при этом два его тайника, но, увы, оба они были пусты.

– Пусты?

– Да, пустые. И, судя по пыли на их стенках, тайниками не пользовались неделями. Я, кстати, оставил их открытыми, чтобы какой-нибудь случайный бродяга увидел их и решил, что пришел слишком поздно.

– Вы не думаете, в таком случае…

– Нет. Я глубоко уверен, что деньги все еще находятся где-то в доме или рядом с ним и спрятаны так хорошо, что нам не следует опасаться, как бы дурные люди не отыскали их первыми.

– Но в таком случае… – и я двинулся по направлению к двери.

– Вы хотите помчаться прямо к дому Пита Армиджа? Но сейчас вы не можете этого сделать. Пока завещание старика не найдено, помните, что вы имеете в этом деле прав не больше, чем кто-либо другой. Найдите мне завещание, найдите мне то старое зеленое пальто, и я держу пари, что вы сможете после этого поступать так, как вам будет угодно. Но, мой мальчик, – мягко продолжил адвокат, – если мы найдем деньги сейчас, я, вероятно, буду вынужден передать их государству, и тогда, даже если позднее завещание внезапно и найдется, то я не думаю, что вам удастся, даже по суду, получить назад свое наследство после того, как власть наложит на него свои руки. Не так ли?

Вскоре после этого эсквайр собрался уходить, и я сопровождал, его до конторы моего дяди, подвергаемый танталовым мукам как никто другой в это утро в Америке. Я сразу начал строить планы поисков злополучного зеленого редингота. Они обещали быть сложными. Если кто-то, живущий по соседству, взял редингот, то эта одежда слишком хорошо известна, чтобы не быть узнанной, а потому этот человек вряд ли рискнет надеть его, даже если у него и нет другого пальто. Когда же он обнаружит, что карманы похищенного им редингота не содержат ничего полезного, он либо спрячет его, либо зароет в землю или сожжет.

При мысли о единственном доказательстве моего права на наследство, уничтоженном таким образом, мое тело, несмотря на холод морозного утра, покрылось липкой испариной. Но у меня не было иной альтернативы. Если у вора окажется больше смелости, чем предполагал адвокат, он может продать пальто в любом другом городе вверх или вниз по реке, или сохранить его, чтобы носить самому, как только он окажется достаточно далеко от этих мест, чтобы чувствовать себя в безопасности от риска быть пойманным с поличным. В этом случае он, вероятно, с каждой минутой удаляется от меня все дальше и дальше.

Вор может находиться уже в Олбани, откуда дороги расходятся во всех направлениях. А если нынешний владелец пальто сумел бы спрятаться на какой-нибудь барже или шлюпке, он уже сейчас мог навсегда затеряться в трущобах Нью-Йорка. Но, по крайней мере, я могу внимательно обследовать все магазины поношенной одежды в соседних городках. Поэтому я поспешил пройти через контору в комнату дяди с намерением попросить у него двухдневный отпуск.

Так уж случилось, что мне не пришлось обращаться к дяде со своей довольно удачной просьбой, потому что я нашел его отнюдь не в том добром расположении духа, когда он с легкостью делал одолжения или хоть выслушивал меня до конца. Письмо, которое дядя должен был получить при посредничестве некоего частного агентства – почта не обязана доставлять корреспонденцию ранее утра – лежало перед ним на столе. И было очевидно, что дяде с большим трудом удается сохранять атмосферу той мирной тишины, которая, как он считал, подчеркивала его сходство с Отцом нашей страны.

– Я рад, что вы наконец-то появились, Роберт, – начал он, одновременно кинув взгляд на часы в футляре, неторопливо тикающие на стене за его левым плечом. – Я приказал немедленно оседлать лошадь для поездки к нашим клиентам. В последнее время они стали недопустимо распущенными в том, что касается денежных переводов. Вы должны привести с собой столько денег в счет просроченных платежей, сколько сможете. Список должников с указанием сумм их долгов будет вручен вам в конторе. А пока тотчас же возвращайтесь к себе домой и упаковывайте ваш дорожный багаж для поездки сроком на две недели. Прошу вас поторопиться. Надеюсь, что уже через час вы будете в пути.

Как оправдание своему опозданию я мог рассказать дяде о визите эсквайра Киллиана и о принесенной им поразительной новости. Но я воздержался от лишних слов, потому что никогда прежде не видел дядю таким взволнованным. И разве мог я после всего происходящего здесь вести речи неопределенные и неясные, пытаясь повысить свои акции и пренебрегая при этом делами дяди, которые, судя по всему, производили впечатление безнадежных? В данный момент мой поступок несомненно выглядел бы наглым и дерзким. Но вокруг меня не было никого другого, кому бы я решился рассказать об одолевавших меня мыслях, однако это могло изменить планы дяди немедленно отправить меня в деловую поездку. Сверх того, я почти физически ощущал невозможность покинуть город, не принеся Фелиции своих извинений за мое презренное поведение накануне ночью.

Мысль о том, что последующие две недели я буду жить, не зная о том, получил ли я ее проще ние и оправдание своему поступку, была для меня невыносимой.

Итак, вложив в кобуры пистолеты, упаковав в чересседельные сумки шинель и дорожный багаж, менее чем через час, в ярком солнечном сиянии сверкающего осеннего утра, я осадил коня у ступеней дядиного дома. Надежды, хоть и сомнительные, о возможном наследстве несколько оживляли мои мысли. Удастся ли мне благополучно перенести ожидающий меня шторм? Но едва только горничная-гаитянка, получив через Барри мою записку, спустилась по ступеням, я обратился к ней с просьбой передать мисс Фелиции Пейдж, что я покидаю город на две недели.

– Мисс Фелиция вышла погулять с тем французским джентльменом, который мосье де Сен-Лауп, мистер Фарриер, сэр, – сообщила она мне, и добавила с легкой симпатией в ответ на мой полный разочарования взгляд, от проявления которого я все равно не смог бы удержаться. – Она будет очень разочарована, что не увидела вас.

– Вы действительно думаете, что мисс Фелиция будет разочарована, Уэшти, или вы только стараетесь приободрить меня? – улыбаясь, спросил я.

– Несомненно будет, мистер Фарриер, сэр.

Она будет рассержена также, что причиной, из-за которой она разминулась с вами, была ее прогулка с французским джентльменом.

– Это правда?! – с восхищением и восторгом влюбленного воскликнул я.

– Конечно, это правда. Неужели вы думаете, что у нее в самом деле появилось желание пойти погулять с маленьким жирным французом, когда она могла бы разговаривать с молодым джентльменом своего возраста и положения?

– Уэшти, – засмеялся я, – вот вам доллар.

Но к моему удивлению она категорически отказалась взять предложенную мной монету. Я бы не поверил ее словам, если бы Уэшти твердо и настойчиво не подтвердила их.

– Но я хочу, чтобы вы позволили мне задать вам один вопрос, мистер Фарриер, сэр, – продолжала она с серьезностью. – Я хочу спросить вас, не знаете ли вы, бывал ли когда-либо на Гаити французский джентльмен?

– Поэтому ты так сурово уставилась на него на дороге в тот первый день вашего приезда? – спросил я.

– Совершенно верно, сэр, я удивилась и подумала о том, не это ли было причиной, почему он так безжалостно смотрел на меня: быть может, он бывал на Гаити и я ему кого-то напомнила.

– Не знаю, Уэшти, – сказал я и вновь предложил ей вознаграждение за то счастье, каким она одарила меня, но опять последовал отказ.

Я повернулся в седле и натянул поводья; но Уэшти продолжала стоять на месте, глядя на меня большими темными глазами, наполненными таким задумчивым дружелюбием, что я вдруг порывисто добавил: – Я хотел бы, чтобы ты передала своей хозяйке несколько слов от меня. Скажи ей, что перед отъездом я зашел сюда, чтобы попросить у нее прощения.

– Да, сэр, мистер Фарриер, я непременно передам мисс Фелиции ваши слова, сэр. Но вы получили от нее свое прощение еще до того, как попросили его.

– Получил прощение? – недоверчиво воскликнул я.

– Да, сэр. Мисс говорила со мной прошлой ночью, когда я укладывала ее в постель. Она сказала, что вы были сильно напуганы. А потом она засмеялась и сказала, что она совсем не чувствовала страха.

Уэшти говорила так серьезно, а в линиях ее словно высеченного рта и в выражении темных задумчивых глаз было такое полное отсутствие лакейского кокетства, что я не смог бы не поверить ей, даже если бы и захотел сделать это.

– Да благославит вас Господь, Уэшти, – воскликнул я и, прежде чем вновь задуматься о делах моего дяди или о странной истории, поведанной мне эсквайром Киллианом, унесся в золотую дымку радости, чем-то напоминающую сверкающий шпиль церкви Лесгоу, которая светилась на той стороне реки прямо напротив меня. Затем я начал пристально разглядывать каждого встреченного мной путника и бездельников под деревьями и у дверей деревенских таверн, ища среди них человека, одетого в поношенное зеленое пальто. В каждом городе я прежде всего отправлялся на склады, в пакгаузы, в магазины, где вел дядины дела, а затем ходил по ломбардам и лавкам торговцев старой одеждой, но, увы, безуспешно. И везде я слышал одни и те же истории о плачевном состоянии дел.

На перекрестке примерно в пяти милях от города меня остановил плакат, прибитый к дереву, надпись на котором гласила: «Волк – 100 долларов – Вознаграждение», а ниже среди имен подписавших я увидел и дядино. Надпись сообщала, что городской муниципалитет Нью-Дортрехта предлагает эту сумму за голову лесного волка, совершившего за последнее время несколько нападений на людей и животных.

Затем следовало краткое сообщение об убийстве Пита Армиджа и дога Неро мистера Сэквила, нападении на священника и о зверстве, совершенном уже после моего отъезда. Старый Сэмми Роджерс, клерк эсквайра Киллиана, был найден мертвым, с растерзанным горлом почти на том же самом месте, где двумя неделями раньше был убит старик Армидж.

Я поехал вперед, но от всех этих новостей мои мысли наполнились новым беспокойством. Что мог делать старый Сэмми неподалеку от сада старого скряги? Он знал о завещании, более того, он имел возможность знать все, что имело значение для клиентов его нанимателя, он должен был быть осведомлен о номерах и суммах денежных переводов и о том, куда они поступают. Я припомнил все, что мог знать о нем: полный, важный маленький человек в опрятной одежде из плотной шерстяной ткани тускло-коричневого цвета, педантичный и пунктуальный, как часы на городской ратуше, не имеющий в жизни других интересов, кроме оформления юридичес ких документов о передаче имущества. Возможно ли, что мысль о тех запрятанных десятках тысяч долларов соблазнила даже такого, как он, и привела к смерти?

Проезжая рысью по Хай-стрит, я был вынужден бороться с сильным желанием остановить коня у конторы адвоката и узнать у него детали этого убийства, вместо того чтобы спешить прямо к дому моего дяди, дабы успеть положить в сейф собранные мной деньги, прежде чем бухгалтерия будет закрыта на ночь. Но так получилось, что адвокат, случайно увидев меня из окна, выбежал с непокрытой головой на улицу и остановил меня.

– Вы, вероятно, уже видели объявление.

Да, бедный Сэмми! – Он сразу остановил меня, стоило мне начать высказывать ему свои формальные сожаления о случившемся. – Кто бы мог подумать, что такая старая маленькая жирная ночная бабочка, как он, попадет и сгорит в огне свечи. Он намеревался оказать вам неплохую услугу. Вот над чем мы должны подумать.

Несомненно, у него была какая-то идея. Когда его нашли, рядом с ним лежали молоток и стамеска, но я пока не могу найти следов их применения, хотя он, должно быть, провел там всю ночь. Ночью шел дождь, и он промок насквозь.

Но остановил я вас вовсе не ради этого. Я хотел поговорить с вами о том зеленом рединготе.

– Вы хотите сказать, что нашли его?

– Я думаю, что знаю, где мы сможем получить его в свои руки. Вы готовы встретиться со мной здесь, в моей конторе, сегодня в десять вечера – вместе с вашими пистолетами? – И он звонко шлепнул своей рукой по моей кобуре, что заставило лошадь, несмотря на всю ее безмерную усталость, рвануть вперед, – Жилище Армиджа, кажется, обитаемо, – продолжал он, поджав губы с выражением немыслимой важности. – По слухам, старый Пит бродит около своего дома, во всяком случае, в две; последние ночи. Его, одетого в зеленое пальто, расхаживающего с зажженным фонарем в руке и источающим вокруг себя мистический мертвенно-бледный свет видели три заслуживающих доверия свидетеля. Готовы ли вы отправиться со мной и помочь мне уложить на лопатки этого несчастного бродячего призрака?

– Я буду здесь в десять вечера, – решительно ответил я, хотя с высоты пережитого я должен признаться, что не знаю, что именно бросило меня тогда в дрожь: близость исполнения моих надежд или суеверный трепет перед покойниками.

– Будьте начеку, когда пойдете сюда, – предостерег меня эсквайр.

– Вы имеете в виду, что волк вновь появился на улицах городка? – спросил я.

– О, будьте уверены, – иронично ответил Киллиан, – что на одного свидетеля, действительно видевшего зверя, приходится дюжина героев, за которыми волк гнался по пятам аж до порогов их домов. Муниципалитет даже был вынужден оказать моральную поддержку страже. – И эсквайр с мрачной веселостью кивнул в направлении городской ратуши, расположив шейся через дорогу. На узкую улочку уже легли тени ранних сумерек, но я все же умудрился различить в тусклой вечерней мгле двух констеблей, вышагивающих на ночное дежурство, и заметил, что в дополнение к привычным алебардам и фонарям каждый нес еще и перекинутое через левое плечо короткоствольное ружье.

– Это их я имел в виду, когда предупреждал вас об осторожности, – пояснил адвокат. – Эти герои в волнении способны застрелить и мышь.

Поэтому, если вас окликнут, отвечайте немедленно.

Глава VII. Де Рец

То ли мое двухнедельное отсутствие дало мне возможность посмотреть по возвращении на дядю свежим взглядом, то ли накопившаяся за это время тревога о делах своего предприятия удивительным образом сказалась на нем, но я был просто поражен произошедшей с ним переменой в тот самый момент, как только переступил порог его кабинета. Бледное лицо дяди было изборождено глубокими морщинами, глаза, словно от длительного недосыпания, потускнели и опухли. Прежнее выражение величественного спокойствия, которое я с юношеским максимализмом считал не более чем напыщенностью сноба, исчезло совершенно. Он буквально вырвал у меня из рук лист с перечнем имен клиентов и заказчиков, который я положил перед ним вместе с кошелем денег, и его взгляд устремился прямо на итоговую цифру в конце списка.

– Это означает, что ты привез указанную сумму наличными? – требовательно спросил он, несмотря на то, что я подсчитал все деньги и отдельно отметил все уведомления о необходимости уплаты, ясно обозначив на каждом из них, что это такое. – Если бы наша фирма смогла продолжать вести так дела и дальше, по крайней мере, в ближайшее время, – добавил он.

Если бы эта сцена не была столь мучительна, то было бы, наверное, забавно понаблюдать со стороны за теми постепенными изменениями в его облике, в котором вдруг стали проявляться его характерные черты, стоило только мне уверить дядю в правильности высказанного им предположения.

– Поручение, с которым я послал тебя, Роберт, несомненно дало тебе представление о нашем теперешнем положении, – продолжил дядя. – Я не припомню случая, чтобы когда-либо прежде дела «Баркли и Баркли» шли таким прескверным образом. Но прежняя хорошая репутация даже самых благополучных торговых домов заметно ухудшается при недостатке денег, и я был бы недостаточно искренним с тобой, если бы не добавил, что дела «Баркли и Баркли» идут со все более возрастающими затруднениями, и хорошо, если бы только до поры до времени.

Я видел, что дядя с удивительным прямодушием корит себя за то, что фирма, руководимая им, оказалась запутанной в долгах, пусть даже и в период всеобщего национального финансового бедствия. К тому времени как я дал дяде все необходимые объяснения к своему отчету, к нему вернулись его обычные самоуверенность и чувство собственного достоинства. Он прервал мои сожаления, что я не оказался более удачливым доверенным лицом фирмы, и с прежней высокомерной добротой пригласил меня отужинать с ним.

– Увидев тебя, Фелиция придет в восторг, – продолжил он, находя таким образом в моем присутствии за ужином пользу и для нее. – Боюсь, что ей стало скучно после отъезда на прошлой неделе мосье де Сен-Лаупа. Они, мне кажется, нашли друг друга взаимно интересными.

– В самом деле? – произнес я, получив одновременно пищу для размышлений, не покидавших меня до тех пор, пока я не переступил порог дядиного дома. Ничто не могло удивить меня сильнее, чем внешний облик улиц, по которым мы шли. Хотя ранние сумерки уже и опустились на землю, но еще не было и половины седьмого, и обычно в это время тротуары были оживлены суетой, столь свойственной моменту закрытия лавок. Но в этот вечер газовые лампы качались над пустыми улицами и освещали лишь фасады закрытых магазинов. Торговец табаком закрывал последние ставни своей лавки с какой-то нервной торопливостью; а дверь пивного бара Дика Бринкера, которая с тех пор, как я себе помню, и зимой и летом оставалась открытой вплоть до одиннадцати вечера, выделялась лишь красным светом лампы, проникающим наружу сквозь глазок в ее верхней половине. Трое или четверо прохожих, очевидно, застигнутых темнотой, спешили к своим домам походкой, скорее соответствующей холоду и мраку зимней ночи, чем освежающей бодрости тихого осеннего вечера.

Дядя Баркли рассматривал эти признаки всеобщей паники как публичное нанесение оскорбления ему, члену муниципального совета.

Он перевел свой взгляд с убегавших прохожих на меня и увидел рукоятки пистолетов, торчащие из карманов моего пальто, куда я их засунул, когда слезал с лошади.

– Я вижу, ты тоже успел заразиться распространившейся повсюду истерией, – сделал он мне замечание. Если бы не его тон, я бы, пожалуй, смог рассказать ему и о том, почему я взял с собой пистолеты, и о плане эсквайра Киллиана на сегодняшнюю ночь, и о пропавшем зеленом рединготе, и о том, как на мою будущую жизнь лег покров тайны. Но эти его всегдашние сухопренебрежительные нотки в голосе заставили меня промолчать. И еще я подумал о том, что обстоятельства происходящего оставались до сих пор слишком туманными, чтобы вызвать в нем что-либо большее, чем забавлявший, или, напротив, немного раздражавший его скептицизм.

Что-либо необычное или невероятное почему-то воздействовало на него именно таким образом.

Поэтому я ответил, что просто не захотел отправлять на конюшню пистолеты, которые в пути покоились в притороченных к седлу кобурах.

– Кстати, – продолжал дядя, – волкодав мосье де Сен-Лаупа прибыл на следующий после твоего отъезда день. Должен сказать, что никогда не видел более прекрасного, величественного животного. Если тот монстр потревожит нас снова, я намереваюсь направить волкодава по его следу. А если бы собака мосье не находилась здесь столь короткое время, то я бы пустил ее по следу чудовища уже утром того дня, когда был убит Роджерс. Но этот пес такой могучий и выглядит таким свирепым, что я сомневаюсь в нашей способности управляться с ним до тех пор, пока он не узнал нас получше. Волкодав зол и угрюм с посторонними людьми, хотя твоей кузине удалось завоевать его доверие.

Дядя произнес эти слова в тот момент, когда мы входили в дом. Фелиция стояла в холле, держа за широкий, обитый медью ошейник громадного, похожего на волка, пса, который, рыча, сделал шаг по направлению к нам. Шерсть на его загривке ощетинилась, а длинные белые клыки глубоко обнажились.

– Сидеть, Де Рец, сидеть, – приказала девушка, и собака сразу перестала вырываться из ее рук, хотя и продолжала при этом тихо рычать. – Добрый вечер, кузен Роберт. Добро пожаловать. Входите и подружитесь с этим воинственным французским джентльменом.

Всю свою жизнь я всегда спокойно обращался с собаками. Поэтому когда я вошел вслед за девушкой в гостиную, то шагнул к животному безо всякого страха, хотя и не испытывая какого бы то ни было расположения к этому превосходному созданию. Превышая размерами ирландского волкодава, он походил на своего традиционного врага куда сильнее, чем любой другой волкодав, которого мне когда-либо доводилось видеть. Полагаю, что цвет его шерсти был куда темнее сумерек, стоящих за окном. У пса были удивительные глаза, в которых странным образом переплетались жестокость и ум; зверь пристально глядел в мои глаза все то время, пока я внимательно изучал его, вместо того чтобы отвести взгляд в сторону через секунду или около того, как сделала бы любая другая собака.

– Дай лапу, Де Рец. Дай кузену Роберту твою лапу, как и подобает такому достойному джентльмену, как ты. Мои друзья должны дружить друг с другом. Не восхитительно ли, как быстро он научился понимать английский, Роберт? Я была вынуждена говорить с ним пофранцузски, когда он только появился Здесь, – продолжала она без умолку, в то время как собака нехотя протянула мне свою огромную лапу и позволила мне взять ее в свою руку.

– Это хороший пес, действительно большой джентльмен, мосье Кардинал, – похвалила собаку Фелиция, после чего эта громадина встала на задние лапы, а передние положила на хрупкие плечи девушки. Морда пса оказалась перед ее лицом, красный язык высунулся из раскрытой пасти, а глаза этой твари закатились от наслаждения. Раз увидев подобное зрелище, человек зачастую начинает с любовью отно ситься к животным. Но и до сегодняшнего дня я так и не знаю, почему это событие вызвало у меня отвращение и привело в бешенство, словно я столкнулся с предзнаменованием того, что ждало нас в будущем. Возможно, зловещий багровый отблеск пламени камина в глазах этой твари, или неожиданная сцена, в которой прекрасная девушка с обнаженной шеей и восхитительными руками оказалась в лапах ласкающегося к ней отвратительного мне отталкивающего зверя.

– Прочь! Прочь, проклятая скотина! – закричал я и, подняв сжатую в кулак руку, шагнул к зверю. Пес тотчас присел на все четыре лапы и, злобно зарычав, обнажил острые клыки.

– Берегитесь, Роберт! Спокойно, Де Рец, спокойно. Что с вами, Роберт? Я вне опасности.

Пес обожает меня. Он мог подумать, что вы собираетесь ударить меня.

– Тогда он сильно ошибся, – мрачно отпарировал я.

– Но он ни за что на свете не причинил бы мне вреда. И я не думаю, что нашего дядю продолжает беспокоить его присутствие в доме, как это еще было до недавнего времени. Поэтому мы продолжим ваше знакомство с ним как-нибудь днем на прогулке. – И Фелиция поднялась с колен, на которых она стояла перед собакой, успокаивая ее ласками, и, звонком вызвав Барри, приказала ему на ночь увести эту скотину в конюшню.

– Мосье де Сен-Лаупу просто повезло, что его собаку не привезли в наш город до того, как таинственный волк начал свои опустошительные набеги, – сказал я, когда мы вновь остались одни. – Пес выглядит таким способным к любой чертовщине, что никто никогда не поверил бы в его невинность.

– О, но вы видели только его наихудшую сторону, – с горячностью прервала меня Фелиция. – Эта собака ужасна только для тех людей, которые испугались ее, или…

– Испугались? – с усмешкой спросил я.

– Или с теми, я должна сказать об этом, кто, как он чувствует, не любит его. Генри, мой кучер, ненавидит его, боится и испытывает к нему отвращение, называет его волком в собачьей шкуре и грозит отказом спать в конюшне, если мы будем продолжать держать там Де Реца. К сожалению, в первый вечер пребывания собаки на конюшне лошади волновались, и воображение Генри с тех пор не знает пределов.

А Уэшти, я подозреваю, с тех пор занята по ночам приготовлением колдовского напитка.

– Колдовского напитка?

– Да. Разве вы не знаете гаитянок? Уэшти, вы должны это понять, являет собой образ женщины, которую наши слуги называют колдуньей, а ее гаитянское происхождение, несомненно, лишь способствует укреплению ее репутации слуги потусторонних сил. И я постоянно застаю ее за перемешиванием каких-то подозрительных похлебок или связывающей в пучки странные отвратительные маленькие обрезки.

Мне было неловко за произошедший инцидент с собакой, но, по крайней мере, он помог нам преодолеть ту неловкость, которая присутствовала в наших отношениях после моей отвратительной выходки две недели назад.

– Уэшти должна была передать вам мое письмо, – сказал я. – Получили ли вы его, Фелиция?

– Да, Роберт. И я понимаю, что она сразу же передала вам мой ответ, хотя мне было трудно поручить это именно ей, своей служанке, знавшей меня еще ребенком. Я сказала ей то, что ни одна леди никогда не должна говорить своей служанке. Я намеревалась навсегда расстаться с вами, облачиться во власяницу и посыпать главу пеплом.

– Как вы узнали, что на мне была власяница, а голова посыпана пеплом? – с вызовом на ее улыбку, прячущуюся за притворной досадой в глазах, спросил я.

– Потому, кузен, что вы джентльмен, – бросила она мне.

– Очень хорошо, но вы должны понимать, что я не отказываюсь от своих слов, хотя и очень сожалею о многом из того, что было сказано мной, – парировал я.

– Ваши слова были такими же безумными, как и ваши поступки, – ответила она мне с заносчивой насмешкой, и именно в этот момент в комнату вошел наш дядя, чтобы сообщить, что ужин подан.

Еда и традиционная рюмка портвейна в конце ужина подняли настроение дяди. Преисполненный одновременно и добродушия и величавого достоинства, он принялся лукаво подшучивать над нами, прося Фелицию, если она располагает некоторой конфиденциальной информацией о дате вероятного возвращения мосье де Сен-Лаупа, позволить и ее дяде знать об этом, а также пересказать мне обстоятельства, послужившие причиной задержки приезда француза, сопровождая все эти рассуждения своими собственными трезвыми предположениями на этот счет.

– Я не знаю, как граф мог принять решение о перестройке своего дома и о его новой меблировке, если твоей кузины в этот момент не было рядом с ним. Ведь он каждый день и по три раза спрашивал ее совета, – доверительно сообщил мне дядя.

Мне не понравились эти глупые шутки. В то время как дядя произносил их, его глаза светились озорством, а на губах играла самодовольная улыбка удовлетворенного тщеславия, словно ухаживания Сен-Лаупа за его племянницей несказанно льстили его самолюбию. По этим признакам я догадался, что и Фелиция хорошо осведомлена об этом; но девушка перевела тему разговора, искусно процитировав несколько наиболее высокопарных комплиментов француза, успокоив в то же время и мои ревнивые опасения. Она заставила меня рассказать ей о моей поездке, а затем сыграла и спела для нас с дядей, словно повторив наш первый совместный вечер в этом доме и наполнив мою душу страстным желанием, но, увы, я должен был принять участие в расследовании тех странных событий в саду Пита Армиджа, а потому я, с пронзительным сожалением, сославшись на усталость, немногим ранее десяти часов вечера, отправился в контору адвоката. Дядя хотел позвать Баркли, чтобы он проводил меня до дверей, но Фелиция со свойственными ей теплыми южными манерами настояла перед дядей на том, что сама сделает это, и только тогда я наконец почувствовал, что действительно прощен.

– Не проверите ли вы запалы своих пистолетов, – спросила она, кинув взгляд на карманы моего пальто, и с легким намеком на улыбку добавила, – кузен.

В ответ я взял руку девушки и с подчеркнутой учтивостью мосье де Сен-Лаупа поцеловал ее, осторожно избегнув при этом чего-либо, напоминающего его пыл и страсть.

Я нашел эсквайра Киллиана за его письменным столом; длинная хорошо смазанная винтовка лежала рядом со стопкой пожелтевших листов, которые он внимательно изучал перед моим приходом. Адвокат не произнес ни слова, лишь подарил мне свой обычный угрюмый кивок, затем поднялся из-за стола и потянулся за своим пальто, которое висело на вешалке, стоящей за его спиной.

– Эсквайр, – начал я, воспользовавшись первой же благоприятной возможностью немного поразмыслить над делом, ради которого я ушел от дяди, – какой мотив может заставить человека проводить свои ночи, участвуя в маскараде в саду старого Пита? В такую морозную погоду это должен быть особый сорт приятного времяпро вождения.

Означают ли ваши слова, что у вас есть подозрение, что в саду бродит всего лишь неугомонный призрак старика, и потому вы хотите отказаться от участия в засаде? – насмешливо спросил он.

– Мои слова не означают ничего подобного, – с негодованием отпарировал я. – Но почему…

– Потому что для кого-то это очень удобный способ появляться в том месте, охотясь за деньгами старика, к тому же этот маскарад дает дополнительное преимущество, отпугивая всех остальных претендентов.

– Кто бы он ни был, но он достаточно отважен, продолжая поиск сокровищ после того, что случилось с Сэмми Роджерсом. Послушайте, – воскликнул я, осененный внезапной мыслью, – а не может ли быть такого, что Сэмми был инициатором всего этого дела и что именно он украл пальто и притворялся привидением? Ведь он знал о завещании и о деньгах лучше кого бы то ни было. Последние случаи с призраком могут быть просто следствием более ранних историй, имеющих вполне реальную основу.

– Нет, – ответил Киллиан, – это не логично. Что должен был делать Сэмми в доме старого Пита в то первое утро до прибытия следователя. когда исчезло пальто? Помимо этого, никто не слышал о привидении до тех пор, пока не был убит Сэмми Роджерс.

– Ну что ж, идемте, – нетерпеливо воскликнул я. – Мы доберемся до него, мертвого или живого, если он вновь появится сегодня ночью.

Да, но мы должны будем проявлять опре деленную осторожность, устраивая засаду в саду старого Пита. Вы знаете, что человек, затевая странные игры в привидение, не преступает тем самым закона. Поэтому мы не сможем стрелять в этого человека. Мы берем с собой оружие лишь на тот случай, если волк снова будет бродить в тех местах. Не позволяйте себе ни на один миг забывать об этом.

Эсквайр задул свечи; мы выскользнули на улицу и отправились кружным путем вверх по холму, стараясь двигаться настолько тихо, насколько это было вообще возможно, чтобы незнакомец не обнаружил нас прежде, чем мы заметим его. Кроме того, мы не имели желания попасть под выстрелы перепуганного ночного дозора. И потому адвокат, прежде чем выйти на дорогу к Холму Повешенных, повел меня к его дальнему склону, пересекая его с решительностью, показывающей, как тщательно он, должно быть, исследовал эту местность при дневном свете. Затем мы оказались на узкой лесной тропинке, змеей обвивающейся вокруг холма, и лишь lie скату под моими ногами я догадался, что мы пересекаем рощу за домом старого Пита и, должно быть, вскоре выйдем к тыльной стороне его заброшенного сада.

– Мы поищем подходящее место где-нибудь по левую руку от вас, – прошептал эсквайр, – откуда вы сможете наблюдать за южной и западной частями дома. Я же займу позицию, позволяющую держать под наблюдением его северную и восточную стены, а также ворота, в то время как вы будете следить за этим проломом. Я не вижу других возможностей для проникновения сюда и, соответственно, выхода отсюда. Если вы начнете преследование незнакомца, отсекайте его от этого пролома и кричите «север» или «восток» в зависимости от направления, куда он кинется.

Я же при аналогичных обстоятельствах закричу «запад» или «юг». Вы меня поняли?

Я ответил эсквайру, что понял его замысел, но подумал, что мой план получше, и предложил вместо того, чтобы гнаться за незнакомцем при его появлении, понаблюдать прежде за его передвижениями, избавив себя, таким образом, от лишних затруднений в тех поисках сокровищ, которые нам предстояло осуществить позднее. И только когда нам покажется, что незнакомец собирается покинуть сад старого Пита, мы атакуем его.

Эсквайр Киллиан высказал свое совершенное одобрение моего плана. Но согласился со мной он, по сути, ради того, чтобы быть рядом со мной до тех пор, пока я не занял своего места для наблюдения, а затем он вдруг вернулся назад, изумив меня своим советом стать ближе к стене, чтобы она прикрывала мне спину.

– Это не волк, а дьявол, – прошептал он. – Не предоставляйте ему возможности добраться до вас, как удалось ему это сделать с Неро нашего пастора. – И эсквайр вновь растворился в темноте, оставив меня наедине с моей последней мыслью: мне хотелось этой ночью встретиться в этом саду с призраком, одетым в зеленое пальто старого Пита.

Сад был залит сильным звездным сиянием, и несмотря на то, что дом старого Пита передо мной и лес за моей спиной представлялись большими черными непроглядными массами, ни одно существо величиной с человека или волка не могло бы передвигаться по тропинкам заброшенного сада, оставаясь при этом незаметным.

Каждый, кто провел ночь вне дома в лесу рядом с местом, где собираются дикие животные, привлекаемые выступающей на поверхность земли солью, с растущим чувством тревоги ожидающий первых звуков, говорящих о приближении огромного дикого живого существа, на которое спустя мгновения в ярком свете звезд будет наведен ствол ружья, смог бы получить некоторое представление о моем душевном состоянии. К этому следует добавить, что меня посетили и свойственные любому другому человеку, оказавшемуся в моем положении, мысли и о звере, на которого мы охотились, и о сумме денежного приза за его голову, указанной на столбе, и о том, что она для меня значила, и об опасности, исходящей от этого дьявольского волка, и ассоциации, вызывающие суеверный, связанный с этим местом, страх, и тогда вы можете быть судьей всем моим последующим поступкам. Тем более что одно дело быть рационалистом средь бела дня при ярком свете солнечного полудня, и совсем другое дело гнать от себя суеверные, внушающие страх мысли, тайком прокрадывающиеся в ваше сознание в полуночный мистический мрак.

Два десятка ярдов земли, отделяющие развалины теплицы, в которой я притаился, от дома едва ли успели просохнуть от крови жертв двух отвратительных убийств, а мерзкое животное, совершившее их, все еще разгуливало на свободе. Люди, которых я знал, верили в то, что действительно видели взволнованный призрак одной из жертв, появляющийся на этой самой земле, а кое-кто из них видел его не позднее двадцати четырех часов назад. Сад и лес за забором были полны тихого таинственного шелеста, хруста ветвей, жуткого стука дождевых капель по сухим устилающим землю опавшим листьям.

Где-то ухала сова; и мои руки против моей воли тянулись к рукояткам пистолетов, которые я вытащил из карманов пальто и со взведенными курками положил перед собой на сгнившую доску. Под торжественный бой городских часов, отбивших, как мне показалось, полночь, в моей памяти, словно эхо, похоронным речитативом возникли слова, прозвучавшие с помоста замка Эльсинор…

Кроме того, я почувствовал, что холод сковывает мое тело, и без того уже одеревеневшее от неподвижности, и потому я наполнил свое сердце желанием воздать должное огромному волку-убийце; оно должно было помочь мне бороться со сном. Я поменял положение своего онемевшего тела и мельком увидел над стеной справа от себя вершину Холма Повешенных. Две стойки с поперечной балкой над колодцем старого Пита на фоне Холма показались мне виселицей, вдруг поднявшейся между мной и домом.

Над колодцем косо висел противовес подъемной бадье, похожий на вздернутое тело, голова которого пряталась в подступающем снизу мраке. Но если мой взгляд переходил на что-то другое, это сразу вызывало некоторое успокоение в моей душе. Круглая лысая вершина Холма, лишенная деревьев и кустарника, была как проклятие, а болтающийся на виселице скелет был словно память о повешенном, увенчавшем однажды этот холм.

Стоп! Неужели что-то сместилось в пределах поля моего утомленного от напряженного ожидания зрения? И был ли этот шум иным, нежели другие звуки ночи, и не доносился ли он со стороны дома? Я напряг свое внимание еще из-за одного нового звука, похожего на сухое щелканье опускающейся деревянной щеколды, а мои глаза так впились в темную угрюмую массу дома, что заболели от напряжения. И для меня сразу же обнаружилось слабое место нашего плана.

Мы не предусмотрели тот случай, если тот, за кем мы охотились, опередит нас и первым заляжет в засаде в тени дома еще до того, как мы появимся в саду. Он мог располагать такими возможностями подхода к дому, которые бы никогда не пришли нам в голову. Находясь в засаде, мы с эсквайром не видели друг друга и не могли переговариваться между собой; попытка одного из нас приблизиться к другому, будь она сделана с достаточной осторожностью, дабы не выдать нашего присутствия в саду, могла поставить того из нас, кто рискнул бы на этот шаг, перед опасностью, что другой ошибется и примет его либо за человека, которого мы разыскивали, либо за волка.

В это время прежний звук вновь повторился, и несомненно, что уже тогда, когда я обратил на него свое внимание, это был звук открываемой щеколды. Дверь, у которой заканчивались каменные ступени, дважды за последнее время запятнанные человеческой кровью, открылась и закрылась: звуки, долетевшие до меня, не могли означать ничего иного. Но значит ли это, что кто-то вышел из дома или вошел в него? К моей горькой обиде я только сейчас понял, что в тени, окружающей дом, можно было либо приблизиться к его двери, либо шагнуть от нее прочь, оставаясь невидимым с того места, где я припал к земле. В любом случае, рядом с домом кто-то был, и это стало для меня основанием к действию. Ибо, если бы я бросился вперед, а незнакомец оказался при этом внутри дома, он должен был бы либо оставаться там, либо выбежать через парадную дверь и оказаться в руках Киллиана; а если бы неизвестный вышел мне навстречу, моей обязанностью было бы погнать его вокруг дома, и тогда события развернулись бы в полном соответствии с нашим планом.

С пистолетами в руках я с криком бросился вперед. В этот момент с каменных ступеней лестницы взвилась какая-то тень и понеслась мне навстречу. Моя нога зацепилась за угол полузарытого в землю кирпича в бордюре и я полетел вниз головой вперед. Рычание и щелкание челюстей раздались у меня в ушах, а отвратительный запах звериной шкуры хлынул в мои ноздри.

Огромная лохматая масса пронеслась надо мной в прыжке, который оказался бы для меня роковым, если бы не мое случайное падение. Ночь раскололи гром выстрела и пламя, полыхнувшее из ствола ружья эсквайра Киллиана в такой близости от меня, что я почувствовал жар на своей щеке. Следом эсквайр выдернул пистолеты из моих рук и упал на колени надо мной, вглядываясь то вправо, то влево, то через плечо в окружающую нас темень, каждый раз поводя стволами оружия по направлению своего взгляда.

Глава VIII. Прикосновение Крузо

– Вы ушиблись? – раздался спустя несколько мгновений в тишине, нарушаемой прерывистыми вздохами, шепот эсквайра Киллиана. – Не ранил ли он вас мимоходом? Вряд ли я когда-либо еще видел, чтобы кто-то споткнулся так удачно, как вы в эту ночь.

– Если бы не ваш выстрел… Каким образом вы оказались рядом со мной?

– Что заставило вас атаковать? – задал он встречный вопрос. Мы поднялись на ноги и эсквайр, вернув мне мои пистолеты, стал машинально перезаряжать свое ружье.

– Мне показалось, что я услышал, как кто-то вошел или покинул дом. Могу поклясться под присягой, до меня дважды донесся звук упавшей щеколды, – начал я извиняющимся тоном. – Я ничего не видел и поступил как дурак.

– И я могу поклясться под присягой, что кто-то находился в доме, – прервал он меня. – Я видел огонь свечи, дважды переместившийся в первой комнате. Когда я пополз вперед, чтобы заглянуть в окно, незнакомец повернулся ко мне спиной и вышел. Поэтому я проскользнул вокруг дома сюда, чтобы посмотреть, появится ли он в окне кухни. Сын мой, я рад тому, что совершил.

А теперь, – оживленно добавил он, поставив новый запал на свое ружье, – давай войдем в дом и постараемся раскрыть тайну того, что мы видели и слышали. Наша птичка прилетит сюда лишь на следующую ночь, если вообще появится здесь еще хоть раз. Поэтому сегодня нам нет нужды остерегаться ее.

– Дверь заперта, – продолжал эсквайр, когда мы поднялись на маленькое крыльцо.

Он вставил ключ в замочную скважину и распахнул дверь настежь, выпуская наружу затхлое дыхание закрытого дома.

– Теперь зажжем свет.

Я не знал, какая картина откроется перед моим взором, и потому с той минуты, как сверкнул кремень и до того мгновения, как от тлеющего трута наконец зажглась свеча, я нахо-дился в сильном напряжении. Мы прошли через кухню и вошли в большую столовую – и я вздрогнул, хотя то, что мы увидели, оказалось всего лишь нагромождением наваленных друг на друга ящиков с упакованными в них стульями и столами и свернутыми и зашитыми в мешковину коврами. Я тотчас вспомнил разговоры о том, что мебель мосье де Сен-Лаупа прибыла в том самом шлюпе, который привез и его огромного пса. Несомненно, что вещи были внесены в дом и оставлены дожидаться здесь своего хозяина. Тем временем адвокат передвигался по комнате и, наклоняясь то вправо, то влево, освещал голые доски пола перед собой.

– На полу нет капель стеарина, – проворчал он про себя. – Я надеялся, что увижу на полу достаточно следов, оставленных тем, кто побывал тут до нас – если бы на полу было бы побольше пыли, я был бы удовлетворен куда сильнее.

– Быстро – свечу! Взгляните-ка! – вдруг воскликнул я.

Бесцельно блуждая по комнате, я подошел к камину и бросил беглый взгляд на тонкий слой золы, которая просыпалась на широкую гладкую каменную плиту перед очагом. На нем ясно и отчетливо, как если бы это произошло не более чем пять минут назад, отпечатался след голой ноги человека. Адвокат в одно мгновение оказался рядом со мной, причем настолько близко, что его гладкие тонкие волосы коснулись моей щеки.

– Ну, мистер Робинзон Крузо, – сказал он с расстановкой, – оказывается, у нашего волка ноги взрослого человека, или я не прав?

Адвокат поставил подсвечник на пол и мы, словно по молчаливому взаимному согласию, плотно сжав губы, чтобы неосторожным вздохом не сдуть легкий пепел, сохранивший каждый изгиб, каждую черточку ноги, опустились на колени, и начали исследование отпечатка. В таком положении мы оставались, возможно, минуту. Затем эсквайр Киллиан качнулся назад и с удивительным для человека его наружности, – сухощавой и негибкой, – проворством распрямился во весь свой рост.

– Один из ваших пистолетов, быстро, – потребовал он шепотом. – Кто бы ни оставил этот след, он все еще должен быть в доме.

– Или выскользнуть за то время, пока мы были здесь.

– Не думаю. Когда мы вошли в дом, я запер за нами дверь черного хода.

– Я говорю о парадной двери. – Я имел в виду, что незваный гость мог покинуть дом через этот выход, когда мы вошли через противоположную дверь.

– Она заперта изнутри. – Эсквайр поднял подсвечник. – Я помню время, когда мы вошли сюда. Ей-Богу, мы сейчас найдем его. Я пойду вперед. Вы держитесь за моим правым плечом, держа подсвечник высоко в левой руке, а пистолет в правой на тот случай, если он вдруг попробует преподнести нам какие-нибудь сюрпризы.

Это первая комната. – И Киллиан стал широко распахивать двери тщательно продуманной системы стенных шкафов по обе стороны от камина – единственно возможных потаенных убежищах в этой длинной и пустой комнате. За ней следовали три спальных, а затем кухня. И все. И ни в одной из этих комнат мы не нашли ни одного следа. Каждое окно было наглухо заколочено. В каждой двери был замок, который мы тщательно запирали за собой на ключ. Поэтому у человека, которого мы искали, не было ника кой возможности играть с нами в «кошки-мышки». Не только сейчас его не было в комнатах, но становилось совершенно ясно, что никого и не было в этих стенах с тех самых пор, как мы вошли сюда. Но если бы этот человек покинул дом сразу же перед нашим появлением, он оказался бы в ярде или двух от волка и именно в тот момент, когда зверь бросился на меня. И в этом случае только моя атака спасла его жизнь.

Киллиан вернулся обратно к камину и сел на единственный стул. Упираясь локтями в колени, положив подбородок в сложенные чашечкой ладони, при свете свечи, которую я держал над ним, он пристально всматривался в отпечаток ноги перед камином.

– Мы искали объяснение случившемуся, исходя из двух альтернатив, – растягивая слова, произнес он наконец, и добавил со своей угрюмой усмешкой, – но обе они невозможны.

– Что это за альтернативы?

– Первая, – начал он, доставая из кармана свернутый лист табака, отщипывая от него кусочек и потрясающе быстрым и неуловимым движением отправляя его за щеку, – заключается в том, что наш друг, находясь здесь, – и эсквайр оживил свое высказывание брызгами слюны, едва не попавшими прямо в отпечаток ноги на слое пепла, – имел смелость выскользнуть из дома и уйти в тот момент, когда атака волка привела нас в такое замешательство. Если этот человек уже находился на крыльце и дверь за ним была заперта, то, я полагаю, такой вариант едва ли был возможен.

– Это невозможно, – сказал я. – Волк находился на крыльце или, по крайней мере, на ступенях – именно оттуда он бросился на меня. Каково ваше второе объяснение случившемуся?

– Оно заключается в том, что я заблуждался, думая, что вижу свет в доме, что вы тоже только вообразили, что слышали звук открываемой щеколды и что человек, который побывал в доме, покинул его перед нашим приходом в сад.

– И явился он сюда босиком, потому что ему нравится, я полагаю, бродить голыми подошвами по холодным доскам пола, – усмехнулся я.

– Нет, сэр, он был здесь, он слышал нас и он снял свои туфли, чтобы мы не смогли услышать звук его шагов.

– Но почему он в таком случае снял и носки?

– Сдаюсь, – начал я и, нервно рассмеявшись, остановился, так как мысль, осенившая меня, заставила меня вздрогнуть. – Послушайте, эсквайр. Не в этой ли комнате лежало тело старого Пита? Допустим, что это было так.

Тогда те люди, которые клали его на этот стол, могли сделать это таким образом, что одна из его ног и оставила этот отпечаток.

– Вы обратили внимание на дознании на ноги старого Пита? Да и про след нельзя сказать, что он оставлен давно. Взгляните на него. Края отпечатка только начали осыпаться. Кроме того, осматривая этот дом, я прошел по нему четыре раза. Этот камин, например, я весь простукал, полагая, что под ним может находиться тайник.

– А возницы, доставившие мебель, – упор ствовал я. – Один из них мог быть босым, особенно если день был теплым.

– Возница с такой ногой! Взгляните, как она изящна, какой у нее высокий подъем и узкая пятка. Она вполне может сойти за женскую. Ей-Богу, – воскликнул он, опускаясь на колени и забирая подсвечник из моих рук, – мы не знаем, кто это был. Вот, взгляните еще раз. Ваш возраст дает вам куда больше преимуществ, чем мне, чтобы судить об обнаженной женской ножке.

– Во всяком случае, этот след выглядит похожим на след, оставленный ногой аристократа. Мосье де Сен-Лауп вполне мог оставить его, если бы только на прошлой неделе не находился в Нью-Йорке.

– Конечно, ни нищий бродяга, ни заурядный прохвост не могли оставить здесь этот отпечаток. – Адвокат вновь стал рассудительным. – Но привидение всегда появлялось облаченным в одежды.

Я поднялся, вытянул руки и старательно потянулся.

– Совершенно ясно, что незнакомец не возвратится в дом, пока мы находимся здесь, и не этой ночью, когда он оказался на волосок от разоблачения нами. И вообще я начинаю припоминать, что сегодня открыл глаза и оказался в седле еще до рассвета.

Подлинная правда заключалась в том, что я потерял последние силы от изнурительных волнений двух последних часов этой ночи. Мои нервы дрожали от тревоги, которая, казалось, переполняет этот дом. Для моего переутомленного мозга это место было насыщено каким-то таинственным движением, которое я ловил во всех углах своим боковым зрением. В то время как адвокат в молчаливой задумчивости хмурил брови над таинственным следом, я почувствовал, что не могу больше ни на одно мгновение оставаться в этом месте.

– Соловья баснями не кормят, – воскликнул я. – Что касается меня, то я отправлюсь в постель.

Эсквайр мотнул головой, но, тем не менее, поднялся следом за мной.

– Одна хорошая визитная карточка достойна другой, – усмехнулся он и послал струю табачной жижи прямо в центр отпечатка ноги. – Если мошенник возвратится, то, по крайней мере, сможет убедиться, что его следы не прошли мимо нашего внимания. – Он мельком взглянул на свои часы, а затем защелкнул их тяжелую серебряную крышку. – Около трех утра. За два фартинга я бы тотчас отправился поохотиться на волка, если бы знал, где в этот неурочный час я мог бы найти хорошую гончую.

Я был близок к тому, чтобы пропустить эти слова эсквайра мимо своих ушей, как вдруг мне в голову пришла неожиданная мысль. Я находился, как я уже сказал, во власти безмерной усталости; сон казался мне очевидной и не подлежащей сомнению перспективой; но когда я подумал, что если бы мы отправились сейчас в дом моего дяди, разбудили бы Генри, кучера Фелиции, не поднимая при этом других людей рядом с ним, то мы смогли бы, пожалуй, взять на время Де Реца и отправиться с ним на охоту, предоставив эсквайру Киллиану возможность исполнить свое желание, сон, казавшийся мне ответом на все вопросы, неожиданно слетел с меня. Эсквайр со страстным желанием принял мое предложение взять себе в помощники волкодава, но тем не менее остановил меня тихим свистом, предупреждающим об опасности, когда я поспешно отправился через сад, оставив его позади себя, торопясь поскорее взяться за дело.

– Будем считать, что это коварное животное затаилось где-то впереди, поджидая нас, – прошептал он. Поэтому мы двинулись к дороге, проходящей мимо дома, с осторожностью, и несмотря на то, что до этого мы и разведали каждый ее поворот, после атмосферы бросающего в дрожь заброшенного сада и старого дома, посещаемого привидением, улицы, вымощенные камнем, прозаические столбики для привязывания лошадей, такие мирные и основательные в ясном свете звезд, выглядели необычайно успокаивающе. Только звук наших шагов раздавался в тишине улиц. Молчали собаки. Окна дядиного дома были такими же темными, как и окна всех остальных домов нашего городка. Мы прокрались по переулку, выходящему прямо к конюшне, и я был удивлен тусклым светом, струящимся из окон дома, и низкими тонами дядиного голоса, полного досады, звучащего из-за дверей.

– Спать на полу в кухне? Это недопустимо, возвращайтесь сейчас же в свою комнату на конюшне. Я никогда не слышал ничего более нелепого.

– Да, сэр, мистер Баркли, как вы скажите. – Это был Генри, голос которого звучал настолько смиренно, насколько и бесконечно упрямо, как может говорить только верная и надежная прислуга. – Кухонный пол это не место для конюха, и это факт. Я лягу спать на приятной мягкой травке, отдыхающей ночью. Так или иначе, во всяком случае, что бы ни было, сейчас почти утро…

– Вы не сделаете этого, старый идиот! – загремел голос моего дяди. – Потому что вы встретите там свою смерть! Немедленно возвращайтесь в вашу комнату! Вы слышите меня?!

– Да, сэр, мистер Баркли. Я слышу вас хорошо.

Но я больше не вернусь спать в конюшню, пока этот волкодав остается там. Я совершенно точно не сделаю этого.

– Но почему? Собака не причинит вам вреда. Она не сможет, – раздраженно кричал дядя. – Находясь в большом деннике с запирающимися дверцами, волкодав ничего не сможет сделать вам, спящему в своей комнате!

– Я не знаю, сэр. Это точно так. И я не знаю, что этот волкодав сможет сделать. Но пес не остается в деннике после наступления темноты, он не остается там. Он даже не остается в конюшне. Я это знаю. И собака, выпущенная из денника, а также из конюшни, я думаю, может делать все, что ей угодно, а я не смогу помешать ей.

Мы с эсквайром Киллианом во время этой сцены находились рядом; и я знал, что, по крайней мере, я должен буду приложить некоторые усилия, чтобы скрыть на своем лице все следы очевидного веселия, когда действующие лица этого спектакля обнаружат наше присутствие.

Вспомнив рассказ Фелиции о суеверном страхе старого слуги перед этим огромным псом, я легко догадался о том, что произошло. Испугавшись каких-то движений неугомонного животного, Генри удрал из конюшни и попытался проникнуть в дом, к своему несчастию разбудив при этом дядю.

– Позвольте мне взять собаку, дядя Баркли, – шагнув вперед, произнес я. – По крайней мере, это поможет уладить проблемы, связанные с ночным отдыхом. – И когда я объяснил дяде причину нашего появления на конюшне, рассказав при этом не более того, что после полуночи в саду Армиджа мы с адвокатом видели волка, я перешел к описанию в общих чертах проекта эсквайра Киллиана. Я полагал, что дядя даст согласие и удовлетворит мою просьбу, куда менее безрассудную, чем одалживаться собакой где-то в другом месте, чтобы попытаться решить затруднительную дилемму, от которой одинаково страдали и его авторитет, и его достоинство. Дядя не задал нам ни одного затруднительного для нас вопроса, и со свечой в руке сам повел нас к конюшне, хотя я и протестовал против этого, опасаясь за его здоровье, которое могло пострадать от долгой прогулки на холодном ночном воздухе. Но Генри вдруг задержал меня в дверях.

– Вы решили вывести этого волкодава, мистер Роберт? Тогда будьте чрезвычайно осторожны, когда подойдете к нему. Этот пес ужасно свиреп с людьми, которых не знает.

– Посмотрите сюда, Генри, – приказал дядя, и так как тот попятился, продолжал. – Нет, подойдите сюда. Взгляните на эти ворота.

Между их верхом и потолком нет пространства, достаточного для того, чтобы собака перепрыгнула через них, даже если мы допустим, что животное способно подпрыгнуть так высоко; даже человеку трудно пробраться между барьерами и открыть этот громадный засов. Вы что, не видите этого?

– Да, сэр, мистер Баркли, я хорошо вижу это.

– Ну так как?

– Собачья лапа проскальзывает там, где не проходит рука человека, – начал Генри, и тогда мой дядя взорвался.

– Вы лентяй и бездельник! Не говорил ли я вам, что совершенно необходимо, чтобы это место содержалось в чистоте? Что означает этот мусор?!

И дядя с изумлением уставился на маленькую кучу костей под ногами, на клочья шерсти на острых концах досок загородки, какие оставляет животное, пытаясь перескочить через них, и на голову петуха, чей красный гребешок и окровавленная шея зловеще поблескивали в пламени свечи.

– Должно быть, я не заметил этого, когда подметал здесь вечером, мистер Баркли.

– Не заметили этого в самом центре курятника?

– Вечером здесь изрядно темно, сэр.

Дядя фыркнул.

– Это та тварь, Роберт. – От открыл дверцы на несколько дюймов и просунул свечу вовнутрь. – Поводок висит на стене у вашего локтя.

Я снял поводок и шагнул в денник. Огромный пес, спрятавший под себя задние лапы, с головой, распростертой на передних, со зрачками, сузившимися во внезапном пламени свечи до размеров кончика карандашного острия, выглядел довольно устрашающе. Но после нашего знакомства, состоявшегося предшествующим вечером, я не ожидал от него никакой враждебности.

– Подойди ко мне, Де Рец, – отрывисто произнес я и наклонился над ним, чтобы защелкнуть поводок на его ошейнике, как вдруг зверь, не издав ни единого предостерегающего рычания, бросился на меня. Не будь эсквайр Киллиан столь заинтересован в этом великолепном животном и не зайди он по этой причине следом за мной в денник, не окажись в его руках его ружье, громадные клыки волкодава вонзились бы в мою руку, которую я, защищая свое горло, вскинул вверх. Когда это произошло, приклад ружья отшвырнул эту ошеломленную своевременным ударом скотину к стене. Дрожащее животное, огрызаясь, заметалось перед нами.

– Ей-Богу! – в ярости и гневе воскликнул я. – Дядя Баркли, передайте мне этот висящий на стене кнут. Нет, дайте мне его. Этот парень нуждается в хорошем уроке.

Но дядя не позволил мне сделать этого.

– Выйдите, Роберт, – с совершенно белым лицом приказал он мне. – И вы тоже, эсквайр.

Это животное отличается злобным нравом. Но принадлежит оно не нам. Если бы это был наш пес, он бы получил пули, а не удары кнута.

– Собака не посмеет когда-либо… – начал настаивать я, и в этот момент среди нас появилась Фелиция в накинутой поверх ночной рубашки длинной отделанной мехом мантилье; ее распущенные волосы ниспадали на плечи и были великолепны на фоне яркого синего цвета ткани.

– Что здесь происходит? – удивленно воскликнула она. – Бедный Де Рец? Когда я услышала ваши голоса, я подумала, что Генри, должно быть, внезапно заболел… – И затем, когда дядя объяснил девушке ситуацию, она отрывисто произнесла: – Но вы забыли Де Рец – француз. Он быстро учится. А вы все вошли сюда глубокой ночью и в таком возбуждении… – И раньше, чем кто-либо из нас смог воспрепятствовать ей, девушка опустилась коленями на солому денника и положила свои руки на громадную голову этого зверя, чей хвост в это время от наслаждения с глухим стуком бился о деревянную обшивку конюшни.

Мгновением ранее я мог бы преклонить колени у ее маленьких, одетых в комнатные туфельки обожаемых ножек. Сейчас же, глядя на ее тихую проникновенную нежность и ласку, с какими девушка обнимала эту звериную голову обжоры с высунутым языком и торжествующими над нами глазами, я в гневе отвернулся от нее.

– Дайте мне поводок, кузен Роберт, – сказала она. – Сейчас, Де Рец, сейчас, мосье Кардинал, s'il vous plais. Il faut sortir pour chasser ie loup avec ces deux braves gentilhommes ici. Comprenez vous mon francais mauvais Americain?[1]

Собака, словно она действительно поняла слова девушки, нетерпеливо подвывая, вскочила на ноги.

– Будь хорошим, Де Рец, – сказала девушка и вложила петлю поводка в мою руку. Пес, натянув поводок, потащил меня к двери. Фелиция наклонилась и запечатлела легкий поцелуй между его остроконечными торчащими вверх ушами. Эсквайр Киллиан успокоил себя несколько высокопарным комплиментом – из «Королевы фей», я полагаю, во всяком случае, о Юне и Лионе. И мы ушли.

– Я никогда не видел ничего более прелестного, – сказал эсквайр, когда мы вышли на улицу, – чем та картина, на которой ваша юная леди обнимала этого волкодава.

– Ну, – проворчал я, – о вкусах не спорят.

– Ревнуете к собаке? – усмехнулся эсквайр. – Вы должны были до своего отъезда видеть хозяина этой твари. Я слышал, что французы удивительны в обращении с женщинами, но – мой Бог! – мне было так забавно наблюдать за ним, пытающимся ухаживать за ней!

Глава IX. В снежных сумерках

Когда мы вновь оказались в безжизненном и заиндевелом саду старого Пита, Де Рец, обнюхав ступени крыльца, в возбуждении потянул меня к промерзшему парнику. Затем, подняв свою голову и издав единственный глубокий горловой лай, он так стремительно повлек нас через пролом в разрушенной стене и сквозь маленькую рощицу за домом, что мы едва могли угнаться за ним. Не задерживаясь, мы обогнули вершину Холма Повешенных – и это было дурным предзнаменованием, как я вспоминал впоследствии – затем миновали пастбище фермера Бьюкона и восемьдесят акров холмистой, вспаханной под пары земли Корнелиуса Тернера. Мы пересекли канал Ван Несса в том месте, где человек может перепрыгнуть его, а затем стали быстро вскарабкиваться по крутому склону, углубляясь в чащу графского леса. В чистом лунном свете за деревьями леса вдруг мелькнула добрая полумиля вспаханной земли, перед которой мы застыли, истекая потом; и вдруг огромная собака потянула за поводок с такой силой, что мое запястье, затянутое петлей, пронзила боль.

Солнце к тому времени уже перевалило через верхушки деревьев, и мы оказались, должно быть, если считать по прямой, в добрых восьми милях от дома, когда Де Рец наконец прервал свой бег. Окаймленный узкой прибрежной полосой, горный пруд, воды которого рябил легкий ветерок, расстилался перед нами. Волоча меня то на дюжину шагов влево, то на две дюжины шагов вправо, огромное животное, растерянно обнюхивало землю у своих ног; на высохших стеблях травы мерно дрожали грушевидные капли росы, и тонкий ледок вокруг копьевидной увядшей осоки покрывали лучи тонких трещин.

Наконец пес поднял голову и отвел душу в долгом и надрывном вое.

Мы с эсквайром, с трудом волоча ноги, обошли опушку леса, сделав одну или две попытки найти утраченный след на дальнем склоне холма, но совершенно напрасно. Вероятно, солнечное тепло уничтожило следы волчьего запаха. Всем своим видом демонстрируя потерю интереса к погоне, Де Рец небрежно принюхивался к земле то в одном месте, то в другом, и, наконец, окончательно превратившись в угрюмого пса, улегся на свои следы и отказался двигаться до тех пор, пока не убедился по нашим закинутым за спины ружьям, что наши мысли обращены к дому.

Только тогда он вскочил на ноги и пустился рядом со мной рысью, вскидывая, когда кто-либо из нас начинал говорить, свою огромную голову и с необычайным в известном смысле пониманием вглядываясь в наши лица.

Впрочем, такое с собакой случалось не часто.

Совершенно выдохшиеся, мы оставили волкодава в его деннике на конюшне, и затем сделали удачный ход. совместив в моей столовой завтрак с обедом, ускорив начало нашей беседы, состоявшей главным образом из сентенций адвоката, которые он высказывал мне по поводу ухаживаний мосье де Сен-Лаупа за Фелицией в течение той недели перед отъездом француза в Нью-Йорк, когда я отсутствовал в городе по дядиным делам. Мосье де Сен-Лауп при каждом удобном случае старался бывать в доме дяди и как можно чаще совершать прогулки с Фелицией. Воскресное утро он провел в церкви, усевшись на дядино место и разделив с девушкой ее молитвенник. На рассвете он бродил по осеннему лесу, а затем, собрав букет последних поздних полевых цветов, попросил Барри украсить ими стол Фелиции, положив их рядом с тарелкой девушки.

Эти новости вывели меня из душевного равновесия, и те чувства, которые они вызвали, оставшись ночью со мною наедине, могли стать причиной сновидений, настолько заполненных дурными предзнаменованиями, что я рисковал впасть в гнетущую тоску, лекарства от которой у меня не было. Две недели назад у меня были прекрасные перспективы, похороненные сегодня в уготовленном мне моим дядей будущем, окрашенном в грязноватые желто-коричневые тона и приковывающем меня цепью здесь, в Нью-Дортрехте, к мизерному столу клерка, ибо мой долг требовал от меня находиться рядом с дядей и поддерживать его в невзгодах последних лет его жизни, в то время как Фелиция, выйдя замуж за графа де Сен-Лаупа, станет блистать в самых аристократических кругах столицы.

Я понимаю, что произвожу печальное впечатление, демонстрируя недостаток таких качеств, как смелость, находчивость и инициатива, обладая которыми герой рыцарского романа рассчи тывает справиться с окружившими его напастями. Но я замечаю, что вашему романтическому герою куда больше нравится блистать при спасении прекрасной героини от злодеев или при кораблекрушении, чем предоставляя ей достойную крышу над головой и трехразовое питание, что для меня тогда было проблемой. Но дневной свет помог мне вернуться к реальному восприятию действительности, делая в то же время еще более тревожными мои размышления, потому что они стали гораздо целесообразнее, чем мои полуночные страхи. И дядино поведение, наблюдаемое изо дня в день, убеждало меня в том, что я не ошибаюсь в своих расчетах.

Каждый вечер, покидая контору вместе со мной, дядя облачался в мантию безмятежного спокойствия, под которой он старался скрыть свои тревоги и опасения, и выглядела она с каждым днем все более изношенной и потертой.

Каждое получаемое им письмо и каждый биржевой бюллетень усиливали его депрессию. Не раз в своих глубокомысленных рассуждениях дядя преувеличивал важность скорого возвращения мосье де Сен-Лаупа, нарочито добавляя при этом, что француз привезет с собою слухи, т. е. нечто более заслуживающее внимания, чем все новости, пробившие себе путь на страницы печатных изданий. Однажды в своих мыслях он зашел так далеко, что даже поинтересовался вслух характером капиталовложений мосье де Сен-Лаупа, полагая, что деньги графа все вложены в британские ценные бумаги, так как они с наибольшей прибылью обращаются в наличные деньги и в настоящее время наиболее предпочтительны для вложения финансов в этой стране.

Но мысли о долговых расписках, выданных «Баркли и Баркли» за последние двенадцать месяцев, все же занимали главное место среди этих возможностей, но, я был уверен, только до тех пор, пока эта бездействующая компания не перейдет ко мне, ее законному наследнику.

Не прошло и недели, как эти его мысли о французских капиталах, соединенные с суждениями, о которых я уже упоминал, со всей очевидностью выявили сущность его надежд. Не заметил ли я, спрашивал дядя, что Фелиция произвела сильное впечатление на мосье де Сен-Лаупа. А в следующий раз он говорил мне: Фелиция, кажется, находит французского джентльмена самым приятным мужчиною нашего городка. Не думаю ли я так же? Разумеется, их сближает общий интерес к музыке. Но он полагает, что девушка хотя и без приданого, но хорошенькая и очаровательная, могла бы в такой ситуации вести себя с мужчиною более сдержанно. И Фелиция могла бы поступить таким образом с французом. И даже намного хуже! Хотя, с одной стороны, благородство и аристократизм соединены в нем с образованием, воспитанием и вполне приличной для новой страны суммой денег; но, с другой стороны, он эмигрант, за голову которого назначена награда. Да, бесспорно, мосье де Сен-Лауп вполне мог позволить себе совершить поступок куда менее достойный, чем женитьба на девушке, принадлежащей к одной из самых старейших в Америке фамилий.

Все это говорилось настолько откровенно и с таким самодовольным хвастовством, что я не знал, смеяться ли мне над его ребячеством или, как я предчувствовал, проливать слезы на руины моих надежд. Слова дяди дали хороший результат, по меньшей мере, разбудив в моей душе благородный боевой дух. Чем бы я ни был обязан моему дяде, это не могло заставить меня спокойно сидеть сложа руки, позволяя ему принести Фелицию в жертву этому жирному маленькому французику только для того, чтобы спасти от разорения фирму «Баркли и Баркли». Я ничего не знал о том, насколько за последние две недели изменилось ее мнение о французе. Но я догадывался о способности девушки к самопожертвованию, о ее чувстве благодарности дяде за предоставленный ей приют, которое вполне могло привести ее даже к браку без любви, если только дядя не оставит свою затею играть на ее чувствах. И я сделал вывод, что Фелиция, по меньшей мере, вольна поступать так, как сочтет нужным. Лучше выжимающая из меня все жизненные соки бедность и скудное для нас обоих – а также и для дяди, если так случится – житье, чем участь стать игрушкой и развлечением для этого ловкого льстивого иностранца.

Но сейчас я был потрясен, обнаружив, что принять это решение было намного легче, чем привести его в исполнение. Дядя, словно предугадав мои намерения, сразу же постарался расстроить их. Каждый вечер он останавливался в том месте, где наши пути расходились, и протягивал мне свою руку с той категоричностью, которая предотвращала любую попытку продолжить наш совместный путь к дверям его дома.

Целиком занятый в конторе все рабочие дни, я не имел ни единой возможности из тех, которыми мог наслаждаться мой соперник, в то время как и по вечерам стали вдруг возникать препятствия, мешающие нашим с Фелицией встречам.

Дядя поручил мне заниматься по вечерам подборкой тех статистических данных, которые иллюстрировали бы успешную деятельность его фирмы за прошедшие годы. Это требовалось для его нью-йоркских банкиров, на которых дядя пытался оказывать выгодное ему давление. И его ставшая привычной неохота допустить наши встречи показала мне всю меру его желания препятствовать моему общению с Фелицией. Но в пятницу вечером, когда должен был состояться наш традиционный совместный ужин, моя кровь взыграла. И это не удивительно, потому что дядя был из тех людей, перечить которым нелегко.

– Но, дядя Баркли, – сдерживая смех, воскликнул я, когда он был готов попрощаться со мной, – вы забыли. Сегодня пятница.

– Пятница? Ну и что из этого следует, Роберт? – спросил он с преувеличенным удивлением, демонстрируя всем своим видом редкостный для него случай вранья.

– Сегодня вечер нашего совместного с вами ужина, сэр, – стараясь сохранить хладнокровие, ответил я. – Простите меня за дерзость напоминания вам об этом. Но я не хотел бы, чтобы моя кузина сделала неверный вывод, связав нарушение в первую же – с момента моего возвращения в город – пятницу со своим приездом в ваш дом.

Мои слова задели самолюбие дяди. Обнаружив, что я прекрасно понимаю истинные мотивы его поведения, он с лицемерной снисходительностью уступил мне:

– Ну разумеется! Твое отсутствие может показаться Фелиции странным, тем более что Барри, конечно, поставит столовый прибор и для тебя. К тому же это будет маленький приятный сюрприз и для меня, – добавил он. – Мосье де Сен-Лауп прислал моей кузине какие-то новые ноты, и ее, несомненно, можно было бы уговорить исполнить для нас эту музыку.

Так все и произошло, и Фелиция с большим старанием очень красиво исполнила эти новые мелодии, которые дядя Баркли, конечно, никогда прежде не мог слышать в своем доме достаточно часто. Мое страстное нетерпение смягчил ее быстрый тайный, исполненный симпатии, взгляд, который девушка метнула на меня, когда дядя настаивал на третьей репетиции совершенно банальной пьесы одного французского роялистского сентименталиста. Наконец Фелиция встала и решительно закрыла крышку клавесина.

– О, но вы никогда не захотите услышать эти арии вновь, если я сейчас буду продолжать петь их снова и снова, – ответила она дяде на его возражение. – А кроме того, я уже целый день умираю от желания услышать от Роберта, как Де Рец вел себя на той охоте.

Отвечая любезностью на любезность, она затем поведала мне о тех успехах, которых она достигла, приучая огромного волкодава к окружающей его новой обстановке. Каждый день она водит его на прогулку, и пес делает такие успехи, что сегодня он заслужил доверие бегать без поводка.

– Вы бы видели его высокомерное равнодушие к тявкающим уличным дворняжкам, – похвасталась Фелиция. – Это выглядело так, будто он и не подозревал об их существовании. И можете быть уверены, хотя они и огрызались на него, но держались при этом на почтительном расстоянии. Все восхищаются им, а дети просто обожают, хотя и ведут себя с ним с почтительностью к его величию.

– А вы, Роберт, – заметив холодное выражение лица, с которым я выслушал весь этот панегирик, бросила мне девушка вызов, – если бы вы видели, как Де Рец вел себя по отношению к этой несчастной Джин ван Зайл и ее свирепому псу. Ужасное дитя плюнуло в него и с пронзительными воплями убежало прочь. Я думаю, собака кинулась бы на Де Реца, если бы старая Аджи, пошатываясь, не вышла из своей лачуги и не остановила ее. Аджи стала бранить меня за то, что и я позволила этому чудовищу – так она назвала Де Реца – бегать на свободе, но мистер Сэквил, проходя мимо, увидел, что я рискую попасть в «историю», и возник рядом со мной именно в тот момент, когда во мне начал расти страх, и избавил меня от присутствия Аджи, отправив ее по каким-то делам.

– Любопытно, – сказал я. – Джин и ее собака невзлюбили и хозяина Де Реца. – И я рассказал Фелиции об их столкновении с мосье де Сен-Лаупом в день его приезда.

– Это позор, что мы до сих пор не можем добиться передачи этого ребенка в приют на воспитание, – отозвался дядя.

Появился Барри со всем необходимым для приготовления пунша; когда напиток был выпит и я поднялся, собираясь уходить, отношение дяди ко мне больше напоминало то доброе и давнишнее, чем то, с каким он встретил меня после моего возвращения из Нью-Йорка. Он совершенно искренне попросил Фелицию вызвать Барри, чтобы тот проводил меня, но сразу согласился с девушкой, когда она сказала, что сделает это сама. Вероятно, в целом мире наш хороший, добрый, великолепный дядюшка Баркли был человеком, по своей натуре менее всех остальных склонным к интриганству; и теплый пунш, взяв себе в союзники очарование его племянницы, помог мне преодолеть его решение удержать меня от разговора с ней наедине.

– Где и когда я смогу поговорить с вами наедине, Роберт? – спросила Фелиция, когда мы остановились у входной двери. – Вам может показаться странным, что я задаю вам такой вопрос, но есть нечто, что я должна знать, и только вы один можете помочь мне в этом. Завтра около четырех часов пополудни я буду прогуливаться у Холма Повешенных. Сможете ли вы там присоединиться ко мне, но так, чтобы наш дядя ни в коем случае не узнал об этом?

Я, конечно же, сразу ответил, что смогу. Ее дыхание было таким взволнованным, что разительная перемена, происшедшая с веселой, умиротворенной девушкой, какой она казалась мне на протяжении всего вечера, не могла не заставить меня откликнуться на ее просьбу, хотя она и не совпадала с моими желаниями.

В эту ночь погода переменилась. Долгая череда ясных солнечных дней и сверкающих лунных ночей была прервана ветром, вдруг завывшим среди старых кирпичных печных труб и голых ветвей вязов, растущих рядом с церковью и скрипящих и гудящих над моей головой, когда я спешил по вечерам мимо них в свой дом. Весь следующий день температура неуклонно понижалась, и наступило то короткое состояние предверия зимы, которое делает наши обычные дни поздней осени такими приятными из-за близкого контраста; низкие серые облака проплывали над нами, наползая на вершины холмов и вновь превращая воды реки, вдруг блеснувшие тусклым серебром под скользнувшим по их поверхности порывом шквалистого ветра, в тяжелую свинцовую массу; падающие с небес ливневые струи постепенно переходили в дождь со снегом, а затем и в снег; и даже днем становилось настолько темно, что когда я в половине четвертого надел свою шляпу и пальто, чтобы отправиться на встречу с Фелицией, в конторе дяди на всех столах уже были зажжены свечи.

На улице, конечно, было светлее. Мела поземка, и побелевшие от снега улицы и пешеходные дорожки казались обманчиво чистыми по сравнению с другими, бывшими под рукой, вещами. Но полумрак аллей стал от этого еще глубже. Ложбины между холмами на той стороне реки тонули во мраке. В последующие полчаса стало еще темнее. Я ускорил шаги, благодарный, что встречусь с Фелицией прежде, чем окончательно стемнеет, и встревоженный при мысли о том, что даже сейчас где-то на окраине городка девушка находится одна, хотя она и взяла с собой огромную собаку, способную, если потребуется, защитить ее. Неожиданно около дома старого Пита я увидел на снегу следы ее ног, пересекаемые следами собаки. Стена строения уберегла следы от ветра. Но дальше поземка намела сугробы, которые и погребли их под собой. Нашел я девушку с подветренной стороны Холма Повешенных; и громадный зверь рядом с ней так свирепо зарычал при моем приближении, словно никогда прежде не видел меня.

Словами и легким ударом руки девушка заставила пса утихомириться, но, по правде говоря, мне было трудно в это поверить: лицо Фелиции от ходьбы на ветру разрумянилось, а ее блестящие глаза так сияли из-под маленькой покрывающей ее голову шапочки без полей, что я. кажется, начал терять голову. Девушка была одета в длинную голубую меховую мантилью (впервые увиденную мною в ту ночь. когда она появилась около нас в деннике Де Реца), из широких рукавов которой вдруг выскользнули две руки, затянутые в перчатки, и сплелись с моими в такое теплое пожатие, что прежде чем я осознал, что делаю, я наклонился и поцеловал их… И целовал я ее руки до тех пор, пока девушка не выдернула их из моих ладоней.

– Фелиция, – воскликнул я, отбрасывая прочь все обиды, – вы не простили меня? Неужели вы все еще не можете доверять мне?

Перед тем, как ответить, она мгновение безмолвствовала, и одна ее рука, сжатая в кулачок, была прижата к груди, а другая спряталась в маленькой муфте, висевшей на ленточке, перекинутой вокруг шеи. Затем на смену встревоженному взгляду ее глаз пришла улыбка.

– О, Роберт! Неужели я стала бы просить вас о встрече в таком месте, если бы не доверяла вам? – и Фелиция вплотную приблизилась ко мне и положила свою руку на мою. – Расскажите мне о делах дяди. Они действительно находятся в отчаянном положении? Я обязана ему всем и мой долг отдать ему все, что могу.

– Дела дяди не настолько безнадежны, чтобы для их спасения вы должны выходить замуж за Сен-Лаупа, – ответил я. – У меня нет сомнений, что дядя намекал вам на это. Но подождите, по крайней мере, до тех пор, пока он прямо не скажет вам об этом. Дядя не постесняется в открытую попросить вас об этом шаге, если наступит время, когда существование священного дома «Баркли и Баркли» потребует такой жертвы, – с горечью добавил я. – Но, оставаясь самим собой, дяде будет приятнее обманывать себя, думая, что вы сделали этот выбор по своему собственному добровольному желанию.

– Но дяде уже нет нужды говорить об этом в открытую. Мосье де Сен-Лауп избавил его от этой необходимости. Вчера по почте от него пришло письмо, в котором он просит моей руки. Наш дядя прочитал его мне и попросил проявить к нему должное внимание. Де Рец! Де Рец, остановись! – внезапно оборвала она разговор. – Роберт, ловите его!

Громадная собака, фыркая в зарослях, покрывающих нижнюю часть склона холма, издала вдруг короткий звонкий лай и, с треском ломая голый кустарник, так стремительно понеслась прочь, что я сразу потерял ее из виду.

– Быстрее за ним, – кричала девушка, пробираясь среди сугробов по следу, который оставили огромные лапы волкодава на пушистом снегу. – Де Рец никогда прежде не оставлял меня подобным образом. Он может навлечь на себя обвинение в злом поступке или совершить его.

Мы, свистя и крича, бежали за собакой до тех пор, пока, запыхавшиеся, не остановились под сумрачными кронами небольшой рощицы, растущей по склону за домом старого Пита. Там в сгущающейся темноте мы окончательно потеряли его следы. Здесь я уже был готов повернуть обратно, потому что громадный волк, казалось, сделал эту рощицу и сад ниже ее своим любимым и часто посещаемым местом. Но Фелиция опередила меня.

– Эта тропа выведет нас к коттеджу мосье де Сен-Лаупа, не так ли? – спросила она. – Тогда давайте возвратимся туда, откуда мы пришли. Похоже, мне и без того придется ходить по ней слишком часто, чтобы начинать это уже сегодня.

– Фелиция, – воскликнул я, – вы хотите сказать, что выйдете замуж за этого жирного отвратительного человечка с распутным взглядом и рыкающим похохатыванием! Да он сожрет вас, откармливая себя вашей красотой! Эти жирные руки… – и все мое ревнивое воображение ударило мне в голову.

– Пожалуйста, замолчите, Роберт, – прервала меня Фелиция. – Мы не будем упорствовать в своей пристрастности. Помимо всего, мосье де Сен-Лауп удостоил меня чести, сделав официальное предложение о браке. Так смотрит на это наш дядя. Мосье де Сен-Лауп не только не принимает во внимание недостаток в моих жилах благородной крови и отсутствие у меня приданого – за исключением двух бедных слуг, нескольких предметов из старинного серебра и скромных драгоценностей, у меня нет ничего, что бы я могла принести своему мужу – но и предлагает выплатить мне сумму в 25 тысяч долларов, которые могут быть вложены в дело, какое дядя сочтет наиболее выгодным.

– И на которые наш добрый дядюшка сразу же приобретет для вас партнерство в делах «Баркли и Баркли», – презрительно усмехнулся я, – продавая вас французу точно так, как если бы он сделал это на аукционе где-нибудь в Балтиморе или Чарльстоуне. Но зато он положит конец неприятностям в своих финансовых делах.

– О, будьте беспристрастны к дяде, – запротестовала девушка. – Постарайтесь взглянуть на вещи его глазами: когда его дела находятся в угрожающем состоянии, мои оказыва ются гарантированными от каких-либо неприятностей. Но это означает благополучие и его торговых и финансовых дел. Кто может порицать человека за такой образ мыслей? Только не я.

Что дядя должен подумать обо мне, откажись я от этого брака? Как я смогу после такого отказа есть его хлеб и спать под крышей его дома?

– Фелиция, – я попытался прервать девушку, но она не слушала меня.

– Нет, – говорила она торопливо слабым голосом. – Но одну вещь я сделаю, я должна ее сделать. Когда мосье де Сен-Лауп вернется, я скажу ему, что не люблю его, но если он тем не менее хочет жениться на мне – а я полагаю, что он хочет, потому что то, что я слышала о французских браках…

– Фелиция, – воскликнул я снова, – вы не сделаете этого. По крайней мере, вы немного подождете. У меня есть шанс, хороший шанс стать богатым, ведь каждый день сейчас… – И я торопливо рассказал девушке всю историю о деньгах, завещанных мне старым Питом, об исчезнувшем завещании и пропавшем пальто, как поведал мне об этом эсквайр Киллиан, и о том, что с тех пор произошло.

– Но, Роберт, – произнесла Фелиция со слабой грустной улыбкой, когда я сделал паузу в своем повествовании, больше похожем на мольбу, – разве вы не видите? Я собиралась сказать вам то же самое.

– Что вы меня не любите? Я не смею надеяться, что вы испытываете ко мне это чувство. Но вы полюбите. А если этого с вами так никогда и не случится, то все равно необходимая сумма из моих денег пойдет дяде Баркли на спасение его дела. Я так же, как и вы, в долгу перед ним. Надеюсь, вы не допускаете мысли, что тем самым я собираюсь выкупить вас у него?

– Ах, Роберт, я знаю, что вы испытываете ко мне очень добрые и теплые чувства, – начала она тоскливо, положив свою руку на рукав моего пальто. И вдруг взгляд ее глаз, которые она подняла к моему лицу, изменился. Они расширились от ужаса, и маленькая рощица огласилась ее пронзительным воплем.

– Смотрите, Роберт! Те самые глаза!

Ее стройное тело так стремительно рванулось ко мне, что я покачнулся, и покачнулся довольно основательно. Длинные челюсти клацнули за моей спиной и сомкнулись на моем плече.

И меня бросило в снег. Я упал лицом вниз. Ужасное зловоние ударило мне в нос; туша и тяжелые лапы зверя придавили меня к земле; в моих ушах стоял страшный хруст разорванных мышц и сухожилий, который поврежденные нервы моего плеча не могли полностью передать в мой мозг.

– Бегите, – замычал я, когда мельком увидел ее ноги, глубоко погруженные в снег, – бегите за помощью.

Я высвободил свою левую руку из-под себя – правая была парализована болью бешеной атаки – и вцепился в сплошь покрытую спутанной шерстью морду волка, стараясь нащупать глаза зверя. Это был почти безнадежный, но, как рассказывали мне старые охотники, мой единствен ный шанс. Вдруг что-то со свистом пронеслось рядом с моим ухом и ударило по голове беспощадного зверя, а затем удар стал следовать за ударом. Это Фелиция подхватила мою налитую свинцом трость и стала изо всех своих сил наносить ею удары по громадной волчьей голове.

– Не надо! Беги! – ухитрился крикнуть я.

Если эта тварь оставит меня, искалеченного и беспомощного, и кинется на нее, мы погибнем вдвоем. Я почувствовал, что лапы зверя потеряли прежнюю силу, а его тяжелая туша сползла с моих плеч. Я вскочил на ноги, нащупывая свой складной нож. Но зверь исчез…

О том, что произошло после, я имею лишь смутное воспоминание нескольких первых минут. Что было потом, я совсем не помню. Я припоминаю, как, спотыкаясь, выходил из леса, бережно поддерживаемый Фелицией и опираясь здоровой рукой на ее плечи. Я вспоминаю, как горячая кровь вытекала из моей раны, как она стекала мне на грудь и струилась по бедру. Я тяжело споткнулся и, упав на землю, почувствовал, что никогда больше не смогу подняться и навсегда останусь здесь, на этом месте, где и окончится моя жизнь. Голова моя лежала на коленях у Фелиции, покрывавшей поцелуями мое мокрое от ее слез лицо. Я помню, что меня вдруг посетила мысль, что все происходящее, должно быть, сон. И внезапное появление мосье де Сен-Лаупа, человека, который если все еще и не находился в Нью-Йорке, то уж, во всяком случае, ни при каких обстоятельствах не мог оказаться здесь, рядом с нами, потому что почтово-багажный шлюп должен был приплыть лишь завтра, только убеждало меня в этом…

Как всегда, безукоризненно одетый, он стоял над нами и с праздной иронической усмешкой рассматривал меня и девушку. Затем он опустился на колени и, отвернув безукоризненно чистые кружевные манжеты со своих мягких белых рук, начал исследовать мою рану. Я помню очень слабый треск рвущихся нитей, когда он отрывал мой рукав, а затем разрывал плечевой шов на пальто, помню холод морозного зимнего воздуха на моем обнаженном теле, помню стиснутое от ужаса дыхание Фелиции, когда перед ее взором во всей своей полноте предстала рваная кровавая рана на моем плече.

А потом я потерял сознание.

Глава X. Череп черного козла

После нападения волка в роще старого Пита я больше недели пролежал в горячечном бреду.

Позже я узнал, что Уэшти делила ночные дежурства у моей постели с бедной старой Джуди Хоскинс. моей экономкой, а между ними она часто приносила мне с дядиной кухни супы, желе и другие лакомства. Но в периоды просветления сознания я принимал ее присутствие за лихорадочные видения моих беспокойных снов. Она возникала в углах комнаты, и цвет ее платья и кожи, незаметно переходя от одного оттенка в другой смешивался с тенями, и только белая буква «У» ее шарфа тускло светилась в слабом отблеске ночного огня. А под блестящими кончиками остриев ее тюрбана, словно под священными рогами ритуального головного убора некой жрицы, теплились ее большие глаза, сверкающие в темноте огнями наитемнейшего сердолика.

Странное чувство первобытного голода овладело мной, голода, который насмехался надо мной видениями окровавленных суставов; и когда это чувство увеличивалось до размеров, превышающих мое естественное отвращение к такой «трапезе», и я в ужасе начинал метаться по постели, большая рука Уэшти словно отводила от меня эти страшные картины моего болезненного воображения и ставила передо мной блюдо с прохладным виноградом из подвалов дядиного дома. Но когда она вновь укладывала меня в постель, мной опять овладевала жажда и, к своему ужасу, я желал крови. Я, кажется, уже знал ее вкус, помнил ее и желал ее так страстно, как никогда и ничего другого в жизни. Я думал о животных, наполненных кровью, о людях, в чьих жилах она струилась, и о наиболее соблазнительных из них всех: о маленьких детях. Я думал о школе, об единенных тропинках, ведущих к ней, и о маленькой девочке с золотистыми волосами и розовыми щечками, вприпрыжку бегущей ранним утром к тенистым зарослям, где я, спрятавшись, буду поджидать ее…

В щели между задернутыми занавесками возник сумрачный свет раннего утра. Начинался день. Тайком я сполз со своей кровати, но был принужден этой большой женщиной вновь возвратиться на нее. Уэшти поменяла мою повязку с такой ловкостью, что я не почувствовал никакой боли, хотя рана снова открылась и стала кровоточить. Посыпала ли она при этом мою рану странным порошком с тяжелым запахом, сопроводив это действие монотонными заклинаниями?

Баран Абрахама, нашего отца, пойманный в кустах за рога.

Спаси это дитя, как спас ты маленького Исаака.

Черный козел. Козел отпущения, черный

Козел отпущения с гор.

Спаси это дитя, забери его беду себе.

Господь Бог, Господь Иисус Христос,

Козел отпущения всех народов,

Если эта рука погрешила против тебя, выдерни ее,

Но не позволь этому здоровому телу

и душе погибнуть в твоем адовом огне.

Находился ли в это время в свернутом стеганом покрывале, лежащем в ногах моей постели, рогатый череп козла, с которого только недавно содрали плоть, так что было видно пламя горящей внутри черепа свечи, и пустые глазницы вместе с отверстиями ноздрей и маленькими челюстями животного явили в темноте образ мерцающего креста?

Должно быть, что-то из всего этого происходило на самом деле. Иначе где еще я мог услышать эти слова заклинания или столкнуться с такими видениями – я, человек, который до сего времени никогда не слышал о священном поклонении Буду, который никогда не придавал особого смысла рассказам Фелиции о том, что Уэшти почиталась среди ее соплеменников как колдунья, и у которого не было ни малейшего предчувствия, что он и его любимая уже опутаны паутиной опасностей? Но были еще более веские доводы, о которых я расскажу позднее, заставляющие поверить в реальность этих вещей.

Доктор Браун поднял большую суматоху из-за смененных бинтов. Уэшти, которая ушла на время, чтобы прислуживать своей госпоже, было приказано не пускать в дом. Мое плечо, на котором до этого появились признаки заживления раны, стало выглядеть намного хуже. Начиналась гангрена; и операция становилась необходимой; и моя правая рука с каждым днем делалась все тоньше и слабее. Но никогда больше я уже не испытывал то извращенное чувство голода, ту омерзительную жажду крови, которые превзошли даже ужас, переполнявший меня, и застывшие в моей душе глубоким, вызывающим тошноту, отвращением.

Другие сны, наполненные обычными страхами, от которых я пробуждался, вспотев от испуга, заняли место этих кошмаров. Или это был, вероятно, один-единственный сон, повторяющийся на протяжении четырех или пяти ночей.

Фелиция и я, вновь и вновь снилось мне, опять пробирались через снежные сугробы вокруг Холма Повешенных по следам исчезнувшего Де Реца. Но когда мы достигали опушки небольшой рощицы, следы изменялись и превращались в такие же маленькие отпечатки, как и тот одинединственный, который мы с адвокатом обнаружили на золе около камина старого Пита. Опять в моих ушах звучал страшный вопль Фелиции.

Но когда я, поваленный в сугроб бешеной атакой монстра, напрягаясь изо всех сил, метался на снегу, вдруг явился мосье де Сен-Лауп, помахивающий своей украшенной кисточкой тростью, и в его глазах была та же ироническая усмешка, как и при нашей последней встрече. Одет он был так же тщательно и аккуратно, как и всегда, исключая только то, что семенил он к нам по вновь выпавшему снегу босыми ногами.

Бывало, что я просыпался, как я уже сказал, потный от страха, и лежал без сна долгие ночные часы, рассматривая в окно пустую улицу, по которой мимо моего дома изредка, неуклюже переваливаясь с боку на бок, проходил в шинели с надвинутым на голову капюшоне караульный, или запоздалый весельчак, покачиваясь, шел в лучах яркого лунного света, или ближе к рассвету матросы с какого-нибудь корабля, опустив покатые плечи, тяжело ступали по мостовой, ловя ветер надежды в свои большие коричневые паруса. Дважды я видел пробежавшего мимо Де Реца, и каждый раз, словно чувствуя на себе мой пристальный взгляд, волкодав поднимал голову и смотрел прямо в тусклый прямоугольник, каким в ночном полумраке на сплошном фасаде дома должно было выглядеть мое окно.

Приблизительно через две недели после рецидива моей болезни, когда доктор разрешил мне наконец принять несколько визитеров, одним из первых посетителей стал мистер Сэквил. Он наскоро соорудил из моего умывальника импровизированный алтарь и причастил меня, лишь посмеиваясь в ответ на мои возражения, что я-де нахожусь не в таком же критическом положении, чтобы оправдать его намерения.

– Тьфу, тьфу! – предостерег он меня. – Но я должен причастить вас, как если бы вы действительно были при смерти. Да почему бы и нет, если вы начинаете поправляться? Почему обращение к религии должно быть связано только с печальными сторонами жизни? Напротив, она должна сопровождать нас и в самых радостных, самых счастливых моментах бытия. – И его глаз остановился на мне с выражением такой глубокой душевной теплоты, что я положил освященный хлеб в рот, и пастор кивнул мне своей седой головой с таким сердечным одобрением, что я потом долго еще не мог объяснить себе этот его поступок.

Затем пастор опустился на стул и с юмором и со всеми подробностями начал пересказывать мне городские сплетни: как была распакована вся мебель, выписанная из Нью-Йорка мосье де Сен-Лаупом; и что за прекрасное местечко сделал он из бедного и скучного жилища старого Пита; и как, несмотря на то, что он не хотел иметь прислугу, живущую с ним под одной крышей, к нему из города каждый день приезжает вдова средних лет, которая готовит ему еду и убирает его дом; и как, несмотря на возвращение своего хозяина, Де Рец ежедневно, презрев превосходную конуру в своем доме, на несколько часов является в дом моего дяди для того, чтобы быть рядом с Фелицией и сопровождать ее во всех прогулках.

Было очень жаль, что собака не была так же усердна в ту ночь, когда на меня напал волк, отметил я с некоторой горечью. Ибо мое раненое плечо стало причинять мне боль и днем, хотя до сих пор это случалось лишь с наступлением темноты. Тогда пастор довольно быстро прервал меня, словно никогда прежде не выслушивал от меня историй, дающих ему полное удовлетворение от сказанного.

– Как я понимаю, собака помчалась прочь, преследуя кого-то, а вы и мисс Пейдж последовали за ней, чтобы она не попала в какую-нибудь беду.

Это очень странно, что собака не почуяла волка прежде, чем волк встретил вас в роще, не так ли?

Я согласился, что это так, но еще более странным показалось мне то, что мосье де Сен-Лауп вернулся в наш городок за день до прихода пакетбота. Как он ухитрился сделать это, спросил я.

Как мне удалось выяснить, ответил мистер Сэквил, приятель француза отправлялся из Чатхема в Гарлемскую долину и привез его из Нью-Йорка в фаэтоне и, проехав по дороге между холмов и вовсе не заезжая в город, доставил мосье прямо к дверям его дома.

На мой следующий вопрос пастор ответил, что Де Рец не появлялся в городке вплоть до позднего вечера. После того как меня принесли домой и, положив на постель, оставили на попечении доктора и Джуди Хоскинс, дядя пригласил француза на ужин, и они вдвоем просидели допоздна, обсуждая новости из Нью-Йорка, которые дядя с таким нетерпением ожидал все эти дни. Мосье ушел на свое квартиру, и дядя уже собирался отправиться спать, когда услышал жалобно скулящую собаку. С тех пор животное каждый день проводит некоторое время рядом с Фелицией и почти каждую ночь появляется в доме, охраняя ее сон.

– А что на это говорит Томас? – спросил я.

– О, я понимаю, сейчас Де Рец вполне освоился на кухонной веранде.

– И волен бегать там, где ему нравится? – с удивлением воскликнул я. – Я полагал, что его дикий и свирепый облик вызовет действенные протесты против его вольного пребывания на улицах городка.

Наоборот, заверил меня мистер Сэквил, поведение животного стало настолько осмотрительным, что люди не просто терпимы к нему, но еще и считают, что его присутствие на улицах ночного города делает их более безопасными.

Мосье де Сен-Лауп уверен, что его собака защищает город от набегов волка куда более эффективнее, чем вознаграждение, предложенное за голову зверя городским советом.

– Я что-то не вижу, что его хозяин получает от него видимую пользу.

– Это ваше замечание приводит нас к одному очень важному выводу, – ответил мистер Сэквил. – Когда мосье де Сен-Лауп покидает свой дом, собака всегда остается в его стенах.

Когда мосье, к примеру, ужинает у вашего дяди или прогуливается с мисс Фелицией, Де Рец отсутствует, вероятно, охраняя дом старого Армиджа от того, кого могло бы одолеть искушение заняться проверкой старых сплетен о зарытых в саду сокровищах, либо соблазнить новая роскошь француза. Это совершенно поразительно, как им удается распределять между собой обязанности дежурных.

О других новостях, которыми я интересовался, священник мало что знал, или, как я полагал, знал только то, что говорил.

– Коммерция? – уклонялся он от ответа. – Я слышал, что достаточно плоха, но не настолько, чтобы «Баркли и Баркли» не выдержала шторма. – Затем, считая, вероятно, что в его возможностях легко успокоить мои тревоги, пастор добавил: – Ваш дядя говорил мне, что он может добиться определенных частных соглашений, касающихся кредитов, которые обеспечат хороший подъем в его делах.

– Что?! – воскликнул я. – Уже?!

Взгляд на открытое лицо этого пожилого человека показал мне, что он уловил внутренний смысл моего горького вскрика. Он выждал несколько секунд, прежде чем я услышал его ответ.

– Мосье де Сен-Лауп представляется мне превосходным джентльменом, – сказал он наконец. – Просто после всего происшедшего за последнее время ни вы, ни я не можем относиться к нему с симпатией.

– Я уверен, что мой дядя мог бы подождать немного и навести о нем справки. Отправить письмо нашему посланнику в Париже – или, может быть, он написал французскому консулу в Нью-Йорке?

– Я пришел к выводу, что ваш дядя не рискнул ждать, – рассудительно ответил мистер Сэквил.

Произнося эти слова, он поднялся со стула и торопливо покинул мой дом. Лежа в кровати, я видел, как он шел по пустой серой улице. Голова его была наклонена вперед, руки соединены за спиной, и весь его необычный облик резко отличался от внешнего вида бодрых, идущих широким размеренным шагом мужчин с высоко поднятыми головами – обычных прихожан его церкви.

Между тем я не видел никого из тех людей, что были близки и дороги мне. Когда я лежал в коматозном состоянии или метался в горячке, дядя дважды навещал меня в воскресные дни и каждый день утром и вечером посылал Барри справляться о моем состоянии. То, что он не приходил ко мне с тех пор, как я начал поправляться, меня не удивляло. Я знал, что он действительно меня любит, и любит так же, как и прежде: просто ради больного племянника нарушать заведенный порядок каждого дня и вечера было для него немыслимым делом, и в первое же воскресенье, когда я был в сознании, он уже обедал с мосье де Сен-Лаупом. Но мне было обидно и тревожно от того, что проходили дни за днями, а Фелиция так ни разу и не навестила меня. Конечно, наша родственная связь, даже если бы рядом с ней и не было такой надежной горничной, как Уэшти, даже если бы я был только вполовину таким больным и беспомощным, как это было на самом деле. вполне могла избавить девушку от боязни связанного с посещением моего дома скандала, думал я. И вспоминая мучительную сладость тех слез и поцелуев, которыми она осыпала мое лицо там, в лесу около дома старого Пита, я понимал, что это должно иметь для Фелиции куда большее значение, чем тот страх, который удерживал ее от встречи со мной. Означало ли это, что ей было что сказать мне, а я был еще недостаточно окрепшим, чтобы выдержать откровенность ее слов?

Фелиция пришла вместе с дядей в следующее воскресенье. Снег, принесенный тем первым ураганом, весь растаял под теплыми солнечными лучами, и это был один из тех ярких, сухих, неистовствующих ноябрьских дней, которые воспламеняли даже вялую кровь человека, как и я, долгое время лежащего в постели, и заставляли стремительно, как доброго коня под наездником, скачущего по окрестным холмам, нестись мои мысли. Сквозь небольшие прямоугольники стекол моего окна я видел множество белых облаков, летящих по яркому голубому полотну неба, печные трубы с метелочками дыма над ними и качающиеся верхушки обнаженных деревьев.

Лучи заходящего солнца превращали мою тусклую комнату в яркое и светлое пятно. Полинявший ситец моих прикроватных занавесей, штор на окнах и чехлов на стульях заиграл в их свете яркими и пестрыми красками. Сердце мое учащенно забилось, едва я услышал пыхтенье старой Джуди, спешащей вверх по ступенькам впереди моих гостей, чтобы оповестить меня о том, кто посетил меня в этот час, и хоть немного, прежде чем впустить их, привести меня в порядок. Позади нее раздавался глухой стук тяже лых, царапающих когтями по дереву ступеней, лап, и Де Рец, помахивающий большим хвостом, с высоко поднятой головой проследовал за ней в комнату.

Дядя, с порога сердечно поздоровавшийся со мной, шагнул в сторону, чтобы дать войти Фелиции – и неожиданно все померкло в холодном великолепии этой девушки, излучающей прежде щедрое благородное сияние на все, что окружало ее. Сейчас она была похожа на бриллиант, притягивающий к себе весь свет. Вы почувствуете тот же самый эффект, столкнувшись с любой молодой девушкой, готовой на блестящее замужество без любви. Ее глаза блестели, щеки пылали, а улыбка сверкала: но это было холодное великолепие солнечного дня посреди зимы.

– Ну, кузен, как хорошо вы выглядите! – воскликнула она и, быстро подойдя к моей кровати, уронила на мой лоб поцелуй, легкий и холодный, как снежинка. – Я и не надеялась, что увижу вас столь успешно выздоравливающим. Если бы мы только знали об этом, дядя Баркли, мы могли бы привести с собой и мосье де Сен-Лаупа, ведь он просил нас об этом.

– Верно, – согласился дядя, опускаясь на стул, поставленный для него Джуди Хоскинс. – Мосье просил меня передать вам привет от него, Роберт.

После этого последовала небольшая пауза, затруднительная для моего дяди, но не для меня, слышавшего, казалось, удары своего сердца, бьющегося в груди: Фелиция сидела напротив меня спокойная, прекрасная и безмятежная ко всему окружающему. Чтобы удержаться от взгляда на нее, я рассматривал Де Реца. Он уселся в ближайшем к девушке углу и, опершись на передние лапы, держал свое большое тело почти вертикально, словно демонстрируя, как высоко подняли его над своей животной сутью его ум и смышленность. Его высунутый язык покачивался между рядами больших белых клыков, а глаза перемещались с девушки на меня с выражением обжигающей силы.

– Вы будете рады узнать, Роберт, что мои финансовые затруднения стали менее острыми, – прервал наконец дядя свое молчание.

– Пастор сказал мне, что вы обнаружили конфиденциальный источник кредита, сэр, – ответил я.

Волнуясь, мой дядя становился привлекательным.

– Да, да, конфиденциальный источник, – запнулся он. – И я доволен этой своевременной возможностью сообщить вам об этом, так как после моей смерти – а в моем возрасте, мой мальчик, смерть ходит рядом с человеком – фирма «Баркли и Баркли» станет твоей и твоей присутствующей здесь кузины.

– И, я полагаю, мосье де Сен-Лаупа, – взорвался я с чрезмерным негодованием, не позволившем мне изобразить некоторое почтение к выставленным напоказ дешевым чувствам, ради которых он сделал небольшую паузу.

– Ах! – взглянув на Фелицию, воскликнул он, превращаясь в скучно играющего актера. – Что касается этого, то вы, видимо, располагаете иной, нежели я, информацией. Но мосье де Сен-Лауп сам на прошлой неделе предложил мне оплатить в срок мои подлежащие погашению векселя на сумму в тридцать тысяч долларов, и по моей просьбе немедленно сделал это на десять тысяч.

– И после этого вы уже не можете продолжать оставаться такой упрямой, не так ли, кузина? – внезапно повернувшись к Фелиции, спросил я с презрительной усмешкой, за которой – да простит меня Бог – я старался спрятать свое унижение.

– Смогла ли бы какая-нибудь девушка устоять против такого очевидного богатства и благородства поклонника, кузен? – вздернув свой изящный подбородок, возразила она. – Я услышала о его предложении только в среду, и не смогла сделать больше, чем пообещать мосье де Сен-Лаупу дать ему ответ сегодня вечером.

– Я желаю вам всего того счастья, которое, несомненно, будет у вас, – сказал я.

– Ну, вот и прекрасно, – воскликнул дядя с добрым радостным смешком. – Должен сказать, что вы галантны, Роберт. Ваши слова достойны джентльмена! Мысль о том, как вы воспримите эти новости, признаюсь, была причиной некоторой моей неловкости. Неосведомленный о состоянии ваших чувств, я боялся, однако…

Находясь в таком волнении, дядя мог сказать и больше, но даже если бы я и слушал его, то в этот момент я забыл бы все его слова. Неприступность его своенравного недомыслия заста вили Фелицию и меня бросить друг на друга быстрые, полные изумления взгляды, и тотчас все мое существо запылало от восторга. Ибо в ее глазах, которые с момента ее гордого возражения на мою насмешку были опущены, я вдруг увидел слезы, и я понял, что радостный внешний вид и светящийся взгляд девушки были всего лишь игрой, исполненной ради дядиного спокойствия – факт, который только такой великий глупец, как я, мог не заметить с самого начала.

– Вы, я думаю, позабыли другие наши новости, дорогой дядя, – сказала она, когда он в конце концов перестал выражать свое удовлетворение моим достойным поведением.

– Ах, будь уверена, – воскликнул дядя. – Все наши неприятности близятся к концу. Волк, Роберт, ваш старый враг, выслеженный в своем логове, мертв, мой мальчик – он застрелен фермером примерно в пятнадцати милях отсюда.

– Но не без последнего гротескного штриха, который характеризует эту тварь. Не забывайте об этом, дядя Баркли.

– Гротескный штрих? Характеризует? Я не знаю, о чем идет речь, моя дорогая…

– Я имею в виду черного козла, – прервала дядю Фелиция. – Около двух или трех недель назад, кузен Роберт, на берегу реки было найдено тело мертвого черного козла. Козел был обезглавлен, но его голову найти не смогли. И сейчас я назвала этот штрих гротескным, не так ли? Я имею в виду, что козел был не тронут, что ни одна часть его туши не была съедена.

– Волк, – сказал дядя, – ни в один из своих набегов на наши окрестности не занимался добычей съестного для себя. Это очевидно. Он был убийцей, убивающим ради простого вожделения к крови. Старые переселенцы знакомы с таким типом волков.

– Но не странно ли, сэр, – спросила Фелиция, – что не было известий о набегах волка на овечьи стада или о его проникновении в загоны для крупного скота у наших соседей? Очевидно, совершая свои набеги, зверь соблюдал строгий пост.

– Во всяком случае, он нарушил свой пост, и очень действенно, на той ферме, владелец которой застрелил его, – ответил дядя. Но я признаюсь, что не обратил особого внимания на этот обмен репликами. В моем сознании всплыла та ночь, когда я находился в бреду.

«Черный козел, Козел отпущения, черный Козел отпущения с гор, Спаси это дитя…»

Я слышал это не в бреду. Уэшти, с ее бедным невежественным сознанием, действительно совершила надо мной обряд заклинания. Но почему ей показалось, что мне необходимы ее заклинания?

– Вы убеждены, что застреленное животное – действительно тот самый волк-убийца? – спросил я, обнаружив, что дядя с Фелицией прекратили разговор и смотрят на меня.

– Мосье де Сен-Лауп не верит в это, – ответила Фелиция.

– Но во Франции в королевских лесах охота на дичь была для него забавой или чем-то вроде этого, – сказал дядя. – Мосье просто не может представить себе, насколько невероятно, чтобы две таких твари могли бы бегать где-то рядом друг с другом.

Но после того, как мои визитеры ушли, после того, как я поужинал и Джуди оставила меня с зажженными свечами наедине с книгой, голова козла и причины, из-за которых Уэшти решилась использовать ее, заняли мои мысли. Нет, эти размышления не казались мне бесцельными; но если я настойчиво удерживал на этом свое сознание, то, по крайней мере, тем самым я отгонял от себя видения великолепия холодной красоты Фелиции или – что еще хуже – ее наполненных слезами глаз. И вдруг, призвав на помощь свою зрительную память, я увидел тот странный набор предметов, которые были разложены в ту ночь на моем стеганом покрывале: небольшой череп, перекрещенные прутья, ярко горящие свечи; я увидел и другие абсурдные картины: небольшую кучку на полу дядиной конюшни перед денником Де Реца, состоящую из костей, кусочков стали, цветных стекол, клочьев шерсти и венчающего весь этот холмик кровоточащей головы петуха. Я вспомнил вялые извинения Томаса за этот неубранный мусор… В моей памяти всплыл и рассказ Фелиции об Уэшти, о которой среди ее родного племени шла слава заклинательницы духов: и мой разум нашел ту связь между двумя феноменами, которая в рассудке более праздном могла бы быть проигнорирована как чересчур фантастическая даже для случайной мимолетной мысли.

Не был ли оба раза громадный пес целью заклинаний Уэшти? Не оказался ли я в темном рассудке этой бедной негритянки жертвой дьявольских сил зла? И был ли то Де Рец, а не волкубийца, повергший наш городок в ужас, напавший на меня в роще около дома старого Пита, чудом промахнувшийся той полночью, когда мы с эсквайром Киллианом оказались в саду скряги и убившего маленького бесцветного клерка адвоката на тех же ступенях, которые он запятнал кровью старика Армиджа? Не было ли все это твердым убеждением гаитянки?

Но если это так, то почему Уэшти не учитывает факт появления в нашем городке Де Реца не раньше чем через много дней после кровавого убийства старого Пита? Легкомысленно позволив этой экстравагантной идее овладеть моим воображением, я разрешил моим мыслям порезвиться. Допуская, что громадная собака не имела никакого отношения ни к смерти старого Пита, ни к убийству Неро, ни к преследованию пастора Сэквила, ни к таинственному появлению волка за окном дядиной гостиной, я полагал, что Де Рец мог быть виновен лишь во всех остальных происшествиях – если бы действительно было правдой то, что собака покидала и возвращалась в денник по своему желанию, минуя запертые на замок ворота и закрытую на засов дверь в дядиной конюшне, как это утверждал старый Томас.

Внезапно, вопреки законам логического мышления, меня обожгло сожаление, что мне не удалось изучить следы на снегу, выпавшем в тот вечер, когда я был свален с ног напавшим на меня волком. Не показали бы они, что Де Рец имел двойника, незаметно подкравшегося к нам сзади, когда я и Фелиция были целиком поглощены пылкой и страстной беседой?.. Куда, собственно говоря, исчез в тот вечер огромный пес, не заметивший волка и даже не почуявший запаха его следов? Уэшти, как я догадался, задавала себе этот вопрос и, нескованная границами рационального мышления, нашла на него легкий ответ. Поведение Де Реца, который вел нас с адвокатом по следам волка на протяжении нескольких миль, было для нее, вероятно, не более чем примером, подтверждающим его коварство. И вдруг она явилась предо мной, словно материализованная из покойного воздуха моей комнаты моей попыткой проникнуть в ее сознание и желанием понять ход ее мыслей.

Я не могу сказать, что, подняв глаза, я обнаружил ее рядом с собой. Я думаю, что, погруженный в свои фантастические идеи, я просто пристально смотрел в пространство прямо перед собой. Я не услышал ни звука и не почувствовал ни малейшего движения. Но в призрачной раме между инкрустированными стойками моей кровати, темным балдахином и стеганым покрывалом, лежащим в моих ногах, вдруг появилась в своем блестящем тюрбане и повязанной крестнакрест поверх платья косынке черная гаитянка.

Ее сильные руки были сложены на груди, а сверкающие глаза задумчиво устремлены на мое лицо.

Глава XI. Совет Уэшти

Я пристально смотрел на Уэшти до тех пор, пока она наконец не заговорила.

– Генри и меня собираются прогнать отсюда, мистер Фарриер, сэр; и я осмелилась прийти сюда, чтобы попрощаться с вами, – произнесла она своим низким глубоким голосом. И со звуками ее речи все фантастические идеи, которые я связывал с ее образом, вдруг показались мне вдвойне абсурдными: настолько ее манера держать себя была преисполнена сдержанного внутреннего достоинства.

– Да, сэр, – ответила она, увидев выражение удивления на моем лице, – мосье де Сен-Лауп настаивает, что мы должны уйти, он говорит, что нас надо продать на Юг. Но мисс Ф'лицья не позволяет этого, ни за что не позволяет. Она отправляет нас к своей кузине в Вирджинию, отправляет в подарок. И я осмелюсь попросить вас, чтобы вы всегда были для нее хорошим другом, мистер Фарриер, сэр, что бы ни произошло. Что бы ни произошло, – повторила она торжественно, как только я собрался сказать ей несколько успокаивающих слов. – Никогда не делайте ничего, что могло бы помешать вам находиться рядом с мисс Фелицией, чтобы помочь девушке, когда ей понадобится рука, на которую можно опереться.

– Но, Уэшти, что может случиться с твоей госпожой такого, что заставило бы меня встать на ее защиту? – сбитый с толку словами гаитянки, смущенно спросил я.

– Ваш гнев, сэр, ее и ваша гордость и ваше разбитое сердце.

– Из-за ее замужества с мосье де Сен-Лаупом, ты это хотела сказать? – вкладывая отвращение в свои слова, спросил я ее с каким-то свирепым, ранящем сердце болезненным удовольствием.

– Да, сэр. Это именно то, что я имею в виду.

Только всегда помните, что она делает не то, что хочет, а то, что должна совершить ради своего дяди, подобно тому, как отправляет к своей кузине нас с Генри.

– Тогда, – сказал я, – я буду вынужден подружиться с мосье де Сен-Лаупом, если я только хочу быть достаточно близко к ней, чтобы в нужный момент оказать девушке помощь. Ты это имеешь в виду?

– Да, сэр, подружитесь с ним. Как раз именно это я и хотела сказать. По крайней мере, будьте с ним дружны настолько, насколько это будет в ваших силах.

– Я сомневаюсь, Уэшти, позволит ли мне француз быть его другом.

– Он обязательно позволит вам это, мистер Фарриер, сэр, – ответила она с горячей уверенностью. – Ему будет приятно дружить с вами, потому что в этом случае вы часто будете видеть его рядом с мисс Фелицией и до их свадьбы, и после того, как девушка выйдет за него замуж. Он знает, что вы любите мисс Ф'лицью, он догадывается и о том, что она любит вас; а таким людям, как он, доставит большое удовольствие постоянно видеть ваше несчастье и знать, что он может делать с девушкой все, что он захочет.

– Но он должен знать, что и ты будешь несчастна, если будет несчастна твоя госпожа, – возразил я. – И несмотря на это он изгоняет тебя.

При этих словах облик ее резко изменился.

Из глаз исчезло выражение почти детской тоски, в то время как брови сошлись на переносице, а губы скривились в зловещей и беспощадной гримасе.

– Он испугался меня. Мосье де Сен-Лауп боится меня. Я наслала на него колдовские чары, мистер Фарриер, сэр, чары, которые не могут нанести вреда хорошему человеку, но поражают страхом душу злого существа. И он этот страх почувствовал. В молодости он жил на Гаити, поэтому, когда он почувствовал страх, он понял, что на него насланы колдовские чары. И он стал искать вокруг себя и нашел то, что я положила под его порог. И очень сердитый и очень испуганный он пришел с этим к мистеру Баркли и мисс Ф'лицьи и сказал, что нас следует выгнать из дома, потому что мы оскорбили его тем, что лежало под его порогом. И если мистер Баркли не продаст нас на Юг, он должен будет вернуть деньги, которые мосье де Сен-Лауп дал мистеру Баркли.

– И вы на самом деле наслали на него колдовские чары, Уэшти? Зачем?

– Чтобы прогнать его, мистер Фарриер, сэр, чтобы он не мог и приблизиться к мисс Фелицья.

– Ты также напустила колдовство и на его собаку, не так ли? – спросил я, и был удивлен, насколько значительным оказался для гаитянки мой простой вопрос. Она заметно вздрогнула, ее руки пришли в лихорадочное движение, глаза полыхнули горячим блеском, губы раскрылись – но лишь затем, чтобы замкнуться еще плотнее.

И ее молчание стало таким продолжительным, что я вынужден был повторить свой вопрос.

– Эта собака так же опасна, как и ее хозяин, – произнесла наконец она, добавив вдруг с неожиданной страстью. – Мне нет нужды говорить вам о его безнравственности. Нет никакой нужды говорить некоторым людям определенные вещи. Когда эти люди видят что-то своими глазами, они все равно не верят увиденному. Как можно верить глазам, как вы только что сказали?

– Я мог бы поверить многим вещам, говорящим против мосье де Сен-Лаупа, Уэшти, – произнес я с горькой улыбкой.

– Да, сэр. Да, сэр. Но не тому, не тому, что я знаю о нем. Вы только поступайте точно так, как я вам советую, мистер Фарриер, сэр. Будьте одновременно и дружны и осторожны с ним, и всегда будьте рядом с мисс Фелицья. Это самое лучшее из того, что вы можете сделать. И это все, что вы можете сделать. Прощайте, мистер Фарриер, сэр.

– Скажи мне кое-что еще, Уэшти, – сказал я, когда она повернулась, чтобы уйти. – Ты наслала на меня колдовские чары, не так ли, когда я лежал в беспамятстве? Почему ты сделала это?

Уэшти не вернулась на прежнее место в ногах моей кровати, чтобы ответить мне, а только повернула свою голову так, что ее подбородок почти коснулся роскошной округлости плеча, и остановила на мне свои загадочные непроницаемые глаза.

– Чтобы прекратить ваши ужасные сны, мистер Фарриер, сэр, – сказала она так тихо, что я едва расслышал ее слова. – Укус собак этого вида, с которым вам пришлось столкнуться, приводит к страшным снам и видениям. А потом вы их больше не видели, правда? Правда. Вот почему я наслала на вас те колдовские чары. Из-за ваших снов!

Дверь за ней бесшумно закрылась, и я больше не услышал ни ее шагов на лестнице, ни какого-либо иного звука, говорящего о том, что она покинула мой дом.

Через несколько дней я услышал от пастора всю эту грязную историю ее изгнания из дома моего дяди. Поскольку я теперь быстро поправлялся – не считая того, что по-прежнему оставалась беспомощной моя рука, – мистер Сэквил не старался скрывать от меня то тревожное состояние своей души, в которое эти события повергли его. В тот воскресный вечер он был приглашен на ужин к моему дяде, и вместе с ним и Фелицией они поджидали опаздывающего мосье де Сен-Лаупа. Наконец француз в крайнем возбуждении появился в столовой. Он притащил с собой те предметы, которые положила под его порог Уэшти, чтобы подкрепить ими свое обвинение против нее. Сен-Лауп разорвал бумагу, в которую они были завернуты, и продемонстрировал дяде, пастору и Фелиции череп козла, крест из веточек, сломанный клинок ножа, когти, осколки стекла и клок волос, которые, как настойчиво утверждал француз, были вычесаны с его собственной головы.

Мосье расположил эти предметы в том порядке, в каком они лежали под его порогом, продолжая в то же время в сильном душевном волнении выкрикивать свои обвинения, которые могли бы показаться смешными, если бы не тот ничем не прикрытый, обуявший его ужас, явственно читающийся на его полном лице. Я был на Гаити, кричал он, я видел черную магию, которой промышляли черномазые на этом острове, и я знаю, что такие дела совершаются для убийства человека. Лежащие в таком сочетании, они используются против колдунов и чародеев; и горничная мадемуазель Фелиции является единственным человеком в округе, который может знать, как и с какой целью следует использовать их. Поэтому она должна покинуть этот дом, ее следует сослать на тяжелые работы куда-нибудь на Юг, а вместе с ней и кучера, который, вне всякого сомнения, является ее сообщником.

– Уверяю вас, что это была неприятная сцена, – со вздохом, качнув, своими длинными седыми прядями, продолжал пастор. – Но в этот вечер случилось кое-что и похуже. Я имею в виду печальную сцену раболепия вашего дяди перед этим маленьким жирным хвастуном. Когда мистер Баркли сказал, что тщательно выяснит все обстоятельства этого дела, француз заявил, что всё расследование уже закончено и что, если этих мерзких и гнусных черномазых не отправят отсюда с ближайшим пакетботом, прибывающим во вторник, он немедленно предъявит к оплате векселя, выданные ему мистером Баркли.

После этих слов мосье дядя попытался оправдаться перед ним и сказал, что негры принадлежат не ему, а мисс Пейдж – помоги ему Бог, бедняге! Затем мисс Фелиция – прекрасная и смелая девушка! – показала, с каким достоинством и благородством можно выходить из столь грязных и низких дел. Разумеется, сказала она, ее слуги будут отосланы из нашего городка, но они не будут проданы на трудные и тяжелые работы на плантациях. Ее кузины в Вирджинии предоставят несчасным неграм удобный кров, хотя они и не располагают достаточным количеством денег, чтобы заплатить ей за этих новых слуг.

– Я убежден, что наш французский друг не ожидал такого исхода этого дела. Его рот открылся было для некой тирады, но девушка встретила его взгляд с такой спокойной решимостью, что он вновь закрыл свой рот и просто пожал плечами. Тем временем ваш несчастный дядя стал спасать свое лицо одним из тех приемов, с которыми мы так хорошо знакомы. «Я надеюсь, – строго произнес он, когда от его поведения уже ничего не зависело, – я надеюсь, вы отдаете себе отчет в том, какие финансовые потери для моей племянницы повлечет предъявление вами к оплате моих векселей».

– И как вы думаете, что ответил мосье на это? – голосом, звонким от негодования, продолжал мистер Сэквил. «Мистер Баркли, – сказал он, – я никогда не интересовался приданым вашей племянницы».

– И после этого, в тот же самый вечер, она смогла благосклонно отнестись к его предложению! – взорвался я. – О, я знаю, что именно она при этом говорила себе: что она выходит замуж за мосье только для того, чтобы спасти своего дядю от разорения; что он предоставил ей кров и все такое прочее. Но если у Сен-Лаупа нет денег, если она не сможет с определенного дня называть себя графиней, то хотел бы я знать…

– Но если бы у француза не было денег, он не смог бы спасти предприятие вашего дяди.

Более того. Вы должны понимать, что девушкой движут самые чистые побуждения. – Пастор, защищая Фелицию, начинал горячиться. – Но иногда я задумываюсь над тем, должна ли молодая жизнь приносить себя в жертву во имя жизни уходящей. Меня очень удивляет это, даже если подобное и происходило во времена двухсотлетней давности. Яне смог бы принять такой жертвы. Но я мог бы использовать потерявшие прежнюю ценность религиозные предрассудки своей паствы для того, чтобы, манипулируя ее мнением, заставить мосье де Сен-Лаупа, спасаясь от правосудия, бежать без гроша в кармане из страны.

– Правда, я только обдумываю эту возможность, – продолжал он; но так как я заметил, что звуки негодования исчезли из его голоса и в нем зазвучала иная, капризная нотка, я понял, что отвлекшие его мысли устремились от меня и Фелиции, от той мучительной, причиняющей тяжелую боль темы, целиком поглотившей меня, в другом направлении. – Существуют некоторые странные совпадения между поступками мосье де Сен-Лаупа и опустошительными набегами того громадного волка. Первое нападение хищника произошло в ночь после приезда француза в город. И из трупа старого Пита при его приближении заструилась кровь. Он занял дом старика, столь вовремя освободившийся для него.

– В день своего приезда Сен-Лауп откровенно высказал свою уверенность в том, что будет владеть домом Армиджа. – озадаченный мыслями пастора, вставил я.

– Все теплее и теплее! А я и не знал об этом.

Но продолжим. Двумя вечерами позднее в доме вашего дяди в присутствии мосье я развлекаю мисс Фелицию рассказом об оборотнях, показав тем самым Сен-Лаупу, что один член этого общества – и, скорее всего, лишь один – кое-что знает об этих существах. Кроме того, я язвительно пошутил над ним насчет кровоистечения из трупа. И волк убивает моего дога Неро. В ту же ночь волк из засады нападет на меня и почти достигает своей цели. Вспомните также, что познее той же ночью, когда мы в ночном дозоре патрулировали улицы городка, мы встретили мосье де Сен-Лаупа. Он ходил взглянуть на свое новое имение, сказал он нам. Затем он уехал в Нью-Йорк, и в это время до тех пор, пока не привезли его собаку, в нашем городе не было ни единого случая насилия. Вспомните, как откровенно высказался мосье о том, что его животное на звано им в честь кардинала де Реца, а отнюдь не в память о казненном ликантрописте, как посмел предположить я. И никто не знает, какие именно чувства он при этом испытывал.

– В город привозят его собаку, – продолжаю я, – зверя силы необычайной и готового на любую жестокость; и случаи нападения волка начинаются вновь. Де Рец обожает мисс Фелицию, не любит меня и ненавидит вас. Лошади боятся пса. Слуги в ужасе от него. Засовы и решетки не являются для него по ночам преградой, утверждают они. Остальные собаки ненавидят его, но не осмеливаются и приблизиться к нему. Тем временем кто-то по ночам начинает посещать дом старого Пита – еще по одному странному стечению обстоятельств – до тех пор, пока не привозят Де Реца. Обратите внимание, с какой легкостью я мог бы направить по следам француза мысли моих прихожан прямо в XVI век.

– Как вы столь уверены в ваших датах? – с любопытством спросил я.

– Я веду дневник – одно из моих оправданий против греха праздности. Мне не понравился этот человек с того самого момента, как я впервые увидел его. Я не доверяю ему. Бог простит меня, но, боюсь, что в псалмах царя Давида я нашел основания этому чувству. Я делал заметки о тех из его передвижений, о которых слышал.

Де Рец интересовал Псалмопевца[2].

– Существует реальная возможность использования ваших сведений, – сказал я; и затем я рассказал пастору о том, что пришло мне на ум: несмотря на то, что смерть старого Пита, убийство Неро и другие нападения, должно быть, были совершены волком, убийство клерка эсквайра Киллиана и две атаки на меня могли быть осуществлены собакой.

– Нет, если вы только не верите в то, что Де Рец способен отпирать двери, – возразил пастор, – и что вы и мисс Фелиция способны ошибиться и принять за волка собаку, которая была рядом с вами всего лишь получасом раньше; тогда нечего сомневаться и в том, что огромный лесной волк на самом деле был застрелен фермером на значительном расстоянии от города.

– Вы правы, – согласился я. – Разговор с Уэшти о колдовских чарах сказался на моем чувстве здравого смысла.

– Это та область, в каковой она имеет несомненное преимущество перед нами, – улыбаясь, сказал он. – Уэшти пренебрегает целесообразным и по своему желанию перечеркивает границы возможного. Ну хорошо, это было такое забавное и невинное развлечение, что мы надолго сохраним его в своей памяти – хотя я чувствую, словно собака, что мы должны быть снисходительны к нашей гаитянке. Кстати, мне стыдно назвать вам ту сумму, которую он мне дал, словно положил мне ее на бедность.

Пастор поднялся и, продолжая говорить, стал надевать свой плащ.

– Какое, однако, судебное разбирательство я затеял бы против француза, если бы мы вдруг вернулись во времена старого короля Джима, ловца ведьм! К примеру, я никогда не видел вместе собаку и ее хозяина, и не слышал, чтобы это удалось кому-то другому. Конечно, никто и никогда не смог бы увидеть их вместе, если оба они просто разные проявления одной и той же персоны.

Я не сразу ответил пастору. Пока мы разговаривали, мой мозг втайне от меня проанализировал те факты, которые мистер Сэквил расположил в надлежащем порядке и в этот момент мое подсознание одарило меня идеей настолько потрясающей, что меня едва не разорвало от нее. Но эта мысль предназначалась для обсуждения с эсквайром Киллианом, а не с пастором, так как она была тесно переплетена с историей моего наследства, которая к тому времени стала казаться мне настолько неправдоподобной, что стыд и досада, испытываемые мной при воспоминаниях о деньгах старого Пита, заставляли меня быть сдержанным. Поэтому, когда пастор сделал паузу в своих словах, я шутливо посоветовал ему:

– А почему бы вам не обратить внимание мосье де Сен-Лаупа на то обстоятельство, что его и его собаку никто и никогда не видел вместе?

– Потому что с тех пор, как он вознамерился жениться на вашей кузине, я намерен всеми возможными средствами сохранять с ним дружеские отношения, – серьезно ответил он.

– И я заклинаю вас поступать подобным же образом. Я предчувствую, Роберт, что для мисс Фелиции будет полезно, если ее добрые друзья, подобные нам, смогут находиться рядом с ней.

И с этой зловещей рекомендацией, прозвучавшей, словно эхо совета Уэшти, пастор покинул меня.

Утром следующего дня меня зашел проведать эсквайр Киллиан. По той заботливой осторожности, с какой он избегал в разговоре со мной всякого упоминания о болезненной для меня теме, я догадался, что он уже слышал новость о помолвке Фелиции и Сен-Лаупа и понял, что это значило для меня, и нынешнее его посещение моего дома являлось для него почти визитом соболезнующего товарища. Однако его единственное упоминание об этом событии едва ли могло бы быть более определенным.

– А теперь поговорим о вашем наследстве, – начал он, и его лицо показалось мне утратившим нечто важное от его потускневшего, словно прокисший уксус, взгляда и увядшей грустной улыбки. – Нам необходимо что-то предпринять в этом деле, или вы потерпите неудачу и потеряете значительные богатства.

Судьи также торопят меня. Они полагают, что я располагал достаточным временем, чтобы предъявить завещание, если таковое действительно существует. И они хотят знать, следует ли им начинать дело о наследстве, считая, что старик ушел из жизни, не оставив после себя завещания.

– Послушайте, – сказал я, – у меня есть идея. Она, быть может, не имеет столь большого значения, тем более что может показаться вам совершенно безумной. Но я думаю, что она, по меньшей мере, заслуживает к себе внимания как гипотеза. Как вы думаете, мог ли кто-нибудь знать о том, где именно спрятаны деньги старого Пита?

– Никто.

– А что вы скажете о ночном завсегдатае старого уединенного дома?

– Он попытался украсть эти деньги и оставил при этом свой след. Но я продолжаю следить за садом и пока не обнаружил каких-либо признаков того, что сокровища найдены.

– Но предположим, что вор и не нуждался в том, чтобы уносить из сада найденные сокровища, а, напротив, для него было наиболее удобным оставить их на прежнем месте, там, где он их нашел. Как вы думаете, кто бы это мог быть?

– Я полагаю, кто-нибудь с ногой стройной и нежной, словно у девушки, предпочитающей прохаживаться ночами босыми ногами по голым холодным доскам пола.

Признаюсь, что эти слова пастора на некоторое время привели меня в замешательство. При построении своей теории я забыл про след той ноги на золе, рассыпанной у камина в доме старика Армиджа, про наше единственное, полученное из первых рук доказательство того, что ночной посетитель в зеленом пальто действительно существует. Однако я упрямо продолжал:

– Оставляя это обстоятельство в стороне, подумаем о том, кто, если только он вор, мог бы быть наиболее удовлетворен тем, что деньги остались лежать там, где старый Пит спрятал их? Кто имел возможность сыграть в том месте роль привидения с наибольшей легкостью и с наименьшим риском оказаться разоблаченным?

– Вы имеете в виду мосье де Сен-Лаупа?

– А почему бы и нет?

– Ну, во-первых, потому, что призрак впервые появился именно в тот момент, когда мосье де Сен-Лауп находился в Нью-Йорке.

– Полагаю, что данное обстоятельство не является основанием для того, чтобы ставить под сомнение мою гипотезу, и прежде всего потому, что Сен-Лауп, узнав о расползающихся слухах о спрятанных сокровищах, пришел к выводу, что может использовать их с выгодой для себя, удерживая таким образом от проникновения в свои владения самозванных претендентов на чужие права.

– В таком случае, вы также должны допустить, что в то время, пока рабочий ходил за полицейскими, Сен-Лауп проник в дом и похитил зеленое пальто старого Пита. Стал бы совершать такие поступки француз, отправляясь на исходе первой же ночи своего пребывания в городе к старому заброшенному дому? А кроме того, мой мальчик, если вы окажетесь правы, то можете считать, что на сегодняшний день от завещания старого Пита осталась лишь жалкая кучка пепла.

– Я так не думаю, – ответил я. Если Уэшти была права, если Сен-Лауп действительно получал наслаждение, видя усиление тех мучений, которые испытывал потерпевший поражение поклонник его молодой невесты, то он не мог быть человеком, получающим удовольствие от хранения у себя документа, способного, попади только это завещание в надежные руки, сделать этого поклонника богатым и сильным соперником преуспевающего жениха. Но я, естественно, не имел желания объяснять все это адвокату и успокоился только тогда, когда заметил, что он не обратил внимания на противоречия в моих словах.

– Нет, – сказал адвокат. – Это нас ни к чему не приведет. Но вчера поздней ночью я подумал об одном месте, куда я еще не заглядывал – ну и болван же я!

– По крайней мере, – к моему будущему несчастью прервал я его, – не могли бы вы, если это возможно, заглянуть в это место? Обратите также достойное внимание на мое подозрение. И не ходите к Сен-Лаупу и не спрашивайте у него разрешения на поиски в его саду. Если вы даже и сделаете это, то все равно ничего не найдете. Я ручаюсь за это.

– Сен-Лауп ничего не узнает об этом, – заверил меня адвокат. – И если я найду деньги, то вместе с ними я рассчитываю найти и зеленое пальто старого Пита.

– И где вы будете вести ваши поиски? – горячо и нетерпеливо спросил я.

Но моему вопросу суждено было навсегда остаться без ответа доброго чудаковатого эсквайра Киллиана.

– Когда я расскажу вам о своей догадке, вы удивитесь ей точно так же, как удивился я тому, почему мы никогда не задумывались об этом, и вы будете столь же убеждены в моей правоте, как убежден в ней я, – начал он, как вдруг за моей дверью послышалось тяжелое дыхание Джуди Хоскинс.

– Это монсиер – французский джентльмен, – прохрипела она под аккомпанемент своего стука в дверь.

– Я сообщу вам новости о результатах своих догадок через день или два, – быстро сказал адвокат. Но даже эти слова могли быть услышаны мосье де Сен-Лаупом, с такой поспешностью он появился в комнате вслед за сообщением о его приходе.

Я приготовил себя к тому, какое суровое испытание несет мне приход француза – хотя и не подозревал о том, насколько тяжким оно окажется – но увидел перед собой нового мосье де Сен-Лаупа. Он был таким же демократичным, болтливым и добрым приятелем, как и в день своего приезда. Величавым, утонченным, преисполненным достоинства, с тенью мрачной гордыни на челе я видел его в гостиной моего дяди. Теперь же, увенчанный успехом, упрочившим его положение в обществе, он казался человеком из высшего света, аристократом с изысканными манерами и веселой снисходительностью, берущей свое начало в искусном, утонченном юморе. Я оказался его «любезным юным другом», вести о чьем неуклонном выздоровлении несказанно обрадовали его. Мосье поприветствовал Киллиана и сделал комплимент искусству «мудрого доктора Брауна», словно один из них был провинциальным нотариусом, а второй деревенским аптекарем.

– Я умоляю вас не уходить до тех пор, пока я не получу возможность выйти вместе с вами, – произнес он, когда адвокат собрался оставить нас; но в его вкрадчивом тоне присутствовали скорее нотки властного приказа, чем вежливой просьбы. – Мой брачный контракт должен быть составлен сегодня утром, и мистер Баркли и я сошлись во мнении, что лучше вас никто не справится с этой задачей. И я задерживаюсь здесь только для того, чтобы получить от моего доброго друга Роберта обещание принять мое приглашение – как вы это говорите? – встать со мной пред алтарем? Итак, я надеюсь, вы не откажете мне в этой просьбе? Я думаю, что вы согласитесь. И я благодарю вас.

– И подумать только, мой любезный Киллиан, – продолжал француз, когда я принял его приглашение с тактичностью, лежащей между укрощенными мной горечью и изумлением, – что я считал этого молодого человека, которого вы видите здесь перед собой, своим соперником!

Где, вы полагаете, были в таком случае его чувства, если он позволил такому старому повесе, как я, увести у него из-под носа эту юную прелесть? – И он завершил свои последние слова низким рыкающим смехом.

Мосье выглядел повесой, но повесой отнюдь не потрепанным страстями, повесой с приливающей к лицу кровью, с живыми искрящимися глазами и с крошечными капельками пота над верх ней губой. Если бы эсквайр Киллиан не заполнил паузу общепринятыми поздравлениями, я сомневаюсь, удалось ли бы мне сыграть предназначенную мне в этой сцене роль. Слова француза были ножом, поворачивающимся в ране, а иронические полутона в его голосе дали мне ясно понять, что он в полной мере получил наслаждение от боли каждого из нанесенных мне ударов.

– Ваша восхитительная кузина будет, конечно, рада узнать о том, что вы намерены принять такое близкое участие в ее свадьбе, – пожимая мою руку, сказал он мне на прощание.

Эсквайр Киллиан проследовал за ним к двери, но около порога обернулся ко мне и бросил через плечо свои последние слова:

– Я сообщу вам о состоянии ваших дел через день или два, мистер Фарриер.

Было ли безразличие мосье де Сен-Лаупа его обычной манерой поведения, или он, как я почувствовал, все же понял скрытый смысл услышанных им слов?..

Глава XII. Надир

[3]

Линия моей судьбы клонилась все ниже и ниже, но никогда еще мои надежды, моя отвага и мое мужество не были такими готовыми к резкой перемене к худшему, как в последующие несколько дней. Слабость в теле делала меня жалким и беспомощным, а созерцание бесполезности моей правой руки вызывало у меня приступы депрессии, вывести из которой меня не могли даже мои постоянные размышления о спрятанных деньгах старого Пита.

«Я сообщу вам о состоянии ваших дел через день или два, мистер Фарриер», – обещал мне на прощание эсквайр Киллиан. И таким уверенным был его тон, что он оказался способен воодушевить меня на некоторое время. Если бы он нашел завещание старого скряги и припрятанные им сокровища, то тогда все наши тревоги нашли бы свой конец, положение фирмы моего дяди упрочилось бы запасом в сто тысяч долларов звонкой монетой, и Фелиция стала бы вольна подарить свою красоту тому, кого выбрало бы ее сердце.

Но когда прошел третий день, и вместо ответа на мою записку, которую я послал с Джуди Хоскинс в контору адвоката, я узнал, что эсквайр был вызван в Олбани по делу, которое могло задержать его недели на две, я вновь впал в отчаяние.

Кроме того, в тот день Барри принес мне приглашение на ужин, на котором мой дядя собирался официально объявить о помолвке своей племянницы с мосье де Сен-Лаупом. С удовольствием старого слуги, радующемуся всему, что бросает тень на величие дома его хозяина, добрый глупый Барри не уберег меня от подробностей тех утонченных приготовлений, которые будущий жених совершает в ожидании встречи со своей невестой. Он со смаком описывал шелковые драпировки в опочивальне, инкрустированную кровать и элегантную карету с лошадьми черной масти, которые должны будут отвезти чету новобрачных в свадебное путешествие в Нью-Йорк. Экипаж был даже снабжен комплектом ходовых роликов, которые должны были заменить колеса в том случае, если обильный снег выпадет раньше, чем молодые вернутся в свой дом. И карета и лошади уже стояли в конюшне таверны, потому что пока еще не была построена подобающая им конюшня в усадьбе старого Пита.

– Обильный снег раньше их возвращения? – воскликнул я. – Ты хочешь сказать, до их отъезда, не так ли?

– Не похоже, мистер Роберт; середина декабря, вы же знаете, – ответил старый слуга; и в ответ на мое удивление он рассказал мне, что пока еще день венчания не определен, но он пришел к заключению, что это событие должно произойти задолго до Рождества. «Моунсир» преисполнен желания поскорее завершить это дело.

Я догадываюсь, что благодаря эффекту, произведенному на меня этими новостями, доктор Браун не только позволил, но и посоветовал мне начинать выходить из дома, хотя и делать это с осторожностью, дабы не переутомлять себя, так же как и ограничивать свои прогулки дневными солнечными часами. Итак, на следующий день, закутанный в теплое пальто и опирающийся на свою прогулочную трость тяжелее, чем мне бы того хотелось, я шел по улице, еле передвигая ноги, туда, где видел наилучшую перспективу повстречаться с солнечным светом и наименьшую опасность подвергнуть мою висящую на перевязи руку пристальному разглядыванию любопытных глаз праздных прохожих и сочувственным взорам знакомых. Но не успел я отойти от своего дома, как позади меня раздался стук копыт, скрип вращающихся колес и веселое приветствие голоса, услышать который я желал менее всего на свете. И в следующее мгновение красивая новенькая карета остановилась рядом со мной у обочины тротуара и мосье де Сен-Лауп, выпрыгнув из экипажа, распахнул передо мной дверцу, приглашая меня занять одно из мест внутри салона.

Он только что заезжал за мной на мою квартиру, объяснил он; а сейчас он поглощен испытаниями кандидата на роль форейтора. Не присоединюсь ли я к нему? Мы бы вдвоем увидели, как этот парень управляется с лошадьми на трудном подъеме на участке дороги, ведущей между холмов к его «коттеджу», а затем, прежде чем мы проверим парня на спуске, мы могли бы подкрепить нашу храбрость стаканом мадеры и бисквитами. Кроме того, он хочет показать мне свой дом. Я ведь так и не видел его со дня смерти старого Пита? В его поведении было заметно определенное приукрашивание предвкушаемого им события.

Никогда прежде мое самообладание и воля не испытывали большего напряжения, чем в последующий час, ибо я был подвергнут самым искуснейшим мучениям. Я должен был не просто выдержать все эти муки, но выдержать их настолько безупречно, чтобы произвести впечатление человека, совершенно не заметившего стараний француза. С принятым на себя притворством, показывающим, что родственная привязанность является самым сильным чувством, которое когда-либо могло существовать между мной и Фелицией, я был вынужден, словно единственный в мире человек, способный объяснить другому вкусы и пристрастия девушки, знакомиться с меблировкой дома, выслушивая попутно напыщенные восклицания Сен-Лаупа в адрес ее красоты, которые хотя никогда и не выходили за границы правил хорошего тона, но произносились с заранее предвкушаемым удовольствием, вызывающим багровые пятна на моих скулах. И все это время на моем лице находилась маска полного простодушия, показывающая, что все происходящее рядом со мной не вызывает во мне каких-либо иных, более сильных душевных волнений, чем простые чувства, естественные для родственника в данных обстоятельствах, тогда как за радостным выражением темных глаз француза пряталась убийственная насмешка, а в легкомысленных интонациях его голоса таились нотки безжалостного сарказма; и я стал отдавать себе полный отчет в том, что Сен-Лаупу известно о моем бессилии и о том наслаждении, которое француз испытывает от причиняемой им мне боли. Более того! Я почувствовал, что он догадался о моем намерении терпеливо пройти через все испытания, навязанные мне им, и о причинах, заставляющих меня поступать подобным образом.

Когда, например, он назойливо сожалел о том, что доктор Браун не позволит мне подвергаться опасному действию холодного ночного воздуха, а потому я вынужден буду отказаться от приглашения на объявленный на сегодняшний вечер ужин, он заставил меня почувствовать, что сожалеет только о том, что не увидит моего лица в тот самый момент, который расставит точки над «и» в крушении всех моих надежд.

Когда мы наконец вышли перед его домом из кареты, я был похож на человека, готового в ожидании пытки на дыбе упасть в обморок: все мои мысли, все мое существо были поглощены единственной заботой сохранить печать молчания на своих устах. И словно какой-нибудь заговорщик, давший перед пыткой клятву верности своим товарищам, я собрал все свои душевные силы, чтобы исполнить совет Уэшти и прозвучавшее невольным эхом пожелание мистера Сэквила. Избавление же от тесного соседства в салоне экипажа напоминало ослабление напряжения канатов и механизмов какой-то ужасной машины. И я постарался переключить свое внимание на щеголевато выкрашенные ворота и недавно отремонтированные стены ограды, на посыпанные свежим гравием дорожки и расчищенные от старого мусора клумбы. И хотя Сен-Лауп не смягчил гнета своего жестокого сердца, он, По крайней мере, не стал будить свое воображение и входить в подробности своего будущего блаженства, а, напротив, позволил мне свободно переходить из комнаты в комнату, двигаясь рядом со мной по недавно отполированному полу и высказывая свои соображения о картинах, развешанных на стенах, или о расцветке портьер на окнах.

Столовая, которуя я в последний раз видел загроможденной нераспакованными ящиками и тюками, сейчас, насколько это было возможно, напоминала гостиную во французском стиле, консоли и зеркала занимали места в простенках между богато занавешенными окнами, изящные диваны и кресла были обтянуты тонким шелком; только в дальнем конце комнаты стояли небольшой обеденный стол и легкий туалетный столик, заставленные тускло мерцающим старинным серебром и сверкающим севрским фарфором.

Камин, около которого в золе Киллиан и я обнаружили тот необъяснимый отпечаток голой ноги, был закрыт бронзовой решеткой изысканной резки. Латунь и чугун были подобраны в удивительном сочетании, а на полке, висящей над камином, с мягкой быстротой тикали часы, чем-то похожие на маленький храм времени.

Из трех небольших комнат, составляющих, если не считать кухни и столовой, весь дом, одна имела простое и скромное убранство, способное удовлетворить скромные требования горничной госпожи. Здесь француз остановился, чтобы спросить мое мнение о служанке, которую он привез из Нью-Йорка на место Уэшти; а когда я ответил, что еще не видел ее, он проронил несколько слов о ее грации и красоте.

– Женщина из города будет продолжать приходить в этот дом, чтобы готовить и убирать, – продолжал он. – Но горничная госпожи будет в состоянии справиться с утренним шоколадом, которым я чаще всего наслаждаюсь постели, особенно если мое ложе будет делить со мной прекрасная подруга. Здесь, – добавил он открывая следующую дверь, – место, которое я предназначил для себя.

Меблировка комнаты не была завершена, прежде всего подумал я: она выглядела почти такой же пустой, как и в ту ночь, когда адвокат и я освещали ее стены колеблющимся пламенем свечи, разыскивая автора таинственного следа. В ней, по сути, находились лишь самые простые предметы первой необходимости или чуть более того: потертое седло на грубом каркасе, большой шкаф для одежды, маленький письменный стол с лежащим на нем футляром для дуэльных пистолетов, а над камином располагалась грубо сколоченная вешалка, на которой висело охотничье ружье, пара кавалерийских пистолетов в кобурах и разнообразные кнуты и ремешки.

– Я вижу, вы дивитесь ее непритязательности, – продолжал он. – Вы, может быть, думаете, что эта простота лишь на время? Уверяю вас, что это не так. Я намерен и впредь сохранять здесь именно такой порядок, который будет напоминать мне даже среди полного блаженства, что в этой стране я всего лишь изгнанник. Я собираюсь использовать эту комнату в качестве своей гардеробной и попадать из горячих молодых объятий прямо сюда, в эту комнату, не так ли? Эта обитель также служит удобным местом для хранения некоторых вещей, едва ли способных доставить удовольствие молодой новобрачной, но еще более дорогих для меня из-за тех ассоциаций, которые они вызывают. Вот, например.

Подойдя к камину, он снял один из ремней, висевших над ним, и вложил его в мою руку.

Искусно выделанный из кожи серого цвета, кожи необычайной мягкости и гибкости, он был шириною в дюйм и длиною около трех футов.

Фактура этой серой кожи не была похожа ни на одну другую, к которой когда-либо прикасались мои пальцы.

– Это, – улыбаясь моему удивлению, пояснил Сен-Лауп, – полоска человеческой кожи, снятая с живого ребенка прекрасной рабыни-черкешенки. Она была наложницей некоего паши в Сенегале, который удостоил меня своей дружбы. Однажды рабыня изменила своему господину с одним из его стражников. И тогда паша живьем бросил женщину на съедение своим львам. С девочки же, в назидание остальным своим наложницам, он повелел содрать одну единственную полоску кожи, как, к примеру, снимают шкурку с яблока – это самая утонченная и возбуждающая любопытство операция.

– Вы хотите сказать, что сами видели все… это? – пораженный ужасом, вскричал я.

– Ну, да. – Ион наклонился, чтобы подобрать с полу этот страшный сувенир, выскользнувший из моих пальцев, обратив при этом ко мне свое улыбающееся лицо. – Это был своеобразный знак доверия паши ко мне, посвящение меня в то, что являлось таким совершенно семейным делом.

– И вы все это время находились рядом и наблюдали за… этим?!

– Но, мой милый, мой отказ исполнить его пожелание не смог бы помочь несчастной девчонке и лишь подверг бы опасности то, что было для меня ценной и полезной дружбой. Но даже сегодня этот ремешок имеет прелестную фактуру – не так ли? – и напоминает о розовом тепле пылких ласк возлюбленного.

Пока француз говорил, он держал ремешок пропущенным сквозь свои пальцы, словно испытываемые им при этом ощущения будили в нем некие возбуждающие чувственные желания воспоминания, а затем, прежде чем закрыть и запереть за собой дверь, он бережно повесил ремешок на то же место.

– Каждую ночь, когда я буду находиться вне дома, Де Рец будет спать в этой комнате, и двери ее будут открыты. Это позволит моей молодой жене иметь рядом с собой ангела-хранителя, не поддающегося ни на какие уговоры посторонних. – И Сен-Лауп вновь улыбнулся мне.

– Осмотрим ли мы сейчас ту комнату, которую я приберег напоследок, ибо она олицетворяет собой весь смысл моего существования – это апартаменты новобрачной, – произнес Сен-Лауп, бросаясь открывать дверь и становясь в сторону, предоставляя мне тем самым возможность войти в нее.

То обстоятельство, что мы подошли к этой двери в самом конце осмотра дома, предостерегло меня, что Сен-Лауп предназначил комнату Фелиции для последней, окончательной пытки.

Но в то время как тревога, проистекающая от этой задержки, должна была усиливать тот эффект, который француз хотел на меня произвести, я получил благоприятную возможность ожесточиться против уготованных мне мук.

Кроме того, грубые рассказы Барри и тишина и покой самого дома подготовили меня к тому, что я должен был увидеть. Поэтому я смог позволить своему равнодушному взгляду переходить с низкой французской кровати с ее резными купидонами и украшенным цветочной гирляндой изголовьем на розовый ковер на полу, на котором, словно в густом мху, тонули мои ноги, к инкрустациям золотом и слоновой костью на туалетном столике, изображающим сцены любви, а от них к полупрозрачной прелести кружевного пеньюара, лежащего в ожидании женщины на шелковых подушках шезлонга, словно я присутствовал на демонстрации изделий модного драпировщика.

Его глаза, не упустившие ни единого перемещения моего взгляда, были словно прикованы к моему лицу.

– Как вы думаете, это доставит ей удовольствие? – дрожащим от сладострастия голосом произнес он и, подхватив с подушек пеньюар, быстро дважды прижал его к своим губам, с пристальной издевательской усмешкой, скользнувшей над кружевными волнами и, возможно, вызвавшей бы у него муки Тантала, окажись он на моем месте, взглянул при этом на меня. Но его поступки показались мне гротескными до абсурда.

– Хорошо, – с расстановкой произнес я, но вы не должны забывать, что американские леди, особенно тех из них, кто подобно моей кузине, жил, главным образом, в деревне, утомляет роскошь таких искусно сделанных вещиц, доставляя им вместо удовольствия одно беспокойство. И я делаю это мое единственное замечание об убранстве этой комнаты только потому, что вы спрашиваете меня об этом. Хотя само по себе оно, конечно, безупречно.

Я испытал определенное удовлетворение, увидев Сен-Лаупа в замешательстве, когда он осознал, что так тщательно подготовленная им сцена своего триумфа обернулась против него. И вспыхнувшая в его взоре свирепость выжгла улыбку из его глаз.

– Будем надеяться, что я имел трудный опыт разговора с признанным авторитетом в этой области, – презрительно усмехнулся француз. И он молча поклонился мне через порог.

Мы вышли в гостиную и Сен-Лауп обратился ко мне со своим обычным выражением легкой насмешливой учтивости на лице.

– Стакан вина сейчас и бисквит перед тем, как мой слуга отвезет нас обратно в город?

Но я решил, что в этот день у него не будет больше благоприятных возможностей одерживать верх надо мной. Удовлетворение, полученное мною от незначительной победы над Сен-Лаупом, оказалось слишком кратковременным, чтобы поддержать мое самообладание более чем на минуту или две, и моя душевная стойкость была уже на пределе.

Я поблагодарил француза за гостеприимство, но сказал, что вино все еще запрещено мне моим врачом и что меня слишком страшит опасность ушибить плечо при спуске с холма в карете; и поэтому я вернусь в город пешком. За исключением того, что экипаж француза обогнал меня на дороге, и Сен-Лаупа не было в нем, у меня не сохранилось больше никаких воспоминаний ни о моем спуске с холма, ни о том, кого я встречал на улицах, ни о том, каким образом я добрался до дядиной двери. Дом я нашел в том состоянии радостной суеты, какая в большинстве случаев сопровождает приготовления к важному и значительному празднику. Чтобы принять меня, Барри, с закатанными рукавами рубашки и в фартуке из зеленого сукна, даже оставил двух нанятых ради такого события официантов, накрывавших под его надзором длинный обеденный стол в столовой. Мисс Фелиция, сказал он мне, заканчивает в гостиной составление последних букетов из живых цветов, и тотчас же провел меня к ней.

Я знал, что в это время суток и в такой ясный день вся гостиная должна быть заполнена светом, ибо дом стоял на достаточно высоком месте и солнце, склоняющееся к вершинам холмов за рекой, заливало комнату потоками своих стремительных лучей. Но в моей памяти она осталась местом мрачного уныния, единственным светлым пятном в котором была Фелиция, чей стройный силуэт с золотым нимбом вокруг головы феерически выделялся на фоне высокого окна; рядом с ней находилась ее новая служанка, проворная молодая особа, заменившая благодаря необыкновенной щедрости мосье де Сен-Лаупа Уэшти. Увы, даже ее любезная воркующая скороговорка звучала насквозь фальшиво.

– О, Роберт, как хорошо, что вы пришли!

Но вы подвергнете свое здоровье опасному воздействию холода вечерних сумерек, если задержитесь здесь чуть дольше, чем это возможно.

Хиби, эта работа может подождать, пока я не позову вас. Садитесь, кузен Роберт.

– Нет, – произнес я с трудом. – Давайте порадуемся последним солнечным лучам, кузина Фелиция, и пока не зашло солнце, погуляем в саду. То, что я должен сказать вам, не займет много времени.

Ни я, ни Фелиция не произнесли больше ни слова до тех пор, пока горничная не принесла девушке ее плащ и мы не вышли на посыпанную гравием дорожку сада, откуда в тот вечер приезда моей кузины, казавшийся теперь таким далеким, огромный волк свирепо глядел на нас…

И тут я взорвался:

– Фелиция, вы не можете иметь серьезных намерений довести до конца то, что вы собираетесь совершить!

– Я не имею серьезных намерений? – прервала она меня прежде, чем я успел сказать еще хоть слово. – Прогнала ли бы я Уэшти – Уэшти, которая вскормила и воспитала меня – и старого Генри, который был личным слугой моего отца, еще когда они оба были маленькими мальчиками, если бы я не собиралась довести до конца то, на что я решилась?

Ее голос был таким печальным, так наполнен грустью, унынием и твердостью принятого решения, что я смотрел на нее, как редко смотрят на своего собеседника, по крайней мере, когда люди молоды и полны искреннего пытливого негодующего желания понять другого.

Фелиция встретила мой взгляд своими полными чистоты и непорочности глазами, лицо ее было спокойно, линия губ легка и тверда, так что красоту ее рта не портила ни единая черточка, ни малейший штрих. И по этому взгляду девушки я понял, что у меня нет никакой надежды поко-сбать ее в принятом ей решении. Тем не менее после того, как Фелиция закончила говорить, я сказал ей о том, ради чего я пришел сюда.

– Этот человек отвратителен, Фелиция – он сластолюбец – и он жесток. Я пришел к вам после того, как провел с ним час, осматривая тот дом, в котором он намерен поселиться вместе с вами. Я не могу рассказать вам… Зрелая женщина, возможно, поняла бы…

– Я понимаю достаточно, чтобы знать, насколько он жесток и бессердечен – и я тем более желанна ему, потому что он знает, что я ненавижу его и люблю вас… Я сказала ему об этом…

– Вы сказали ему, что – что вы любите меня! – воскликнул я, ив моих глазах отразилась гордая посадка ее головы и чистый и светлый взгляд, с которым Фелиция сделала мне свое признание.

– Да. Сен-Лауп спросил меня об этом. И я поступила так, как я только что рассказала вам. Я должна была это сделать – сказать ему, что если он возьмет меня в жены, то возьмет нелюбящей его. Он ответил мне, что я буду не первой девушкой, входящей в его жизнь с неохотой, чтобы потом навсегда остаться его преданной рабыней. Позднее – это был вечер, следующий за тем, в который я дала ему обещание выйти за него замуж – он спросил меня, не люблю ли я вас, и когда я запнулась с ответом, напомнил мне, как он застал нас вместе в те снежные сумерки, когда волк ранил вас. Я сказала ему, что, по крайней мере, думаю, что полюбила вас именно в тот вечер.

«Вы все еще любите его», – настаивал он.

«Мосье, – сказала я ему – мы говорили с ним по-французски, ему нравилось, когда я говорила с ним на этом языке, – мосье де Сен-Лауп, с тех пор, как вы заставили меня признаться в моей любви к Роберту Фарриеру, я поняла, что буду любить его всем сердцем – и примите к сведению это утверждение».

– Фелиция! Дорогая моя! – воскликнул я. И если бы не моя висящая на перевязи искалеченная рука, я бы сжал ее в своих объятиях.

– Не делай этого, – прошептала она. – Нет-нет – нет, потому что я принадлежу Сен-Лаупу. Ему может даже понравиться, что наша любовь так подводит нас. Сен-Лаупу будет очень приятно сознавать это, мой дорогой. И поэтому я ле могу, я не должна давать волю своим чувствам.

– Ах, но это ужасно! – воскликнул я. – Ты не должна делать этого! Пойдем к нашему дяде, расскажем ему, какие чувства ты испытываешь к этому человеку. Иначе, если ты этого не сделаешь, это сделаю я. И еще я расскажу ему о том, о чем я узнал за сегодняшний день. И простая мысль о тебе, приносящей себя в жертву, наполнит ужасом его сердце. Он выставит этого негодяя из своего дома.

– И разоренный и обесчещенный несчастный старик умрет еще до весны, – добавила она с печальной убежденностью.

– Ты не можешь быть уверена в этом, – возразил я. – И если он умрет, то ведь он уже старик, он прожил свою жизнь. Самое большее, через десять лет, он, вероятно, умрет. Должна ли ты жертвовать счастьем всей твоей жизни, чтобы купить ему еще десять безмятежных лет, наполненных самомнением и самолюбованием, без которых он не может прожить и дня? Дорогая моя, это скверно, это ужасно, это больше, чем ужасно – это глупо!

– Роберт, – мягко сказала она, положив свои легкие ладони на перевязь, поддерживающую мою правую руку, – глупо это или нет, но я должна это сделать. Ты не знаешь всех мотивов, движущих мною; и бесчестно думать так о нашем дяде, только его большое доверие к тебе удерживает его от разговора с тобой – ведь он должен был догадаться, что именно ты будешь думать о нем. А я в долгу перед ним куда большем, чем благодарность за пищу, кров и привязанность, которыми он одаривает меня.

Только благодаря ему, только благодаря той большой сумме, которую он заплатил два года назад, мой отец не умер в тюрьме – не в долговой тюрьме, куда многие честные люди могут угодить по несчастью, – а тюрьме для уголовных преступников и мошенников. Деньги нашего дяди позволили моему отцу погасить растрату прежде, чем она была обнаружена – а ведь то обстоятельство, что. сестра его жены была женой моего отца, довод для такого поступка отнюдь не самый веский. Я узнала об этом, просматривая после смерти отца его бумаги. И наш дядя никогда не сказал мне об этом ни единого слова. До сегодняшнего дня он так и не знает, что мне все известно! Я…

– Вероятно, тогда произошло что-то другое, – прервал я Фелицию. – Скорее всего, ты просто не поняла, что речь шла о какой-то финансовой операции. Твой отец – возможно ли, чтобы он…

Печально улыбаясь моему рвению, Фелиция обреченно покачала головой.

– Я подумала об этом. Я показала найденные мной бумаги адвокату отца. Я чувствовала, что должна узнать правду. Поэтому ты видишь, – продолжала она после глубокого вздоха, – если дочь моего отца может хоть что-нибудь сделать – пусть даже самую малость при величайшем жертвоприношении – ради того, чтобы обеспечить такую же спокойную старость для ее дяди, какую тот подарил ее отцу, она должна сделать это, мой дорогой. Разве не так?

Положение обязывает. – И она улыбнулась мне дрожащими губами и сверкающими от непролитых слез глазами.

Однако если дядя Баркли не употребит деньги, Сен-Лаупа на обеспечение своей старости, он вложит их все в свое дело, и сделает это сегодня, – упрямо сказал я. – Но сегодня это не поможет ему.

– Дядя Баркли использует деньги Сен-Лаупа так, чтобы обеспечить свою старость, – ответила Фелиция, и мне нечего было возразить в ответ.

Глава XIII. Равняется шести

Но при этих словах девушки я вдруг подумал, что знаю иной путь выхода из того тупика, в каком мы все оказались. Меня осенила идея столь блестящая, так напоминающая быстро расширяющийся поток солнечного света, вливающийся в широко распахивающиеся двери тюрьмы, что я не смог удержаться от ее немедленного анализа.

– Послушай! – воскликнул я. – Ведь Сен-Лауп дал эти деньги дяде взаймы…

– По предъявлению, – произнесла она с подсознательной демонстрацией прелестной гордости за свое знание финансовых терминов. – Он может потребовать погашения платежа в любой момент до тех пор, пока он и дядя не доведут до конца их план, пока брачный контракт, закрепляющий определенное имущество за будущей женой, не будет подписан, и только тогда он обменяет долговые расписки на молчаливое партнерство в делах.

– По предъявлению, совершенно верно, – торжествовал я. – Тем лучше. Иди напрямик и расторгай свою помолвку. Ведь это не будет нарушением партнерских обязательств в деловой сделке, дающим Сен-Лаупу право акцептировать векселя. Пусть он требует их немедленной оплаты. Это приведет фирму к банкротству. А имущество «Баркли и Баркли» не сможет быть распродано на аукционе по цене, превышающей тридцать центов за доллар. Понравится ли мосье де Сен-Лаупу потеря двух третей его денег? Ему это совсем не понравится. Поэтому, как здравомыслящий человек, он будет ждать возвращения своих денег и даже предоставит дополнительный кредит, чтобы спасти, если понадобится, то, что уже было вложено в дело. И не стой здесь, неодобрительно покачивая головой. Ты не связана с ним честным словом. Ты не обручилась с ним с условием, что он поможет деньгами нашему дяде. Ты…

– Дорогой, – остановила она меня – и один Бог знает, в какой раз, – мосье де Сен-Лауп выразил готовность отказаться, если я того пожелаю, от права на дядино имущество, заверив меня, что он с улыбкой перенесет те убытки, которые ему принесет дядино банкротство, если я решу, что не смогу выйти за него замуж.

– Он так сказал?! О изверг!

– О, теперь я могу рассказать тебе все, – продолжала Фелиция. – Я надеялась избавить тебя… Нет, боюсь, я щадила только свою бедную, несчастную гордость. Когда я сказала, что буду любить тебя, Сен-Лауп ответил мне – о, так мягко и кротко, что на мгновение мне показалось, что он способен быть добрым, даже он… – что если я чувствую, что не могу выйти за него замуж, он отойдет в сторону.

«Вы имеете в виду, что в этом случае вы откажетесь от права на меня?» – воскликнула я.

«Дитя мое, вы независимы от меня с этого момента, – ответил он. – Я продам свой дом и уеду прочь отсюда». А затем он добавил: «Что касается убытков, которые я понесу при ликвидации дела вашего дяди, происходящих от потери одолженных мной денег, я проглочу эту обиду с сознанием, что принес эту маленькую жертву на алтарь вашего счастья».

Когда Сен-Лауп прояснил для меня все обстоятельства того плана, о котором ты только что рассказал мне, я ясно поняла весь смысл его речи, я ясно поняла, что он твердо решил потерять две трети той суммы, которую он одолжил нашему дяде, чтобы тем самым нанести мне неотразимый удар в спину, я хотела избавить нас обоих от подробного описания всех этих событий и того, что за ними последовало. Сен-Лаупу удалось заставить меня взять назад каждое из произнесенных мной слов, за исключением только слов о моей любви к тебе. И… и я была вынуждена, используя все подобающие для этой цели выражения, просить его о возобновлении нашей помолвки.

Фелиция замолчала и, высоко подняв голову, стала неотрывно смотреть вдаль, в которой вершины холмов на той стороне реки словно горели в пламени последних лучей заходящего солнца.

Недолгое тепло яркого ноябрьского дня сменила вечерняя свежесть, проникшая даже в то защищенное от ветра место, где мы стояли. Зеленая мантия плюща на стенах трепетно дрожала под изменчивыми порывами ветра, а плотно пригнанные кусочки стекла на гребне ограды искрились, словно тонкие льдинки, в светлых и прозрачных сумерках.

– Бог мой, – тяжело простонал я наконец, – почему наш дядя так слеп – и не только к твоим чувствам, но и к презренной личности этого человека! Даже Уэшти… даже старый Генри…

Фелиция откликнулась на мои слова сухим неприятным коротким смешком.

– Бедная Уэшти? Это несчастное создание о чем-то говорило с тобой? Я сказала ей, что она может не волноваться за меня. Но подумай, Роберт, подумай только, что могло поддерживать ее веру в весь этот ужас. Можно согласиться, что мосье был прав, ужаснувшись увиденному под своим порогом. Такую горничную своей жены он бы просто не вытерпел. Ох!

Фелиция тихо вскрикнула, так как Де Рец, преодолев с легкой грацией утыканную стеклом стену высотой в шесть футов, приземлился почти рядом с девушкой. Пес застыл у ее ног, его большая голова терлась о ее локоть, а темные глаза испытующе глядели в ее лицо.

– Прочь, Де Рец, прочь, – приказала Фелиция собаке. Никогда прежде я не видел, чтобы девушка проявляла к собаке какие-то иные чувства, кроме любви и нежности; но сейчас, к моему удивлению, она отшатнулась от пса, схватилась за мою руку и держала ее в своей до тех пор, пока зверь, не сводивший глаз с ее лица, прижимался к ее ногам. – Заставь его уйти, Роберт. Я стала ненавидеть это животное.

– Пошел прочь! – крикнул я и замахнулся на зверя своей палкой. Пес, рыча, припал к земле, готовый в любую минуту наброситься на меня, как это происходило всякий раз, когда я пытался приказывать ему: и контроль над моими напряженными нервами, который я сохранял над ними весь этот долгий день, был утерян. В древке палки, которую я носил с собой, покоился клинок, извлекаемый из него за набалдашник. С энергией отпущенной пружины я единственным взмахом моей здоровой руки обнажил стальное жало и нанес удар, – довольно неуклюжий. Но Де Рец, выскочив в открытые ворота и промчавшись через двор конюшни в сторону садовой кухни, успел-таки спастись бегством.

– По крайней мере, – произнесла Фелиция с дрожью в голосе, – мосье обещал, что когда мы поженимся, он избавится от этого животного.

У меня вертелись на языке слова о том, что даже в исполнении этого обещания девушке будет отказано, так как Сен-Лауп рассчитывает на этого зверя как на стража своей жены. Но с чего я начну объяснение, спросил я себя. И потому просто сказал: – Но я думал, что ты любишь эту собаку, – так как у меня еще не исчезло удивление, вызванное ее отвращением к этому зверю.

– Уже нет – после той ночи, когда на тебя напал волк, – сказала она мне. – Он так похож на того волка… Кроме того…

– Что кроме того? – спросил я, так как девушка не решалась продолжать.

– О, это, должно быть, нелепо и смешно. Я, наверное, слишком наслушалась глупостей Уэшти. Но недавно мне показалось, что Де Рец, когда он останавливает на мне свои огромные глаза, способен прочитать мои мысли. Заметил ли ты, что не можешь своим взглядом заставить его, как любую другую собаку, опустить глаза?

А эта его манера сидеть с поднятыми от пола передними лапами, когда кроме него в комнате есть хоть один человек, словно предъявляя этим самым свои претензии на свое равенство с людьми! Я спросила мосье де Сен-Лаупа, видел ли он когда-нибудь, как его собака делает все это.

Потому что Де Рец никогда и нигде не появляется рядом со своим хозяином: в самом деле, я никогда не видела их вместе. И мосье ответил мне, что твердость взгляда и прямая стойка являются характерными чертами данной породы собак.

Мой ум и воля находились в смятении, когда в сгущающихся сумерках я возвращался домой. В моем сознании всплывала беспорядочная вереница образов и ощущений последних нескольких минут: мой дядя в окне гостиной, приглашающий нас в дом; его глаза, избегающие моего взгляда; моя уверенность в том, что даже если он и выскажет свое сожаление, он все равно будет в глубине души рад, что ему не придется выносить мой молчаливый укор, останься я в этот вечер на ужин. Лицо Фелиции, куда более спокойное и непоколебимое, чем в тот момент, когда мы только вышли вместе с ней в сад; и твердое хладнокровное пожатие ее руки при прощании.

На мгновение я почувствовал острое желание попробовать оказать воздействие на дядю, проявляющего такую «заботу» о своей племяннице, и рассказать ему о том откровенном саморазоблачении мосье де Сен-Лаупа, случившемся сегодняшним днем. Впрочем, ход этот был куда менее разумен, чем интуитивное предчувствие, удержавшее меня от совершения этого бесполезного поступка. Тяжелой поступью я шел вперед, с каждым шагом мой рассудок становился чище и светлее, и в конечном счете я пришел к выводу, что поступил правильно. Сейчас мысли моего дяди не могли быть переключены на какие-либо явления, не имеющие прямого отношения к его хитрой игре. Он проявлял интерес лишь к тем вещам, которые могли быть чем-то полезными ему и критически относился к тем человеческим страстям, которые не находили удовлетворения в законном супружестве, а потому представлялись ему таким же бесполезным делом, как непонимание его пристрастия к законно приобретенному и оплаченному обеду.

Что же касается истории с полоской человеческой кожи, то ее таинственное заморское происхождение скрыло бы от дядиного понимания всю ее важность и значение. Если бы вместо этого он столкнулся с чем-нибудь вроде подцельного банковского чека или сфабрикованного счета, то уж этим-то бумагам он устроил бы самую ревностную и тщательнейшую экспертизу. Но Сенегал, паши, гаремы и прекрасная черкешенка – вещи, о которых он мог думать лишь как о восточной сказочной мишуре – свели бы в его глазах мой рассказ лишь к каким-нибудь приключениям Синдбада-морехода или похождениям Али-Бабы и Сорока разбойников из сказок «Тысячи и одной ночи».

Я мог, конечно, откровенно рассказать дяде о чувствах Фелиции и о подлинных мотивах ее поступков. Но я представил себе то выражение возмушения на его лице, с каким он станет выслушивать меня, его демонстративное высокомерное нежелание поверить в то, что какая-то женщина, а менее всего его родственница, способна торговать собой ради получения каких-то выгод. Я представил, как он будет копаться в подробностях, задавать девушке, но не в моем присутствии, тягостные вопросы, и в конце концов уступит ее уму, твердости и ловкости и своему желанию не верить в то, во что ему не хочется верить. Мне нетрудно было представить себе, каким окажется результат такого разговора. После него и дядя, и Фелиция станут считать меня всего лишь ревнивым глупцом и назойливым, вмешивающимся во все дела скандалистом, после чего я буду лишен всякой возможности находиться вблизи от Фелиции и быть ей полезным.

Но, увы, одной возможности, способной раз решить все трудности, возникшие на нашем пути, я не уделил должного внимания. С затянувшимся отсутствием эсквайра Киллиана мне стало казаться, что мои надежды на завещание старого Пита и спрятанные им сокровища, появившиеся у меня на прошлой неделе, безвозвратно погибли. Не вдохнула в меня надежду и записка от эсквайра, которую я нашел у себя и в которой адвокат сообщал мне о своем возвращении и просил меня потерпеть еще некоторое время. Но кое-что более важное привело меня в себя. Это были мои отвага, храбрость и мужество, которые, казалось, каким-то удивительным образом покинули меня в тот вечер, когда волк искалечил мое плечо. Они возникли и заполнили мою душу вкупе с яростью и бешенством, когда Де Рецу удалось спастись бегством от моего клинка. Возможно, называя эти чувства отвагой, храбростью и мужеством, я даю им слишком возвышенные имена, ибо они так и не принесли вместе с собой надежды. Это были только преследующие меня по пятам желания бороться и отстаивать свои права до того мгновения, пока силы рока не сокрушат меня.

Я сгорал от стыда и позора при мысли о том, что до сих пор я лишь отступал и тушевался перед стоящими предо мной трудностями. Свою искалеченную правую руку я совершенно не упражнял – не считая нескольких обескураживающих попыток взять в руки перо, а тренировал лишь свою левую руку. Моя неудачная попытка нападения на собаку в саду была смешна и нелепа в своем диком и необузданном бессилии. Я скрежетал зубами, от досады, думая, что будь я в состоянии нанести точный удар, Де Рец сегодня был бы уже мертв. Если бы я только мог знать, сколько мерзости было бы уничтожено вместе с ним, верю, горькое чувство глубочайшего огорчения смогло бы погубить меня.

Я сразу же поставил свое воодушевление себе на службу. За ужином я обошелся без помощи моей доброй домоправительницы, для которой стало обыкновением прислуживать мне за столом. Кроме того, я объявил ей, что впредь буду самостоятельно вставать с постели, бриться и одеваться к завтраку, несмотря на то, что, вероятно, моя неловкость и будет задерживать принятие пищи до полудня. Затем, приведя ее в смущение сообщением, что она не должна поднимать тревогу из-за некоторых необычных звуков, которые станут долетать до ее слуха, я взял две свечи и дуэльные пистолеты отца и провел вечер в подвале, упражняясь в стрельбе по мишеням.

Это было медленное занятие, заряжать и перезаряжать оружие одной рукой, зажимая в то же время коленями торчащие стволами вверх пистолеты. Сначала моя стрельба была отвратительной и улучшалась с каждым выстрелом крайне медленно. Но тем не менее моя левая рука постепенно обучалась и нажимать на спусковой крючок, и искусными деликатными движениями прочищать ствол и закладывать в него свежие заряды. Лучшее из того, что я начал ощущать после этого, были вновь вернувшиеся ко мне чувства нормального мужчины, мужчины, способного быть равным среди себе подобных.

Мой мозг был занят напряженной работой над различными проектами и замыслами. Я обязательно должен был уделять свое внимание занятиям письмом. Мне непременно нужна была спокойная оседланная лошадь, которую на первых порах мальчик-конюх из таверны водил бы под уздцы по кругу. Если Фелиция никогда не сможет быть моею, то, по меньшей мере, говорил я себе, я не хочу и впредь оставаться таким же бедным и ничтожным созданием, для которого никогда не найдется девушки, захотевшей выйти за него замуж. Я воскресил в памяти строчку или две одной замечательной старой пьесы, забыл чьей, которые звучали приблизительно так:

Не каждому человеку дано в жизни добиться успеха; Но мы добьемся большего, Горацио: мы заслужим его.

Может показаться странным, но, упражняясь в стрельбе) я всерьез не думал о возможности дуэли с мосье де Сен-Лаупом. Но мой здравый смысл подсказывал мне, что бросивший ему свой вызов поставит на карту свою жизнь. Тем не менее, когда легкая мушка пистолетного прицела колыхалась во все стороны, не задерживаясь лишь на мишени, ничто не делало мою руку такой твердой, а глаз таким острым, как вызванный из пустоты моим воображением образ пухлого цветущего лица Сен-Лаупа. И еще я вполне мог представить себе, какую опасность принесет с собой неожиданное столкновение с французом.

На следующее утро, непреклонный в принятом накануне решении, я уже совсем было собрался выставить из своей комнаты старую Джуди, принесшую для меня кувшин с горячей водой, если бы не избыток переполнявших ее новостей. Волк снова начал свирепствовать в нашей округе. В то время, пока я в вечерних сумерках шел к своему дому, зверь растерзал дворняжку Аджи Ван Зайл. Само несчастное дитя, до смерти перепуганное ужасным нападением хищника, несколькими часами позднее скончалось в страшных конвульсиях. По крайней мере, другого объяснения этой странной смерти не было. Свидетелей этой трагедии не оказалось, а сама Аджи уже никогда не сможет сказать об этом ни слова.

Я все еще размышлял над этими новостями, в то время как лицо мое испытывало жгучую боль от явно не единичного пореза бритвой на щеках и подбородке, когда примерно через час я вновь услышал на лестнице голос своей домоправительницы. Ее характерные интонации, соединенные с тяжелым придыханием, вновь возвестили о ее появлении, так как она всегда начинала произносить то, что должна была сообщить, еще на нижней ступеньке лестничного пролета и продолжала повторять до тех пор, пока не оказывалась в моей комнате. Но на этот раз она вела свой разговор с персоной, коей оказался отнюдь не я.

– Нет, сэр. Нет, сэр. Я и так была достаточно напугана тем, что он наделал с собой этим ужасным бритьем левой рукой, чтобы подвергать его страшному известию, которое обязательно расстроит его.

– Совершенно верно, правильно, – отвечал ей мягкий бархатистый голос мистера Сэквила. – Дурные новости всегда распространяются быстро и без нашей помощи.

Зажав один конец своего шейного платка в зубах, я последним, мучительным для своей больной руки движением протиснул другую в рукав старого папиного, подбитого ватой, халата из темно-фиолетовой парчи и, натягивая его на свое раненое плечо, оказался у двери как раз вовремя, чтобы успеть открыть ее для своих посетителей.

– Что случилось, сэр? Что за скверные новости вы принесли? – спросил я, забыв пожелать пастору такой малости, как «доброго утра».

При его словах ожило все, что накопилось за это время в моем болезненном воображении.

Дюжина ужасных видений пронеслась в моем сознании и в каждом из них судьба Фелиции представлялась мне еще страшнее, чем в предыдущем.

– Ну, Роберт! – воскликнул пастор и сердечно пожал мне руку. – Какие отличные успехи вы делаете во всех отношениях!

– Давно пора, – кратко ответил я. – Я превратил себя в ребенка, слабого духом и телом. Но не пытайтесь щадить меня, сэр. И что за ужасные новости вы принесли? Мой дядя? Моя кузина?

– И ваш дядя и ваша кузина чувствуют себя превосходно. Пока, во всяком случае, вы можете быть уверены в этом. Пока можете, – добавил он, посмотрев на меня так, словно ему были очень дороги именно два последних слова. – Нет. Это бедный Киллиан.

– Киллиан! – воскликнул я.

– Да. Сегодня утром он найден мертвым в своей конторе. Самоубийство.

Словно подкошенный, я рухнул на свою постель. Те мои надежды, которые я связывал с адвокатом и его усилиями в поисках исчезнувшего завещания и спрятанных несчастным скрягой сокровищ, которым в моих недавних размышлениях я не уделял должного внимания, то они теперь окончательно рухнули, вызвав у меня вместе с потрясением от смерти эсквайра тошноту и головокружение. Видя мое состояние, мистер Сэквил отправил Джуди вниз за чашечкой кофе для меня. Затем он сказал:

– Я был один, когда нашел его.

– Но ведь он вернулся только прошлой ночью, – как идиот, произнес я, словно сейчас это могло иметь хоть какое-то значение.

– Вы знали, что он вернулся? – прервал меня пастор. – Не многие знали об этом. Он не пришел на званый ужин к вашему дяде, отклонив его приглашение. Несколько дней назад мистер Баркли получил от эсквайра письмо, в котором адвокат извещал вашего дядю, что не рассчитывает к указанному в приглашении сроку вернуться в город. Вы его видели? Имеется ли у вас сейчас какая-нибудь идея…

– О, простите меня, мой мальчик. Я говорю без умолку, как какая-нибудь старая женщина. Но это событие потрясло меня. Эсквайр Киллиан – самоубийца! Человек его уравновешенности, его высокой нравственности, у которого в характере совершенно отсутствовали те нервные импульсы и то богатое поэтическое воображение, которые ассоциируются с самоуничтожением!

История об ужасном открытии пастора вскоре была им рассказана. Возвратившись незадолго до полуночи с вечеринки у моего дяди, пастор сразу же был приглашен к смертному одру маленькой Ван Зайл. Впрочем, его пасторская помощь этой несчастной семье послужила ему небольшим духовным утешением. Пастор оставался у тела несчастной девочки до конца, и в ранние утренние часы на обратном пути домой он заметил свет в конторе адвоката. С мыслью о взломщиках, характеризующей этого прекрасного пожилого джентльмена как человека храброго, он, не теряя времени на наблюдения, схватил свой крепкий и тяжелый посох из черного дерева, на цыпочках поднялся по ступеням крыльца и украдкой заглянул сквозь щель в задернутых занавесках на окне, расположенном рядом с входной дверью. Комната была хорошо освещена свечами, горевшими, очевидно, на письменном столе. Сегмент пола, ножки у основания письменного стола и ноги Киллиана в полумраке в запачканных грязью сапогах для верховой езды, в которых он вернулся из своей поездки – это единственное, что пастор мог разглядеть с того места, где он стоял.

На мгновение у пастора мелькнула мысль, что ему следует бесшумно удалиться. Но потом, подавленный сценой, в которой он перед этим принимал участие, пастор подумал, что несколько минут дружеского разговора могли бы стать приятным переходом ко сну; и он поднял руку и постучал. Затем он постучал еще и еще раз. Ноги в запачканных сапогах и не шевельнулись. Не свалил ли эсквайра крепкий сон, налетевший на него после долгой езды верхом на холодном зимнем воздухе, или он заболел? Но что-то в положении обутых ног адвоката вызывало удивление: они не походили на расслабленные ноги спящего человека. И мистер Сэквил попробовал толкнуть дверь. Она поддалась, и он вошел в дом.

Эсквайр Киллиан сидел прямой, как стрела, опираясь на спинку своего стула с подлокотниками, пальцы его левой руки сжимали край письменного стола, а сама рука, прямая и негнущаяся, удерживалала его в таком положении. Но голова его была низко наклонена к правому плечу. Широкая глубокая рана шла по левой стороне шеи от основания уха до почти Адамова яблока, а пальцы его правой руки, покоившейся на коленях, сжимали перочинный ножик с длинной и тонкой рукояткой, которым, видимо, и был нанесен этот страшный удар. Его рубашка, складки широкого развязанного шарфа и рукав его немного потертого пальто были пропитаны кровью. Мистер Сэквил не заметил лужы крови, багровеющей в тени стола, пока подошвы его туфель не скользнули по ее поверхности. Когда пастор дошел в своем рассказе до этого места, он посмотрел на свою сейчас уже безукоризненно чистую обувь, словно вдруг ощутил, что засохшие капли той страшной жидкости все еще оставались на ней.

Ночной дозор, когда пастор нашел его на одной из улиц городка, был в состоянии добавить очень немногое к обстоятельствам, способным пролить свет на трагическое происшествие с эсквайром Киллианом. Они видели его часом раньше, когда эсквайр спутился по Хай-стрит и вошел в свою контору. Он «шел довольно широким шагом», сказали полицейские.

– Как если бы он был пьян? – спросил пастор.

– Да, если бы это был не эсквайр, а кто-нибудь другой, они могли бы так подумать. Констебль с большой неохотой сделал это признание, вероятно, принимая во внимание то обстоятельство, что состоит на службе у муниципалитета, напомнил мне мистер Сэквил, и стража, встретив пошатывающегося адвоката, предположила, что он ужинал в доме одного из членов городского совета.

Волкодав француза бежал следом за адвокатом в четырех-пяти шагах позади него, как томящийся одиночеством пес составляет иногда компанию знакомым своего хозяина, если случайно оказывается рядом с ними поздней ночью.

Животное взбежало по ступеням конторы вместе с адвокатом и оказалось бы внутри дома, если бы эсквайр Киллиан, обернувшись на пороге, не прогнал его прочь решительным пинком и громкими ругательствами.

– А теперь, – закончив свой рассказ, произнес пастор, – поведайте мне, откуда вы узнали, что Киллиан вернулся в город? Ваши слова останутся в строгом секрете, – заметив мои колебания, продолжал он. – Следователь не станет интересоваться такими тонкостями. Он имеет дело с фактом явного самоубийства и станет искать, мотивы этого поступка в адвокатских делах нашего бедного друга, хотя те, кто был близко знаком с Киллианом, знают, что полицейские не найдут в его юридической практике ни малейшего нарушения правовых норм. Причина самоубийства лежит глубже, в каком-то неожиданном событии – вероятно, удар оказался такой силы, что рассудок эсквайра был потрясен настолько, что он покончил счеты с жизнью раньше, чем смог прийти в себя – или я сильно ошибаюсь.

Я передал пастору записку Киллиана, и когда он прочитал загадочный текст эсквайра и вопросительно взглянул на меня, рассказал ему всю историю об исчезнувшем завещании, предположения адвоката о судьбе зеленого пальто старого Пита, его неколебимом убеждении, что эта вещь даст ключ к разгадке всех тайн, о том, что он рассчитывал обнаружить редингот в каком-то уголке бывших владений скряги, о его твердом намерении осуществить поиск завещания в ночь, предшествующую той, когда мне была передана эта записка.

– Теперь вы понимаете, насколько невозможно было для меня рассказать следователю все подробности этой истории, – закончил я, но думаю, что пастор вряд ли слышал меня. Он был весь погружен в изучение длинной узкой полоски бумаги, которую Киллиан исписал не раньше, чем восемнадцать часов назад, словно хотел зафиксировать в своей памяти образ каждого слова и каждой буквы. Затем он распрямился во весь свой огромный рост и подобно человеку, проверяющему готовность своих мускулов к работе, которая отнимет у него все его силы, вытянул вперед свои руки.

– Равняется шести, считая людей и животных, – медленно сказал он, не сводя своих светлых голубых глаз с моего лица, – и семь, считая вас, мой мальчик. Мой дог Неро, единственная собака, способная на равных сразиться с Де Рецом, пал первым, затем Пит Армидж, потом Сэмми Роджерс, следом бедная безумная Аджи и ее жалкая дворняжка, погибшие прошлой ночью, вы искалечены, а бедняга Киллиан, не выдержав потрясающего открытия, погиб от своей собственной руки. Не приходило ли вам в голову, – внезапно воскликнул пастор, – что дело с завещанием старого Пита было специально запутано, а каждое из событий, с которыми мы сталкивались, служило интересам и выгоде мосье де Сен-Лаупа? И не пытайтесь разубеждать меня в этом. Я знаю, Сен-Лауп – фантастическое существо.

– Вы хотите сказать, что считаете Сен-Лаупа ответственным за все произошедшее? – в изумлении воскликнул я.

– Если Сен-Лауп и не является виновником всех совершенных преступлений, я все равно буду подозревать его в этом, – серьезно ответил пастор, – потому что он либо извлекал, либо имел шанс извлечь выгоду из каждого из случившихся за время после его приезда в наш городок трагических событий…

Глава XIV. Пастор садится на своего любимого конька

Слава Богу, что в наших краях самоубийц уже не хоронят на перекрестках дорог, вонзив перед этим в сердца несчастных острые колья. Но, конечно, пастор при всем желании не мог позволить похоронить бедного Киллиана в освященной земле. Но тем не менее его тело было опущено в могилу, выкопанную на церковном участке земли, прямо у стены кладбищенской ограды, и пастор – смелая, милосердная душа – прочитал над ней несколько молитв и в короткой торжественной речи похвалил тех немногих, кто следовал за гробом прямо из дома адвоката.

Епископ, услышь он слова пастора, мог бы быть доволен ими.

После того, как все было кончено, пастор попросил меня остаться и помочь ему проследить за последними ритуальными действиями над могилой. Он засыпал ее таким количеством камней и валунов, сколько едва бы смогли поднять два человека, так что только несколько дюймов земли оставалось насыпать над ними, чтобы возник обычный могильный холмик. Теперь никто из тех, кто похищает или выкапывает трупы, не смог бы нарушить покой нашего добропорядочного друга в этом неосвященном месте, не позаботившись прежде об оплате за такую работу.

Чтобы избежать неприятных последствий дурной славы похорон самоубийцы, прощание с телом эсквайра происходило ранним утром при тусклом свете тягучего ноябрьского рассвета.

Но наши предосторожности отняли так много времени, что час, назначенный для похорон Аджи Ван Зайл, наступил в тот момент, когда последний валун лег на свежую могилу адвоката; и хотя я был тронут жалостью, вызванной саднящим душу зрелищем маленького неотесанного гроба, над которым склонились горький пьяница отец с затуманенными глазами и неряха-мать, я помню заполнившую меня горечь, родившуюся при мысли о том, как легко легла земля над несчастной слабоумной, в то время как достойный гражданин и искренний и настоящий друг оказался придавлен грудой камней только потому, что дрогнул и отступил перед бременем, оказавшимся слишком тяжким для него.

Что за непосильная ноша легла на его душу и закрыла путь к открытию тайны? Собственные дела эсквайра, как и дела его клиентов, оказались в самом безупречном порядке. Его вдова, маленькая, полная, бесцветная женщина, всю жизнь которой поглощали домашнее хозяйство и религия, не находила объяснений страшному поступку своего покойного мужа. Адвокат вернулся из своей поездки на закате дня, пребывая в преотличном настроении. Он, правда, огорчил свою маленькую жену тем, что громко распевал мирские песни, делая это немногим лучше, чем завсегдатаи какой-нибудь таверны, а после ужина, мурлыча все те же мелодии, он отправился в свою контору, предупредив перед уходом миссис Киллиан, чтобы она не ждала его раньше полуночи. То, что это бодрое и веселое состояние духа адвоката проистекало от предвкушения скорого установления им мест, где было спрятано завещание и где находилось тайное хранилище сокровищ старого скряги, о чем эсквайр намекнул мне в своей записке, не вызывало сомнений.

Мистер Сэквил думал точно так же. Но это не продвинуло нас с пастором далеко вперед в поисках мотивов безумного, ставящего нас в замешательство, поступка адвоката. То, что удалось узнать или о чем догадался Киллиан, умерло вместе с ним; а я не имел ни власти, ни телесной силы, ни душевной энергии, ни необходимых знаний, чтобы вновь начать эти поиски.

Я вновь обратил свои мысли в прошлое: к моим надеждам на богатство, на процветание дел моего дяди, на мою любовь к Фелиции, на наше семейное счастье – я думал об этом, словно юноша, увлеченный мальчишескими мечтами о легких успехах и скором отличии. Вспоминая три прошедшие недели, я казался себе похожим на человека, околдованного чарами любви, очарованного своей решимостью. Сейчас у меня была единственная цель: добиться и удержаться в таком положении, при котором я буду наиболее полезен Фелиции, и для достижения этого результата я должен как можно скорее восстановить свои силы, чтобы хотя бы приблизиться к моим прежним физическим возможностям. Это была трудная и напряженная первоочередная работа, исполнение которой, вне сомнения, позволило бы мне вынести те тяжелые испытания, которые с самого начала были уготованы мне Творцом. Я не мог есть, переворачивать страницы книг или, гуляя по улицам городка, размахивать тростью, не отдавая себе при этом полного отчета в том, что моя физическая немощь – это вызов, брошенный мне судьбой; и ежедневные маленькие успехи, как в восстановлении сил моей искалеченной руки, так и в преодолении трудностей, связанных с ее ограниченными возможностями, служили постоянным стимулом в моем движении по тому неизвестному пути, который я предпочел избрать.

С каждым днем для совершения моего утреннего туалета мне требовалось все меньше и меньше времени; упражнения левой рукой в искустве письма, которым я посвящал время до полудня, стали даваться мне легче, а их результаты становились все менее неразборчивыми.

Вскоре я перенес эти занятия в бухгалтерию моего дяди и добился того, что в большинстве случаев мои усилия не оказывались тщетными. В то же самое время я пришел к выводу, что, проявляя осторожность, я смогу в своих дневных верховых прогулках обходиться без помощи мальчика-конюха. Доктор разрешил мне ходить без перевязи; и с помощью петли на поводьях, накинутой на мое правое запястье, я мог, натягивая и ослабляя их, управлять своей лошадью.

Каждый вечер, когда я поднимался из своего подвала, мои глаза были наполнены жгучей болью от пороховой гари, грома и вспышек выстрелов моего пистолета, стреляющего в тесном и узком канале подземелья, а сознание с удовлетворением отмечало, что рука моя становится все тверже, а кисть проворнее.

Однажды в самом начале этого периода преодолении и маленьких побед я навестил Фелицию.

И в этот день мои возрожденные смелость и отвага, быть может, как ни в каком другом случае, избавили меня от того, что легко могло стать причиной новых бед и несчастий. Хиби, новая служанка, открыла на мой стук дверь и сказала мне, что Фелиции нет дома. Я пришел на следующий день и услышал от нее тот же ответ.

Глубоко уязвленный известием о помолвке Фелиции, я бы, конечно, покинул это место, тем более что располагал убедительными доводами, свидетельствующими о том, что девушка находится в доме. Но тренировки на свежем воздухе сделали меня сильнее и дали право быть подозрительнее. В манере служанки держать себя было какое-то оскорбительное высокомерие, которое, в этом я был твердо убежден, не являлось отражением чувств ее госпожи ко мне. Поэтому я ответил с той мерой независимости, которую позволяло мне мое родство с Фелицией, что останусь в доме и буду ждать возвращений госпожи.

И когда через несколько минут Фелиция вошла в гостиную, я не удивился ее появлению. Однако она удивила меня спустя минуту, когда, выслушав мой ответ на свои упреки на мою невнимательность к ней, девушка вдруг поднялась с дивана и, тихо подойдя к двери, неожиданно широко распахнула ее. Хиби, которая, должно быть, стоя на коленях перед дверью, прижималась ухом к замочной скважине, растянулась во весь свой грациозный рост прямо у ног Фелиции.

– Сходите за Барри и возвращайтесь вместе с ним, – строго приказала Фелиция служанке; и когда оба слуги встали перед ней, продолжила:

– Барри, дайте этой девушке какую-нибудь работу, которая целиком займет до ужина ее время. Облицовочные плитки на кухне требуют хорошей чистки, я заметила это сегодня утром.

– Когда она пожалуется своему хозяину, – продолжала Фелиция после того, как дверь гостиной закрылась за ними, – он, я надеюсь, поймет, что я не намерена позволять своей служанке по отношению к моим друзьям чего-то большего, чем подслушивание у замочной скважины.

– Своему хозяину? – недоверчиво и бестолково воскликнул я. – Вы не можете поверить в то, что это наш дядя поставил перед ней такие задачи!

– Наш дядя? Нет, мой дорогой кузен. Мой жених, граф де Сен-Лауп, является, как бы он не уверял меня в противном, ее хозяином. И в своем отношении к вам она руководствуется его приказаниями; и она…

Я остановил ее. Голос девушки был наполнен едкостью и цинизмом, которые были мне отвратительны. Но кроме моих прежних возражений, которые она даже не позволила мне высказать, мне нечего было больше сказать.

– Роберт, – мягко произнесла Фелиция, – разве вы пришли в этот дом не за тем, чтобы доставить мне удовольствие? Тогда давайте лучше поговорим о приятных вещах, например, о значительном улучшении вашего здоровья и новых силах, которых вы набираетесь с каждым днем. Сейчас, как только я взяла вашу правую руку в свои, я сразу почувствовала ваше решительное пожатие.

– Если эта рука когда-нибудь вновь обретет возможность двигаться, она сожмет вас в объятиях, – сказал я ей.

Когда я смотрю с высоты прожитых лет на то несчастное время, мы двое кажемся мне похожими на тех первых, подвергающихся гонениям христиан, которые в исступленном восторге ласкали орудия страшных пыток, приносящих им немыслимые страдания и мучения. Оставив все надежды, мы все равно стремились к встречам, приносящим нам только боль и страдания, не избегая даже тех, при которых, мы знали, будет присутствовать наш мучитель. Я, не произнося по этому поводу ни слова, восстановил мой старый обычай ужинать у дяди по пятницам, хотя этот день недели был одним из тех регулярных дней, когда Сен-Лауп также присутствовал за столом, и, наблюдая нас вместе, испытывал при этом жестокое наслаждение. В этом я был уверен.

В первый же из этих вечеров он вовлек меня в разговор о дате предстоящего венчания, которая еще только должна была быть определена.

Сен-Лауп настаивал на первых числах декабря, когда окончательно будет достигнуто соглашение о размерах приданого. Мой дядя предложил отложить свадьбу на вторую половину месяца, чтобы на первой зимней ассамблее, которая начинается десятого декабря, представить своего будущего племянника некоторым выдающимся людям округа, с кем он еще не успел познакомить мосье. Даже это отодвигало на срок около трех недель. Но, несмотря на то, что я всего лишь принял дядину сторону в этом вопросе, я верил, что это именно мне удалось ухитриться отодвинуть свадьбу еще на некоторое время, не показывая при этом, что я хватаюсь за любой предлог для отсрочки рокового вечера на тот срок, на какой это было возможно. Но спокойная реплика Фелиции о том, что она не надеется, что ее вещи будут готовы ранее десятого декабря, исчерпала вопрос. Свадьба была назначена на двенадцатое.

Еще труднее мне было переносить видимое изменение дядиных манер и привычек, происходящее под влиянием общества француза и тех новых обстоятельств, которые принесла с собой его близость. Впервые я заметил это, обратив внимание на его помрачневший взгляд и дрожащие руки, когда он по утрам только начинал свои повседневные дела в конторе, на вспышки гнева, врывающиеся в его мягкий добрый юмор и постепенно вытесняющие нарочитое хладнокровие, удовлетворяющее его чувство собственного достоинства. При моем первом с момента объявления о помолвке Фелиции появлении за его столом, я был удивлен и встревожен, замечая, как этот человек, для которого вторая рюмка портвейна всегда была предметом для острых дебатов со своей совестью, теперь держал рядом с собой целую бутылку и опустошил ее еще до того, как проводить нас в гостиную, где в это время уже находилась Фелиция. Язык и разговоры дяди, которые в недавнем прошлом так часто надоедали мне своим рафинированным изяществом и корректностью как в выразительности и экспрессивности речи, так и в широте тем, сейчас поражали меня своей фривольностью; еще большее удивление вызывала его терпимость к дурно пахнущим шуткам и непристойным намекам, которыми Сен-Лауп позволял себе угощать нас за бокалом вина. Дядины остроты не превосходили по своей откровенности соленые выражения пивной, в то время как француз угощал нас такими странными и двусмысленными скабрезностями, сдабривая их соответствующими ужимками и подмигиваниями, что вынуждал нас обоих, словно праведных деревенщиков, в искреннем непонимании пялить на него глаза.

С безжалостной прямотой и нетерпимостью юности, к которым примешивалась моя особая горечь, я увидел в дядином пьянстве лекарство, которым он заглушал боль своего оскорбленного достоинства, и ясно понял, что в выпивках-в одиночестве нашел он прибежище от агрессии этого человека, противостоять которому у него не было мужества и сил. Только однажды дядя продемонстрировал французу свое недовольство, да и то выразил его лишь тем, что внезапно поднялся со своего места и гордо прошествовал из комнаты. Это случилось в тот момент, когда Сен-Лауп поинтересовался моим мнением о новой служанке в дядином доме. Я сухо ответил ему, что она, вероятно, сможет стать хорошей прислугой, как только Фелиция отучит ее от пристрастия к оскорбительной дерзости, которую я успел в ней заметить.

– О, но я имел в виду отнюдь не ее достоинства прислуги, мой дорогой кузен, – засмеялся Сен-Лауп, использовав ту форму обращения, которую он совсем недавно стал применять со мной, потому что, как я предполагаю, сумел заметить, какие усилия мне приходится затрачивать, чтобы не вздрагивать при этих словах француза. – Я имел в виду отнюдь не ее достоинства прислуги, и я думаю, что вы хорошо поняли, что именно я имел в виду, мой американский лицемер. Ведь вы непременно позаботитесь о том, чтобы заполучить ее? Фелиции она не нравится. А я могу вам продать ее за ту цену, какую заплатил за нее сам.

Очаровательный пустяк в хозяйстве холостяка – юная Венера – и не новичок, поверьте мне. У меня нет желания сохранять ее для того молодого южанина, погубившего себя игрой в карты, которому она принадлежала в то время, когда я оказался в Нью-Йорке. Если вы пожелаете испытать ее, я велю отправить ее к вам в дом прямо нынешней ночью, после того как она выполнит все свои обязанности горничной мисс Фелиции. Обратно она вернется перед рассветом. И никакого скандала, будьте уверены. Даже ваша кузина не узнает, что ночью ее служанка куда-то уходила из дома.

В тот момент, когда дядя промаршировал мимо Сен-Лаупа, француз с педантичной щепетильностью поднялся со своего места. Я тоже поднялся со стула и сделал шаг следом за дядей, когда Сен-Лауп обратил ко мне свои глаза и многозначительно подмигнул. Француз, несомненно, знал, что несмотря на то, что мои пальцы были сжаты в кулак, ему нечего было опасаться меня, потому что этот жест был связан лишь с волевым усилием самообладания.

В присутствии же Фелиции Сен-Лауп вел себя настолько сдержанно, что, казалось, с точностью до толщины волоса знал тот предел, переступив который он вызвал бы такое негодование девушки, что любая его ответная жертва оказалась бы слишком ничтожной для удовлетворения ее оскорбленной чести. Но в эти дни француз нашел другую возможность причинять нам боль.

Зная, насколько дорого для моего дяди его общественное положение, он непременно находил повод посмеяться над каким-нибудь одним из многочисленных и очевидных недостатков в деятельности Городского совета. Больше всего Сен-Лаупу доставляли удовольствие намеки на вознаграждение, выплаченное за лесного волка, который тем не менее до сих пор продолжал свирепствовать в нашей округе, и с подробностями вспоминал о недавно растерзанной хищником дворняжке Агги Ван Зайл.

Другое преступление, совершенное приблизительно через десять дней после смерти эсквайра Киллиана и приписанное всеми все тому же лесному волку-убийце, дало Сен-Лаупу новый крючок, на который он принялся нанизывать свои очередные остроты. Дело в том, что однажды утром было обнаружено, что холмик над могилой адвоката за ночь оказался разметан, земля раскопана, а груда наваленных нами с пастором камней разбросана во все стороны.

Могила эсквайра была восстановлена в прежнем виде и на следующую ночь за ней было установлено наблюдение. Но утром открылось, что подобное же осквернение могилы совершилось и на самом кладбище. Место погребения Агги Ван Зайл было раскопано до крышки гроба. И действительно, по городку ходил слух, что свирепствующий зверь на этом не остановится. Во всяком случае, пастор, обнаруживший при утреннем обходе церковных участков раскопанную могилу, перед тем как позвать церковного сторожа и приказать ему привезти воз камней для ее надежного предохранения от дальнейших бесчинств, прежде всего собственноручно наполовину заполнил ее землей.

Мистер Сэквил пришел отужинать к моему дяде в третью пятницу месяца, когда и я был у того в гостях. До свадьбы Фелиции и Сен-Лаупа оставалось менее недели, и разговор о приготовлениях к торжественной церемонии занял большую часть их беседы за столом. И после того, как подали традиционное вино и Фелиция на время оставила нас, Сен-Лауп не увидел в присутствии священника особой помехи для своих обычных забав. Еще раз напомнив все подробности, связанные с выплаченным за голову волка вознаграждением, и все последовавшие за этим ужасные происшествия, приписываемые исключительно этому страшному зверю, чья смерть уже была оплачена Городским советом, француз призвал пастора в свидетели праведности его порицаний.

– Вы, сэр, хотя и представляете здесь духовенство и несмотря на то, что почти неведущи в делах мирских, очевидно, знаете куда лучше, чем городские власти, как справиться с этой задачей. Не так ли? – привстав со своего стула, бросил он вызов пастору, и, опустившись на прежнее место, разразился своим низким рыкающим хохотом, с удовольствием предвкушая, как станет священник извиваться между правдой и ложью, делая тем самым своего сеньора Вердена причастным к чрезвычайно глупому и безрассудному, поступку одного из настоятелей его епископата.

Но как все порочные люди, особенно если они очень умны, Сен-Лауп недооценивал отвагу и ум людей добродетельных. Мистер Сэквил не проявил при словах француза ни малейшего смущения. Он так же мало опасался говорить правду моему дяде, как и той бедности, в которой он мог окончить свои дни, пожелай только этот член Городского совета сделать невозможным для мистера Сэквила продолжать быть настоятелем церкви Святого Михаила. Голубые глаза священника наполнились ледяным холодом, когда он, перед тем как ответить, на мгновение остановил их на ухмыляющемся порочном лице торжествующего француза.

– Я не знаю, как бы я поступил в этих обстоятельствах, – ответил он наконец.

– О, давайте, сэр, давайте. Прошу вас, прочь сомнения, – настаивал француз. – Мы среди джентльменов. Мистер Баркли не станет…

– Но зато я хорошо знаю, что сделал бы сейчас, – резко прервал поддразнивания Сен-Лаупа мистер Сэквил, – окажись я на месте любого из уважаемых городских советников. Я бы немедленно отдал страже приказ застрелить некоего иноземного волкодава и доставить его мертвое тело в муниципалитет для опознания. Вот что бы я сделал, сэр, и я был бы весьма удивлен, если бы после этого жители нашей округи еще хоть раз были бы потревожены теми преступлениями, которые позорили их в течение двух последних месяцев.

И долго после этих слов пастора никто не пошевельнулся – и никто не вздохнул. Наполненный сталью голос, которым говорил священник, казалось, продолжал звучать на всю комнату. Затем мой дядя, который как раз в это время в четвертый раз наполнял портвейном свой стакан, поставил бутылку на стол и решительным движением отодвинул ее от себя.

Не могу объяснить, откуда мне известна эта подробность происходящего за столом, ибо мои глаза в этот момент впились в лицо Сен-Лаупа; и если хоть один человек за столом увидел ослепительный блеск ненависти самого Дьявола в глазах француза, то этим человеком, увидевшим в долгое мгновение молчания этот вырвавшийся из мрачных глубин сузившихся глаз сатанинский блеск, был я. Дважды губы Сен-Лаупа открылись и дважды закрылись вновь, прежде чем он смог произнести хоть слово. Наконец француз вежливо произнес:

– Я думаю, сэр, вы забываете о том, что когда по здешним местам прокатилась первая волна этих ужасных преступлений, моего бедного Де Реца просто не было в этих благословенных краях.

– Неужели его не было? – возразил мистер Сэквил. Но весь прежний огонь исчез из его голоса. Когда пастор вновь заговорил, на лице его сияла добродушная и эксцентричная улыб ка. – Однако я вспоминаю нашу с вами первую беседу в стенах этого дома, имеющую отношение к имени вашей собаки, и как из-за моего неверного представления о тезке вашего пса я соединил его имя со старым суеверием об оборотне. Не приходило ли вам в голову, мосье де Сен-Лауп, что в средневековой Европе все эти недавние преступления были бы отнесены именно к такой темной силе? И осквернения свежих могил лишь добавили бы последний завершающий штрих к такой уверенности, не так ли? – И с лицом, излучающим сияющую улыбку восторга собирателя древностей, слегка помешанного на своем предмете, он перегнулся через стол, ожидая ответа француза.

– Я тоже вспоминаю тот разговор, – ответил Сен-Лауп с улыбкой на губах, в то время как в его глазах можно было заметить нечто вроде сомнения, появившегося у него из-за столь явной и неожиданной смены пастором манеры говорить и держать себя. Возможно, он решил, что тот жар, с которым мистер Сэквил произносил свои слова, нахлынул на него всего лишь вследствие кратковременной вспышки досады, возникшей у него в ответ на колкости, подчеркивающие его зависимость от доброй воли моего дяди. И Сен-Лауп прервал себя своим глубоким рыкающим смехом. – Кроме того, – продолжал он, – я вспоминаю, что в тот раз ответил вам очень коротко, о чем впоследствии весьма сожалел, ибо мог бы дать вам более исчерпывающее разъяснение по этому вопросу, если бы смог заранее предугадать, насколько важен для вас этот предмет, позволивший бы мне в этом случае злоупотребить вашим вниманием. Такие незначительные, но досадные мелочи, а вносят в наши с вами отношения столь большие неудобства. Не так ли, мистер Сэквил?

– Для любой тонко чувствующей личности такие досадные мелочи являются веской причиной для искреннего сожаления, сэр, – сердечно ответил Сен-Лаупу пастор, добавив: – В таком случае я беру назад свои слова, ибо вы не сможете просветить меня в тех суевериях об оборотне, которые касаются осквернения могил. Должен признаться, я надеялся, что, может быть, хотя бы одна из бабьих сказок, услышанных вами в детстве, смогла бы пролить для меня свет на этот вопрос. Приношу вам, мосье, свои извинения за то, что снова надоедал вам этими разговорами, а также и вам, сэр. – И пастор повернулся к хозяину.

– Ерунда! Извинения не требуются, – заверил священника дядя Баркли. – Вашей неожиданной схватки с волком в ту ночь, о которой вы нам рассказывали, более чем достаточно для того, чтобы оправдать ваш интерес к этой теме. Ведь с тех самых пор с наступлением темноты, если того требуют ваши обязанности, вы оставляете стены вашего дома вооруженным.

– Да, это так. В этих случаях я всегда держу в руке один из своих пистолетов.

– Но таким образом зверь может увидеть его и, дрожа от страха, спастись бегством, – легкомысленно усмехнулся француз.

– Матерый хищник способен отличить вооруженного человека от безоружного, – вставил дядя.

– Я читал, – начал мистер Сэквил, и в его глазах вспыхнул интригующий огонек, – что сейчас оборотень испытывает страх даже перед одной единственной глубокой царапиной на своем теле, достаточной для того, чтобы пустить ему кровь. И знаете, почему? Потому что, если его кожа разорвана и кровь начала вытекать из его жил, он тотчас принимает свой человеческий облик.

И даже кровоподтеки, получаемые зверем, отражаются на его человеческом образе. Поэтому вид заряженного оружия должен быть вдвойне страшен для оборотня.

– Слушая ваши речи, – усмехнулся Сен-Лауп, – я начинаю подозревать, что, отправляясь по ночам исполнять свои пасторские обязанности, вы берете себе в подмогу силы небесные.

– О, конечно, то была бы надежная защита против всех сил Тьмы, – спокойно ответил пастор. – Но, к несчастью, специальная оговорка в принятом мной церковном обете лишает меня этой возможности. Да и стал бы оборотень почитать священные устои протестантского вероисповедания? – улыбаясь, добавил он.

– Снова оборотень? Ну-ну, давайте, давайте, сэр! – И, громко и шутливо протестуя, дядя поднялся со своего стула. – Вы бы непременно оседлали своего бедного любимого конька, чтобы погибнуть среди нас, позволь я вам только сделать это. А моя племянница между тем из-за недостатка лучшего развлечения непременно заработает себе слепоту за своим вышиванием.

С живостью, приличествующей влюбленному, жаждущему приблизиться к своей повелительнице, Сен-Лауп вскочил со своего стула.

Пастор скользнул по нему рассеянным понимающим взглядом, в котором на одно-два мгновения полыхнул жгучий пристальный интерес.

Затем он подобрал под себя свои длинные ноги и с решимостью окончательно принятого запоздалого решения поднялся во весь рост. Если пастор обдумывал какое-либо решение, то делал это с основательностью. В это время Сен-Лауп медленно поднял правую руку к своему лицу, его пальцы коснулись виска и скулы осторожным исследующим движением человека, которому напомнили о недавнем ушибе или об отмороженном участке кожи на лице и он ощупывает это место, чтобы убедиться в том, что оно уже не болит, не отдавая себе при этом отчета в этом бессознательном поступке. Но, к сожалению, вспоминая сейчас каждую подробность этих двух последних месяцев, я должен признаться, что, выслушав рассказ мистера Сэквила о синяках, остающихся на человеческом теле оборотня, не обратил внимания на то, что, когда Сен-Лауп вернулся из Нью-Йорка, все его лицо было покрыто кровоподтеками, которые, как объяснил нам француз, он получил при опрокидывании экипажа своего друга на обратном пути в наш городок. Охватившая меня слабость избавила меня от интереса к этой теме, и я не вспомнил в этот вечер о синяках на лице мосье, возникшим передо мной и Фелицией в снежных сумерках под кронами сосен рощи старого Пита…

Глава XV. Трагические нелепости

Дядя проводил гостей к дверям столовой, и пастор первым переступил порог комнаты. Но мосье де Сен-Лауп с улыбкой, приличествующей будущему близкому родственнику, настоял на том, чтобы дядя Баркли прошел впереди него.

Поэтому я, задержавшийся на некоторое время, чтобы снять нагар с оплывшей свечи, вошел в столовую почти сразу же за французом, отстав от него на те несколько шагов, что разделяли нас и в коридоре. Девушка Хиби в это время стояла на нижней ступеньке лестницы, как если бы она проходила здесь с каким-то поручением; и я увидел, как Сен-Лауп, задержавшийся почти на пороге гостиной, повернул голову и кивнул ей, сопроводив этот кивок быстрым и повелительным взглядом вверх – это движение глаз француза явно указывало на какое-то известное им обоим место на втором этаже.

Горничная мягко закрыла, а затем так же плавно открыла глаза – это был ее единственный ответ на кивок Сен-Лаупа. Затем она повернулась и стала подниматься по лестнице, и при каждом ее шаге нашим взорам открывались ее маленькие ступни и прелестные лодыжки, а тонкие длинные пальцы цвета слоновой кости легко скользили по перилам. И в первый момент – так иногда случается с молодым человеком, все мысли которого заняты только одной женщиной – я ясно почувствовал мельчайшие детали ее экзотической красоты. И я подумал, что Хиби скорее напоминает леди, уходящую приготовить себя к близкому любовному свиданию, чем самую высокомерную из служанок, которая только что получила приказ своего господина.

Более того, повелительный жест Сен-Лаупа ясно говорил о том, кто хозяин в этом доме.

Я перевел глаза на Фелицию, стараясь понять, увидела ли она этот взаимный обмен взглядами. Девушка могла заметить его, так как, разговаривая с дядей и мистером Сэквилом, стояла в шаге от открытых дверей. Я пристально следил за каждым жестом, каждым взглядом, каждым произнесенным Фелицией словом, но ничто, за исключением просьбы девушки простить ей ее отказ петь нынешним вечером и полное, насколько это было возможно, посвящение своего внимания мистеру Сэквилу, воспринятое всеми как должное, не говорило о сделанном ей открытий. Мне не пришло в голову, что француз сознательно сделал Фелицию – а также и меня – свидетелями этого тайного соглашения между ним и прислугой помолвленной с ним девушки.

В следующий момент Сен-Лауп вовлек дядю в одну из тех дискуссий о политике, религии и морали, которые в те дни назывались философскими и были популярны среди наших современников, а в особенности между людьми образованными. Я же погрузился в размышления, стараясь объяснить себе причины поведения пастора в столовой. Его грозное обвинение собаки Сен-Лаупа в происходящих в нашей округе преступлениях было таким суровым, что почти походило на обвинение против самого француза; а в его неожиданном принятии на себя роли антиквара-любителя я почувствовал нечто большее, чем простое желание загладить свою вину одной-единственной вспышки гнева. Я был уверен, что пастор попытался вызвать француза на откровенный разговор, но не мог вообразить, какую цель он при этом преследовал. Резкий протестующий голос положил конец моим размышлениям, и я стал со вниманием прислушиваться к разговору, происходящему между пастором Сэквилом, дядей Баркли и Сен-Лаупом.

– Нет, сэр, – протестовал француз, – поступки людей, являющиеся преступными в мирное время, становятся актами мужества и доблести на полях сражений; злодеи сегодняшнего дня вполне могли бы занять место или среди героев Троянской войны или среди туземцев Сандвичевых островов. Как же вы в таком случае можете отстаивать абсолютные вневременные нравственные принципы? И я думаю, что вы должны, по крайней мере. согласиться с моим мнением и признать, что зло в этом мире является одним из самых активных жизненных начал.

Сен-Лауп собирался продолжить свои рассуждения на эту тему, но несогласный с ним пастор остановил его. Но Сен-Лауп, подняв вверх правую руку, словно призывая этим жестом к миру и согласию, произнес:

– То, что вы в человеке зовете злом, есть не более чем отсутствие того чрезвычайно непостоянного качества, которое вы же называете добром, точно так же как и холод является всего лишь отсутствием тепла, если, конечно, можно в этом вопросе довериться натурфилософам. Укажите так называемому «плохому» человеку на греховность его дурного поведения, на его практическую глупость, убедите его в этом, и он сразу же станет хорошим человеком.

– Неужели действительно станет? – с тонкой насмешкой переспросил мистер Сэквил. – А как же в таком случае быть с маркизом де Садом, благородной, хорошо образованной и умнейшей личностью – но дьяволом в человеческом обличье?

– О, маркиз де Сад не был умнейшим человеком, ибо в противном случае он не позволил бы своим врагам расправиться с собой, – возразил Сен-Лауп, – Маркиз де Сад – всего лишь маньяк.

– Ну, это уже вопрос терминологии, – тонко отпарировал священник. – Не в столь отдаленные времена про него просто сказали бы, что он продал свою душу дьяволу. Вспомним, кстати, о Священном писании. Книга Иова повествует нам о том, как Сатана время от времени оставляет преисподню, чтобы силы Зла с его помощью торжествовали на Земле.

– Я не могу понять, – прервал пастора Сен-Лауп, – как вы, умный, глубоко проникающий в суть многих дел слуга Церкви не замечаете, в какое двусмысленное положение вы попали с этим вопросом. Вы отрицаете дуализм, но несмотря на это не способны объяснить, почему милосердный и всепрощающий Бог позволяет сотворенным им по своему образу и подобию существам становиться жертвами этого пагубного принципа, безоговорочную веру в который вы столь настойчиво проповедуете. Но я умоляю вас пощадить меня и воздержаться от ваших толкований этого предмета. – И Сен-Лауп смягчил эффект от произнесенного им спича улыбкой добродушного озорника. – Я задавал этот вопрос такому великому множеству священнослужителей, что даже простое звучание слова «непостижимый» изнуряет меня. Но я хочу спросить вас, почему с ростом знаний человека о природе вещей и с убавлением власти религии над людскими душами мы сталкиваемся в нашей жизни со все меньшим проявлением этого пагубного принципа. Что стало с той сокровищницей домовых и духов, стоны которых предвещают смерть, колдунов, ведьм, знахарей и чародеев, ваших любимых оборотней и им подобных, превращавших для наших предков ночь в самое ужасное и отвратительное время суток?

Неужели хотя бы один из ныне живущих маломальски образованных людей верит в то, что сможет когда-нибудь наяву увидеть кого-либо из них, или, на худой конец, хоть привидение в стенах некоего полуразрушенного замка?

– Иногда я рассматриваю интересующий вас предмет и в этом свете, – мягко ответил мистер Сэквил, – и мне представляется возможным, что человек, которому дана возможность при помощи разума ставить естественные силы природы на службу своим желаниям, тем же самым образом, хотя он и не подозревает об этом, получает возможность противостоять сверхъестественным силам Князя тьмы.

– А теперь, дорогое дитя, – повернулся пастор к Фелиции, – давайте поговорим о предмете более занимательном. Ассамблея – слышали ли вы, что она будет пользоваться большим вниманием? Признаюсь, что задаю этот вопрос потому, что, заглядывая вперед, надеюсь сыграть в вист с кем-нибудь из наших дальних соседей, и, возможно, проявляю в данном случае рвение, едва ли совместимое с моим саном.

Такая достаточно спокойная беседа продолжалась четверть часа или около того. Затем Фелиция поднялась со своего места и попросила дядю и гостей извинить ее. Приданое – утомительное дело, объяснила девушка, несмотря на все связанные с ним приятные ожидания; и мягкая улыбка, с которой она произнесла эти слова, вызвала у меня, прочитавшего стоящие за ней тревожные и мучительные мысли, глубокую, ранящую меня в самое сердце боль.

– Спокойной ночи, Рене, – сказала она Сен-Лаупу по-французски и с такой же мягкой улыбкой обратила к нему свое лицо для его прощального поцелуя. – Я надеюсь, что ваш сон окажется безмятежным и не будет потревожен ни естественными, ни сверхъестественными силами.

Сен-Лауп поспешил распахнуть перед Фелицией дверь и, я думаю, наверняка проследовал бы за ней в холл, не возьмись девушка за ручку двери с ее наружной стороны и не потяни ее со всей решимостью к себе. Его улыбка молчаливого согласия, когда он повернулся к нам, была более или менее безупречной, но я почувствовал, что за ней таилось нечто неизвестное мне, хотя и был при этом рад представить себе, какой приступ внутреннего гнева должен был охватить француза после того, как Фелиция лишила его тех вольных услад, что допускаются между женихом и невестой и придают такую пикантность их прощанию на ночь.

Вскоре после этого я уже шел по морозным улицам городка, и мой сон бежал далеко позади меня. Поэтому, кое-как натянув на себя старый халат моего отца, я увеличил огонь в лампе, стоящей на столе в его кабинете, и погрузился в его кресло, чтобы провести некоторое время наедине со книгой. Сейчас я уже не помню ее названия, но в ту ночь она служила некоторое время моим развлечением, пока меня не вывел из задумчивости звон часов на ратуше, пробивших полночь. И в этот момент я заметил за оконным стеклом какое-то странное белое пятно. Сначала я принял его за ветку безлистной жимолости, качающуюся на ветру перед моим окном. Позевывая, я поднялся из кресла и моя рука потянулась за горящей свечой. И в этот момент это светлое пятно вновь возникло за стеклом. Я наклонил абажур моей лампы так, чтобы ее лучи могли достичь окна. И в это мгновение я почувствовал, что мой рассудок изменяет мне.

На этой стороне дома находилась небольшая закрытая веранда, на которую из моей комнаты выходил ряд французских окон; и за одним из них, прижав свое лицо к стеклу, стояла Фелиция.

На ней было то же платье, в каком я видел ее два часа назад в дядиной гостиной; плащ, накинутый сверху, ниспадал с обнаженного плеча; темное золото ее волос в лучах моей лампы переливалось восхитительным блеском, а ее глаза, темнеющие на мертвенно-бледном лице, неотрывно смотрели на меня… До самой смерти я не забуду эти прекрасные, несущие на себе печать немыслимых страданий губы, и исполненный отчаянного доверия взгляд ее окруженных темно-лиловыми кругами восхитительных глаз.

Я думаю, что не издал ни звука, когда стремительно бросился к окну и открыл его. И Фелиция, такая же безмолвная, как и я, с нежной и мягкой силой подхваченная моей единственной здоровой рукой и прижатая к моему сердцу, еще долго после этого покоилась на моей груди… Но даже тогда, когда девушка наконец подняла ко мне свое лицо, мои губы не коснулись ее изогнутых муками уст. Ибо легкий и светлый голос в моей душе говорил мне о том, что до этого часа ее твердая воля правила нашими жизнями, теперь же эти силы оставили ее; и это последнее высочайшее напряжение воли разметало все преграды, воздвигнутые вокруг нас ее воспитанием и всей прежней жизнью, и привело в этот полночный час девушку в мой дом и в мои объятья; и теперь я становился тем единственным человеком, кто должен был принимать и исполнять решения за нас обоих. Я не могу утверждать, что в те мгновения меня посетили все эти мысли. Я просто держал ее в своих объятиях, горячую и трепещущую, и внимал звукам голоса, говорившего в моем сердце.

Медленно и робко, напоминая чем-то ребенка, с трогательной смелостью отважившегося в комнате, наполненной взрослыми недовольными его присутствием людьми, исполнить какую-то свою затею, она, наконец, подняла свою очаровательную головку и взглянула на меня.

– Я могу остаться в твоем доме? Ведь ты не отдашь меня ему?

– Любовь моя, я никогда и никому не отдам тебя! – задыхаясь от страсти, воскликнул я, и с категоричностью влюбленного безумца добавил: – Даже если мне, сражаясь со всем миром, придется умереть за тебя.

Губы Фелиции, прошептавшие вслед за мной мои первые слова, задрожали, а глаза наполнились слезами, которые все равно не смогли погасить огонек мужества и отваги в ее взоре. Ее голос более не дрожал, хотя она по-прежнему была похожа на ребенка, испуганного ребенка на школьном экзамене, точно читающего наизусть целые куски прозы, выученной сердцем, а потому остающиеся в его памяти на всю жизнь.

– Я говорю об этой ночи – ты оставишь меня в своем доме до того часа, пока не наступит рассвет. Тогда я смогу прокрасться обратно в дом дяди Баркли незамеченной; и я буду принадлежать тебе, что бы потом со мной ни случилось; мой ребенок будет твоим, и я никогда не буду иметь его ни от кого другого.

* * *

Я пишу эти строки уже старым человеком и в тысячный раз возвращаясь в своей памяти к этой сцене, я вновь и вновь задаю себе все тот же вопрос: как я должен был поступить в ту ночь, или, более того, что бы я сделал тогда, не покинь меня в те часы моя решимость. Ибо в целом мире никогда не было и не будет даров, отказ от которых не наносил бы столь жестокого оскорбления дарующему их; потому что нет в этом мире девушки, пребывающей с колыбели до своей первой брачной ночи в целомудренном неведении и не знающей о том, что она отдает своему возлюбленному. Несмотря на свою молодость, Фелиция была женщиной, ставшей преемницей общественного положения своей матери, госпожи и владелицы трех сотен рабов, божеством, опекающим и охраняющим их с рождения до самой смерти. И многим, конечно, мои действия могут показаться чистыми и согласными с велениями человеческой совести – так, во всяком случае, иногда кажется и мне.

Это был бы правильный и оправданный для юной любви поступок – даже солнце уходит за горизонт, чтобы мир смог увидеть его, – но лишь когда возлюбленные принадлежат к разным фамилиям. Кроме того я, испытывая при этом маленькую гордость, помнил о том, что есть жертвы, приняв которые, сама любовь оказывается купленной за слишком высокую плату, и то, что я был удивлен отказом девушки платить по нашим долгам благодарности дяде Баркли, не было такой высокой ценой. Я представил себе последние годы жизни нашего дяди, по которым он будет идти неверной дрожащей походкой, неудовлетворенный ролью управляющего нежизнеспособной фирмой, и весь его печальный облик будет служить тем безмолвным укором, который отравит наше счастье и сделает кислой чашу нашей любви.

Тем временем я подвел Фелицию к своему креслу, стоящему перед камином, наполнил его сухими, жадными до огня дровами и, опустившись на колени, снял с нее легкие изящные туфельки на высоком каблуке, а затем согрел в своих ладонях ее маленькие ледяные ножки.

Девушка в течение всего этого времени не произнесла ни слова, она лишь отпила из стакана маленькими глотками немного старой мадеры из запасов моего отца, которую я поспешил принести из запертого чулана. А потом она, чем-то напоминая человека, лишь произносящего вслух приходящие ему на ум слова, заговорила громко и безостановочно:

Это не будет обманом Сен-Лаупа – если не считать обманом игру, в которой один противник стремится победить другого. Он питает ко мне не больше любви – настоящей любви – чем я к нему. Женщина для него лишь развлечение и забава – впрочем, так было всегда. Его высочайшее превозношение меня – это брошенные мне в лицо сравнения с красивейшими из его прежних любовниц. Эта жалкая и ничтожная девчонка, которую он привез сюда для того, чтобы уберечь меня от тебя, проведет эту ночь с ним.

– Да, я уверена в этом! Я знаю это наверняка! – воскликнула девушка с живостью, ошибочно приняв за сомнение мои слова, когда я вспомнил о том, что произошло между Сен-Лаупом и горничной в дядином холле. – Сегодня после ужина я заметила его знак, переданный ей в такой форме, которая не могла бы означать ничего другого, кроме как предупреждения о свидании, и пятью минутами спустя, после того как она погасила мою лампу, ее уже не было в доме. Я проследила за ней, спустившейся в поджидающую ее карету, проехавшую затем под моим окном. Итак, ты видишь, мой дорогой… – И вдруг ее глаза засветились и голос наполнился счастьем, и ее руки, и ее юная грудь, и ее обнаженные плечи потянулись ко мне, преклонившему пред ней свои колени. Еще одно мгновение – и нас бы соединило объятие, которое никому и никогда не удалось бы разорвать…

И в этот момент в волшебное безмолвие ночи вошел глухой звук падения на пол веранды какого-то тяжелого тела, вслед за которым послышался цепкий стук лап по доскам.

Звук тяжелых быстрых ударов лап то уходил по ступенькам, спускающимся к лужайке перед домом, то возвращался обратно, и наконец затщ у окна, через которое вошла в мой дом Фелиция, И тогда поверх ее полыхнувшего жаром плеча я увидел огромную низко наклоненную голову волкодава Сен-Лаупа, окаймленную вставшей дыбом шерстью на его могучей шее, чьи горящие в ночи глаза свирепо пожирали нас сквозь оконное стекло.

– Не смотри! – почти бессознательно вскрикнул я. Но Фелиция обернулась к идущим из-за окна звукам и, к моему ужасу, громко вскрикнув и закрыв глаза руками, рыдая, упала обратно в кресло. Это, должно быть, на некоторое время сделало меня безрассудным и я совершил самый худший из тех поступков, на которые был способен в этот момент. Я схватил один из моих пистолетов, лежащих на каминной полке, и в упор прямо сквозь стекло выстрелил в зверя. В следующее мгновение, когда я увидел его отпрыгнувшим в сторону и стремительно спасающимся бегством, я схватил второй пистолет и, разбив его рукояткой окно, выстрелил еще раз.

Пес, даже не задев за ограду, перескочил ее одним из своих великолепных прыжков, и я понял, что промахнулся и во второй раз.

В душе проклиная себя за свою дурацкую неповоротливость – хотя полное осознание всей меры моей глупости было еще впереди – я в глубокой задумчивости шагнул обратно в комнату и задернул занавеской вдребезги разбитое окно.

Фелиция, откинувшись в кресле, все еще молча плакала.

– Это всего лишь та омерзительная гадина Сен-Лаупа, – уверил я девушку, опускаясь рядом с ней на колени. – Я промахнулся, но, по крайней мере, преподал ему урок, в котором он сильно нуждался.

– Нет, о мой дорогой, нет, – сквозь всхлипывания прошептала она. – Я не могла ошибиться в этих глазах. Это они пристально смотрели на меня сквозь окно в дядином доме в ночь моего приезда сюда. И вновь я их увидела в роще старого Пита в тот вечер, когда ты был ранен волком. Глаза Де Реца, когда он сердит, немного похожи на них, но…

Было бы, конечно, лучше, если бы я тогда же, несмотря на истерику Фелиции, попытался обдумать вместе с девушкой ее последние слова.

Но, увы, в тот момент у меня появился новый повод для тревоги. С улицы стал доноситься шум распахиваемых окон; почтенные домовладельцы, разбуженные среди ночи выстрелами моих пистолетов, все громче окликали друг друга и расспрашивали ближних соседей о причинах неожиданной полночной стрельбы. Я быстро подбежал к парадной двери и резким толчком распахнул ее, надеясь получше оценить глубину и размеры поднятой мной тревоги и ее возможные последствия.

– Стрельба, кажется, шла в саду у Фарриера, – раздался голос, который, как я догадался, принадлежал молодому бакалейщику Томсону.

Свет появился в той стороне, где стоит дом Фарриера. Он погас, как только прозвучали выстрелы, – пронзительно закричала на всю улицу старая мисс Ван Влэк, упустившая лишь немногое из того, что произошло перед окном ее дома, из которого она, хронический инвалид, вот уже долгие годы своей жизни смотрела на мир.

Но то, что я увидел, оказалось куда существеннее того, что я услышал, и наконец-то заставило меня до конца осознать всю сложность положения, в которое мы попали. На улице перед моим домом, словно олицетворение Судьбы, прямой, как врытый в землю столб, сидел Де Рец. Как только я посмотрел на него, он откинул назад свою огромную голову и протяжно завыл:

Не зная, что делать, я медленно закрыл дверь.

Мои сад и дом в ближайшее время должны были стать объектами самого деятельного и придирчивого изучения, остановить которое у меня просто не хватит духу. Ночная стража, привлеченная звуками моих выстрелов, должна была появиться здесь с минуты на минуту. Более того, я услышал шаги старой Джуди Хоскинс, заволновавшейся в комнате на втором этаже. Какую историю я должен был сочинить для своих соседей, чтобы объяснить им, что же произошло около моего дома, ибо моя одежда говорила о том, что я, в отличие от них, провел эту часть ночи отнюдь не в постели, а потому должен знать куда больше, чем эти добропорядочные лавочники. Да и как бы я объяснил своей корректной и благочестивой домоправительнице присутствие в моем доме в эти ночные часы чужой невесты?

Это воры, господин Роберт? Это воры? – кричала мне Джуди с верхней ступени лестницы. – Подождите только минуту, и я принесу из чулана наш старый мушкет.

Пламя ее свечи уже освещало всю лестницу.

В этот момент я был готов расхохотаться горьким и мучительным смехом над всей трагической нелепостью нашего положения. И тогда Фелиция, успевшая облачиться в свой плащ, накинув на голову капюшон, быстро подбежала ко мне и решительно схватила меня за руку.

– Быстрее! Она не должна найти меня здесь! Я просто не смогу перенести этот позор… – прошептала она. – Выйдем через черный ход и побежим по саду к аллее… Ах, вновь этот ужасный зверь преследует нас! Я должна была предвидеть, что он почует мой уход и выследит меня… О, я никогда не смогу спастись от него… – задыхаясь от душивших ее рыданий, закончила девушка: все ее прежнее мужество исчезло, когда протяжный вой волкодава вновь долетел до нас с освещенной звездным сиянием улицы.

Отшвырнув прочь свой халат, я натянул на себя пальто и, подхватив трость с вложенной в нее шпагой, бесшумно повел Фелицию из дома тем самым маршрутом, который она предложила. Пробираясь между домами, мы увидели стражников, которые, размахивая фонарями и выставив впереди себя алебарды, храбро громыхали вверх по улице. Переплетение узких переулков и проходов между конюшнями, хорошо известных в своем родном городе каждому школьнику, вывело меня и Фелицию к дядиному дому, от которого мы в этот момент находились всего лишь в каких-то пятидесяти ярдах. Я глубоко и с удовлетворением вздохнул, полагая, что рискованная операция успешно завершена, как вдруг Фелиция тихо вскрикнула и прижалась ко мне.

У ног девушки помахивал хвостом Де Рец, нежно прижимающий свою огромную голову к ее руке и всем своим видом выражающий удовлетворение собственными ловкостью и сообразит тельностью, которые собака имеет обыкновение выказывать, встретив неожиданно своего хозяина или хозяйку. Если бы моя задача была менее обязывающей, если бы я посмел пренебречь опасностью, то, я думаю, во гневе я бы мгновенно выхватил из трости клинок и приложил бы все старания, чтобы одним-единственным ударом на месте убить это животное. Но в этот момент мы все находились почти под окнами дядиного дома. Любая тревога, малейший взвизг, если я потерплю неудачу и не сумею одним ударом убить пса, живого существа, заставит дядю подняться с постели, чтобы узнать причину, вызвавшую этот шум: всем в доме было хорошо известно, что мистер Баркли в последнее время плохо спит по ночам.

– Ключ, – прошептал я, – приготовь ключ. Один Бог знает, когда в следующий раз у этого пса вновь возникнет желание повыть.

Но собака лишь спокойно трусила рядом с нами, а затем терпеливо ждала, пока Фелиция отомкнет тяжелую дверь и исчезнет в густой темноте холла. Пес не сделал за нами ни единого шага, когда я следом за Фелицией вошел в дом; и дальше в течение долгой минуты мы стояли в темноте холла, сжимая друг друга в первом любовном объятии, которое вполне могло стать и последним.

Когда Фелиция закрыла за мной дверь и я услышал тихий звук задвигаемого засова, пес, громко фыркающий в лишенных листвы кустах, растущих сбоку от ступеней, ведущих к крыльцу, даже не взглянув на меня, неторопливым шагом удалился в сторону своего постоянного места на кухонной веранде. Часом позже кружным путем я дошел до своего дома; мои соседи к этому времени вполне успокоились, но Джуди Хоскинс еще не спала и, воспользовавшись моментом, многоречиво поведала мне, как какой-то случайный прохожий, должно быть, по ошибке принял волкодава французского джентльмена за волка и дважды выстрелил в него. Одна из пуль вдребезги разбила стекло в одном из окон моего кабинета, а так как дом стоял на пересечении двух улиц, объяснение моей домоправительницы выглядело вполне правдоподобным для посторонних; а первая из традиционных для старой Джуди зимних простуд избавила ее от возможности обратить внимание на свежий запах порохового дыма, который должен был остаться в воздухе кабинета. Я поддакивал ей с самым важным и мрачным видом, приличествующим нанесенному мне в эту ночь ущербу. Но вы можете быть уверены, что я не предоставил старой Джуди ни единой возможности догадаться о том, что мы внимательнейшим образом исследуем стенку, расположенную напротив того места, где пул должна была застрять; и она – добрая, бестолковая душа – ни разу, конечно, даже не задумалась об этом обстоятельстве.

Глава XVI. Отвращение

«Сен-Лауп знает все о сегодняшней ночи. По крайней мере он знает, что я уходила из дома и что ты привел меня обратно. Как, вероятно, и все остальное. И я почти готова поверить, что все это он сам подстроил заранее, а ты и я просто плясали под его дудку, словно пара марионеток, нити от которых он держал в своих руках.

Хеби вернулась в дом прежде меня: я заметила ее сидящей в моей комнате, поджидая свою госпожу. Поэтому Сен-Лаупу станет известно все. Если, конечно, весь этот вечер не был ловушкой, которую он сам же подстроил для нас.

А если это все же не ловушка, о мой милый, о мой славный, о мой любимый – неужели он не вызовет тебя на дуэль, чтобы отомстить за свою оскорбленную честь?

Беги! Заставь дядю Баркли отправить тебя по какому-нибудь поручению, пока не пройдет свадьба и мы с ним не уедем в Нью-Йорк.

Я говорю об этом не потому, что считаю, что он стреляет лучше тебя, ты, насколько я знаю, куда лучший стрелок, чем этот француз, постоянно хвастающий своим искусством в этих делах. Но я не смею рисковать тобой. Я не смею даже подумать о том, что все оставшиеся мне долгие годы не увижу твоего дорогого лица. Уезжай, если любишь меня!»

Дядя вошел в контору и положил эту записку, маленький хрустящий треугольник из дамской бумаги для письма, не запечатанный и не надписанный, на мой стол.

– Когда я покидал дом, ваша кузина вручила мне эту записку. Весь путь до самой конторы я, чтобы не забыть, нес этот треугольник в своей руке. Фелиция сказала мне, что содержание этой записки крайне важно для вас обоих, – объяснил дядя и, пока я читал послание девушки, стоял рядом со мной, словно рассчитывая своим присутствием и пристальным взглядом вытянуть из меня хоть какой-то намек на его содержание.

Конечно, он не прочел вверенную ему записку девушки, хотя она и была незапечатанной; но дядя никогда бы не решился использовать какое бы то ни было принуждение, чтобы узнать содержание начертанных в ней строк.

– Я думаю, что это письмо не так важно для нас обоих, как представляла себе моя кузина, – спокойно сказал я и, хладнокровно сложив записку, равнодушно вложил ее в свой карман. – А теперь насчет оценки торгового баланса «Роско и сын» в Чатаме, сэр. Я намеревался поинтересоваться вашим мнением…

На самом деле я отнюдь не был уверен в том, что вынужден был ответить дяде. Самым важным для Фелиции в этой записке было высказанное ею опасение, что Сен-Лауп, посчитав свою честь запятнанной, мог вызвать меня на дуэль. Но после прочтения записки девушки моя уверенность в том, что Сен-Лауп в самом деле расставил для нас ловушку, что мы с закрытыми глазами шагнули в нее и что Фелиция настолько скомпрометировала себя, что оказалась безнадежно запутанной в сетях француза, словно волна, накрыла меня с головой. И тогда точно на свое место встала каждая деталь его замысла, по которому я один должен был оказаться за его спиной в тот момент, когда в холле дядиного дома он подавал Хиби свой тайный сигнал, а затем спускал с цепи и посылал по следу Фелиции своего огромного пса. Причем поведение зверя вполне укладывалось в привычные тесные рамки: упорная и настойчивая преданность девушке демонстрировалась собакой изо дня в день. И, конечно, Сен-Лауп вовсе не нуждался в моем безумном поступке со стрельбой из пистолетов, разрушившем ту интригу, которую мы с Фелицией, как несомненно полагал француз, плели против него. И Де Рец, выполнявший его приказ и бежавший за девушкой до порога моего дома, оглашал улицу своим истошным воем только потому, что надеялся на благосклонное отношение Фелиции к себе: так уже случалось не раз во время ее прежних дневных визитов ко мне.

Нет, мосье де Сен-Лауп не станет подвергать себя риску, требуя от меня удовлетворения. Он ни словом, ни жестом не покажет, что осведомлен о нашем полуночном приключении, но…

Кровь ударила мне в голову при неожиданной мысли о том, как француз сможет использовать свою осведомленность о событиях прошедшей ночи. Ведь даже если его отношение к Фелиции станет настолько бессердечным, насколько он сможет себе это позволить, известные ему факты, порочащие честь девушки, позволят французу держать ее в своем доме и после того, как долговые расписки, являющиеся до сих пор его могущественным оружием, перестанут быть таковым и превратятся в разновидность простого и необязательного делового партнерства.

Потому что, сообщив дяде о похождениях племянницы, Сен-Лауп мог изменить его прежнее доброжелательное отношение к девушке, и если бы она обратилась к своему близкому родственнику с просьбой о помощи в расторжении брака с иноземцем, то все самые очевидные доказательства, которые она могла бы предъявить суду, были бы поставлены под сомнение брошенной на ее репутацию тенью полуночного визита в мой дом.

Фелиция написала в своей записке, что не мыслит без меня своей дальнейшей жизни. Но понимала ли она столь же ясно, как и я, что моя смерть в поединке с Сен-Лаупом поставит ее перед необходимостью выбора между невыносимым игом в оковах рокового замужества и постыдным положением бесчестной беглянкижены, недостойной покровительства закона?

Ибо без меня рядом с девушкой не останется никого, кто смог бы помочь ей, за исключением двух старых больных людей, один из которых не сможет стать ее защитником потому, что является слугой церкви, а второй благодаря родовым изъянам характера.

Тем не менее, отправляясь в полдень на прогулку, я захватил с собой пистолеты, и, привязав свою лошадь в уединенном ущелье, с удовольствием всадил одну за другой десять пуль в цель, находящуюся от меня в тридцати шагах. Но когда я вложил оружие обратно в седельные кобуры, совесть громко заговорила во мне:

«Слабак! Чего ты ждешь? Когда он овладеет ею, утолится ее красотой, сделает ее предметом насмешек своей злобы и хандры, и при этом все еще будет существовать вероятность, что на дуэли он убьет тебя, а не ты его». «Мы убежим.

Мы спрячемся там, где он нас никогда не найдет», – резко отпарировал я. Но ответ показался мне таким слабым и неубедительным, таким низким и подлым, что я в бессильной злобе лишь скрежетал зубами на свои жалкие прожекты.

Поднимаясь по Хай-стрит к своему дому, я неожиданно столкнулся с Сен-Лаупом. Веселый, самодовольный и щегольски одетый, он, поприветствовав меня помахиванием трости с кисточкой, вложил в мою руку крошечную коробочку, завернутую в бумагу с торговым знаком ювелира.

– Положите ее в карман вашего смокинга, когда через четыре дня в церкви вы встанете рядом со мной. Это кольцо, мой мальчик, тот волшебный талисман, который непременно откроет передо мной двери рая.

Какое нетерпеливое желание нанести удар прямо в его ухмыляющийся рот испытывала моя рука!

Мы с Фелицией не встречались наедине до самого вечера открытия зимней ассамблеи, на следующий день после которого была назначена ее свадьба. Один Бог знает, с какой силой я желал в эти долгие вечера вновь прижать ее к своей груди, которая, казалось, была одной огромной кровоточащей раной. И, почувствовав, что не могу более выносить этих мучений, я, найдя в деловых бумагах какой-то пустяк, оправдывающий мой уход, в тщетной надежде покинул дядину контору. Возможно, множество последних приготовлений к свадьбе мешали нашей встрече, а, может быть, она, кроткая и нежная, просто послушно следила за приготовлением кофе для дяди или за подготовкой к ужину; и, несомненно, там же находился и Сен-Лауп; и когда я попрощаюсь и уйду, до дверей проводит меня не она, а Барри… Мудрее и сильнее, чем я, Фелиция оберегала нас обоих от мучительной прелести тех безнадежных проявлений нежности, притягательной силе которых я не смог бы не поддаться.

Поэтому, когда наконец наступил вечер открытия ассамблеи, я ожидал ее появления, словно израненный человек, три дня мучимый томительной жаждой в пустыне и ждущий прибытия каравана, который уже показался вдали среди песчаных барханов. И она и я со своими партнерами будем одинаково одиноки в беззаботной и беспечной толпе; и, быть может, ее рука на мгновение коснется моей, а ее пальцы лягут на мой рукав; я стану ловить ее близкое благоухание, и перед тем, как она станет принад лежать другому, смогу в последний раз повтс рить свою клятву в вечной преданности и самоза бвенной любви.

Пополняемая вновь прибывающими гостями толпа участников ассамблеи продолжала запол нять старинный зал, почти целиком занимают второй этаж ратуши, свободным в котором оста валось лишь место для танцев. Из зала гост переходили в соседнюю карточную комнату, которой я успел заметить пастора, уже игра ющего в вист. Молодые люди из города и окрест ных ферм, не успевшие занять места в креслах облепили перила балконов или столпились около дверей ближе к чаше с пуншем, позволившей им лучше оценить прелесть позднего прибытия.

Побросав внизу свои шали и меховые пелерины, они, подобно всплывшим на поверхность воды пробкам, затопили ступени лестниц, уподобившись в этих вздымающихся при каждом шаге драпировках восседающим на облаках богиням.

Со своего места в этом кордоне благовоспитанных людей я наблюдал восхождение Фелиции, плывущей под руку с дядей и Сен-Лаупом у правого локтя по лестничному маршу. Я знал, что на ее сердце была та же тяжесть, как и у меня, но, глядя на нее, вы бы никогда не догадались об этом: так легко и беспечно держала она свою восхитительную голову; с таким удивительным достоинством приветствовала рой молодых людей, бросающихся к ней навстречу, чтобы только поздороваться с ней или добиться официального представления. Это зрелище дало мне возможность со злорадством смотреть на Сен-Лаупа, чьи румяные щеки становились все пунцовее с каждым вновь подлетавшим к девушке в поисках ее благоволения молодым человеком, оттесняющим его от нее все дальше и дальше, и в конце концов француз был принужден плестись вслед за своей невестой в самом конце длинной вереницы ее поклонников и обожателей.

Один раз в танцевальном зале он попытался было восстановить свое прежнее положение сбоку от нее, но это удалось ему лишь на мгновение. Юный Филипп Далримпл, чьи наследственные поместья на той стороне реки по традиции перешли к нему по королевскому дарственному акту, гарантированному юноше Парижским договором, так ловко оттер в сторону короткую фигуру француза, словно его шесть футов костей и мускулов и не подозревали о присутствии иноземца. Сен-Лауп задрал свой нос к дородному и сильному плечу в голубом атласе, преисполненным учтивой готовности принять необходимые извинения. Но когда никто и не посмотрел в его сторону, когда Далримпл звучно и задиристо продолжал владеть вниманием Фелиции, я увидел сжатые губы француза, увидел унылый румянец, заливший его лицо от щек до бровей, и огонь свирепости, вспыхнувший и немедленно погасший в его свинцовых глазах, как только Сен-Лауп оценил мощь юного задиры.

– Вам не следует обращать столько внимания на этого молодого человека, – прошептал я. – Он, как обычно, полупьян, и все знают о этом. – Это было сущей правдой. Но – Бс простит меня – мое сердце забилось сильнее пр посетившей меня одной довольно низкой мысли в своей крайней нужде я мог рассчитывать на ее услуги. Потому что задира и хулиган Далрим не был трусом. Владелец поместья в пять сот квадратных миль северных пустынных земел по нашим провинциальным меркам считавш гося огромнейшим, он так и не окончил Коро левского колледжа, откуда без каких-либо отла гательств и промедления был изгнан за три год моего поступления туда, но легенда о безрассуд ном и необузданном характере этого юноши, его грубости и жестокости вполне заслуживал доверия в той ее части, которая касалась его великолепного телосложения и преобладающего в нем животного начала. С того времени жизнь Филиппа была заполнена одной только охотой – по слухам, его экспедиции доходили до берегов залива Святого Лаврентия, – перемежающейся короткими безумными вторжениями в погрязшие в пороках, но искушенные в житейскихделах столицу метрополии и ее города.

Всем было хорошо известно, что во время этих набегов Далримпл всегда был пьян, и пьян настолько, что был не в состоянии не только думать, но и произносить более или менее связные речи, хотя это не мешало ему наводить беспощадной рукой на не понравившихся ему людей свой смертоносный пистолет. Под отвесными скалами Джерси он стрелялся на дуэли с юным Ван Риландом и убил его, держа «шутки ради», как он хвастался, пистолет в левой руке. Проведя тридцать шесть часов за пуншем и картами в уединенной комнате французской таверны, Далримпл вызвал на дуэль самого капитана королевского флота и стрелялся с ним через стол, после чего офицера с раздробленным бедром увезли обратно на его корабль.

Как я понял из разговора Далримпла и наблюдений за ним, прихорашивающимся с тем тщеславием, которое всегда подчиняет себе страсти подобных ему животных в человеческом обличье, мосье де Сен-Лауп получит весьма скудную компенсацию за грубость юного дикаря, жертвой которой он стал. Если когда-либо злой огонь сатанинской радости и вспыхивал в глазах человека, то это были глаза Филиппа Далримпла.

– Вы уже обручены, вы уже послезавтра выходите замуж? – шумно горячился он. – Подходите, подходите! На это надо посмотреть.

Сила и мощь живущих на этих берегах не позволяют нам вручить какое-либо право распоряжаться такой красавицей без нашего тщательного предварительного изучения всех обстоятельств. И впрямь ходят слухи о чем-то таком, приведшем нас сюда. А наш вкус и манеры внесут больше остроты в традиционные правила провинциальных ассамблей. Не так ли, Дженкинс? – и он обратился к тощему и долговязому человеку среднего возраста, стоящему рядом с ним, который, как я сейчас понимаю, был его давним знакомым, собутыльником, подхалимом и участником большинства сплетен о Далримпле. – Кто, скажите на милость, имел безрассудную смелость присвоить себе всю эту миловидность, привлекательность, прелесть и очарование без такой «мелочи», как мое позволение?

– Разрешите мне, мистер Далримпл, – строго прервал высокомерный монолог наглеца, не обращавшего на него ни малейшего внимания, дядя Баркли, чье лицо с каждым новым дерзким словом нахала становилось все более и более суровым. – Разрешите мне представить вас жениху моей племянницы. Граф де Сен-Лауп – мистер Далримпл.

– Мосье граф – вызвавший всеобщие почет и уважение, честное слово! – Поклон Далримпла был блестящим шедевром безукоризненной иронии. Парень получил хорошее воспитание и, когда имел желание, мог это продемонстрировать. – Для меня большая честь встретить джентльмена, изгнанного из собственной страны и хорошо знающего, как воспользоваться самым лучшим, что только есть на приютившей его земле. Скажите на милость, как вам это удалось?

Прежде чем ответить, мосье де Сен-Лауп повернулся ко мне.

– Мой дорогой Роберт, будьте любезны, займите мое место рядом с вашей кузиной, – спокойно произнес он и затем, обращаясь к Фелиции, вкрадчиво добавил: – Дорогая моя, мне очень жаль, но этот джентльмен задал мне вопрос, который требует немедленного и обстоятельного ответа.

Мы опаздывали; музыка заиграла, как только мы заняли свои места в зале; мысли об этом новом осложнении в нашей судьбе закружились в моей голове, но, увы, мне пришлось, чтобы не допустить промах, сосредоточиться на хорошо заученных, но трудных фигурах танца. У меня не хватило духу сказать девушке даже несколько слов о напряженной сцене, которую мы только что оставили; впрочем, и Фелиция была не в лучшем состоянии. Даже в перерывах между танцами, когда другие пары стояли в стороне от нас, мы говорили только о музыке, о великолепной отделке пола, о внезапной перемене погоды от звенящего мороза до густого тумана и мелкого моросящего дождя.

Танец закончился, и мы вдвоем, составляя лишь малую часть влюбленных парочек, направились к выходу из бального зала, как вдруг Фелиция прижалась к моей руке.

– О, Роберт, мы не должны… мы не смеем… – прошептала она. – Порочно и безнравственно желать смерти кому бы то ни было. Но подумай только – если бы они сошлись в поединке… если бы это случилось… – это бы вновь дало жизнь тебе и мне… и не только нам…

Конец этого вкрадчивого преследования нашего Дяди…

– Дорогая, – прошептал я в ответ, – это может случиться. Подтолкни парня, и пусть судьба Сен-Лаупа окажется врученной Далримплу; а этот громила лишен милосердия.

– О, Роберт, грешно желать этого. Я не смогу помочь этому. Я должна буду платить за это так много – и так долго! Я стала твердой, чтобы вынести ниспосланные нам испытания.

Но сейчас, когда нам представился этот счастливый шанс, мне кажется, если он не сбудется, мое мужество, словно взорванная скала, разлетится на мелкие кусочки. И она вцепилась в мою руку обеими руками, а ее лицо так красноречиво обратилось ко мне, что старый джентльмен в дверях комнаты для карточных игр тактично; отвернулся.

– Даже тяжелое ранение может спасти нас. – Я старался придать ей стойкость и в то же самое время не потерять свою собственную голову, пытаясь мыслить рационально. – К тому времени, когда Сен-Лауп залечит сломанное плечо или простреленное навылет тело, коммерческие дела нашего дяди, вероятно, улучшатся настолько, что, найдя кредит где-нибудь еще, он сможет рассчитаться с французом сполна.

– Ах, ты так думаешь? Но сломанное плечо! – Она дрожала так сильно, что мой гнев ярким факелом полыхнул против этого хитрого и коварного негодяя, служащего причиной столь острых страданий девушки.

– Я молю Бога, – горячечной скороговоркой тихо пробормотал я, – чтобы Далримпл убил его. Если этого не случится, негодяй постарается убить меня, на какой бы риск ему при этом не пришлось пойти.

Но мои слова привели ее в какое-то неистовое, исступленное состояние, ее пальцы выбивали барабанную дробь на моей груди, а жаркое дыхание, вылетающее со словами возражений, почти опаляло кожу на моем лице, так что я принужден был взять ее за руку и провести вперед на один-два шага, чтобы занятые самими собой влюбленные парочки, разделяющие вместе с нами уединение этого места, не обратили на нас излишнего внимания. Мы стояли рядом, ее руки были сплетены с моими, она поднялась на цыпочки и ее тело почти коснулось моей груди, как вдруг перед нами неожиданно возник Сен-Лауп.

Когда мы обратили на него свои взоры, он улыбался – улыбался той же улыбкой, которая змеилась по его лицу в те сумерки в лесу старого Пита, когда он нашел мое раненое тело на ее коленях.

– Я умоляю простить меня за вторжение, – начал он после непродолжительной паузы, во время которой его быстрый сверкнувший взгляд, резвясь и оценивая, прошелся по нашим лицам, – но я оказался не в состоянии избежать дуэли с мистером Далримплом. Я полагаю, мы должны встретиться с ним на рассвете. Роберт, мой дорогой кузен, не будете ли вы достаточно добры нанести визит мистеру Дженкинсу и обсудить с ним детали предстоящего поединка? Фелиция, любовь моя, не окажете ли вы мне честь этим танцем? Я испытываю полную уверенность в том, что ваша тревога за исход завтрашней дуэли не может повлиять на ваше настроение и лишить меня радости танца с вами.

– В таком случае, мосье, вам известна лишь малая часть моего беспокойства, – парировала она с иронией, достойной его собственного сарказма.

– Послушайте, сэр! – вспыхнул я, когда он своими пухлыми пальцами потянул ее за безволь ную руку. – Вы удостаиваете меня ответствек ности, которую я не могу от вас принять.

– Потому что вы искренне и горячо надеетесь, что завтра утром пуле юного Далримпла удастся найти мое сердце? Мой дорогой мальчику в этой надежде таится моя безопасность, хотя вы и способны ненавидеть меня так сильно, как вы полагаете, это удается вам. Оставляя эту нена висть вам, я даже прошу вас быть моим секундантом. Ведь мы знаем вашу совестливость, не так ли, любимая? – И со смехом и игра вым похлопыванием по запястью Фелиции он увлек ее в зал, как только первые сильные аккорды виолончели призвали танцоров на места.

Время было два часа пополуночи, гости разъезжались, и только в этот момент мне представ вился удобный случай поговорить с Сен-Лаупом еще раз. А до этого я нашел молодого лейтенанта драгунов, согласившегося помочь мне. С Дженкинсом и еще одной личностью из той же компании мы согласовали детали дуэли – противники на рассвете стреляются на пистолетах на двадцати шагах на берегах реки милей выше города – и руководил я нашим совещанием так небрежно, что даже мой дядя не догадался о том, что запах несчастья уже витал в воздухе. Дядя повел Фелицию к своему экипажу с той высокомерной и величавой изысканностью, которая была подобна величественному, полному несравненного достоинства трепетанию крыльев его носа, и Сен-Лауп наклонился над ее рукой с самонадеянной убежденностью в том, что он, если она позволит, непременно на следующий вечер нанесет ей визит.

– Мой дорогой Роберт, в нашем распоряжении немногим более трех часов до того момента, как мы вновь должны быть на ногах. Не проведете ли вы их со мной в моем доме? Я должен облачиться в не столь яркие и бросающиеся в глаза одежды, в то время как вы в этом не нуждаетесь. И я обещаю вам бутылку, или даже две, превосходного бургундского, чтобы заполнить эти часы ожидания. Сегодня будет долгая ночь, и я уже послал приказание моему человеку приготовить мой экипаж, который доставит нас в половине седьмого к месту встречи с мистером Далримплом.

Моя душа пребывала в таком состоянии, что я готов был принять любое приглашение, избавляющее меня от этих часов одиночества в моем доме, в котором сейчас и всю мою жизнь будет незримо витать призрак присутствия той, которая хранила в своем сердце столько сострадания и жалости и так тщетно искала прибежища под его крышей. Поэтому я немедленно принял предложение Сен-Лаупа. Но когда мы бок о бок побрели сквозь густой туман и мелкий моросящий дождь вверх по долгой холмистой дороге, я захотел узнать, бывало ли хоть раз, чтобы главное действующее лицо на поединке и его секундант испытывали в последние перед дуэлью часы те же чувства, какие владели нами: мною – ненависть и страх к Сен-Лаупу, а им – жестокость и ненависть ко мне; и если уж этим людям достались такие роли, способны ли они были столь же умело скрывать свои истинные чувства, как это делали мы.

Его прячущаяся за благоволением злоба и циничное презрение были прикрыты учтивым гостеприимством, каждое проявление которого я встречал с приличествующим их ценности выражением лица. Мы поставили наши стулья рядом перед ярким пламенем камина. Наши рюмки дружно звенели перед первым маленьким глотком вина, наполняющего их до краев. У нас была одна общая тарелка для сыра и хлеба; а когда он извинился, чтобы поменять свои широкие белые кружевные гофрированные манжеты, французское бордо окрасило его высоко застегнутый на пуговицы черный сюртук, оставив на нем небольшое пятно. Тогда он принялся уговаривать меня немного отдохнуть и даже принес мне меховой плед, в который и закутал меня, сам же остался бодрствовать, объясняя это тем, что у него остались некоторые бумаги, которые он решил привести в порядок, и это отнимет у него час или более того.

Что до моих страхов и моих еще более ужасных надежд, то это было самое мерзкое состояние – быть секундантом человека на дуэли, на которой, вы надеетесь и ждете, он будет убит, – оно казалось мне таким абсурдным, словно все это происходило со мной во сне: это жилище, которое всего несколько недель назад было прибежищем скупости, запущенности, грязи, нищеты и убожества, превратилось в загородную усадьбу, полную элегантной роскоши. Казалось невозможным, что за той дверью, украшен ной гирляндами цветов, когда-то стоял грубый сосновый стол старого Пита, по которому однажды медленно заструилась его кровь; что в этой самой комнате бедный Киллиан и я среди беспорядочно наваленной груды тюков, связок и узлов наткнулись на тот след голой ноги, а сейчас за бронзовой каминной решеткой тонкой работы и изящной железной подставкой для дров колыхались яркие языки пламени. Но огонь и вино разогрели мое тело и убаюкали мою душу. Часы в небольшом позолоченном корпусе, стилизованном под католический храм, тикали в быстром и успокаивающем ритме, подобном журчанию струй реки времени. Иногда до меня долетали какие-то слабые звуки из той чем-то похожей на казарму комнаты, которую Сен-Лауп превратил в свой кабинет. Мерный шепот дождя за окном перекликался с тихим шипением и свистом горящего хвороста в камине. Мои мысли понеслись в какие-то фантастические дали, все выше и выше…

Пинг-пинг-пинг! Нежный серебристый звон маленьких часов, отбивающих время. Я сосчитал три удара. А ведь Сен-Лауп покинул меня гораздо позже трех часов, но раньше четырех.

Эта загадка заставила меня очнуться от сна.

Догоревшие дотла свечи дымились в своих покрытых сажей гнездах; огонь стал горкой пепла; комнату заполнил холод, сумрачные утренние лучи, прокравшиеся между задернутых занавесок, высветили мне циферблат часов. Они показывали семь. Я, должно быть, слышал только последние три удара. Мы уже на полчаса опаздывали к назначенному сроку дуэли. Не ушел ли Сен-Лауп без меня? Я подбежал к двери его кабинета и постучал, снова постучал и только после этого вошел. В комнате не горели свечи; не горели ни одна даже из тех, что стояли, в канделябре. Но между незадернутыми занавесками проходило достаточно света. На кровати эту ночь не спали; на письменном столе лежали ручки и бумаги в том четком порядке, в котором прислуга Сен-Лаупа их разложила.

Неужели он спасся бегством? Был ли этот человек трусом, почувствовавшим, что судьба наконец-то свела его с опасным дуэлянтом, и нем не нашлось достаточного мужества, чтобы сойтись с ним в честном поединке. Вне себя от волнения, я с. безумной надеждой окинул взгляд дом комнату, стараясь найти хоть какие-то признаки приготовлений к поспешному бегству. Но не заметил ни одного. Многочисленная одежда в ненарушенном порядке висела в шкафу. Плети, кнуты, хлысты, кобуры, пистолеты, шпага с инкрустациями строгой утонченности из слоновой кости и серебра находились на той же вешалке, где я видел их в последний раз. Только тот вызывающий суеверный страх трофей из Африки, тот наводящий ужас ремешок из кожи ребенка черкесской одалиски, казалось, был убран в какое-то другое место. Во всяком случае, я не увидел его, и вздох облегчения вырвался из моей груди. Ибо образ этой тонкой изящной полоски не давал мне покоя с того дня, когда Сен-Лауп вложил его в мою руку.

Я быстро прошел по остальным комнатам дома, кинул беглый взгляд на наполненные ароматом свадебные покои, увидел отмытую и до блеска отполированную неприкрытую наготу кухни. Возможно, невольно всплывшие в моей памяти детали обстановки той комнаты, которые я заметил в прошлый раз, освещенные сейчас тусклым утренним светом, натолкнули меня на следующую мысль. Допустим, Сен-Лауп слышал какие-то сплетни об этом саде и, подобно старому Питу, шагнул из дома навстречу такой же судьбе! Дверь была заперта на щеколду, засовы и тяжелая перекладина сняты. Я рванул дверь, она открылась. Я мог услышать капанье стекающей с карнизов воды, мог услышать мерный шум дождевых струй. Я мог увидеть короткие прямые прутики по ту сторону разрушенной стены. Не порывы ветра расстроили их четкий вертикальный строй и встряхнули чистые прозрачные капли, нанизанные, словно бусинки, на каждый стебель кустов, окаймлявших садовые дорожки. Я мог слышать и видеть все это, говорю я сейчас, потому что я должен был слышать и видеть это тогда. Но я не могу вспомнить, что я их видел и слышал. Когда я пытаюсь вспомнить эти детали, у меня перед глазами встает только один образ – отпечаток голой ступни на пропитанной влагой глинистой тропинке у моих ног.

Изящный, с крутым подъемом, он был достаточно хрупок и нежен, чтобы принадлежать миниатюрной женщине, и он был точной копией того отпечатка, который несколько недель назад так поразил эсквайра Киллиана и меня, нашедших его в пепле у того самого камина, который только что согревал меня. Он вел прочь от дома.

Но прежде, чем мне удалось взять себя в руки и начать поиск других таких же следов на блестящей от дождя тропинке, странный звук заставил меня вздрогнуть. Похожий на глухое рычание, он доносился из дальнего конца сада. Моей первой мыслью было, что это волк пробрался в; сад, я бросился обратно в дом и, с треском захлопнув за собой дверь, приник к глазку. Но затем я вспомнил, что Сен-Лауп отремонтировал одно из небольших надворных строений около пролома в стене, чтобы его громадная собака могла там спать, если бы ей надоело ее место на задней веранде дядиного дома, как она иногда, кажется, и делала. Вполне вероятно, что Де Рец услышал, как я вышел из дома и бросился на этот шум, подумал я, однако в звуке, который я слышал, не было ни гнева, ни тревоги, а, скорее, лишь нотки удовлетворения. В следующее мгновение я собрался вновь открыть дверь и, конечно, обнаружил бы тем самым свое присутствие; но что-то зашевелилось в дальнем конце дорожки и удержало меня там, где я стоял.

Стебли густорастущих малиновых кустов дрожали так, словно Де Рец и в самом деле ломился сквозь них. Но густая собачья шерсть, сверкая даже всеми осевшими на нее каплями воды, никогда не смогла бы создать среди увядших стеблей то слабое сияние, которое бросилось мне в глаза. Кусты раздвинулись и мосье де Сен-Лауп бесшумно выскользнул на тропинку – мосье де Сен-Лауп, совершенно голый, если не считать плохо различимую на таком расстоянии серую полоску, обвивающую его вокруг талии.

Он остановился, его руки свисали от плеч так, что кисти почти касались земли. Между ними можно было видеть кривой изгиб его маленького круглого живота, подергивающегося в лад с быстрыми и мелкими, словно качающимися, шажками его ног. Он останавливался через каждые два или три ярда, спину он держал почти горизонтально, и в этом положении вскидывал голову вверх движением чисто звериным, фыркал, принюхивался, вдыхал неподвижный воздух и слушал. Я могу описать выражение его лица лишь настолько, насколько я запомнил его: ум, мерцающий в скотских торжествующих глазах, широко распахивающиеся ноздри и слюнявый рот, в котором багровел высунутый язык и сверкали белизной длинные клыки.

Глава XVII. Архангел Михаил против дьявола

То, что я сделал потом, несло в себе не больше смысла, чем инстинктивное шараханье в сторону человека, пробирающегося сквозь густые заросли и неожиданно наталкивающегося на яму со смердящими отбросами или груду разлагающейся падали. Закрыв дверь, без лишнего звука я быстро достиг малой гостиной, подхватил свое пальто и шляпу и выскочил на небольшую веранду с парадной стороны дома. У ворот стояла запряженная карета, форейтор в промокшей шляпе сутулился на козлах. Я, кажется, сказал ему, что его хозяин скоро будет готов, или, возможно, что-то похожее. Сейчас я этого уже не помню. Чувство глубокого омерзения целиком завладело мной, превосходя по своей силе власть здравого смысла. В моем сознании это звериное припадание к земле, эта обнаженная фигура, мелькающая среди кустов малины, вызвали длинную вереницу ассоциаций, в какой-то мере объяснявших эти мерзости. Передававшиеся шепотом обрывки рассказов путешественников, посетивших высокогорные Анды и страны Востока, эхом отозвались в моих ушах, а из глубин сознания всплыли слова пророка Моисея, начертанные в третьей книге Ветхого завета:

Он обязательно будет убивать,

и вас убьет этот зверь.

Только потому что я уже подошел к самому краю разгадки, я смог понять то, что увидел.

В том месте, где крутая дорога, вьющаяся вокруг Холма Повешенных, делает один из самых резких своих поворотов, я притаился за невысоким барьером и, положив свои пистолеты в нишу меж двух камней и спрятав от сырости в носовой платок запалы к ним, стал дожидаться первых звуков колес или шагов. Ибо в этом месте Сен-Лауп приблизился бы ко мне на расстояние в дюжину ярдов, с которого я не мог промахнуться. Пусть даже он будет ехать в карете, все равно на этом крутом изгибе дороги экипаж замедлит свою скорость почти до остановки. И вот тут-то я поднимусь и убью его выстрелом через окно его кареты.

Я совершенно продрог. По крайней мере, я не испытывал ни малейшего волнения и не чувствовал за собой никакой вины. В своих собственных глазах я был палачом, выбранным Провидением и освобождающим землю от того, кто поставил себя настолько вне закона и обычаев, что лишь преступив закон и обычаи, можно было подвергнуть его заслуженной каре. Я не собирался избегать ответа за свой поступок. Я ясно понимал, что для того, чтобы смягчить свою вину, я вынужден буду выступить против своей жертвы с такими отвратительными обвинениями, что фелицию из-за такой веской причины, как ее помолвка с ним – долгие годы будут преследовать грязные перешептывания. Но это меня нисколько не занимало, более того, не имея достаточных оправданий своему поступку, я пошел бы на смерть, оставшись трусом и убийцей в глазах людей, отвергнутым поклонником, которому недостало мужества смело сойтись со своим противником в открытом и честном поединке.

Несколько ребят протопали мимо моего укрытия по дороге в школу. Появившаяся карета Сен-Лаупа подтолкнула меня к активным действиям, но… она прогремела вниз по холму – пустая. После этого случая никто так и не появился на этой утренней дождливой дороге. В течение, может быть, часа я лежал в своем укрытии, припав к земле, как и мой мозг, подчиненные одной задаче выполнить задуманное, мед ленно цепенели. Звук шагов по осыпающемус склону пробудил меня столь внезапно, что я, ка пружина, вспрыгнул с пистолетом в руке, даж не удосужившись заметить направление, откуд они шли. Бархатистый голос мистера Сэкви поднимающегося на холм, окликнул меня.

– Боб Фарриер! Я искал вас. Что…?

При этих словах пастора что-то, казалось, лопнуло в моей груди и я, почувствовав голов кружение, покачнулся, успев все же ухватит искалеченной рукой за каменный барьер. Пастор сделал полдюжины стремительных шагов, энергично взялся за верхний край стены и легко без каких-либо усилий перепрыгнул ко мне.

– Мой бедный мальчик! Мы едва не дошли до убийства.

С мягкой решительностью он забрал пистолет из моих рук, подобрал другой и опустил их в карман своего плаща, в то время как я мог только стоять, кусая губы и сдерживая рыдания рвущиеся из моего горла. Не имея сил противиться пастору, я позволил ему свести меня вниз с холма и по заросшей тропинке подвести к задней калитке его сада. Он обнял меня за плечи, а я ухватился за него своей здоровой рукой и долго стоял так, словно ребенок, пробудившийся от ночного кошмара и льнущий к своей доброй старой няньке.

В кабинете, заперев за нами дверь, он налил мне стакан крепкого бренди и стоял надо мной до тех пор, пока я с трудом не проглотил его.

Затем, храня молчание и наполняя комнату клубами табачного дыма, он ждал, пока наконец я не поднял лежащую между рук голову. После этого он сел рядом со мной.

– Я полагаю, вы знаете, что Далримпл мертв, – заметил он небрежным тоном; и в ответ на мое восклицание, полное крайнего удивления и недоверия, добавил: – Да, убит, убит сегодня на рассвете, после того как покинул таверну и отправился на встречу с Сен-Лаупом.

– Но как?

– Огромный волк прыгнул на него и разодрал его горло одним единственным движением челюстей, сказал Дженкинз, и исчез раньше, чем кто-либо успел поднять руку.

– Дженкинз видел это?

– Он и тот хилый приятель этого несчастного юноши. Они находились позади Далримпла, когда выходили из ворот конюшенного двора.

Покачнувшаяся в их сторону спина Далримпла была первым сигналом о нападении. Они, словно под вспышкой молнии, увидели эту тварь на груди Далримпла и ее клыки, вонзающиеся в его горло. После этого зверь сразу исчез в утреннем полумраке.

– Поэтому нас никто и не ждал на месте дуэли! – воскликнул я, высказав мысль, сразу же пришедшую мне в голову, как только пастор прервал свой рассказ.

– Если не считать вашего молодого драгуна.

Он прождал под дождем три четверти часа и, решив, что имеет дело с тщательно продуманной мистификацией, стремительно умчался обратно в город, пребывая в мучительных сомнениях, посылать ли ему свой картель[4] вам, Сен-Лаупу, Далримплу, Дженкинзу или всем четверым сразу. Кстати, а где были в это время вы и Сен-Лауп?

Его тон, как и прежде, был небрежен, но я, когда он задавал этот вопрос, уловил в его глазах легкий прищур. В ответ я излил всю историю последней ночи. Мой рассказ был подробен. С каждым словом невыносимая тяжесть, лежащая на моей душе, становилась все легче. Только однажды он остановил меня. Это произошло, когда я упомянул о серой ленте, обвитой вокруг талии француза.

– Могло ли это быть полоской кожи? Случалось ли вам когда-нибудь видеть кусок дубленой человеческой кожи?

И тогда я поведал пастору историю о той полоске кожи в спальне Сен-Лаупа, рассказанную мне французом, и о том, что мне сегодня утром не удалось найти ее на прежнем месте.

– А вы никогда не рассказывали об этом дяде?.. Ну да. Очень похоже, что так, – согласился он, смягчив свою строгость после того, как я объяснил ему мотивы своего молчания. И поэтому роли секунданта вы предпочли убийство?

– Да, я так считал. Хотя и не осознаю до конца те причины, которые привели меня с пистолетами в руках на утреннюю дорогу.

Я знаю их, – с искренней горячностью воскликнул он, вскакивая со своего места и хлопая меня по плечу. – Это ваши подлинные добродетели, в бессознательном протесте восставшие против этого человека, представляющего собой воплощение дьявола на земле.

– Роберт, – продолжил он торжественно, встав передо мной и остановив на моем лице взгляд своих проницательных голубых глаз, – способны ли вы верить? Или вы утратили веру, подобно многим, живущим рядом с нами и отвергающим все, что человек не способен объяснить рациональными причинами? Обладаете ли вы могуществом веры, веры даже в такое никудышное, подверженное ошибкам и заблуждениям существо, как я? Вы верите в доброго Бога или всего лишь думаете, что верите? Не действуете ли вы сообща с толпой страусов, пророчащих беды, ворчащих, брюзжащих и сующих свои головы в песок, ибо им легче думать, что Дьявол мертв.

Он взял себя в руки и продолжил более спокойным тоном:

– Скажите мне, мой дорогой мальчик: после того, как волк напал на вас и вы, прежде чем начали поправляться, долгое время провели в постели, что видели вы в ночных горячечных снах? К чему возвращалась ваша душа?

– Боже милостивый, сэр, человеческая кровь! – содрогаясь, воскликнул я, вспомнив о том, какие усилия я прилагал, чтобы отгонять от себя те кошмарные видения. – И больше всего кровь детей. Я испытывал к ней отвращение и в то же время страстно желал ее. И чем сильнее было отвращение, тем сильнее была моя страсть к ней.

– И эти видения, это страстное желание постепенно стали исчезать?

– Они исчезли внезапно. Вы, возможно, улыбнетесь, сэр; но это было так, словно они исчезли после некоего фокуса, исполненного надо мной Уэшти однажды ночью, когда она заменяла в качестве моей няньки старую Джуди Хоскинс.

– Так вот чем объясняется это, – важно, кивнул головой пастор.

– Объясняется что?

– То, что ваша душа по-прежнему принадлежит вам, а не Дьяволу. Сомневался ли я в этом? Нет. Никогда. Но так как я занимался изучением этих явлений, я, сопоставляя один факт с другим, плел ткань фантастической идеи, которая, казалось, снизошла на землю в тот день и в то мгновение, когда вы были готовы принять символ веры в ваши уста. В соответствии с древней верой в культ Сатаны освященный хлеб сжег бы вас, подобно горящему углю, окажись я прав.

– А теперь взгляните сюда. – Он отпер выдвижной ящик стола и, достав оттуда лист бумаги, вложил его в мои руки. – Вам знаком этот почерк?

– Эсквайра Киллиана? – удивился я. Но у меня не было сомнений в том, кому принадлежит этот неразборчивый почерк со множеством маленьких заключительных росчерков и начальных завитушек. Слова, написанные, должно быть, в состоянии высочайшего возбуждения, читались ясно и безошибочно. Они гласили:

«После того, что я увидел сегодня ночью, я с почтением отказываюсь, о Боже, оставаться дольше в мире, где могут происходить такие вещи».

– Эта записка лежала на столе Киллиана, и чернила едва высохли, когда я той ночью нашел в кресле его мертвое тело, – в ответ на мой взгляд объяснил мистер Сэквил. – Я не считал, что следователю так уж необходим был этот документ, поэтому я унес его с собой.

– Вы думаете, он увидел то же, что и я сегодня утром? – в растерянности спросил я. – Конечно, он не был человеком, который…

– Я думаю, что либо он увидел больше, либо понял то, что осталось необъяснимым для вас. Я думаю, эсквайр видел превращение Сен-Лаупа из обличья Де Реца в человеческий образ. Прошу вас, Роберт, – с мольбой воскликнул мистер Сэквил, – постарайтесь забыть на время наши современные представления об этих явлениях, потому что идеи, приходящие в головы людей век или два назад, действительно кажутся нам нелепыми сегодня. Но вспомните: все эти ужасные убийства начались только после приезда в наш город этого француза. Ничего не происходило и между его временным отъездом и прибытием сюда его собаки. Затем почти сразу мы с нею знакомимся. Но никто не видел возвращения в город Сен-Лаупа. Ни один человек не видел его и его собаку одновременно. Они никогда и нигде не появлялись вместе в одно и то же время.

Сен-Лаупа никогда не было в его доме в то время, когда Де Рец слонялся вокруг вашего дома или отправлялся на прогулку с Фелицией. Но ни одна корова, ни одна овца не были зарезай поблизости, не было ни одного нападения волка на людей, за исключением тех, кто начина мешать ему или чем-то вызывал его гнев. Но кто мешал ему, все стали жертвами волк исключая бедного Киллиана, который был погублен каким-то зловещим чудом, и двух ел) вашей юной кузины, у которых оказались таки неожиданные средства защиты, что он вынужден был обратить против них их же собственны жалкие амулеты, натравив на них вашего дядю

– Посмотрите, чьи могилы были осквернены: маленькой Аджи, чей слабый умишко сразу же распознал его суть; эсквайра Киллиана, который вынудил его – я в это верю – обнаружить свои дьявольские способности. То, что вы мне., сейчас рассказали о ваших бредовых горячечных снах и колдовстве Уэшти, восполняет единственное недостающее звено. Или вы не знаете о том, что было хорошо известно в старину: покусанный оборотнем, сам превращается в него? Если я до сих пор еще сомневался… – Боже, что я говорю? До какой же степени я заражен скептицизмом нашего века, что по-прежнему все еще сомневаюсь в этом. Но полоска человеческой кожи, какую вы видели вокруг его тела, была тем инструментом, с помощью которого ликантропист переходил в свою звериную форму.

Не раз и не два я готов был прервать это страстное объяснение произошедших событий.

Но всякий раз пастор останавливал меня движением руки, и каждый раз его новая мысль вызывала мой очередной протест. Рассказ Сен-Лаупа о его возвращении из Нью-Йорка в экипаже его приятеля не основывался ни на чем, кроме его собственных слов. Его письма, пришедшие перед его возвращением и после прибытия Де Реца, легко могли быть написаны им прежде, чем он сел на корабль в своем волчьем обличьи. Хозяин любой таверны мог отправить их позднее от его имени. Что касается синяков на его лице, которые он объяснил несчастным случаем с экипажем его приятеля, то я никогда не забуду, как, ослабляя хватку челюстей волка на моем плече, Фелиция в снежных сумерках в роще старого Пита сломала мою тяжелую трость о голову зверя. И когда в дядином саду сверкнуло жало выхваченной мною из трости вкладной шпаги, Де Рец спасся бегством прежде, чем я сделал своей неуклюжий выпад. Не случилось ли это потому, что даже легкая царапина превратила бы собаку в голое отвратительное существо в человечьем обличье?

– Даже если бы все это и могло быть правдой… – начал я.

– Это правда, – негромким голосом прервал меня пастор.

– Однако можете ли вы вообразить себя идущим к дяде с этими фантастическими обвинениями против Сен-Лаупа?

– Я могу вообразить себя идущим с этими фантастическими обвинениями к мосье де Сен-Лаупу, – жестко произнес он. – Вы не побоялись виселицы час назад. Я не боюсь ее сейчас.

С пылающими синими глазами, с серебряным нимбом волос вокруг головы, он был похож на архангела Михаила в восточном окне его старой церкви, и слова, сверкающие под ним, звучали в моей голове подобно звукам трубы:

Шла война на небесах. Михаил и его ангелы сражались против дракона; и дракон сражался и его демоны, и победы не торжествовал никто.

Когда я был ребенком, я читал эти строки каждое воскресное утро.

– Тогда я пойду с вами, – вскочив на ноги, воскликнул я.

– Я знал это, мой мальчик, – и лучезарная улыбка осветила его лицо. – И мы поспешим.

Мы не можем рассказать людям о поступках этого негодяя; но я знаю, что, не найдя вас в своем доме, он догадается о том, что вы видели его пробирающимся сквозь кусты, и что вы бросились с вашим открытием либо к дяде, либо ко мне.

Пастор повернулся, чтобы подхватить свой плащ, когда мы услышали стук в дверь кабинета, сопровождаемый голосом моего дяди:

– Сэквил, вы здесь? С вами ли моя племянница и Сен-Лауп? Я прождал вас в церкви не менее получаса. Почему вы медлите?

Двух больших шагов хватило пастору, чтобы добраться до двери и распахнуть ее.

– Вы ждали нас в церкви? Почему?

– Из-за венчания, конечно. Только не говорите мне, что они еще не прибыли! – резко выразил дядя свое недовольство, окуривая комнату с раздражением человека, которого ради брачной церемонии заставили оставить свои важные дела, а он вдруг узнает, что жених и невеста еще не приехали.

– Венчание?! – с изумлением воскликнул мистер Сэквил.

– Конечно. Я понял из слов мосье де Сен-Лаупа, что он уже обо всем договорился с вами.

Его вызвали в Нью-Йорк по каким-то неотложным делам, и сейчас он не может сказать, когда ему представится возможность вернуться. Он пришел ко мне час назад и умолял меня о немедленной свадьбе. Я передал ему записку от Фелиции, прося ее уступить просьбе Сен-Лаупа и пойти с ним в церковь. Мы должны были встретиться там через полчаса. Самое досадное, что я оставил дела крайней важности. Полагаю, дитя до сих пор возится со своими безделушками и украшениями.

– Вы дали Сен-Лаупу записку, в которой просили мисс Фелицию последовать за ним? – медленно произнес пастор.

– Просил встретиться со мной здесь в церкви, – возразил дядя, немедленно взявший на вооружение против скрытой критики иные интонации. – И, конечно, с ее обрученным супругом, человеком чести…

– Человеком бесчестия и зла, сэр! – громогласно произнес священник. – Роберт, бегите к дому вашего дяди. Когда вы убедитесь в том, что должно было произойти, немедленно приказывайте закладывать карету. Усаживайте Барри на козла и в экипаже возвращайтесь сюда за нами.

Отдавая эти распоряжения, пастор вручил мне мои пистолеты и положил на стол две мерцающие тяжелые пули.

– Зарядите их, пока будете ожидать экипаж, – приказал он. – Если бы я мог, я бы положил в ваш нагрудный карман святое причастие. Но, во всяком случае, в 39-м параграфе ни слова не сказано против серебряных пуль.

Столь велика была его убежденность в правоте своих слов, что мой дядя оказался в состоянии лишь молча и изумленно взирать на него.

Но затем, облачившись в тогу благородного негодования, решительно произнес:

– Ты можешь идти, Роберт, – сказал он, – и поступать так, как будет угодно мистеру Сэквилу.

Но я думаю, что ты найдешь карету мосье де Сен-Лаупа у дверей моего дома, если, конечно, не встретишь ее по дороге сюда. Что-либо иное представляется мне немыслимым.

– Карета Сен-Лаупа в этот момент бешено разбрызгивает грязь на дороге в Нью-Йорк, – резко отпарировал мистер Сэквил. – Мой добрый старый дружище, сейчас вы должны слушаться меня. Этот француз… Вы игнорировали мои советы, вы заставляли замолкать меня, когда я хотел поделиться с вами теми выводами о его персоне, к каким я пришел в результате длительных размышлений. Но вам придется выслушать меня сейчас, хотя это может быть уже и слишком поздно.

Я не стал более медлить и со всех ног кинулся прочь. События в доме дяди развивались точно так, как и предсказывал священник. Карета с Сен-Лаупом и Фелицией, захватив багаж девушки и ее горничную, укатила в направлении церкви часом раньше. Ожидая Барри, я извлек из своих пистолетов старые пули и перезарядил их. Это действие послужило некоей отдушиной для моего нетерпения и беспокойства; но при этом я чувствовал, словно в ночном кошмаре, как я всаживаю в дом эти серебряные пули…

Когда через полчаса после моего ухода из дома приходского священника Барри остановил экипаж перед его воротами, торопливо вниз по дорожке сбегал только мистер Сэквил. Дядя с мертвенно-бледным лицом опирался на одну из колонн маленького белого портика. От обычной напыщенности его осанки не осталось и следа: он походил на сплющенный мешок, из которого выпустили весь воздух. Дядя помахал мне своей большой рукой, запястье которой обрамляла кружевная гофрированная манжета, и я увидел его шевелящиеся губы, из которых не вылетал ни один звук. Наконец он с трудом прошептал:

– Убей его, Роберт. Застрели злодея, как собаку, – шипел он. – Ты будешь оправдан. Я хочу увидеть его смерть.

– Пусть Бог простит меня, – прошептал пастор после того, как дал Барри указания и опустился на подушки сиденья рядом со мной.

Карета накренилась и быстро покатила вперед.

Боюсь, я дал волю своему гневу на этого бедного и несчастного старика. Но он вынудил: меня к этому. Он едва не запрещал мне отправляться в погоню за этим негодяем, надоедливою толкуя о чести этого подлеца и сочиняя все новые и новые объяснения и оправдания его действиям. Но я должен был высказать ему свое осуждение в более мягкой и великодушной фор-; ме, – добавил он с сожалением.

– Вы считаете, что могли заставить дядю поверить в то, в чем не сомневаетесь сами? – недоверчиво спросил я.

– Я помог его душе поверить в то, во что она способна верить. Если мы не догоним их, его племянница завтра утром станет заложницей того негодяя, а когда он пресытится ею, она будет продана какому-нибудь торговцу женщинами. Я сказал ему об этом, и тем самым уберег свою душу от неправды.

– Что может быть хуже этого? – воскликнул я.

– Множество явлений, каждое из которых ужасно и отвратительно, как и другие, – печально ответил он. – Такие монстры, как Сен-Лауп, расправляются со своими жертвами множеством разнообразных способов.

– А мы преследуем его, шагом тащась в этом громыхающем тяжелом ящике! – в негодовании крикнул я. – Мы должны были сесть верхом на самых быстрых коней, которые нашлись бы в городе. Он уносится от нас в легкой карете, запряженной прекрасными лошадьми, и мы не настигнем его даже до наступления ночи.

И моя рука потянулась к шнурку, чтобы передать Барри требование немедленно остановиться и повернуть назад, но пастор удержал меня.

– Прошу прощения, – мягко сказал он, – но крепкий и бодрый для своих семидесяти лет, я тем не менее не выдержу долгой скачки в седле.

– Но я, по крайней мере…

– Простите меня, но позвольте мне заметить, что долгие годы проникновения в древние тайны черной магии наделили знанием о них меня, а отнюдь не вас. Настигни вы Сен-Лаупа один, вы окажетесь перед ним совершенно беспомощным. Уловки и обманы этих творений Сатаны бесчисленны и безграничны.

– Но с каждым шагом мы будем отставать от них все дальше и дальше, – возразил я.

Действительно, сейчас, когда мы выехали из города и почувствовали необузданную силу ливня на голой дороге, наша задача стала казаться нам совсем уж безнадежным делом.

– Что может помешать ему нанять судно и опуститься сегодня ночью вниз по течению реки? Он может оказаться в Нью-Йорке уже утром, – горько воскликнул я.

– Нет ничего, что могло бы помешать ему сделать это. Но если он пересядет на судно, точно так же поступим и мы. Везде и всюду мы будем задавать очевидцам самые точные и требовательные вопросы, и для нас не составит труда выследить его карету. Ведь в такой день, как этот, их будет на дороге совсем немного.

Я с трудом различал его голос. Сквозь залитое дождем стекло в дверце экипажа я увидел те ступени перехода через дорожное ограждение, на которые тем прекрасным осенним днем несколько недель назад мы поднялись вместе с Сен-Лаупом и впервые увидели Фелицию, склонившуюся из окна своей кареты, чтобы спросить у нас, действительно ли показавшиеся впереди крыши домов это тот город, в который она держит свой путь. И я закрыл свое лицо руками, чтобы не впустить в свою память эти воспоминания. Мистер Сэквил молчал. Но я слышал, как он скрипит подушками рядом со мной, и вскоре ero теплый сердечный голос вновь поддержал меня:

– Ну, Роберт. Есть справедливый Бог, кото рый правит миром, обращая даже удачи нечестивых слуг Дьявола во славу себе. Верьте в это, И тогда ничто не сможет причинить вам боль. Он посылает на землю наводнение, – и пастор указал на бурлящий в водоворотах ручей, подмывающий настил моста, по которому мы только что прогромыхали. – Он посылает на землю наводнение, которое может размыть мост или вызвать оползень на пути Сен-Лаупа. «В спокойствии и доверии да пребудет наша сила». Между тем, если я не ошибаюсь, со вчерашнего вечера вы ничего не ели. Вот еда. Примитесь за нее, даже если первые куски и будут душить вас, потому что вскоре вы обнаружите, что ваше прежнее мужество вернулось к вам. Не хлебом единым жив человек, но и не только пищей духовной, хотя слабостью церкви всегда была неспособность опираться сразу на обе эти ипостаси человеческой сущности.

На сиденье напротив нас пастор постелил сал фетку, на которой разложил жареную птицу, хлеб и сыр, а также две бутылки крепкого сухого вина, приготовленного из его собственного винограда, и когда после некоторого затруднения я воздал должное пище телесной, мужество и надежда вновь воскресли во мне. Ослабленный телом и душой, я даже заснул на время. День уже клонился к вечеру, когда рука пастора, лежащая на моем колене, пробудила меня ото сна.

– Ваши пистолеты, – спокойно сказал он. – Сейчас наш друг, вероятно, находится не слишком далеко от нас.

Глава XVIII. Серебряные пули

Взглядом поверх очков пастор указал мне вперед – туда, где в кювете лежала опрокинувшаяся почтовая карета с торчащей сломанной осью – неужели наша миссия была исполнена?

И вдруг за потерпевшим крушение экипажем раздались легкие шаги и мелькнула стройная фигурка девушки – Фелиции, ибо никому иному на этой залитой ливнем дороге не могла принадлежать эта голубая, отороченная пушистым мехом ротонда.

В четверти мили впереди виднелись дымовые трубы и крыши ближайших домов деревни. В ту сторону на выпряженных из кареты лошадях и отправился за помощью форейтор и, как я полагал, с тех пор о них не было ни слуху ни духу.

Неужели Сен-Лауп, потеряв осторожность, отправился вместе с ним? О, это был бы его первый подарок нам за все его подлости последних недель! Подождите! А может быть, это одна из его хитроумных уловок, коварная ловушка, куда он завлекает нас, рассчитывая на утрату нами предосторожности? Что еще для него могло быть лучше, как не оставить девушку рядом с перевернутой каретой и таким образом вновь сбить нас со следа, и, как только мы с безрассудным восторгом покинем наш экипаж, хладнокровно перестрелять нас из придорожных кустов?

Словно в ответ на мои мысли мистер Сэквил взял в руки второй пистолет, который я положил рядом с собой на сиденье, и взвел курок. Но Барри в этот момент остановил лошадей, и пастор с отвращением отбросил оружие. Стройная фигурка в голубом вдруг обернулась к нам и в складках ротонды Фелиции мелькнуло лицо Хиби.

Она спокойно, даже покорно стояла перед нами, готовая, как мне показалось, отвечать на наши вопросы, лишь в улыбке, притаившейся в изгибе ее прекрасных губ, пряталась дерзкая решимость. Мистер Сэквил, не обращая на нее ни малейшего внимания, направился прямо к дверце кареты, открыл ее, внимательно вгляделся в темноту экипажа и на ощупь стал искать в его глубине взятый в эту поездку дорожный плед.

– Роберт, – оборачиваясь ко мне, сказал он, – не сочтите за труд придержать за уздцы лошадей, пока Баркли не перенесет дорожный сундук мисс Фелиции из этой кареты в наш экипаж.

– А сейчас, моя девочка, – быстро произнес он, становясь перед Хиби и уперев в нее пронзительный взгляд ставших вдруг суровыми глаз, – будь любезна рассказать мне, когда и где ты потеряла своего господина и свою госпожу.

– Они бросили меня, мистер Сэквил, – повторила она вкрадчивым тоном, в который вкралась подозрительная насмешка. – Сразу после того, как наша карета опрокинулась, джентльмен пересел в почтовый экипаж и отправился на нем в Нью-Йорк, город, где у него большой дом. Поэтому он взял мою госпожу туда.

– Итак, если мы хотим обогнать их, то нам лучше тотчас же поспешить? – с нескрываемым удовлетворением нетерпеливо воскликнул мистер Сэквил.

– Да, сэр. Лучшее, что вы можете придумать, это поспешить за ними настолько быстро, насколько это в ваших силах, – повторила она, и ее маленькие ровные зубки сверкнули в улыбке. – Мосье де Сен-Лауп сказал, что намерен гнать своих лошадей без остановок. И он сделает это, даже если лошади при этом будут загнаны.

– В таком случае мы, вероятно, не можем надеяться поймать его, – обреченно произнес мистер Сэквил. – Возможно, нам лучше повернуть обратно и оставить надежду поквитаться с мосье де Сен-Лаупом. Не получилось, как не получилось и в его доме в Нью-Дортрехте.

– Ах, нет, сэр! – язвительно воскликнула девушка, тут же быстро добавив: –Джентльмен сказал, что намерен сделать где-нибудь хотя бы одну остановку. И тогда вы сможете настичь и захватить его.

– Ты думаешь, в полночь?

– Да, сэр. Джентльмен сказал, что собирается сделать остановку именно в полночь.

– И хотя мосье располагает четверкой лошадей и большим домом в Нью-Йорке, он не смог взять с собой и тебя, и даже легкую ротонду мисс Фелиции, потому что, я полагаю, этот огромный вес затруднил бы ему его бегство.

– Вероятно так, сэр, – с ясно читаемым в дерзких глазах презрительным снисхождением простодушно согласилась с пастором девушка.

– А твоя госпожа оставила тебе свою теплую меховую ротонду, чтобы ты не замерзла за то время, пока будешь охранять ее экипаж, не так ли?

– Да, сэр.

Мистер Сэквил обернулся к Барри, который за это время успел занять свое место на козлах.

– Поверните экипаж, Барри, – приказал он. – Мы как можно скорее возвращаемся в Нью-Дортрехт.

– Что же до тебя, негодяйка. – воскликнул пастор, – то ты поедешь вместе с нами и совершенно точно укажешь то место, где твой господин заставил твою госпожу выйти вместе с ним из экипажа, а также поведаешь нам о его планах, связанных с его возвращением в Нью-Дортрехт.

– Я ничего вам не скажу, – дерзко ответила Хиби. – Я… я уже сказала вам всю правду, сэр, – быстро добавила она.

– Нет, – угрюмо возразил пастор. – Ты мне передала только ту ложь, которую велел тебе сообщить нам твой господин. Не было почтовой кареты, запряженной четверкой лошадей, проезжавшей здесь после крушения вашего экипажа: следы на грязной дороге убедительно говорят об этом. Что же касается ротонды твоей госпожи, в которую ты сейчас одета, то твой господин допустил один промах – я запомнил его. Вы предумышленно сделали так, что в каждой деревне, через которую вы проезжали, я слышал о даме в голубой меховой ротонде, сидяшей у окна кареты. Мосье же де Сен-Лауп изменил маршрут и повернул обратно с твоей госпожой в Нью-Дортрехт, наняв для этой цели в одной из деревень двуколку. Все, что он делал, пока мы преследовали вас, исполнялось в тайне. А мисс Фелиции, я полагаю, он сказал, что, движимый просьбами мисс о ее скорейшем возвращении в своей родной дом, он нанял двуколку, которая на этих скверных дорогах куда подвижнее кареты. Не так ли?

– Я рассказала вам о том, что было с нами в пути, – хмуро повторила девушка.

– Итак, ты остаешься верной выбранному тобой пути? Очень хорошо, – мрачно произнес священник. – Так как ты продолжаешь упорствовать, я вынужден взять тебя с собой и передать в руки первому встреченному нами полицейскому как воришку, которую я задержал на дороге с украденным у своей госпожи багажом и одетой в ее одежду.

– Вы, святой отец, можете, конечно, поступать так, как того пожелаете, – ответила девушка с надменным безразличием.

– Тебе знакома изнанка общей камеры в сельской тюрьме? – поинтересовался мистер Сэквил. – Тебе известно, что все заключенные содержатся вместе в одном маленькой комнате, и каждая женщина отдана на милость мужчинам, если только тюремщик сам не пожелает воспользоваться ей?

На эти слова священника она откровенно усмехнулась:

– Вы не сможете испугать меня этим.

Потому что вы никогда не обречете меня на такую погибель – вы, джентльмен, вы – святой отец, всю жизнь живущий по евангельским заветам.

– Я сделаю это охотнее, чем ты бросила свою госпожу в лапы этого негодяя, который называл себя графом де Сен-Лаупом, и я думаю, что поступив так, я совершу деяние, угодное Богу. Пойдем.

Голос пастора был так ровен, а лицо так мертвенно бледно, и рука, лежащая на ее плече, так сильна и тяжела, что горничная вся съежилась и ее прежние наглость и бесстыдство мгновенно покинули ее. И тогда ее признания полились наружу. События развивались именно так, как и предположил пастор. На ферме на окраине последнего из тех, что они проезжали, городка Сен-Лауп пересадил Фелицию в нанятую им двуколку. Француз понимал, что ему лучше вернуться в свой дом на Холме повешенных вместе с этой девушкой. Более того, если бы они отправились в обратный путь на двуколке с опущенным пологом, то Сен-Лауп вполне мог рассчитывать спокойно совершать свои подлости и дальше, в то время как мы с мистером Сэквилом устремились бы в погоню за мифической почтовой каретой, надеясь на успех в погоне на протяжении всего пути экипажа до Нью-Йорка.

Негодяйка закончила свои признания громкими истеричными рыданиями и взываниями о защите – все ее великолепные манеры хорошо обученной куртизанки, каковой она и была, мгновенно слетели с нее при ужасе перед местью Сен-Лаупа. Он будет убивать меня долго и мучительно, рыдала она, он будет травить меня голодными собаками, а затем швырнет ее, связанную, с кляпом во рту, обнаженной, собачьей своре, как он часто грозился поступить с ней, если она изменит ему.

– Тебе нет нужды более опасаться Сен-Лаупа, – с мрачной убежденностью уверил ее мистер Сэквил. – Продолжай тем не менее до конца выполнять остальные его приказы. Оставь его багаж там, где он приказал тебе это сделать.

Затем отправляйся к священнику церкви Святой Троицы и, если у тебя есть желание посвятить себя достойному делу…

– Это мне не подходит, – прервала она пастора с прежним, обычным для нее самообладанием. – Если я могу жить, как леди, зачем я стану работать, как слуга? Мадам Джорджия всегда сможет найти место для такой девушки, как я.

– По крайней мере, хоть в этом ты была правдива, – с кривой усмешкой произнес пастор и отшвырнул прочь лист из своей записной книжки, на котором начал было писать.

– Почему, однако, – спросил я пастора, когда мы уже оставили Хиби и мчались в громыхающем дядином экипаже обратно домой, – почему, однако, Сен-Лаун предпочел повернуть обратно в Нью-Дортрехт? Он задумал это в роскоши свадебной комнаты, подготовленной им с такой тщательностью, или в спешке того утра просто забыл в своем доме что-то очень важное для себя?

– Я подозреваю, – мрачно ответил мистер Сэквил, – что он просто не знает другого такого места, где сможет разбогатеть столь быстро, как здесь, где он граф двадцать четыре часа в сутки и где он нашел то полное уединение, которое ему необходимо для торжества зла, зла, которое он вершит на земле так долго.

Это страшное суждение пастора было вполне правдоподобно и, видит Бог, над ним следовало бы тщательно поразмышлять. Но мои мысли летели вперед с такой скоростью, что я, увы, тут же разразился целым потоком слов:

– Предположим, что он нашел то место, где старый Пит зарыл свои сокровища. Предположим также, что он не имел времени и удобного случая перенести их в свою карету таким образом, чтобы их не заметил кучер. Вспомним также, что, когда карета спускалась с холма, Сен-Лауна в ней не было. Он должен был идти за ней пешком, следовательно…

– Возможно, – начал пастор. И вдруг, сжав мою руку, воскликнул: – Не сыграл ли Сен-Лауп роль привидения старого Пита?! Ведь оно стало появляться как раз после отъезда француза в Нью-Йорк за своими вещами и до его возвращения в наш городок со своей собакой… Никто, я полагаю, не даст сегодня точного ответа на этот вопрос. Но исчезновение одежды старого Пита в день его смерти… Я все спрашиваю себя, кто мог забрать ее. Тот, кто совершил убийство?

Но убийцей был волк, а волк не мог украсть одежду – если только это не волк, способный принимать образ человека.

Пастор опустил стекло в дверце экипажа, высунул голову наружу и крикнул Барри:

– Остановитесь на следующей почтовой станции и поменяйте лошадей. А сейчас гоните этих несчастных животных как можно быстрее, пока они совсем не выбьются из сил.

Нам повезло, что почтовая станция находилась не так далеко от того места, где мы находились. Лошади моего дяди, великолепные создания, привыкшие к сытой жизни и легким обязанностям, проделав свою лучшую в жизни скачку, остановились, тяжело поводя боками; сильная дрожь пробегала по их ногам. Тем временем погода начала изменяться, и мы стали ощущать климатические особенности долины, протянувшейся с севера далеко на юг. Ветер завывал все сильнее, выстуживая грязные колеи на дороге, и в сыпавшем с утра дожде стало появляться все больше снежной крупы. Тем временем мы заняли места в нашем экипаже, в который уже были впряжены свежие лошади, оскальзывающиеся на обледенелых лепешках грязи, хрустящих под колесами. Под летящим снегом исчезали стены и изгороди придорожных домов, и в сгущающихся ранних сумерках огни экипажа казались всего лишь светлыми пятнами на темной поверхности, сквозь которую, оставляя глубокие борозды, катила тяжело нагруженная карета.

Тем не менее призывы продвигаться через замерзшее болото как можно быстрее были лейтмотивом обращений мистера Сэквила к Барри.

После того как мы получили подтверждение словам Хиби на той ферме, где Сен-Лауп нанял двуколку, мы обменялись лишь парой фраз, так как были целиком поглощены задачей удержаться от падения на днище кареты, кренившейся во все стороны позади стремительно уносящихся в ночь лошадей.

Один или два раза, когда карета катила по ровным участкам дороги, я, используя эти короткие передышки, обратился к мистеру Сэквилу с вопросом, что он собирается предпринять, когда мы наконец домчимся до Нью-Дортрехта, причем я полагал, что мне следует рассказать ему и о своем собственном плане. Но прежде, чем мы успели поведать друг другу о своих соображениях, моя диванная подушка упала вниз, а страховочные ремни заскрипели под тяжестью моего брошенного вперед тела. Затем мощное плечо пастора вонзилось мне в подреберье, ибо карета резко накренилась в мою сторону, и мы с мистером Сэквилом оказались в одном и том же углу сиденья.

Тревога, как бы даже такой крепкий и надежный экипаж в результате столь сильных ударов не развалился на части, или что одна из лошадей может сломать себе шею или ноги в какой-нибудь из дорожных выбоин, и тогда мы окажемся совершенно беспомощными в этой грязной и снежной пустыне, целиком завладела моим сознанием. Я утратил даже ощущение пролетающего времени. И после этого ужаса, тянувшегося, казалось, целую вечность, в которую вместились и бесконечные удары, и синяки, и кровоподтеки, я был несказанно удивлен, когда наша карета наконец остановилась и свет фонаря, раскачивающегося над дорогой, высветил сквозь водоворот снеговых вихрей хорошо знакомые очертания первых домов Нью-Дортрехта.

Мистер Сэквил открыл дверцу кареты и оказался на дороге прежде, чем я смог привести в порядок свои мысли и восстановить кровообращение в своих одеревеневших за долгие часы пути ногах.

– Поезжайте, Барри, к таверне и ждите нас там, готовые к немедленному выезду, – приказал пастор. – Для вашего хозяина будет приятной неожиданностью знать о нашем возвращении, когда мистер Фарриер и я не спеша сообщим ему эту новость. Пойдемте со мной, Роберт. – И без лишних слов он направился вверх по крутой улочке, уходящей к Холму повешенных, ступая по мощеному тротуару шагом, поддерживая который, я задышал часто и тяжело.

Было темно, но я знал дорогу настолько хорошо, что узнавал каждое место, вызывающее в памяти воспоминания о тех чудовищных событиях, что последовали вслед за появлением в наших краях странного и ужасного человека из далекой страны, теперь преследуемого нами. В конце вот этого узкого переулка маленькая грязная Агги вонзила в его руку свои грязные ногти, и он защитил себя от ее свирепой дворняги всего лишь взглядом и тихим рычанием – это случилось в проклятый день его приезда в наш городок. Здесь, вспоминал я с болью в сердце, я прятался от него в то самое утро, казавшееся мне сейчас столь бесконечно далеким. А вот место, которое напоминает мне о нашей короткой и торопливой встрече с Фелицией на Холме повешенных, случившейся в первую снежную бурю, о ее признании в любви ко мне, когда она взяла в свои нежные ладони мою правую руку… И наконец мы с пастором оказались на том самом месте, где теплым, пронизанным солнечным светом осенним днем я и Сен-Лауп остановились перед домом за старыми железными воротами, и старый Пит Армидж обрушил на француза свои проклятия, а затем прогнал нас прочь.

И я почувствовал, как вместе с этими воспоминаниями моя душа наполнилась щемящей теплотой, появляющейся у человека на пороге своего дома после долгого отсутствия. Неужели наконец замкнулся весь круг событий, начавшихся с моего возвращения в родной дом и кончающихся здесь, у последнего звена этой ужасной цепи, находящегося в той самой точке, где они когда-то начались? Неужели я в самом деле подошел к концу этого пути? И дом, маячивший на фоне сплошной темной массы соснового леса, олицетворял собой надежду на такой исход. На низком фронтоне строения не виднелось ни единой полоски света. Если дым и выходил из каминной трубы, то он был совсем незаметен во мраке ночи. И как только мистер Сэквил попробовал открыть калитку, я тотчас опустил руку в карман пальто и сжал рукоятку своего пистолета.

Калитка оказалась запертой на большой висячий замок, и тяжелая цепь громко зазвенела под нетерпеливыми руками пастора. Острые гвозди на гребне четырехфутовой стены, окруженной рвом, и запертая калитка задержали нас.

Но спустя три или четыре минуты, когда мы, крадучись, обошли вокруг дома и вернулись на прежнее место перед калиткой, бледный румянец света впереди заставил нас от неожиданности замереть на месте. Свет медленно приближался к нам, снежинки в его лучах кружились и опускались, словно привязанные к ним, тени от углов дома, за которым перемещался источник, плясали на снегу, все ближе и ближе приближаясь по белой земле к тому месту, где мы вместе с пастором застыли у основания стены.

И я, оказавшийся не готовым к правильному восприятию таких иллюзионных эффектов, принял движущийся свет за привидение старого Пита, направляющееся ко мне. Старый зеленый редингот старика явственно виднелся в свете фонаря, чьи острые лучи, бьющие из круглых прорезей металлического корпуса, высвечивали на привидении яркие пятна, превращающие в крапчатые его седые волосы и половину мертвенно-бледного лица со впалыми глазами. Это было так, и моя рука, держащая оружие, дрогнула. Но мистер Сэквил остался недвижим.

– Сдавайтесь, Сен-Лауп! Остановитесь, или вы умрете! – закричал он. Привидение застыло на месте. Мы не заметили ни единого его движения. Просто фонарь потух и сделал нас слепыми в столь неожиданно наступившей темноте. Я скорее почувствовал, чем увидел, как пастор прыгнул вперед, а затем услышал его приглушенное довольное восклицание, когда он пнул фонарь ногой и тот, взлетев в воздух, ухнул в снег. Впрочем, фонарь вновь замерцал, когда пастор поднял его, и даже вдруг загорелся прежним ровным светом. Затем священник взял меня за руку и подтолкнул вперед к дверям кухни.

– Достаньте ваш пистолет и взведите курок, – приказал мистер Сэквил. – Вы должны прикрывать меня, пока я буду взламывать дверь. Де Рец, негодяй по своей сущности и тот же волк, может оказать нам сопротивление. И помните, что мы сражаемся против Протеуса. Ха! Огонь! Ох, стреляйте!

Мы собирались преодолеть не менее дюжины футов по тем каменным ступеням, которые старый Пит и клерк из адвокатской конторы окрасили своей кровью, когда раздался предостерегающий возглас пастора и впереди, как и в ту ночь, когда я и Киллиан закрывали двери опустевшего дома, я увидел стремительно несущуюся тень.

Моя левая рука взметнулась вверх, и я выстрелил в нечто огромное и бесформенное, что со свистом неслось на меня по воздуху. Оно рухнуло вниз и с воем и диким зубовным скрежетом завертелось в ярде от наших ног, а затем исчезло за высоким наружным срубом колодца, бесследно растворившись в непроницаемой мгле.

Выставив впереди себя свою длинную трость, пастор устремился в темноту. Его громкий голос переместился по саду до самой опушки соснового леса, и оттуда донеслось:

– За ним! Другой пистолет – быстро!

Я бросился следом и послал над его плечом вторую серебряную пулю, просвистевшую в сторону неясных очертаний существа, возникшего перед нами. После моего выстрела существо взвилось вверх и рухнуло на сруб колодца, в то время как мы с пастором с отвращением отпрянули перед этим чудищем, ибо на каменный гребень упал не лохматый зверь, а жирный голый человек, называвший себя еще вчера графом де Сен-Лаупом. Он покачивался над нами на фоне виселицы, покрытый илом и тиной, простреленный моими пулями; его тело источало дикую вонь, вызвавшую у меня страшную тошноту и безумное ощущение колющей боли и дрожи во всех членах и нарастающего звона в ушах; свирепый взгляд его глаз впивался в наши глаза; он с ненавистью скрежетал зубами, словно все еще продолжал сражаться с нами не на жизнь, а на смерть. Затем его колени подогнулись под ним, маленький круглый живот задергался между ними, голова запрокинулась назад, подбородок уперся в небо, и, широко раскинув руки, с перекошенным лицом он опрокинулся вниз.

Глава XIX. Противовес

Я не могу сказать, как долго мы, скованные ужасом, продолжали неподвижно стоять после того, как затих звук падения его тела в воду с высоты пятидесяти футов. Мистер Сэквил первым подошел к краю колодца и прислушался: все говорило о смерти оборотня. Кирпичная кладка, старая и давно запущенная, сдвинулась под весом тела оборотня, и он просто чудом не вызвал камнепад, раскачиваясь на срубе колодца из стороны в сторону, а затем стремительно ввергнувшись в невидимую глубину.

– Здесь! Упритесь своим плечом сюда! – позвал меня пастор, когда я, выйдя из оцепенения, отскочил от колодца в сторону дома. – Сейчас стена невредима, но кладка за долгие годы целиком прогнила. Надавите вместе со мной вот в этом месте. Сделав это, мы получим двойную уверенность в его гибели.

От нашего дружного толчка с грохотом рухнул каменный сегмент и, высекая искры из близлежащей кладки, с шумом упал в воду. Это было сделано, возможно, минуты за три, но у края отверстия все еще оставалась висеть на двух подпорках и поперечной балке широкая бадья с противовесом, прикрепленная к цепи водяного колеса. Уже не было слышно всплесков воды – только сухой треск ударяющихся друг о друга камней: последних кусков кирпичной кладки, падающих на дно колодца. Это означало, что обломки заполнили его впадину до точки, превышающей уровень воды.

О том, как мы напрямую направились к дому, как вошли в маленький салон, как миновали стол, на котором был накрыт изысканный ужин – блюда с остатками кушаний и пустыми бутылками вина находились на одной стороне стола, нетронутые тарелки и полные кубки на другой, – как взломали замок на двери в столовую, я полагаю, рассказывать нет нужды. И о том, как в дальнем углу мы нашли Фелицию, беспорядочно опутанную полосами, нарезанными из шелковых занавесок, и ими же крепко привязанную за запястья и лодыжки к изорванной в клочья постели, я тоже не буду говорить.

Девушка встретила нас прекрасной улыбкой; я бросился к ней и разорвал связывающие ее путы; мистер Сэквил закутал ее в свой плащ и она, прихрамывая, сделала несколько шагов, а потом, потеряв сознание, упала на руки пастора.

– Принесите немного вина, Роберт, – приказал он, перенося Фелицию на кровать. – В буфете в графине есть напиток, по вкусу напоминающий мадеру. Затем отправляйтесь за Барри и экипажем.

Подчиняясь пастору, я направился обратно к двери и успел спуститься на три, я полагаю, скрипучие ступеньки, как вдруг ужасное зрелище предстало перед моими глазами. В дверном проеме стоял Сен-Лауп – тот самый Сен-Лауп, чье обнаженное тело, простреленное двумя серебряными пулями и утонувшее, лежало сейчас на дне колодца, погребенное под огромной каменной массой. Вдобавок к тому, что он стоял в нескольких шагах от меня, он был еще и одет в свои короткие бархатные штаны, чулки, башмаки с пряжками и зеленый редингот старого Пита, застегнутый на все пуговицы до самого подбородка. Его лицо было мертвенно-бледным, его верхняя губа судорожно поднималась, обнажая длинные прямые клыки; но его свинцовые глаза застыли на мушках двухствольных пистолетов, из которых он целился в нас, и перед тем, как он начал говорить, то прежнее сдавленное тихое рычание вырвалось из глубин его груди.

Только его голос, хриплый и задыхающийся, выдавал в нем безнадежную слабость того крайне тяжелого положения, в котором он сейчас находился.

– Уединение… небольшое совместное уединение… пожалуйста… – И он подкрепил свои слова движением ствола пистолета в мою сторону. – Я знаю, что вы не подумали о необходимости перезарядить ваши пистолеты, но я не могу пренебречь возможностью вашей стремительной атаки на меня. Иначе я бы подверг опасности тот маленький шедевр, который я придумал, то произведение искусств, если вы позволите мне так называть его, исполненное с той экономией средств, которая является квинтэссенцией артистического творения; неплохая работа проделана с парой пистолетов и несколькими сотнями фунтов камней в попытке прервать одну единственную жизнь, но четыре жизни будут взяты взамен и на каждую потребуется только одна пуля. Я не имею намерений медленно умирать на виселице.

Он передохнул – я надеялся, что слабость одолела его. Я увидел его дрожащие веки, и мое тело напряглось, готовое к прыжку. Я решил, стремительно бросившись на Сен-Лаупа в смертельном прыжке, вызвать его огонь на себя, чем предоставлять ему возможность перестрелять всех нас, как овец. Несколько мгновений назад его пистолеты опустились вниз и оказались уже на уровне его талии, и он, продолжая их держать все так же, вновь начал говорить.

– А теперь о деталях моего замысла, мистер Сэквил. То любимое вами существо, что вы сейчас держите в своих руках: должен ли я застрелить ее сейчас, или вы предпочитаете умереть первым, предоставив мне возможность распоряжаться ею так, как я сочту нужным?

Вместо ответа мистер Сэквил встал так, чтобы закрыть собой безжизненное тело Фелиции.

– Если он выстрелит, сразу же бросайтесь на него, Роберт, – невозмутимо произнес пастор.

– Ах, но Роберт, мой дорогой кузен, будет первым из вас всех, – учтиво объяснил Сен-Лауп. – Таким образом я нашел удачное решение проблемы. До этого, тем не менее, уважаемый сэр, позвольте мне переговорить с вами минуту. Разрешите мне признаться вам, что я изумлен вашими эрудицией и проницательно стью, которые помогли вам столь легко разрешить ваши сомнения и повернуть следом за мной. Впрочем, шатающийся камень, который я ударом ноги выбил из-под поперечной балки, почему-то убедил вас в том, что это именно я упал в воду. И пока вы с таким энтузиазмом не начали забрасывать колодец камнями, у меня была слабая надежда, что вы не обнаружите то тайное место на расстоянии вытянутой руки от вас, где я прятался. Зажатая цепь, шаг или два от пролетающих мимо камней – это было, будьте уверены, совершенно надежное укрытие. Но я не смел надеяться, что один из вас не останется сторожить это место, в то время как другой направится в этот дом. Например, вот этот мудрый пастор, говорил я себе, или вот этот славный, но глупый Роберт…

Сен-Лауп мог говорить еще какое-то непродолжительное время, а мог и тотчас же закончить разговор. Этого я не знал. Глаза француза, время от времени посматривающие на меня боковым зрением и убеждающие его в моей полной неподвижности, были фиксированы на мистере Сэквиле, который, склонив голову на плечо, спокойно смотрел на своего мучителя. Но последние две минуты все мое внимание было приковано к тихим звукам, идущим из другой части дома. Может быть, кто-то из дальних соседей заметил слабые проблески света в разбитой двери и зашел полюбопытствовать? Несбыточная надежда овладела мной. Малейшего отвлечения внимания Сен-Лаупа было бы достаточно для того, чтобы я, прежде чем он начнет стре лять, бросился на него. Звуки легких шагов долетали с кухни, но звуки шагов столь же медленных, сколь и неуверенных. Они были похожи на шаги старого Пита, обутого в мягкие комнатные туфли.

Но в последующее мгновение, глубоко потрясенный, я едва сдержал возглас изумления. Открытая за спиной Сен-Лаупа дверь позволяла мне видеть часть маленького роскошного салона: угол изысканно накрытого обеденного стола; узоры на алых занавесях, возникающие и вновь исчезающие в мерцающем пламени очага; таинственную нишу со стеклянным простенком над покрытыми позолотой кронштейнами литой балки… И на этой сцене, полной дремлющего покоя, неслышно появился мой дядя; звуки его шагов замирали в глубоком ворсе ковра, а его большие белые руки сжимали взятый на изготовку мушкет старого Тикондероги. Его лицо было еще бледнее, чем в то утро на веранде домика пастора, а ввалившиеся глаза были обрамлены кругами, такими же темными, как и его впалые щеки; но сейчас, на фоне твердых линий рта и подбородка, они уже не выглядели такими растерянными; их взгляд был прикован к затылку Сен-Лаупа, и хотя на мертвенно-бледном лице дяди каждая черточка дышала смертельной ненавистью к французу, я все же сомневался, поймет ли он все по моему взгляду или даже, быть может, по моей напряженной, готовой к броску фигуре.

Со своей стороны я постарался отвести свои глаза от дяди, чтобы их напряженный взгляд невольно не выдал его приближения; но тем не менее мне все же казалось, что даже за потоком учтивых насмешек француза я не могу скрыть свои мысли, как бы кричащие еще одного участника этой драмы. С другой стороны, думал я, Сен-Лауп может почувствовать близость дяди; но, к счастью, этого не произошло. Как зачарованный, продолжал я следить за каждым шагом дяди, приближающим его к нам, наслаждаясь его незабываемой точностью хорошо обученного солдата, держащего указательный палец на спусковом крючке взятого за изготовку мушкета.

Дуло мушкета уже находилось всего в двух футах от затылка Сен-Лаупа, голова которого то клонилась в сторону, то вновь уверенно и спокойно восседала на толстой шее… А поток утонченных насмешек все не прекращался…

Губы моего дяди приоткрылись, но ни единого звука не сорвалось с них… И только затем:

– Сен-Лауп! – громко крикнул дядя и тотчас приложил дуло мушкета к спине француза.

Сен-Лауп обернулся – я видел его расширившиеся от ужаса глаза – и получил в лицо весь заряд мушкета.

* * *

Это произошло уже позднее, в январе, перед тем, как расшатанные нервы Фелиции достаточно окрепли и она смогла наконец выходить из своей комнаты. Но двумя неделями позднее, в один из сухих и солнечных дней начала февраля, после того как пастор Сэквил обвенчал нас в гостиной дядиного дома, мы с Фелицией уже отправились в Нью-Йорк. Мы сели на прекрасный корабль «Доминика», чей владелец, оказавшийся школьным другом нашего дяди, только и ждал нас, чтобы начать свое плавание до Сан-Китса, порта в Испании. Уэшти плыла вместе с нами, так как дядя хорошо понимал, что расстроенные нервы куда опаснее для состояния здоровья Фелиции, чем даже серьезная физическая травма, а гаитянка в нашем путешествии была бы лучшей из всех возможных сиделок. И постепенно мысли Фелиции, окруженной бережной заботой Уэшти и черпающей силы в магическом воздействии моря и солнечных лучей, перекинулись на далекие романтические земли и яркие, окруженные пенящейся кромкой прибоя тропические острова, и к ней медленно вернулись ее уравновешенность и здоровье.

За подкладкой зеленого редингота судебный следователь, проводящий расследование, следуя предположению мистера Сэквила, нашел завещание старого Пита. Оно содержало не более чем намек на то место, где находился тайник с сокровищами скряги-накопителя, но зато в этом документе я был назван наследником всего того, что будет найдено. Завещание было официально утверждено; хотя ходило множество слухов о том, что оно будет оспорено; но я настоял на вступлении во владение домом и землей, чем вызвал к себе всеобщую ненависть, а также получил сумму в тысячу сто тридцать шесть долларов восемьдесят два цента, которая оказалась в руках эсквайра Киллиана в день смерти старого Пита. Я полагал, что этой суммы мне хватит на наши насущные потребности; но наш дядя так изменился после произошедшего в те ужасные день и ночь, что даже с помощью мистера Сэквила мне не удалось убедить его в этом; он тут же предложил мне пользоваться услугами его банка – самого лучшего банка во все времена – выразив готовность предоставлять мне льготные кредиты. Теперь для меня не составляет труда получать в его банке по векселю нужные мне суммы.

Если не считать тех наличных денег скряги, которые остались после его смерти в конторе адвоката Киллиана, хитрость старого Пита, казалось, сделала тщетным исполнение его последнего желания, если бы тщательные поиски в саду, которые я провел, когда сошел снег, не принесли мне куда более значительного богатства, чем то, на которое я мог рассчитывать. Дело в том, что на обратной стороне завещания имелся грубый и неаккуратный рисунок, на котором неровными линиями был изображен колодец, цепь с противовесом и бадья, поднимающаяся и опускающаяся под ними. По краю листа, написанные рукой старого Пита, шли краткие пометки о цене и качестве строительных материалов, словно человек делал их во время разговора с каменщиком-подрядчиком. Итак, казалось вполне ясным, что рисунок сообщает лишь о том, что старик осведомлен о близком к разрушению состоянии своего колодца и начал думать о том, как отремонтировать его.

Конечно, нам не удалось исследовать то тайное место колодца, которое почти предоставило нашему врагу возможность уничтожить всех нас.

Ко всему прочему этот колодец сыграл роль своеобразного свидетеля для присяжных заседателей, в течение пяти минут вынесших вердикт, снимающий с нас ответственность за смерть Сен-Лаупа. Духовенство в те дни все еще сохраняло видимость влиятельной силы, так что рассказ пастора о событиях тех ужасных дня и ночи был принят почти без вопросов. Я поведал суду не более, чем требовалось присяжным для подтверждения его свидетельских показаний, а мой дядя не сказал ни единого слова сверх того, что он видел и делал в ту ночь, поднятый с постели Барри, который открыто не подчинился приказу мистера Сэквила и сразу примчался к дяде Баркли с сообщением о том, что мы выследили Сен-Лаупа, вернувшегося в свой маленький домик на Холме Повешенных.

Снежная буря, которая так легко могла перечеркнуть все наши усилия, теперь работала на нас. При дневном свете стали видны все следы Сен-Лаупа, которые он оставил на снегу, пытаясь сыграть роль привидения старого Пита, и позднее, когда, преисполенный чувства праведного мщения, пастор громовым голосом объявил ему, что мистификация раскрыта, и француз бросился на террасу. Эти черные ямки на белом снегу протянулись до мрачного зева колодца.

Только в двух местах мы нашли знаки невероятных метаморфоз, которые без лишних слов подтвердили наши торжественные показания и избавили нас от клейма идиотов или безмозглых негодяев. На белом снегу у края веранды остались отпечатки огромных лап зверя, поджидающего здесь в засаде нашего приближения; а с подветренной стороны колодца, вертикальные опоры которого все еще продолжали стоять, мы нашли след волка, переходящий на следующем шаге в след ноги человека, в след маленькой изящной ножки, отпечаток которой мы с эсквайром Киллианом обнаружили в золе у камина – знак последней непроизвольной трансформации волка в человека…

Несколько зевак чуть было не распорядились всеми этими следами, и тогда бы ничто другое не смогло подтвердить наши слова о том, что мы боролись не просто против негодяя в человеческом обличье и что сруб колодца рухнул вниз не в борьбе с ним. Нам не было задано ни одного вопроса об исчезновении Де Реца. Почему-то у суда сложилось впечатление, что собака находилась вместе со своим хозяином в той самой карете, что увезла Фелицию, и осталась в экипаже вместе с Хиби, продолжившей свой путь в Нью-Йорк. Но попытка похищения Сен-Лаупом Фелиции вызвала такое всеобщее негодование среди наших сограждан, что заинтересованность в тщательном расследовании обстоятельств его смерти, произошедшей при столь мрачных обстоятельствах, была отодвинута на второй план, и присяжные удовлетворились сложившимся мнением, что француз пал в схватке с роком и что вообще этот конец был достоин его.

Поэтому члены суда, которые рассматривали мистера Сэквила и меня, когда мы один за другим опускались на подвешенной к цепи люльке в узкую вертикальную шахту, выкопанную рядом с колодцем на глубину около пяти футов и сокрытую от чьего-либо любопытного взора каменными плитами садовой дорожки, были настроены по отношению к нам достаточно дружелюбно. Выбитая в скальном грунте, она представляла собой результат многолетнего труда старого Пита или, возможно, кого-либо из прежних владельцев имения. Более совершенного тайника, предназначенного для скопления скрягой сокровищ, я не мог бы себе и представить.

Но если тайником когда-нибудь и пользовались с этой целью, то сейчас он был совершенно пуст, и присяжные, один за другим, появляясь после осмотра шахты на поверхности, лишь качали от досады головами.

Из путешествия мы вернулись в конце апреля. Дороги утопали в талой воде, однако лед долго не сходил в реки. Даже в тот день, когда мы обогнули гору Сандер и бросили свой первый взгляд на Нью-Дортрехт, открывшийся нам с правого борта, лед все еще лежал на палубе пакет-шлюпа. И в этот момент Фелиция дала мне наилучшее доказательство своего полного выздоровления. Ее нетерпеливая горячая рука нашла мою руку и заставила меня обратить свой взор туда, где над покрытыми набухшими почками деревьями только что показалась крыша в доме старого Пита.

– Я хочу, чтобы завтра утром ты повел меня туда, – прошептала она.

– Зачем? – спросил я, взглянув на нее с внезапным испугом, ибо опасался, что какие-то ужасные болезненные видения вернутся в ее память при взгляде на это место. Но она, уверенно улыбнувшись, спокойно ответила мне – Наверное, потому, что хочу доказать себе что уже не боюсь идти туда. Я не смогу жить в этом доме и быть вполне счастливой ощущая преследующие меня прежние страхи. Но главным образом, потому, что хочу найти для тебя деньги бедного старого Пита. Я верю что нам это удастся.

Но, открывая ранним утром следующего дня калитку в сад, где среди бурых прошлогодних ветвей уже начинали зеленеть первые ранние побеги юной поросли, я подумал, что первая из названных Фелицией целей для меня предпочтительнее второй. От самой калитки она заставила меня провести ее по каждому футу земли, который мистер Сэквил и я преодолели в том последнем столкновении с Сен-Лаупом. Дядя за время нашего отсутствия восстановил наружный сруб колодца, оградив его отверстие прочными бревнами, и Фелиция, крепко ухватившись за них маленькими, одетыми в зеленые перчатки руками, молча выслушала мой рассказ, в котором я в подробностях описал ей последние минуты той схватки. Девушка была настойчива в своем требовании знать все о той ночи, хотя это и казалось мне безрассудным. Я внимательно наблюдал за ней, стараясь не пропустить первые же признаки страха, таившегося в ее глазах на протяжении стольких недель. Но вместо ожидаемого испуга я видел в них только откровенный интерес разгорающийся все ярче и ярче.

– Роберт, – вскрикнула она, – спрятанные сокровища здесь, почти рядом с нами. Они должны быть здесь. Это сюда в ту ночь бросился старый Пит, стремясь защитить их от ночного визитера. Здесь волк убил маленького мистера Роджерса и здесь же зверь напал на тебя в ту ночь, когда вы вместе с эсквайром Киллианом оказались в этом саду. Все искали их где угодно, но только не там, где их спрятал старый Пит. В самом конце Сен-Лауп метался между тобой и колодцем.

– Мистер Сэквил и я самым тщательным образом исследовали этот колодец и даже спускались в него, – напомнил я Фелиции. – Мы прощупали каждый камень в его стенах, добравшись при этом до самого дна колодца.

– Но тайник и не должен был находиться в колодце! Потому что такой старый человек, как Пит Армидж, непременно устроил бы тайник так, чтобы всегда иметь возможность докладывать и докладывать в него деньги.

– Если ты имеешь в виду наружный сруб… – начал я.

– Я не думаю, что старик доверил бы свои сокровища столь ненадежному тайнику.

– Да, но он даже собирался этот наружный сруб отремонтировать. Ты помнишь тот его рисунок, о котором я тебе говорил, на обратной стороне завещания?

– Я хочу, чтобы ты получил то завещание из здания зала суда ровно на столько, чтобы я успела взглянуть на этот чертеж, – сказала Фелиция. Но пока она произносила эти слова, ее глаза внимательно осматривали то, что осталось от колодца: прогнившие от непогоды подпорки и поперечную балку сруба, заржавленную цепь, тянущуюся к нам из темной мрачной глубины железное подъемное колесо и каменную, стянут тую железными обручами, глыбу противовеса.

– Роберт, – вдруг пронзительно вскрикнула Фелиция и качнулась в мою сторону. – Смотри! Ведь это одна из твоих серебряных пуль, сплющенная там как раз под железным обручем?

Я равнодушно ответил, что не думаю так, потому что не хотел продолжать наш спор и приводить свои доводы, которые делали весьма маловероятной возможность серебряной пули сплющиться о твердую поверхность противовеса, особенно после того, как она вошла и вышла из тела Сен-Лаупа.

– Но она блестит, как серебро, – настаивала Фелиция, привстав на цыпочки у основания сруба-Роберт, это трещина, и блеск идет изнутри!

Прежде, чем она произнесла последнее слово я оказался на кромке сруба, держась одной рукой за бревно ограждения, а другой взявшись за кольцо, к которому крепилась колодезная цепь.

Действительно, в противовесе была щель, достаточно маленькая, чтобы ускользнуть от взгляда человека. Несомненно, что зимние морозы и ураганы совершили над ней свою разрушительную работу, и сейчас в одном месте, тускло поблескивающем в лучах весеннего солнца, ее ширина достигала уже доброй четверти дюйма.

Я вернулся в город за веревкой, парой блоков молотком и зубилом, и, прежде чем наступил полдень, противовес уже лег в безопасном месте на нежную зелень молодого дерна. Несколькими ударами я разбил стенки тайника, оказавшиеся едва ли прочнее скорлупы ореха. Они были предусмотрительно стянуты железными обручами, которые уберегли тайник от случайного столкновения со стенкой или бадьей. И мы опустились на колени, в изумлении глядя друг на друга, а между нами сверкала несметная груда золотых и серебряных монет. Большая часть их, уложенная аккуратными рядами, была вмурована в еще мягкий раствор так, что монеты почти касались друг друга. Только в верхней части противовеса в железном обруче была оставлена маленькая щель, через которую старый Пит тихо и незаметно докладывал в тайник новые монеты. Раньше. чтобы уберечь свое хранилище от звона монет, Пит затыкал щель овечьей шерстью, сейчас заплесневелой от времени и сырости.

Чтобы сразу перевезти все эти тускло сверкающие на солнце сокровища, нам требовалось несколько крепких мешков и небольшая тачка. Но ни один из нас не сделал ни единого движения, чтобы отправиться за ними. Шельма Фортуна! С благосклонностью оборачивая к кому-либо свое лицо и щедро осыпая его своими милостями, она делает это с такой высокомерной щедростью, что человек стыдится принимать от нее эти дары….И мы долго и безмолвно стояли на коленях пред этой грудой золота и серебра.

Затем Фелиция медленно и глубоко вздохнула и коснулась ладонью моей руки.

– Я желаю тебе полного счастья в этом мире, – произнесла она, но скорее безрадостным был ее собственный голос.

– А я тебе, – ответил я. – Только ради тебя я когда-то захотел найти эти деньги…

– О, что касается меня, – воскликнула Фелиция, – я хотела бы в бедности прожить вместе с тобой всю свою жизнь, чтобы показать тебе, как сильно я люблю тебя. И я все еще хочу этого.

Я был вынужден встать, обойти кругом груду сокровищ и прижать ее к своей груди. И так час спустя нас и нашли дядя и Уэшти, когда, встревоженные нашим долгим отсутствием, они поднялись на холм и, тяжело дыша, появились в саду.

Сноски

1

…пожалуйста, сделайте милость. С этими двумя храбрыми дворянами вам надо отправиться в погоню за волком. Понимаете ли вы мой скверный французский язык американки? (франц.).

2

Псалмопевец – библ. царь Давид (Прим. перев.).

3

Надир – астрономическое понятие (от араб. نظير‎ назир, «напротив») – это направление, указывающее непосредственно вниз под конкретным местом, то есть это одно из двух вертикальных направлений, ортогональных к горизонтальной плоскости в данной точке. Переносно – крушение надежд (Прим. перев.).

4

Картель– письменный вызов на дуэль (Прим. перев.).

Content

Остин Фримен
Тень волка

Глава I. На холме повешенных

Глава II. Кузина Фелиция

Глава III. Волк! Волк!

Глава IV. Люби мою собаку, люби меня

Глава V. Исчезнувший зеленый редингот

Глава VI. Тень старого Пита

Глава VII. Де Рец

Глава VIII. Прикосновение Крузо

Глава IX. В снежных сумерках

Глава X. Череп черного козла

Глава XI. Совет Уэшти

Глава XII. Надир

Глава XIII. Равняется шести

Глава XIV. Пастор садится на своего любимого конька

Глава XV. Трагические нелепости

Глава XVI. Отвращение

Глава XVII. Архангел Михаил против дьявола

Глава XVIII. Серебряные пули

Глава XIX. Противовес

Сноски