Расскажи мне про Данко

От автора

Было это вскоре после войны. Мы, ребята из дальних районов, ехали на службу. Прошедшие медицинскую комиссию в районе, крепкие, здоровые, мы удивлялись: зачем нужна еще комиссия? Скорей бы в часть. Надеть бы шинель, взять бы в руки автомат или винтовку, и тогда… А тогда вот что. Мы все — вчерашние мальчишки. Ну а какие мальчишки во время войны не мечтали об автомате. Взять бы его в руки — да в партизаны, на фронт. Да по немцам, по фашистам автоматными очередями, чтобы знали, что в Советской стране им покоя не будет, пока есть мальчишки.

Но на фронт нас не брали. Малы еще. Военком подрастать нам велел. А рослось очень плохо. В партизаны бы, но в наших степях не было партизан. Мы завидовали тем, кто живет в лесах. И все же мы тянулись, старались быть повыше ростом. Готовились — хранили в тайниках лимонки, патроны винтовочные, автоматные, артиллерийский порох, взрывчатку. Каждый из мальчишек нашего хутора мог поднять на воздух вражеский состав.

Однажды в нашем хуторе отдыхали солдаты, идущие на фронт. Он был рядом, на Дону. Было слышно, как била артиллерия. Сначала вздрагивала земля, потом тихонько позванивали в окнах стекла, потом гремело. А ночью над горизонтом вспыхивало, как далекие молнии перед дождем.

Отдохнули солдаты и заторопились на фронт.

В этот день мой друг Семка Петров спрятал у себя на чердаке наган командира взвода. Командир взвода — парень чуть постарше Семки — догадался, куда мог деться наган. Сразу к нему.

— Отдай наган.

— Я не брал, — отказался Семка.

— Ты взял. Я точно знаю. Подумай ты, голова садовая, — на фронт иду. Как же я без нагана солдат поведу в атаку?

Семка задумался, потом полез на чердак и достал наган. Не знаю, о чем тогда думал Семка. А я разве лучше? Я видел, как у нас завалился под кровать за дымоход патронташ. Видел и молчал. Хотелось, чтобы солдат про него забыл. И солдат в спешке забыл.

Мне стало стыдно, и я побежал домой, чтобы отдать ему патроны. У него винтовка, пускай стреляет по фашистам.

Прибежал, а в доме все перевернуто. Ищет солдат патронташ. Вздыхает.

— Как воевать буду? Чем стрелять?

Я под кровать.

— На, дяденька.

И он мне спасибо сказал. Спасибо за то, что я почти украл очень нужные солдату патроны.

Скоро я сам стану солдатом. Вот пройду еще одну комиссию, и все.

Мчится поезд. Плывет мимо большая степь. Вдруг кто-то крикнул:

— Танки!

— Глядите, танки!

Все к окнам.

Мы подъезжали к Сталинграду. Чем ближе, тем гуще чернели могучие тела вражеских машин: без гусениц, без башен, с погнутыми стволами орудий, с пробоинами в боку. Сколько их! Какая сила могла остановить нашествие черных, с крестами на боках чудовищ! Что за люди стали на их пути?

А люди эти были самыми обыкновенными. Только были они очень смелыми. Они очень хотели, чтобы ни один фашист не топтал нашу землю. Но прежде все эти люди были мальчишками.

…Давно прошла пора мальчишества. И отслужил я давно. Но до сих пор не могу забыть чьего-то вскрика:

— Танки! Глядите, танки!

И они, ржавые, как саранча, на белом снегу.

Я все думал, думал о тех, кто мог остановить эти чудовища…

Однажды попалась мне пачка старых журналов «Огонек» военного времени. На одном из них во всю обложку была фотография. Боевой танк, а на его крыле, положив руку на ствол орудия, стоит крепкий паренек. Он смотрит куда-то вдаль. Куда? Может быть, он высматривал путь, по какому должен идти сейчас в сражение? Может, он только вышел из боя и смотрит, как там, вдали, дымят подожженные им вражеские тапки.

Под фотографией написано:

«Один из славных защитников Сталинграда — танкист старший лейтенант Владимир Хазов, уничтоживший 25 фашистских танков».

После этого я и отправился по следам его босоногого детства, по дорогам войны, которые привели Володю Хазова к подвигу.

РАССКАЖИ МНЕ ПРО ДАНКО

Повесть

За геройский подвиг, совершенный Вашим сыном Владимиром Петровичем Хазовым в борьбе с немецкими захватчиками, Президиум Верховного Совета СССР Указом от 5 ноября 1942 года присвоил ему высшую степень отличия — звание Героя Советского Союза.

Из письма М. И. Калинина матери Героя Екатерине Никитичне Хазовой

У Святого Ключа

Приходилось ли вам когда-нибудь подставлять ладони целой реке? Не просто опускать ладони в реку, а подставлять так, чтобы через них прошла вся речка. Наверное, это не речка, родник, догадываетесь вы. Конечно. Каждая речка начинается с родника.

Есть такой родник за селом Большой Кувай в Ульяновской области. Начинается он под кручей в лесу, где сосны перемешались с березами, березы с дубами. Выбегает он тонким синеватым ручейком быстро, шумливо и катится вниз. Зовут ручеек Святым Ключом. А вообще отсюда начинается речка Кувайка. Если ты захочешь напиться, подставь ладони, и Кувайка польется в них. Пей. Вода чиста, как утренняя роса, вкусна, как воздух после дождя. Тот, кто напьется однажды воды в этом ручье, — куда бы не забросила его судьба, — будет помнить Кувайку.

Будет помнить потому, что есть в этой Кувайке, в этих ромашковых полянах на лесной опушке, в зеленых холмистых спусках с террасами коровьих дорожек что-то такое твое, такое русское, что забыть невозможно.

Узкими террасами коровьих дорожек, что огибают склоны, через ольховые заросли, через мосток пойдем и мы к роднику. Чу! Кто это там гомонит? Он. Володя. А там над кручей, из-под которой бьет родник? Это его сестра Лиза.

Скажу вам, что Володя забежал в Кувай к родным всего лишь проститься. Скоро он закончит танковое училище. Ему присвоят командирское звание, и он уедет.

Он стоит, широко расставив ноги. Под ним бежит говорливая Кувайка. Он подставляет ей свои ладони. Она с разбегу — в них! Он пьет и снова подставляет. Потом широко проводит рукой по влажным губам и просит сестру:

— Расскажи мне, Лиза, про Данко.

Три года назад запал ему в душу рассказ о смелом Данко. На школьном празднике были песни, были пляски, и вдруг выходит на сцену Лиза. Заговорила тихо, но так душевно, верно, что, казалось, будто сама придумала историю про веселых, сильных и смелых людей, которых прогнали другие племена в глубь леса, в котором они гибли от болотного смрада. Убитые горем, они «уже хотели идти к врагу и принести ему в дар волю свою, и никто уже, испуганный смертью, не боялся рабской жизни… Но тут явился Данко и спас всех один».

Лиза рассказывала, и был слышен только ее голос. Затаив дыхание, слушали ее школьники, слушали взрослые про смелого Данко, который сказал своим соплеменникам:

«Не своротить камня с пути думою. Кто ничего не делает, с тем ничего не станется. Что мы тратим силы на думу да тоску? Вставайте, пойдем в лес и пройдем его сквозь, ведь имеет же он конец — все на свете имеет конец! Идемте! Ну! Гей!»

Лиза рассказывала, как измученные дорогой, напуганные налетевшей грозой и бурей люди пали духом. Но не сознавшись в своем бессилии, в злобе и гневе обрушились на Данко. И когда они стали его судить, где-то на задних партах девчонки зашмыгали носами. А когда она, взметнув над головой руку, воскликнула: «Что сделаю я для людей!?» — сильнее грома крикнул Данко. И вдруг он разорвал себе грудь и вырвал из нее свое сердце и высоко поднял его над головой», — там, на задних партах, послышалось рыдание, застучали чьи-то туфли, хлопнула дверь.

Лиза закончила рассказ. И все сидели молча, будто не знали, что делать. Потом как-то разом, взрывом захлопали.

Взволновал рассказ Володю.

— Ну, расскажи, Лиза, — просит брат.

— Хорошо, — сказала она.

Ее слушали ручей, лес, птицы, которые прятались в непроглядных ветвях дубов. Она рассказывала, а он видел гордого Данко, который своим горящим сердцем освещал путь людям. Только сейчас этот Данко представлялся ему в образе русского парня, несущего свободу народам Испании.

Володя еще раз подставил Кувайке пригоршню, напился и поднялся на обрыв.

— Спасибо, Лиза, — сказал он. — Еще раз попрошу рассказать, когда приедешь к нам в училище. Пусть ребята послушают.

— Ребята у вас хорошие?

— Только и думают о подвигах. Ты знаешь, сейчас на танковую технику большая надежда. И нам — особое внимание.

— И вы, конечно, гордитесь?

— Еще бы. У нас есть свои герои. Про Семена Осадчего слышала?

— А кто этот Семен?

— Герой Советского Союза. В Интернациональной бригаде воевал в Испании. Вот давал он там фашистам! Один раз под Мадридом случай произошел. Республиканская танковая рота пошла против трехтысячной колонны пехоты и кавалерии. Командовал ротой латыш Поль Арман, Осадчий был командиром взвода. Подходят они к одной деревне, люки открыты, командиры из люков высунулись. Видят, на дороге пушка стоит, мешает. Арман по-французски умел говорить. Кричит офицеру:

— Убери с дороги пушку!

Офицер не хочет убирать. Спорит, а сам на деревню посматривает. Вроде бы ждет чего-то. И тут Арман увидел бегущих к ним марокканцев. Понял, что это вражеская пушка. Как крикнет водителю:

— Дави их! — Сам нырнул в танк, захлопнул люк. Оказалось, что в деревне были фашисты. Тут и пошла кутерьма. Раздавили пушку — и в деревню, на площадь. Зажали там марокканскую кавалерию. Разбили. А вскоре после этого боя Осадчий со своим взводом пошел против восьми итальянских танкеток «Ансальдо». Стрелял он здорово. Как дал из пушки, так «Ансальдо» и вспыхнула. Остальные семеро начали драпать. Он догнал одну, таранил и свалил в ущелье.

— За это ему Героя дали? — спросила Лиза.

— За все. Он много раз бывал в боях, много фашистов уничтожил. И сам погиб… Снаряд в танке разорвался. Это был очень хитрый танкист. Смелый, но на рожон не лез. Любил нападать первым и внезапно.

— Ты, конечно, ему подражаешь? — с доброй усмешкой спросила сестра.

Он отвечал на полном серьезе:

— Подражаю? Это не то слово. В каждом случае должно быть свое решение.

— А если случай повторяется?

— Опыт никогда не лишний.

— Скажи, Володя, — неожиданно перевела разговор Лиза, — ты хороший танкист?

— Говорят, хороший. Недавно я получил благодарность.

— За что?

— За все. За стрельбу из орудия, за вождение. А вообще за хорошую маскировку.

— Это что, твоя хитрость?

— Конечно. На танкодроме проходили учебные маневры. Мы должны были окопаться так, чтобы противник нас не заметил. Поле в общем-то ровное. Трудно спрятаться. Окапывались ночью. А как только рассвело, все стало видно: кустов не было, и вдруг появились. Я схитрил. Рядом было кукурузное поле. Лежали свежие копны будыльев. На месте одной копны мы и вырыли траншею. Загнали в нее машину, а сверху копной прикрыли. Долго нас искали… Комбриг Шуров так и сказал: «Молодец, действовал, как на войне».

Сестра посмотрела на брата задумчиво, спросила:

— Почему тебя потянуло в военные?

И удивилась, когда он неожиданно ответил:

— Ты виновата.

— Ну уж, сказал. Я думала, что ты зоотехником станешь.

— Может быть, и стал бы. Но… В тот вечер в школе я все передумал.

— В какой? — не догадалась Лиза.

— Когда ты рассказывала про Данко. Время, сама знаешь, какое тогда было. В Испании война. Люди гибнут. И тут ты со своим: «Что сделаю я для людей!?» — сильнее грома крикнул Данко». Тогда я понял: должен и я сделать что-то для людей. В зоотехникуме было тошно. А как встретил в Сурске курсанта из танкового училища, послушал его рассказы про будущее танковой техники и сразу решил, что буду танкистом.

А помнишь?

Вот и попрощался он со Святым Ключом. Когда еще придет сюда?

Они шли лесными полянами, собирали ромашки, заглядывали под кусты, выбирали распустившиеся цветы красного дикого горошка. Лиза плела венок. Красивый получился венок, когда вплелись в него ромашки. Они будто желтые глаза с белыми ресницами. Глаза, которые что-то увидели неожиданно интересное и округлились от удивления и восторга.

— А теперь на Чувашскую гору, — предложил Володя, поправляя на голове сестры венок.

Шли правой стороной лощины, огибая серые крутояры. Вслед за ними, спеша и обгоняя, бежала шумливая Кувайка. Наверное, все с волнением вспоминают минувшее, встретившись с дорогими сердцу местами, в которых давно не были. А если забежал на короткое время и покидаешь эти места снова, быть может, навсегда, то понятно, почему так часто срывается с языка вопрос: «А помнишь?».

Они уже подходили к Чувашской горе. Среди серых кувайских крыш красно выделялась большая школьная крыша. Как здорово жилось под этой крышей!

— А помнишь?..

И вот он в школьном классе.

Что там делается! На головах ходят семиклассники, половицы скрипят от беготни, бревенчатые стены вздрагивают от хлопанья дверей. У семиклассников сегодня последний звонок. Как не прыгать, не смеяться, когда радость так и плещется через край и никакой силы нет ее удержать.

Но порядок есть порядок: по длинному коридору важно прошел дежурный со звонком. Около учительской стоит тучный физрук Константин Дмитриевич Подобедов.

— Первый класс, становись!

— Второй класс, становись!

Дежурный седьмого класса Васька Живодеров кричит своим:

— Ну выходите, ребята! Все уже стоят!

Ребята не выходят. Васька Бырбыткин, по прозвищу Дигиль, показывает фокусы.

Уговаривает Ваньку Романова:

— Айдать сюда, Шигай.

Ванька недоверчиво подошел. Кто знает, что может выдумать Дигиль.

— Ну, иди, иди. Не бойсь… Видишь вот кружку с водой?

— Вижу.

— Хочешь я ее сейчас приморожу к потолку?

— Так я тебе и поверил.

— Я тебя не прошу верить. Скажи, хочешь?

— А мне-то что, примораживай.

— Так и говори.

Дигиль забрался на парту, приложил кружку к потолку… Не держится. Еще попробовал. Не держится. На лице Дигиля кислая мина: опозорился. Шигай торжествует.

— Без бумаги не выходит, — с сожалением сказал Дигиль. — Ну-ка, Шигай, принеси вон ту газету.

Шигай протянул руку с газетой, и в это время вода из перевернутой кружки вылилась ему за шиворот. Класс покатился со смеху.

— Дурак ты, — сконфуженно произнес Ванька.

В дверях снова показался Живодеров.

— Подобедов идет.

Класс вмиг опустел.

Живодеров прошелся мимо шеренги деловитой походкой, направился к физруку.

— Константин Дмитриевич, седьмой класс выстроен для осмотра. Все в порядке, за исключением…

— Что за исключением? — встревожился физрук.

— У Бырбыткина в пятках завелись клопы.

Класс тихонько прыснул смехом. У Подобедова лицо строгое. Непонятно, принял он шутку или нет.

— Клопы, говоришь?

— Да.

— Выходи, Бырбыткин.

Алешка длинно шагнул вперед.

— Это верно, что говорит Живодеров?

— Я откуда знаю. Пятки-то сзади. Не видно мне.

— Снимай сапоги.

Алешка сел перед строем. Нарочито долго возился с сапогами.

Константин Дмитриевич внимательно осмотрел пятки Бырбыткина и густым басом сказал:

— А и врешь ты, Живодеров. Пятки у Бырбыткина отличные.

Хохот от седьмого класса покатился в глубь коридора до малышей.

Незаметно пролетели уроки. Долго и длинно звонил около дверей семиклассников дежурный. Девчонки, мальчишки загремели партами, закричали на всю школу веселое «ура!» Учительница русского языка Надежда Ивановна прикрыла ладошками уши.

— Ну, будет вам. Повеселились и ладно, — уговаривала она ребят.

Распахнулась дверь. Вошел директор школы Василий Алексеевич Дьячков, милый, добрый, все знающий историк. За ним Борис Михайлович Шипков, биолог и химик, поповский сын, организатор в школе кружка «Юных безбожников».

— Дорогие мои друзья, — каким-то необычно трогательным голосом проговорил Василий Алексеевич. — Многие из вас, конечно, будут кончать десятилетку, и последний звонок для них впереди. Многие пойдут в техникумы. Всем вам, друзья, большой удачи!

Класс присмирел, сжался. Девочки украдкой промокали платочками мокрые глаза. Мальчишки изо всех сил старались быть мужчинами и, не сводя глаз, смотрели на директора.

— Хотел бы я знать, ребята, — продолжал Дьячков, — как решили вы поступить дальше?.. Ну, вот ты, Володя, куда после семилетки?

— В военное училище! — ответил Хазов.

— Что ж, я завидую тому преподавателю, который будет учить тебя военному мастерству. Человек ты больших способностей.

Володя смутился. Он еще не сказал главного: не быть ему военным. Мать хочет, чтобы он учился на зоотехника. Директор поднял Ваньку Романова.

— Я хочу в юридическое, чтобы бороться с врагами народа.

Дьячков удивленно поднял брови. Вроде бы не особенно из боевых парень, а поди ж ты, какую нелегкую профессию хочет выбрать!

Один за другим встают из-за парт будущие летчики, строители, учителя. Не узнать их. Какие серьезные ребята.

— Мне очень жаль, ребята, расставаться с вами, — это говорит Борис Михайлович. — Дел у нас еще по горло. Мы не отвоевали у богомольцев Святой Ключ. Слишком много их в нашем селе. Но, думаю, помогут другие ребята. Вас, где бы вы ни были, я считаю кружковцами и надеюсь, будете так же старательно отвоевывать у церкви людей.

Святой Ключ. Сколько страстей разгоралось около этого родника! Там бы хорошо справлять первомайский праздник, но его захватили богомольцы. Сколько раз юные безбожники налетали сюда, разбивали икону, сжигали деревянную, величиной чуть больше скворечника, часовенку. Но кто-то снова приносил точно такую же икону, снова появлялась часовенка, а старые кувайцы толпами шли смотреть новоявленную…

— А теперь идите, хорошенько готовьтесь к экзаменам, — отпустил ребят директор.

В классе тишина, какой не бывало еще за все семь лет. Ребята вдруг почувствовали серьезность предстоящего расставания. Не хотелось уходить из-за парты, на которой известны и понятны все до одной царапины.

— Ну, будет вам. Идите, — сказала Надежда Ивановна. — Кому нужна помощь, говорите.

Прошли экзамены.

Еще одно волнующее событие: выпускникам выдавали свидетельства. Володя пожал директору руку и, глядя на лист, исписанный красивым почерком, сказал:

— Спасибо, Василий Алексеевич!

— Тебе, друг мой, спасибо. За много лет я не встречал такого старательного ученика.

Солнце встает!

В этот вечер не гасли школьные огни. Из окон на улицу вырывались песни. Казалось, отсюда передавалось настроение всему селу. Задовка перекликалась песнями с Александровкой, Шемаровка с Грачевкой.

Володя устал от веселья, хотелось в лес, где пахнет дубом и березой. Он подошел к своему другу Володе Кальянову.

— Пойдем в Среднезаводской лес.

Волька, так звала Кальянова мать, подпрыгнул от радости.

— В лес, айдате в лес! — крикнул он. Загудели половицы, оборвалась песня, смолкла гармонь. Разгоряченные ребята выскочили на улицу.

— В лес, айдате в лес! — Синий вечерний ветер неотступно плелся за школьной ватагой через Кувайку к Чувашской горе. Чтобы пройти в Среднезаводской лес, надо подниматься на эту гору.

Чувашская гора издали кажется крутой на подъеме. На самом деле она пологая, но подъем очень длинный: пока взберешься — устанешь. Земля на Чувашской горе серая, сыпучая. Растет на ней редкая и жесткая трава, наверху мелкая зелень, по ней рыжий мох, изредка голубеют низкорослые васильки, огоньками розовеют полевые гвоздики. Чувашскую гору разрезают узкие и глубокие промоины, на стенах которых зелеными пятнами теснится мать-и-мачеха.

Чувашская гора. Сколько веселых дней пробыто на ней! Зимой толпятся здесь взрослые и дети. Всем находится спуск по отваге. Боишься — выходи до полгоры. Если ты храбрый — выходи на самый верх. Тебя встретят и подбросят на воздух трамплины. Вот они: один, другой, третий — подхватывают, подбрасывают, передают друг другу смельчаков.

Весной заснежены берега Кувайки, еще лежит около зимняя наледь, а на Чувашской горе сухо. Звонко хлопает лапта, лихо носится в воздухе мяч, резко бегают друг за другом мальчишки и девчонки.

На Чувашскую гору пришли встречать рассвет выпускники Кувайской школы, пришли посмотреть на синие дали, в каких скрываются барышские и сурские леса. Здесь особенно ощутимы простор, размах.

Короткие летом ночи. Не успели оглянуться, и уже рассвет. Не сговариваясь, одноклассники потянулись на край горы.

Большое село Большой Кувай, с горы видится как на ладони: прямые широкие улицы тянутся между домами с тесовыми и соломенными крышами.

Село зеленью небогато. Но почти около каждого дома стоят по одному-два высоких дерева. Это ива или тополь, изредка виднеется береза.

Между улицами зеленеют большие квадраты огородов с банями, похожими на крепкие сундуки.

Вовка стоит, заложив за спину руки, всматривается в синюю ленту Кувайки. Волька сорвал кустик чебора, подошел к другу.

— О чем думаешь?

— Ты знаешь, почему наше село называется Куваем? — в свою очередь спрашивает Вовка.

— Наверное, потому, что построили его на Кувайке.

— Нет. Мне Иван Павлович Майоров рассказывал, что это пошло от татаро-монгольского нашествия. Лавы, где я жил раньше, назвали так потому, что там лавами шли на русских монголы. Там было большое сражение.

— А наше село почему так назвали? — спросил Волька.

— Тут поселились два татарина, братья Кувай. Старший — в нашем селе, а младший — в соседнем. Так и пошло: Большой Кувай, Малый Кувай, и речку назвали Кувайкой.

— Это интересно, — Волька внимательно посмотрел на друга. — Только ты врешь. Ты думал о другом.

Вовка покраснел. Он и в самом деле думал о другом.

— Мама не хочет, чтобы я был военным.

— Почему? — удивился Волька.

— Боится, далеко от нее уеду.

— Уговорим.

— Вряд ли. Если бы отец был жив, тогда и разговор был бы другой. Как умер — она стала какая-то… понимаешь, нервы у нее слабые. Чуть что — плачет.

— Надо уговорить, — посоветовал Волька.

— Попробую…

— Солнце встает! — крикнул кто-то. И, как в день последнего звонка, раздалось веселое «ура!». Эхо сорвалось с горы и покатилось над Кувайкой, мимо Большого Кувая и Малого, и затихло где-то у кордона. Взлетели в небо букеты крупных желтоглазых ромашек. Над сосенками, откуда бежит ручей Новый завод, медленно поднималось большое солнце.

…На семейный совет собрались все, кроме старшего брата Александра. Как все сложится? Уговорит ли он свою мать? Лиза — надежная ему поддержка. На всякий случай он попросил:

— Ты, Лиза, гляди, за меня будь.

— Конечно, за тебя. Я хочу, Володя, чтобы ты командиром Красной Армии стал. Это же здорово — мой брат командир: хромовые сапоги на нем скрипят, ремни скрипят, сам стройный, подтянутый.

Приехал с конезавода брат Михаил. Этот на стороне матери. Для него слово «командир» не имеет никакого смысла. А вот конь… Это да! Любит он коней крепко, днюет и ночует около них. Все холит их, все чистит.

— Ну, здорово, брат.

— Здорово, — невесело отозвался Володя.

— С похвальной, значит, закончил? Молодец.

Вышла мать. Позвала к столу. Ели молча. Каждый готовился к серьезному разговору. Поели, мать убрала со стола, отнесла посуду в шкаф и, отвернувшись, надолго задержалась там. Володя взглянул на ее ссутулившиеся, тихонько вздрагивающие плечи, понял, что она плачет. Хотелось вскочить, обнять ее, сказать самое ласковое слово. Но он давно не говорил уже таких слов, отвык, стыдился их.

Слезы. Они вызывают у него такую жалость, что он не в силах с собой справиться. Не только материнские слезы волнуют его. Заплачет, бывало, ученица, получившая двойку, и он готов сидеть с ней целый день, чтобы помочь. Ребята считали его слабохарактерным. Приглашают как-то:

— Володя, пойдем побьем грачевских ребят?

— А за что их бить? — спрашивает он.

— Просто так.

— Что за охота драться? Пойдемте лучше к Ермохиным: поиграем, песни попоем.

Откуда, с каких времен пошло это, и потом стало традицией: ходить вечерами на другую улицу на потасовки? Плохая традиция. Да хорошо, если идет драка на равных. Бывает несколько ребят одного бьют. Хуже, когда девчонкам достается. Идут девчонки, песни поют, и вдруг из-за плетня или забора вылетают хулиганы с хворостинами и начинают хлестать девчонок по ногам. Они визжат, бегут…

Не любил драться, даже не мог понять, зачем это нужно.

Плачет мать. Переглянулись все трое. Михаил поднял к губам кулак, тихонько кашлянул в него. Ему и первое слово.

— Может и впрямь поедешь в Сурск на зоотехника учиться?

— Да поймите вы, что не люблю я лошадей.

— Что ж ему за мамину юбку всю жизнь держаться? — спросила Лиза.

Мать медленно вернулась к столу, присела на лавку, сказала:

— Был бы отец живой, слова бы не сказала… Совсем одну оставляете. Саша какой год не показывается. Теперь ты…

— Миша-то с тобой?

— Миша больше на работе… А чем тебе не нравится быть зоотехником? Работа нужная…

— Понимаешь ты, мама. Я хочу быть военным… Нет, ты не понимаешь.

— Не понимаю, сынок. И не хочу.

— Это от тебя не уйдет, — сказал Михаил, — вот придет время, призовут в армию, тогда и просись.

Говорили до поздней ночи. Мать так и не согласилась. Володя с сестрой вышли на улицу. Он присел на бревна, лежащие у забора, и молча глядел в небо.

— Ничего, Володя. Мы еще уговорим ее.

— Нет, Лиза, не надо. Был бы отец — другое дело. Но в училище поступлю все равно.

— Я верю, Володя.

Хорошие времена

Нет отца. Уж он, конечно, не стал бы задерживать. При воспоминании об отце в памяти воскресают хорошие времена, особенно, когда он служил на кордоне. Домой приходил всегда под хмельком. Доставал из мешка буханку хлеба, отдавал Володьке и приказывал: «Кальяновым отнеси».

Время было тяжелое. Кальяновы жили особенно бедно. Хазовы могли бы жить богато. У отца выгодная профессия — сапожник. А сапожнику во всякие времена дело есть, значит, есть и кусок хлеба. Но карманы были дырявые у сапожника. Получит деньги за работу да с заказчиками и пустит их по ветру. Только запах сивухи от денег оставался. Мать вздыхала и спрашивала:

— И когда ты остепенишься? Чай, не мальчик.

— Придет, Катя, время, остепенюсь. Давай лучше споем? Володька, ну-ка помоги. Как там у вас:

Дан приказ ему на запад.

Ей в другую сторону.

Голос у отца тихий, спокойный. Даже пьяный не рвет голоса, с душой поет.

— Лиза! Ну-ка, помоги!

И продолжает:

Уходили комсомольцы

На гражданскую войну.

Сын и дочь не поддерживают из солидарности с матерью. Но зато когда отец трезвый и засиживается до поздней ночи, выполняя заказ, в доме бывает весело.

— Помоги, сынок. Опустела казна моя.

Володя садится рядом, раскалывает сухие березовые кругляши, щеплет гвозди. Отец ширкает просмоленной дратвой, разводя руками, пристукивает молотком строчку за строчкой и тихонько наводит мелодию.

Володя запевает начатую вчера отцом песню.

Уходили расставаясь.

Покидая тихий край.

Ты мне что-нибудь, родная,

На прощанье пожелай.

Подсаживалась с шитвом Лиза, и вскоре на крыльце слышался чей-нибудь стук. Как вечерние мотыльки летят на огонь, так соседи тянутся на песню.

Были и еще славные времена. Это когда в барышских лугах начинается сенокос.

Что за милое время — сенокос!

Там, где быстрые воды упрямого Барыша обнимаются с водами речки Суры, лежат зеленые луга Орловской поймы.

Сколько цветов там, сколько песен в эту пору!

Только начинается рассвет — косари на ногах. Отбивают косы, точат их и выходят на свою делянку. Впереди отец. Сухой, жилистый, он не уступает первой руки Михаилу. Михаил приотстает и начинает свой ряд. Володя за Михаилом пристраивается.

Легко режется росная трава. Так и падает, так и кланяется, и ложится ровными валами. Младший наступает на пятки старшему брату. Отец оглядывается.

— Ты не егози. Коса — штука хитрая: то сама идет, а то не заставишь.

— Медленно ты косишь, пусти меня.

— После обеда пущу, — хитро улыбается в моржовые усы отец.

После обеда трава стала словно проволока, резалась с резким хрустом. Впереди слышалось тонкое, певучее: «вжик-вжик». А у него из-под косы: «хрум-хрум». Поточить бы косу — отстанешь. Отец все так же размеренно двигает широко расставленными ногами, так же, как и утром, делает недлинную отмашку. Валок ровный, срез низкий — тоже ровный, земля будто бритая. Загорелая шея мокрая, в складках морщин собрался пот.

— Ну что, устал? — спрашивает отец.

— Нет, — неумело соврал Володя.

— Вижу. А говорил: давай вперед пойду.

— Думаешь не пойду? Пусти.

— Ладно, иди себе третьей рукой.

— Пойду первой рукой, — заупрямился сын. — Только отбить нужно косу.

Пообедали, отбили косы, наточили, и снова они запели тонко: вжик, вжик, вжик. Младший впереди. Отец — второй рукой, все также размеренно, будто заводной. Отмашка за отмашкой, шаг за шагом уходит младший далеко вперед. Сделав на заходе последний рез, положил на плечо косу, гордо прошел мимо косарей на новый заход. Михаил, подражая отцу, хитро улыбнулся. «Давай, давай, жми», — сказал он.

После нескольких заходов коса отяжелела, саднил на ладони лопнувший мозоль. В речку бы сейчас, в холодную барышскую воду. Но… упускать первой руки не хотелось. И он махал, махал, резал твердую траву до боли в пояснице.

На новом заходе Михаил сказал отцу:

— Глянь-ка, тять, на Володькиных проходках можно снова косить.

Володя посмотрел и удивился: у отца и Михаила на проходках земля словно бритая, а у него заметен каждый срез, и кое-где виднеются чубы незахваченной травы.

Отец урезонил Михаила:

— Чего смеешься, поначалу сам не лучше косил. — И Володе: — Сходи к Лизе. Мы соль забыли взять. Да узнай насчет Нади. Не хворает? Может, что им нужно?

Лиза работала пионервожатой в лагере, а младшая сестренка Надя отдыхала там.

— Пускай Михаил идет, — заупрямился Володя. Он понял, что отец его пожалел.

— Тебе велено, ты и иди, — строго приказал отец. — Снасти захвати, может, на уху словишь.

Пионерский лагерь находился на берегу Барыша, неподалеку от леса, который назывался Орлихой. Орлиха пугает всегда своей дремучестью. Говорят, в нем когда-то свила гнездо гигантская орлиха, которая нападала на детей. Может быть, это придумано, чтобы дети не забредали далеко. Но страшные рассказы были не выдумкой. Там, в дремучих чащобах, и сейчас находят следы разбойничьих становищ, где прятались после гражданской войны белогвардейцы. Страшно ходить по этому лесу, и все-таки манил он к себе. Грибов там тьма-тьмущая, земля синела от черники и голубики, там непролазные заросли смородины и малины.

Потихоньку все дальше и дальше уходили в лес жители Присурья, выживая всякую нечисть. И стала Орлиха с ее поймой местом для отдыха. Шумит летом пойма ребячьими голосами, пылают здесь вечерами пионерские костры и костры отпускников.

Володя шел по окраине леса, прислушивался к его большому и неуемному шуму. Шум был везде: он носился на крыльях ветра в вершинах далеких вековых елей и сосен, разливался трелью спорящих соловьев и дроздов, звенел сталью острых кос.

Завернул по звериной тропе к шелестящему тальниками Барышу и вышел к тем местам, в каких хорошо берется рыба. Выбрался из кустов и остановился удивленный и восхищенный. За таловыми кустами плавали дикие утки. Крупный черноголовый селезень с красивой, отливающей синевой шеей зорко ходил по кругу, а три серые уточки то и дело ныряли в воду, мелькая красными лапками.

Володя осторожно разулся, опустился в воду. Селезень забеспокоился, услышав тихий всплеск воды. Володя замер. Селезень успокоился и снова пошел кругами.

Трудно глядеть в воде, но поймать утку с закрытыми глазами невозможно. Быстро работая руками, он пошел навстречу селезню. Ближе, ближе красные лапы, похожие на маленькие весла. Только бы не ошибиться. Подставил раскрытую ладонь. Селезень рванулся, закричал с перепугу так, что эхом откликнулась Орлиха. Взметнулись серые уточки в небо.

Лиза не поверила.

— Ну, как можно поймать в воде селезня?

— Значит, можно, если поймал… Отец соли просил. Забыли взять.

— Сейчас принесу.

— …И какую-нибудь сумку для селезня. А то улетит.

Лиза принесла. Пошла проводить, детвора гурьбой, всем хочется погладить настоящего дикого селезня. Володя рассказывал, как он подкрался к нему.

— Еще немного, и он улетел бы. Воздуху мало, и глаза сильно режет… Вода холодная…

— Ой! Тону-у! Помогите-е! — донесся резкий детский крик с Барыша. Ребята гурьбой к реке. Володя бежал впереди всех, не чуя под собой ног. Не раздеваясь, с маху ринулся туда, где только сейчас мелькнула детская головка. Бледная Лиза увидела, как в кружащемся водовороте мелькнули ноги, стала просить помощи.

Он вынырнул у самого берега с девчонкой в руках. Это была сестра Надюшка.

— За доктором, быстро! — скомандовал он. — И ребята бросились в лагерь. Лиза плакала, суетилась. — Да не реви ты! — закричал на нее брат. — Помогай.

Он поднял Надюшку за ноги.

— Постучи ей по спине.

Лиза выполняет команды: стучит кулаком по спине, нажимает на грудную клетку. Хлынула вода изо рта. Надя закашлялась.

Пока прибежал доктор, Надюшка уже пришла в себя.

…В лагере он пробыл почти до вечера. Лиза просила не рассказывать своим о случившемся.

— Мама все лето будет беспокоиться.

— Не скажу, — обещал Володя.

Восхищенными глазами глядели девчонки на смелого паренька, с завистью говорили мальчишки, как важно научиться быть в воде с открытыми глазами. Ныряли в воду многие, но вытащил он, потому что видел, как ее закрутило на дно.

— Ты обиделся на меня? — спросила Лиза.

— За что?

— Я же не поверила тебе…

Володя промолчал. Он обиделся на самом деле.

— Ты герой, Володя. — И спросила: — Тебя тоже могло закрутить?

— Нет. Я умею выкручиваться, — улыбнулся он.

— Серьезно?

— Серьезно.

— А как?

— В воде важно не испугаться. У дна водоворот слабее. Значит, надо опуститься на дно и оттолкнуться в сторону. Вот и все.

Косари ждали его с рыбой, а он вернулся с дичью. Отец обрадовался. Сбегал к кому-то, достал четвертинку мутного вонючего самогона. Когда ужин был готов, перелил в кружку. Пил медленно, будто невиданную сладость; выпил, закрыл глаза, сморщился так, что лицо стало похоже на сморчок.

— Ух, хороша, — крякнул он. Сыны покатились со смеху.

Ветерок натягивал дымки вечерних костров. Пойма утихла. Устали певчие дрозды. Лишь только соловей хлестал по кустам своими звонкими трелями.

— Ну, вы как хотите, а я на боковую, — сказал отец и пошел в шалаш.

Михаил достал с повозки гармонь.

Володя бросил в костер еловую ветку, пламя с треском взметнулось к небу: Михаил развернул цветастые бока гармони и начал спорить с барышскими соловьями. «Слушай, слушай» — выговаривает соловей. Михаил кладет на колени гармонь, на гармонь голову, говорит:

— Давай, послушаю.

Заливается соловей на все лады, и слышится в его песне трель жаворонка, звонкая россыпь зорянки. Слушает соловья могучий лес, слушают Хазовы. Улыбается лес, улыбается гармонь.

Замолкает соловей, поднимает голову Михаил.

— Я, брат, тоже умею на все лады, — и начинает перебором саратовские напевы.

Где-то послышался смех. Как робкий рассвет, занялась песня. В нее вливались не громкие, но стройные голоса. И песня ширилась, летела по Орлихе до самой Суры. Песня то загоралась, как ясный радостный день, то снова затухала.

Что это за дивный край, что за люди живут в нем! Оттого, наверное, и полюбилась песня в нем, что здесь все просто и все необычно. Глянешь на зеленые луга, и хочется тебе разбежаться, взлететь и парить, парить над ними, над россыпями цветов, похожих на звезды.

Глянешь на сосны: стройные, высокие. А березы… так и хочется обнять их. Вот потому и песня, как пришла однажды сюда, так и прописалась тут. Она звенит голосами птиц. Если приникнуть ухом к шершавому стволу сосны, услышишь: поет она тихо, задумчиво, как поют только для себя. Даже земля и та поет.

Легкий ветерок шастает по верхушкам деревьев, иногда опустится вниз, взбудоражит кусты и снова взметнется вверх. Гукает тяжелыми копытами спутанная лошадь, сопят проголодавшиеся быки.

Кажется, только закрыл глаза, а отец уже трясет за плечо:

— Володя! Вставай, сынок!

Не хотелось просыпаться, повернулся на другой бок.

— Вставай, вставай, сынок.

Оттуда, где вчера пел соловей, о чем-то своем, сокрушаясь, кричал дергач, доносился звон косы. За шалашом мурлыкал песню Михаил. У него все было готово.

После вчерашнего болели мозоли, ныли плечи.

— Пошли, сынок. По росе хорошо косится.

Маменькин сынок

Что же было потом?

Не смог уговорить Кальянов Волька Володину мать. Да и сам Володя не захотел ее огорчать. Уехал в Сурский зоотехникум. Целый год проучился. А на второй…

Звали Сашкой этого жилистого, ловкого парня, который вывернул ему душу наизнанку.

Сначала он его увидел на волейбольной площадке в техникуме. Увидел и позавидовал аккуратно сидящей форме на курсанте. Потом они вместе купались в Суре. Ничего вроде бы такого не сказал Сашка. Просто спросил:

— Кем же ты будешь после техникума?

— Зоотехником на конном заводе.

— В век стальных машин эта профессия выглядит нелепо. Кавалерия, брат, кончается.

Володя понимал, что курсант неправ. Век стальных машин только начался. Когда это еще он войдет в силу! А пока без коней не обойтись. Но спорить не стал, а рассказал о своей беде.

— Меня тоже не пускала мать в училище. Только я не послушался. Сбежал в танковое. Мама поплакала, потом успокоилась. Так бывает с ними всегда. Не надо обращать на это внимания.

— Ну как же не надо? — удивился Володя. — Мама ведь.

— Эх ты, маменькин сынок. Ты представь себе эту жизнь: с утра пораньше в конюшню, будешь заглядывать лошадям в зубы да под хвосты да целый день ругаться с ленивыми конюхами, чтобы лучше вычищали конский навоз. Это каждый день. Сдохнуть можно… Случится война — лошади куда? В обоз. И ты в обоз. Я пройду мимо на танке, а ты лопнешь от зависти.

— А как ты попал в танковое?

— Очень просто. Уехал в Ульяновск. Пришел к начальнику училища и сказал, пока не примете, я никуда не уйду.

— А он?

— Ему это понравилось, и он обещал помочь.

— Значит и мне поможет?

— Не знаю. Я не просто пошел. Я уже умел водить машину, любым трактором могу управлять.

Поговорили, и все. Больше он не видел этого курсанта. Но Володю словно подменили. Для него не было летних каникул. Домой приходил вечером, грязный, замасленный, похудевший. А утром снова в тракторный отряд. И хоть бы вспомнил о лошадях.

Михаил затевал разговор о лучших рысаках, которых он подготовил на соревнование. Володя догадывался: специальный разговор, чтобы заинтересовать.

— Скоро для соревнования только и будешь готовить своих лошадей, — не поддержал Володя брата. — Начинается век техники.

— Нашему делу не будет конца, — возражал Михаил.

Мать беспокоилась. Не приживается в техникуме сын.

В аудитории спокойно. Скрипят перья. О чем-то говорит преподаватель. Потом и он замолчал. Тишина насторожила Хазова. Он встрепенулся и посмотрел на преподавателя. Встретился с ним взглядом. Во взгляде укор и обида.

— Владимир, почему не записываешь?

— Простите. Я буду записывать.

— Если тебе неинтересно, то зачем поступил в техникум? Если тебя увлекают машины, поступай на курсы трактористов.

— Простите, я буду записывать.

Ложатся на тетрадный лист фиолетовые строчки, рассказывают они о замечательных породах лошадей, о строении их организма. Но не лошадей он видит за этими строчками, а стальные машины. Вот они, сверкая шпорами на колесах, ползут по зеленым полям, пашут землю и вдруг превращаются в танки. Гремя, быстро несутся по холмам и пашням, и, словно водяные брызги, разлетаются по сторонам враги нашей Родины.

Какое-то наваждение. Нет, никогда ему не быть зоотехником. Мишка, брат, вот это да. Из него хороший получился бы зоотехник. Любит он животных, а лошадей особенно, помешался на них. Он знает всех рысаков наперечет, какие завоевали на скачках призы у нас в стране и за границей. Как их кличут и какой они масти.

Прозвенел звонок.

Володя пришел к завучу.

— Хочу забрать документы, — сказал грустно.

— Держать не буду, коль не пришелся наш техникум по душе. Значит, даешь танковое училище?

Володя облегченно улыбнулся. Хорошо, что люди вокруг такие понимающие. Мать огорчится — это факт. Но ведь он хотел, чтобы понравилось в техникуме, хотел кончить его — не вышло. Не лежит душа, хоть лопни.

— Что ж, — в раздумье покачал головой завуч, — это хорошо, что у тебя крепкая мечта. Значит дело будет. Иди.

День был субботний, теплый. После занятий обещала зайти Лиза, чтобы идти в Большой Кувай. С Лизой встретились на полпути.

— Вот, посмотри! — показал документы.

— Ушел? — испугалась сестра.

— Ушел.

Молча спустились к Суре на мост.

— А как же мама? — наконец спросила она.

— Не знаю… Не могу я больше. Есть же Михаил, вот пусть и живут вместе.

— Привыкнет.

— Конечно, привыкнет.

— Еще и гордиться будет. Приедешь ты в отпуск — галифе с иголочки, сапоги новые, ремни новые. Сапоги скрипят на весь Кувай, ремни тоже скрипят.

Дорога повернула в лес. Сомкнулись ветви над головой, стало как-то особенно хорошо под этим нескончаемым зеленым шатром.

— Давай споем, Лиза.

— Начинай.

Идут рука об руку, идут поют. Песня хорошая, певцы голосистые. И разливаются песни одна за другой над лугами Орловской поймы, и увязают в сосновых чащах Орлихи.

Около Большого Кувая петь кончили. Нужен заговор против матери. Надо ее как-то подготовить к неприятной новости.

— Ты это мне доверь, — попросила Лиза.

— Вот и хорошо, — обрадовался Володя. — Только ты поумнее сделай.

— Будь спокоен. Домой не спеши. Я пойду одна.

Около школы встретился Волька Кальянов.

— Ты когда придешь доделывать мандолину? — спросил Володю.

— Сейчас, домой схожу и приду, — пообещал Володя и сообщил: — С техникумом шабаш.

— Бросил?

— Угу.

— А вдруг не примут в училище?

— Примут. Я уже был у военного комиссара.

— Может, по здоровью…

— Примут. Я ничем не болею.

С разговорами шли медленно. Пока дошли до дома, Лиза вышла навстречу. Остановилась у дверей, улыбается.

— Мама согласна, — сказала она.

— Врешь.

— Честное комсомольское.

— Как тебе удалось уговорить?

— А я и не уговаривала. Сказала ей, что лучше тебе пойти в танковое.

— А она?

— А она и говорит: чему быть, того не миновать.

Он рванул калитку и бегом через двор, на крыльцо. Схватил мать на руки и закружил, как маленького ребенка.

— Спасибо, мама.

Радовался Волька Кальянов, радовалась тетка Настя, Волькина мать. Подумать только, кувайский парень на командира Красной Армии поедет учиться!

…В сарае погромыхивают ребята, Володя зачищает наждачной шкуркой еловую деку для мандолины. Волька варит столярный клей.

Клей пахнет тошнотворно. В лучах солнца, пробивающихся через крышу сарая, играя, нежится синий дымок. Володя поднял над собой деку. Луч уперся с верхней стороны, высветил, будто восковые, прожилки древесины.

— Наверное, хватит? — спросил Вольку.

Волька подражал столяру Мосейчеву: постукал ногтем по деке, послушал, как она звенит, и деловито сказал:

— Малость еще нужно пошкурить.

Около калитки говор. Пришла еще одна Настя. Соседка, Настя Федина. Говорит — не поймешь: то ли радуется, то ли нет за будущего танкиста.

— Неужто правда Володька уезжает?

— Уезжает, — сказала мать.

— Куда?

— В бронетанковое, — вмешалась в разговор Настя Кальянова. Ей не нравились вздыхания Фединой.

— Ах ты, господи. Да как же ты решилась, Катерина?

— Так и решилась, — вздохнула мать. — Вырос. Что ему за юбку держаться?

— На всю жизнь уедет, поди.

— Плохо ли. Они, военные, при деньгах всегда, чистые, одетые, обутые. А он башковитый, далеко пойдет.

— Пойдет. Что и говорить. — Федина вспомнила, как Володя Хазов учил их грамоте. — Ах ты, господи. А мы так к нему привыкли. Придет, бывало, к нам, грамоте учить, да так способно учит. На что я неспособная, а и то понимаю.

Настя Федина ушла. Волька выглянул из сарая.

— Сейчас Федины девки разнесут новость по всему Куваю: Хазов танкистом будет. А ты сам ничего не знаешь.

— А чего знать-то. Поеду и все. Пойду к начальнику училища. Возьмет. Сын бедняка. Обязательно возьмет… Ну, наверное, хватит?

Волька снова постучал ногтем по деке, послушал.

— Какой ты быстрый.

— Еще шкурить?

— Еще. Чего спешить-то?

— Не терпится поиграть.

— Поиграть. Ты и в танковом спешить будешь?

— Буду.

— Ну, тут тебе не танк, а музыкальный инструмент, дело очень тонкое.

Володя снова принялся чистить, завидуя Волькиной выдержке. Волька терпеливый. За что ни возьмется, не поспешит, делает все тонко и точно, будто машина. Надо бросить дело — оставит и уйдет. Вот и сейчас:

— Все, пошли на Кувайку.

— Давай уж доделаем, — взмолился Володя.

— Успеется.

— Да всего осталось-то лишь посадить на клей деку.

— Потом.

Волька неумолим. По дороге на Кувайку посоветовал:

— Ты сначала съездил бы в Ульяновск. Может, плохо в этом училище.

— Хорошо. Я теперь точно знаю.

Я скоро приеду

О том, что ждет его впереди, он еще не знал. Никаких предчувствий не испытывал, никаких тревог. На Чувашскую гору пришел не проститься, а повстречаться с родным краем — давно ведь не был. А он, родной край, как на ладони, раскинулся на десятки верст. Вот он, смотри, вспоминай. И вспомнилось. Хотя и мало прожито.

Спускались с горы. Он спросил сестру.

— Приедешь к нам на выпускной вечер?

— Приеду, — пообещала она.

— Обязательно расскажешь про Данко.

— Расскажу.

…Он был уверен, что скоро приедет снова в Кувай. Потому отрывался от матери с душевной легкостью, даже с радостью.

— Давай договоримся, мама, что ты не будешь плакать, — просил он.

— Да я и не плачу, — говорила она, вытирая слезы.

Крепилась. Но как сдержаться ей, как успокоить, обмануть сердце, которое чувствовало, что прощается с сыном навсегда? Слезы сами лились.

— Я же скоро приеду! — обещал он. — Не расстраивайся, мама. Мне в части сразу дадут отпуск.

Ко двору подъехал Михаил. На совесть выбрал брат лошадей. Вороные, сытые, бока лоснятся.

— Ну, поехали.

— Поехали.

Вскочил на пролетку, рессоры покачнулись. Лошади заплясали. Глянул на мать.

— Я скоро приеду!

Вороные рванули с места.

По дороге встретился Волька. Попрощались мимоходом.

— Ну, будь! — крикнул другу. — С мандолиной не затягивай. Чтобы к приезду была готова!

— Ладно. Смастерю.

Дигиль стоял у лесопилки, увидел, замахал руками.

— Останови, — попросил Володя брата.

Дигиль подбежал, сразу и поздоровался и попрощался. И тут же спросил:

— Хочешь интересный фокус покажу?

— В другой раз. Ладно?

— Договорились.

Серая дорога потянулась в гору. Кони шли легко. На перевале, за которым вот сейчас скроется село, Михаил натянул вожжи. Кони стали, всхрапывая, косили глазами назад.

— Есть такое поверье, — сказал Михаил. — Если хочешь вернуться, в дороге обязательно оглянись на свой дом.

— Так мы же для этого присаживались на минуту перед дорогой, — сказал Володя.

— Присаживаются на удачу, на легкий путь.

За серыми домами хазовского дома не было видно. Угадывалась только почерневшая под дождями и солнцем тесовая крыша. До свидания, Кувай!

— Ну, орлики! — крикнул Михаил. — Покажите танкисту, на что вы способны!

Кони выстелились над землей, загремела пролетка. Михаил оглядывается на брата. В глазах вопрос и гордость: «Ну, как?»

Здорово! Кружатся дали, разбегаются по сторонам дороги синие всплески дикой корицы, сполохи белой ромашки. Дух захватывает. А он сравнивает. В танке не видно этой круговой дали. Несется танк, качается, и даль ныряет под гусеницы. В машине дрожь и гул. И ты чувствуешь себя не седоком, а человеком неуёмной силы…

Он рвался в стены этого училища, чтобы потом покинуть его. Знал, готовил себя к этому и все же ожидал этот день с чувством большой грусти. Увидит ли когда эти учебные классы, встретится ли когда-нибудь с умными, добрыми и строгими преподавателями, которые научили ценить и понимать жизнь, научили его ратному делу.

Михаил вывез его на большак, чтобы посадить на попутную машину до Ульяновска. Ждали недолго.

— Прощай, браток.

Михаил обнял Володю.

— Прощай. Маме не давай расстраиваться. Приеду в часть и потом получу отпуск. Все хорошо.

За бортом грузовика пронеслись степные дали, прокружили в плавном танце леса.

Вот и Ульяновск. Шофер остановил машину.

Он еще не знал ничего. То ли взгляды встречных ульяновцев, то ли взволнованный говор их вселили в него ощущение непонятной тревоги. «Что-то случилось или должно случиться», — думал он.

И вдруг над головой голос на всю улицу:

— Говорит Москва. Передаем сообщение ТАСС…

Обещаю в боях с врагом…

Сообщение ТАСС взбудоражило училище. Японские самураи перешли границу. Вот, кажется, и пришло время показать на деле, чему научились за два года. Вернувшись с митинга, Владимир зашел в Ленинскую комнату. Там уже сидели курсанты, каждый сам себе, каждый что-то писал, загораживая рукой написанное. Владимир сел в сторонке. У него письмо особое, и он не хотел, чтобы к нему заглядывали.

«Японские самураи перешли границу моей Родины, — писал он начальнику училища Шурову, — поэтому прошу Вашего ходатайства перед командованием Приволжского военного округа после окончания училища направить меня на восточную границу. Обещаю в боях с врагом высоко нести честь нашего училища».

В коридоре встретился Дорошкевич. Остановил.

— К Шурову спешишь?

— Кто вам сказал? — удивился Хазов.

— Там у него почти вся рота.

Вот оно, в чем дело. Оказывается, не любовные письма сочиняли курсанты в Ленинской комнате.

— Разрешите идти, товарищ командир?

— Не спеши. Насчет тебя я поговорю с Шуровым. Поедешь.

— Спасибо, Николай Антонович. Я буду здорово воевать.

— Верю, Володя. Из тебя получится настоящий командир.

От похвалы он испытал приятное чувство гордости. Не кто-нибудь похвалил — сам Дорошкевич. Вспомнилась Лиза. Как она сказала?.. «Приедешь — ремни новые. Сапоги скрипят на весь Кувай, ремни тоже скрипят. Девчата будут заглядываться». …Не мешало бы показаться в Кувае после учебы. Но на восточной границе идут бои. Там смело дерутся красноармейцы, им нужно помочь.

«Здравствуй, Лиза!

Сегодня начальник училища подписал мой рапорт, в котором я просил направить меня на восточную границу. Сейчас идут сборы, и я очень тороплюсь. Напишу тебе большое письмо с дороги. А сейчас попрошу тебя об одном: убеди маму в том, что ничего страшного нет. Самураев мы разобьем, и все будет в порядке. Жаль, что не состоялась наша встреча. Но она будет. И ты мне еще расскажешь про Данко».

Как напишешь письмо в поезде, который очень торопится? Громыхают и громыхают вагоны. Да и что писать? Еще ничего неясно. Вот приедет и напишет. Он обдумывал уже письма. Расскажет Лизе о первом бое, маме о том, как хорошо живет.

Лиза получила письмо для матери и много раз перечитывала ей строки:

«Бойцы наши сражались храбро. Они управились с самураями раньше, чем мы приехали во Владивосток».

Он не рвался на фронт, чтобы прославить себя. Пусть на земле вечно будет мир. Но если случилась война, значит, воин должен быть на своем месте. Он должен сражаться, чтобы защитить свою землю. Он должен сделать все, чтобы на земле был мир.

Тогда война шла не на нашей земле. Самураи, которые обожглись на советской границе, не успокоились и напали на Монголию. Маленькой стране грозила опасность.

— Товарищ командир, — уговаривал Владимир командира части, — попросите командование, чтобы мой взвод направили в Монголию.

— Надо будет, пошлем, — категорично сказал командир части. — А пока учите своих танкистов военному мастерству.

Это был не просто отказ, а приказание больше не обращаться с таким вопросом. На монгольской земле шла война. Русские и монголы стали на пути самураев.

До танкистов доходили радостные и печальные вести: кто-то отличился в бою, кто-то пал смертью героя.

Чаще всего танкисты произносили имя командира танковой роты Миши Агибалова. Владимир знал Агибалова хорошо. Он закончил училище годом раньше. Миша подражал тогда Дорошкевичу. Ходил всегда опрятным, подтянутым.

Водить машину, стрелять из орудия, пулемета научился отлично. А насчет смелости…

Смелость проверяется на войне…

Был август. Сквозные ветры утюжили степи Монголии, обдавали жарким дыханием прохладные воды реки Халхин-Гол.

У рек, как и у людей, бывают свои характеры. Халхин-Гол отличается добротой и щедростью. Пробегая больше двухсот километров, она разбивается на два рукава. Одним рукавом одаривает водой озеро Буир-Нур, через другой рукав отдает свои воды реке Орчунь-Гол. На берегах небольшой реки, неподалеку от озера Буир-Нур, разгорелось кровопролитное сражение. Здесь красноармейцы окружили самураев, чтобы еще раз отбить у них охоту к чужой земле.

Советские танкисты не давали самураям покоя. Они врывались на их позиции, давили огневые точки.

После одной атаки не вернулся экипаж командира взвода из танковой роты Михаила Агибалова. Танк был подбит, но танкисты не покинули машину. Пулеметным огнем косили они самураев. Танкисты знали, что их не оставят в беде. На выручку пошел другой экипаж. Но не смог дойти: попал в яму-ловушку.

И тогда Михаил Агибалов пошел на выручку сам.

Увидев антенну на его машине, самураи поняли, что через их боевые порядки пробирается машина советского командира.

Стальной ураган обрушился на танк. Нестерпимый звон переполнял машину. Но оглохшие танкисты понимали друг друга по знакам. Мощный взрыв заставил машину остановиться. Тяжелораненый механик-водитель выпустил из рук рычаги.

Сколько торжества, сколько радости было у самураев! Поднявшись со всех сторон, они с криком побежали к танку. О чем они думали в этот миг? Наверное, думали, как возьмут на поругание советского командира. А командир снял водителя с места, уложил его поудобнее, сел за рычаги.

— Громи их! — крикнул он башенному стрелку. Взревел мотор, и пошла кружить стальная машина по японским пулеметам.

И все-таки пришлось вернуться назад.

Когда на поле боя опустились сумерки, Агибалов снова пошел в глубь неприятельской обороны. И выручил. Два танка шли на буксире. Но это были слишком грозные машины, остановить которые еще раз японцам не удалось.

Тридцать два раза ходил в атаку Михаил Агибалов. И каждый раз проявлял себя смелым и мужественным танкистом.

Ну, а как же он, Владимир Хазов, поступил бы на месте Михаила? Он в себе не сомневался. Но смелость проверяется на войне. Для него полем боя был танкодром. Здесь, на танкодроме, он водил в яростные атаки свой взвод, учил танкистов стрелять по цели из любого положения: с ходу, с места, с коротких остановок, применял опыт героев, которые воевали на испанской земле и воюют на земле монгольской.

Советские бойцы защищали покой Дальнего Востока, а над западной границей нависали грозные тучи.

Первый бой

В тот день, когда на города упали первые бомбы, Владимир Хазов снова сел писать рапорт.

«Гитлеровская Германия напала на мою Родину. Я прошу направить меня в действующую Армию. Буду уничтожать врагов беспощадно».

В этот день в Ульяновском танковом училище на митинге выступил командир курсантского батальона Николай Антонович Дорошкевич. Курсантский батальон уходил на фронт.

— От имени курсантов я заверяю личный состав училища, что мы будем защищать Советскую Родину мужественно, умело, упорно отстаивать каждую пядь земли, не щадя своей крови и самой жизни.

В этот день во Владивостоке на рапорте Владимира Хазова командир части написал: «Отказать».

— Не можем мы ослаблять восточную границу, — сказал он.

— Все равно будете посылать! Так пошлите меня.

— Надо будет, пошлем.

Он пишет второй рапорт. И на нем снова короткая надпись: «Отказать». Он пишет третий — добился.

В эти дни все чаще вспоминались друзья. Где теперь Иван Шигай, мечтавший стать юристом? По каким дорогам увела война осторожного и рассудительного Вольку, проказливых Живодерова и Бырбыткина?

На дворе зима. Морозы лютые, вьюги злые. Немцы рвутся к Москве. Не спрячешься в теплой хате. Надо быть начеку.

Грустно. Что-то давно нет писем от матери. Как она там, в Кувае? Как живут кувайцы?

Забрался в танк, приладил на колени планшет, стал писать письмо.

«Дорогая Лиза, пишу тебе с передовой. Враг однажды уже получил под Москвой. Сейчас собирается с новой силой. Будет большая схватка, но мы не пустим его к столице…».

В танке стало темно. В верхнем люке появилась чья-то тень. Владимир оглянулся.

— Товарищ командир, быстрее, вызывает ротный, — это был башнер.

— Иду, — положив недописанное письмо в планшет, сказал он.

— Есть боевое задание, — сказал ротный.

— Слушаю, товарищ командир.

— В соседней деревне враг. На рассвете ты со своим взводом должен ворваться в эту деревню и с помощью пехоты занять ее.

— Какие разведданные?

— Три танка и несколько орудийных расчетов.

— Тесновато будет взводу, товарищ командир.

— Однако надежнее.

— Внезапность — половина успеха.

— Уверен?

— Так точно. Если артиллеристы погремят, то мы подберемся незаметно.

Экипаж был уже в сборе. Никто ни о чем не спрашивал. Командир взвода сразу распорядился:

— Сливайте горючее из дополнительных баков.

И всем стало ясно: предстоит бой. Каждый сел на свое место: в танке все исправно, однако нелишне проверить еще раз.

— Все готово?

— Готово, товарищ командир.

Внимательно оглядел каждого. Башнер уже испытанный, горел в танке. На него можно положиться. Водитель тоже тертый калач. Только радист-стрелок не нюхал пороху.

— Не оробеешь? — спросил его Хазов.

— Не оробею, — твердо ответил солдат.

Дорога до деревни показалась невероятно длинной. Да и можно ли было назвать дорогой проложенный кем-то санный путь в перелесках. Ночь темная, след едва заметен. Хазов вышел из танка и, широко шагая по глубокому снегу, побрел впереди. В темноте дорога казалась висящей в воздухе, то и дело оступался.

Гремели орудия, над головой проносились снаряды, за спиной, звеня траками, вслепую шла боевая машина.

Деревья стали гуще. Скоро деревня. Хазов сделал знак сбавить газ и свернул в рощу.

Танк остановился около маленькой речки, за которой на пологом взгорке угадывались черные дома.

— Позагораем немножко, — потирая замерзшие руки, сказал взводный ребятам. Радисту приказал:

— Доложи командиру. Мы на месте.

Радист передал. Одна за другой в небо взвились белые ракеты. Пролетели последние снаряды. Над рощей тяжело повисла тишина, потом в деревне загомонили немцы. Видимо, выходили из своих укрытий. Взвизгнула собака, скрипнула дверь, клацнула щеколда ворот.

Длинная зимняя ночь. В танке затишье, но мороз холодил броню, забирался под теплую одежду. А отдохнуть перед боем нужно. В полусне скоротали ночь.

Зимой рассветы приходят медленно, особенно когда в морозном воздухе висит свинцовая мгла. Серый восток увальнем надвигается на вершины берез и сосен, краски смешиваются, и тогда деревья как бы повисают в мглистом воздухе. Потом быстро начинает виднеть.

Танкисты в десять глаз смотрят на деревню.

— Я вижу танк! — почти крикнул радист. На него цыкнули сразу несколько голосов.

— Хорошо подставил бочок, — радостно сказал Хазов. — Ну-ка, Леша, давай командира.

Радист включил рацию.

— Припять! Я Шестой, — тихо проговорил Хазов. Приемник зашуршал и проговорил чистым и спокойным голосом.

— Шестой! Я Припять. Слушаю.

— Вижу танки. Начинаю.

— Начинай.

Хазов занял место наводчика. Взревел мотор, и оглушительный выстрел всколыхнул рощу, деревню. Стоящий между домами танк вспыхнул стогом сена. Немцы ошалело выскочили из домов. А танк уже перемахнул через речку, ворвался в деревню. Впереди пушка. Около нее мельтешат фашисты. Механик правит на пушку. Она уставилась черным глазом ствола на идущий танк. Выстрелы произошли почти одновременно. Словно кто-то гигантским молотом ударил в лобовую броню. Но броня выдержала. Второго выстрела пушка сделать не успела: смятая танком, замолчала навсегда.

В голове сумятица, в сердце ненависть, перед глазами бегущие и падающие немцы, стреляющие пушки, танки, грозно идущие влобовую. В танке дым, пороховая гарь. Маневрировать негде. Тут уж чья броня крепче, тот и сильней.

Впереди идущий танк лихо крутнулся и, перегородив улицу, подставил бок. Рассыпалась гусеница.

— Молодцы, — похвалил Хазов фашистов и пустил снаряд. Радист в диком восторге заорал:

— Горит, товарищ командир!

Словно в ответ на его восторг, по деревне прокатилось русское «ур-р-а!» Бросая пушки, немцы через улицу побежали к роще.

Хазов открыл люк, жадно хлебнул морозного воздуха. Вот и закончился первый бой.

— Ну, как? — спросил командир стрелка-радиста.

— Здорово мы им всыпали, — ответил паренек.

— Да и они нам не хуже, — сказал Хазов, выглянув наружу. — Выбирайся, ребята.

Из рощи доносились редкие выстрелы. По улице шли пленные немцы. Пехотинцы улыбались, глядя на хазовский танк, похожий на ободранного петуха после большой драки. Ни крыльев, ни инструментальных ящиков, ни бачков — все снесли снаряды. С левой стороны был разбит каток. Вовремя подоспела пехота. Был бы каюк.

В теплой, натопленной немцами хате Владимир заканчивал письмо:

«Дорогая Лиза, благослови меня на ратные дела. Я только что получил боевое крещение. Здорово мы им всыпали. Напиши, что с мамой? Где она? Я давно не получаю от нее писем».

В соседнем дворе через дорогу догорал сарай, загоревшийся от подбитого танка. Как измученные дальней дорогой кони, стояли около огня понурые немцы. Маленький, в шинели почти до земли, красноармеец кипятил на горящем бревне чай, клал в закопченный котелок комья снега и помешивал палкой. К нему подошел радист, попросил напиться. Солдат распрямился и спросил удивленно:

— Из тебя что, копченку хотели сделать?

— Тебя бы в него посадить, — улыбнувшись, кивнул танкист.

— Так это вы заварили кашу?

— Ну! Я первый раз в бою.

— На, пей, — солдат почтительно поднес котелок. Взглянул на немцев. Ему хотелось поиздеваться над фашистами, но он совсем мало знал слов. Солдат в памяти перебирал: «Хенде хох», «хальт», «цурюк» — все слова неподходящие. Наконец вспомнил и крикнул самому длинному немцу:

— Эй! Ком, гер! Немец, а морда рязанская.

Тот лениво повернул голову.

— Ком, ком! Не бойсь.

— Я не боюсь, — по-русски, с легким акцентом сказал танкист.

Солдат слегка растерялся: искал слова, а тот все понимает. Бросив в котелок ком снегу, сказал:

— Это он вас требушил, — показал на радиста.

— Смелый солдат, — сказал пленный.

— И учти, в бою первый раз. Он вам еще покажет кузькину мать.

— Мне уже не покажет, — возразил пленный.

— Это верно. А ты откуда русскому натаскался?

— Мать у меня русская.

— Из буржуев?

— Из эмигрантов.

— А-а! Ты, значит, в гости к нам?

Пленный промолчал.

— Что ж, какой гость — такая и честь ему. Верно?

— Конечно, — ответил радист.

Закончилась в роще перестрелка. По деревне потянулись толпами пленные. Володя видел их впервые. Вглядывался в лица. Вроде бы обыкновенные люди. У одного на лице испуг, у другого растерянность, у третьего ненависть. Но всех их уравнивала ненавистная форма. Разгоряченный боем, он смотрел на зеленые спины, на мокрые затылки и испытывал большое желание прокатиться по этим спинам на танке. И это он, тот парень из Большого Кувая, который не любил драться?

В комнату вбежал вестовой.

— Товарищ старший лейтенант, срочно в штаб! — сообщил он.

— Что там случилось?

— Вас представляют к ордену, товарищ командир.

Лучше смерть…

Это было только начало, цветочки, как говорят в народе, ягодки — впереди. Линия фронта словно резиновый шар, у которого стенки в одном месте толще, в другом тоньше. Надули его, а воздух в тонком месте выпер шишкой, нажали на эту шишку — она появилась в другом месте.

Прижатые под Москвой немцы подались на запад, но линия фронта начала выпирать под Харьковом.

Порвать бы этот шар, да так, чтобы воздух из него вышел. Но шар все растет, растет, все труднее сдерживать его упругость.

«Только бы порвать его», — думает Володя, устанавливая разбитый прицел. Думает и жалеет ребят, которых растерял по госпиталям.

Экипаж обновляется без конца. Не успеет он привыкнуть к бойцу, а уже приходится привыкать к другому. Ему пока везет. Ни одной царапины.

Посмотрел на часы: пора на партсобрание. Помыл керосином руки и ушел в блиндаж. Там уже полно народу. Присел. Волнуется. Сейчас он распрощается с комсомолом и вступит в ряды коммунистов.

На западе гремит. Там идет передвижение вражеских войск, готовится наступление.

— Владимир Петрович Хазов! — объявляет комиссар. — Комсомолец. Просит принять его в ряды ВКП(б). — Зачитал заявление, в котором комсомолец обещал беспощадно уничтожать противника.

— Какие к нему будут вопросы?

— Пусть расскажет о себе.

— Расскажи, Хазов. Коротко.

Растерялся. И жизнь вроде бы небольшая, а как рассказать о ней коротко? Но время на войне дороже золота. Перечислил анкетные данные.

— Сколько раз в боях участвовал?

— Много. Точно не знаю.

— Некогда считать. А воюет он дай бог как… И товарищ хороший… Не подведет, — сказал один из коммунистов, который едва не сказался в плену. Хазов спас.

Было это всего лишь сутки назад. Увлеченные боем, три экипажа Т-34 не заметили, как оторвались от своих и углубились на немецкие позиции. Опомнились они лишь тогда, когда попали в переплет сокрушительного вражеского огня. Повернули к своим, но уйти не смогли. Подбитые, остались в окружении врага.

Каждый из танкистов знал, что его ожидает или позорный плен, или смерть.

— Лучше смерть, — сказали танкисты одного экипажа.

— Будем драться до последнего снаряда, до последней пули, — решили во втором танке.

— Умрем, но не сдадимся, — поклялись в третьем.

Немцам нетрудно было расправиться с танкистами. Вот они, стоят три машины, три мишени. Расстреливай их. Но у них был свой расчет — живыми хотели взять бойцов. И просчитались. Подбитые танки не могли двигаться, но у них работали пушки и пулеметы.

Было видно, как танкисты отбивались от наседавших врагов. Володя смотрел на танкистов и думал о том, как выручить их из беды. Вспомнил, как Михаил Агибалов выручил товарищей. Он бы мог приказать своему экипажу идти на выручку. Но бойцы валились с ног от усталости. Много атак отбили за день. Это надо понимать. Но ведь там, в километре от них, гибнут товарищи. Он рассказал тот самый случай с Михаилом Агибаловым. Бойцы поняли, к чему клонит командир.

— Мы готовы идти к ним, — сказали они.

— Осмотрите машину. Как только стемнеет, так пойдем, — приказал он и стал рассматривать путь, по которому предстоит проскочить ночью.

Темнело необычайно долго. Медленно приходила тишина. На земле серо, пасмурно, в небе светятся рыжие хвосты дыма догорающего поселка. Но там, где скрылись в темноте танкисты, виделись вспышки стреляющих пушек и пулеметов. Не сдаются.

Стемнело. Скрылись в небе рыжие хвосты дыма. Прикорнули у своих пушек уставшие немцы.

Они спали и видели домашние сны, когда по ним, как смерч, пронеслась тридцатьчетверка. Немцы выскакивали, шарахались в стороны. Кто успел, а кто остался под гусеницами.

Поняли, в чем дело, когда услыхали гул танка, идущего назад. Высветили ракетами небо, землю — видят, два танка: один буксирует другого. Тут уж не до сна. Завязался бой.

Пробились.

Не успели немцы прийти в себя, как через их позиции на предельной скорости снова пронеслась тридцатьчетверка. И снова бой.

Сколько раз может повезти в боях? Никто не скажет. Ну раз, ну два…

В третьем заходе снаряд пробил броню. Танк вздрогнул и стал забирать влево. Володя оторвался от орудия. Механик-водитель, истекая кровью, перекинулся через сиденье. Но танк работал и шел. Володя сел за рычаги, дал полный газ.

…Он не мог сказать коммунистам, сколько раз бывал в боях. Бывал столько раз, сколько было нужно. И коммунисты в один голос сказали:

— Принять комсомольца Владимира Хазова в ряды коммунистов.

Новый экипаж

Снова растерял свой экипаж. Новый набирал неподалеку от города Валуйки. Пришел механик-водитель Василий Денисов. Рыжий, крепкий и добродушный мужчина лет сорока. Представился и сказал:

— Слыхал я про тебя, командир.

— Что ж, будем воевать, — ответил ему Володя. — Принимай машину.

Про себя еще отметил, что механик себе цену знает. С ним воевать будет хорошо.

Пришел совсем молодой, мальчишка на вид, башнер Алеша Ковтун. Этот в дружки бы годился. Его спросил:

— В боях участвовал?

— Прибыл из госпиталя после ранения, товарищ старший лейтенант.

— Ясно. Будем воевать. Проверяй свое хозяйство.

Стрелок-радист Гриша Выморозко тоже молодой. Но тертый калач.

Такого экипажа у Володи еще не было. Тут каждый ровня друг другу не годами, а делами. Сошлись и сразу как-то на «ты», будто знали один другого давно. Только механика командиру хотелось называть на «вы». Человек в годах как-никак. Денисов понял неловкость Володи, сказал:

— Мы теперь братья, Володя. Я старший годами, ты званием. Выходит, мы равные. А при высшем начальстве будем, как положено…

— Договорились.

Линия фронта все выпирала в сторону Сталинграда. По придонским степям двигалась могучая танковая дивизия СС со страшным названием «Мертвая голова». Наши танкисты к бою готовились на ходу. Всем было ясно, что сокрушить «Мертвую голову» в лобовой атаке невозможно танковому батальону. Только ловкостью, только хитростью и смелостью можно одолеть эту дивизию.

Нашли подходящее место, как раз на стыке двух областей: Харьковской и Воронежской, у села Ольховатки. Остановились.

Комбат собрал командиров рот.

— Лучшего места не придумаешь, — показывая рукой окрест, сказал он.

Володя проследил за его рукой. Действительно, лучшего места не придумаешь. Село окаймляет глубокая балка. В него немцы не прорвутся. Можно смело встречать их, не боясь за судьбу жителей.

Недалеко за перевалом роща — удобное место для засад.

— Здесь мне приказано остановить продвижение «Мертвой головы», — продолжал комбат. — Роте старшего лейтенанта Хазова приказываю занять оборону на территории машинно-тракторной станции.

Только что назначенный командиром роты Владимир Хазов приложил руку к шлему.

— Слушаюсь. Разрешите выполнять?

— Выполняйте. И еще… Напоминаю, огонь только прицельный. Боеприпасов мало.

Где-то в стороне Рощи Круглой слышится танковый рокот. Это движется дивизия СС «Мертвая голова». Скоро бой. Но удивительно спокойно на душе у командира. Может быть, оттого, что привык, а может быть, оттого, что на лицах танкистов была спокойная уверенность. Будто обычное, рядовое дело они делали, готовясь к бою: заправляли машины горючим, смазывали ходовую часть, копали траншеи для укрытия танков.

Работали споро, без спешки.

Вот уже стали позванивать стекла в окнах мастерской, земля отдавала едва заметной дрожью. Вот уже на перевале показалась пыль. Огромный рыжий вал катится на Ольховатку, а в нем чернеют танки.

Алеша Ковтун считает их. Сразу десятками. До сорока насчитал.

— Ну, как, ребята, управимся? — спросил Володя своих товарищей.

— Управимся, — сказал Василий Денисов. — Не впервые.

— Что ж, тогда по машинам.

— По машинам! — пробежала по экипажам команда.

Тихо загудели моторы.

— Ну, добро пожаловать, «Мертвая голова», — подмигнул башнеру механик-водитель.

Если смотреть со стороны, то не сразу заметишь даже с близкого расстояния выглядывающие из-за брустверов танковые башни. Хорошо замаскировались засадчики. Добро пожаловать! Снаряды уже замкнуты, первые патроны пулеметных лент уже в патронниках. Все готово для встречи. Стекла в мастерских уже не позванивают, а пляшут, готовые вылететь вон.

Не в цепочку — лавиной идет «Мертвая голова». На большой скорости идет. Хоть и не видят немцы сидящих в засаде, но из люков не высовываются. Опасаются.

Танкисты приникли к прицелам. «Только бы никто не поспешил, — думает Володя, провожая пристальным взглядом головной танк. — Надо пропустить их».

Слабонервных нет. Все бойцы, и молодые, и старые, — опытные. Ждут сигнала. Вот и замыкающий вывернулся из-за угла. Ствол орудия командирского танка плавно пошел за ним.

— Огонь!

Первый снаряд влепился в бок. Взрыв, пламя, дым. Вспыхнул головной танк. «Мертвая голова» ощетинилась стволами орудий. Но как их взять, эти советские танки, когда они в земле и ведут прицельный огонь. Что ни выстрел, то в машину. Со звоном разлетаются гусеницы. Танкисты выскакивают из люков и стелются по земле под пулеметным огнем.

Неистовый восторг на закопченных пороховой гарью лицах хазовских ребят. Что-то кричит дико радостное, приникший к дрожащему пулемету Гриша Выморозко, каждый выстрел отмечает торжествующим выкриком Алеша Ковтун: «Горит гад!».

Только на лице Василия радость деловая, уравновешенная. Будто его специально посадили к смотровой щели наблюдать и оценивать работу стрелков.

— Так. Хорошо. Еще одного разули, — говорит он громко, чтобы все слышали. — Этот не уйдет.

И вдруг:

— Гриша! Смотри, вон трое ползут к дому.

— Обезвредим, — откликается Гриша, и его хлесткая строчка прошлась по спинам ползущих немцев.

— Товарищ командир! (Не Володя, как обычно. Здесь нельзя так. Бой идет). Товарищ командир! Пора выходить. Удирают.

— Давай! — откликнулся Володя.

Взъяренно загудел мотор, и танк вылетел на волю.

Удрать от тридцатьчетверки еще ни одному немецкому танку не удавалось. Бешеная скорость у него. Устоять свирепой силе снарядов тридцатьчетверки не удавалось немецкой броне.

Это было уже избиение, расстрел на ходу.

Закончился бой, но взрывы еще долго потрясали стены зданий машинно-тракторной станции. Взрывались снаряды в горящих танках.

Упоенные, разгоряченные боем, долго торжествовали победу бойцы. «У «Мертвой головы» только название страшное», — складывалось мнение у молодых танкистов. Но скоро убедились в обратном. «Мертвая голова» была изрядно побита, но не отрублена. На Ольховатку шли все новые и новые колонны танков. На один советский — по нескольку немецких.

И спасибо конструкторам, которые изобрели тридцатьчетвсрку с крепкой броней, с легкостью на ходу. Спасибо командирам, которые научили танкистов бить без промаха. «Мертвая голова» разбивалась о броню советских машин. Были потери и на нашей стороне.

У Рощи Круглой

Поприутихла как будто «Мертвая голова». Неужели выдохлась? Но тишине военной доверяться нельзя. Она всегда таит в себе большую опасность.

Володя отправляет бойцов в разведку.

Так и есть. Разведчики доложили, что в балке за рощей скопление вражеских танков.

— Сколько их? — спрашивает он разведчиков.

— Двадцать семь.

— Что они делают?

— Осматривают машины, товарищ командир. Заправляют горючим… И еще пишут на стволах орудий белой краской: «Смерть русским Т-34 и КВ!».

— Значит, готовятся к наступлению?

— Так точно.

— Хорошо, идите, — и крикнул: — Старший сержант Тутаров!

— Я! — отозвался Тутаров, высунувшись из люка.

— Ко мне со своим экипажем!

Старший сержант Тутаров, пожалуй, самый опытный из танкистов. Он участвовал в боях еще в финскую кампанию. Хладнокровный и расчетливый командир экипажа. Служит Родине на совесть, на совесть и врага бьет.

— Машина твоя в порядке?

— Как зверь, — ответил Тутаров.

— А настроение?

Тутаров посмотрел на своих. Ребята уставшие. Отдохнуть бы им. Но они не показывают вида, бодрятся. Настроение боевое.

— Ты хорошо запомнил Рощу Круглую?

— Хорошо.

— Смотри внимательно, — Володя расстелил карту. — Вот балка. Здесь готовится к наступлению колонна танков. Двадцать семь машин. Мы идем двумя экипажами. Идем втихую, на малых оборотах. Я в лобовую атаку, ты заходишь с западной стороны. Неожиданность нападения — больше половины успеха. Есть, конечно, и риск. Большой причем.

— В каждом бою рискуем, товарищ командир. Мы готовы.

— Отлично. — И всем: — Все лишнее с крыльев снять. А я пойду к комбату.

Комбат выслушал предложение ротного командира и осуждающе покачал головой.

— По четырнадцать танков на брата! Ты думаешь, о чем говоришь?

— Все обдумано. Расчет на успех обоснован вот чем: во-первых, — Володя загнул на руке палец, — несмотря на численное превосходство, немцы напуганы недавним боем, во-вторых, они даже мысли не могут допустить, что против них выступает всего два танка. Оставшимся экипажам я прикажу завести моторы, чтобы они создавали видимость идущей большой колонны. Под шумок мы подойдем на тихом ходу незаметно. Внезапность нападения, — загнул третий палец, — главный успех.

— Убедил, — высказал одобрение комбат.

Хазов вернулся в роту, приказал всем запустить моторы.

Танкисты стали проситься в бой.

— По четырнадцать танков на каждого из вас, опасно, товарищ командир.

— Ничего, одолеем. Не первый раз. Вы посильнее гремите, чтобы нас они не слышали. И будет порядок в танковых частях.

Загудела моторами танков Ольховатка, взлетели с деревьев перепуганные вороны. К балке, в которой скрывались немцы, двинулись экипажи Хазова и Тутарова.

Немец, писавший на стволах «Смерть русским Т-34 и КВ», первым увидел, как из кустов вывернулся Т-34 Владимира Хазова. Он хотел крикнуть своим, но с перепугу только широко раскрыл рот. Ведро с краской выпало из рук и разлилось по броне. Немец поскользнулся на краске и упал. Глядя на него, танкисты весело захохотали. И тут же одновременно грянул орудийный выстрел и застрочил пулемет Гриши Выморозко. Вздрогнул танк от взрыва снарядов и загорелся. Немцы бросились к своим машинам. Гришин пулемет останавливал их на бегу.

Танк Хазова несся с горы и слал снаряд за снарядом. Занявший место наводчика Хазов кричал Алеше Ковтуну:

— Чаще огонь! Мы еще посмотрим, чьим танкам будет смерть! Огонь!

Шесть немецких экипажей успели вывести свои танки из кучи пылающих машин и обрушили огонь на Хазова. А с западной стороны на помощь Хазову уже спешил Тутаров.

Он несся с горы на большой скорости, грозный и решительный, не останавливаясь, посылал снаряды в украшенные крестами бока. Немцы оставили Хазова и набросились на Тутарова. Хазов пошел на выручку товарищам.

— Огонь! Еще огонь! — задыхаясь в пороховом дыму и кашляя, командовал Володя.

Крепкая броня у советских тридцатьчетверок. Бьют по ней вражеские снаряды, она гудит звонко, оглушающе, словно колокол, но не поддается.

— Чаще огонь! — командует Хазов.

— Круши гадов! — кричит Тутаров и накладывает перекрестье прицела на вражескую машину. — Огонь!

Танк спотыкается. Из пробоины сначала вырывается синий дым, потом пламя, взрыв. А в перекрестье уже другой танк.

Озверевшие немецкие танкисты метались по балке около часа. Только четыре, вырвавшиеся из свалки, решили спасаться бегством.

Около часа длился этот бой. Шестнадцать танков полыхали гудящими факелами. Шесть стояли без гусениц, с разбитыми лбами, с погнутыми стволами орудий. А вокруг, в горькой полыни, в самых необычных позах — эсэсовцы. Они шли, чтобы покорить людей с Дона и Волги, а на пути стал человек с Кувайки. Они шли, чтобы отнять у него светлую радость — маленькую речку, но не дошли.

— И не дойдете! — сказал Володя.

Это уже касалось тех четырех из «Мертвой головы», которые пылили гусеницами вдали. Догнать бы их, но мала осталось горючего в баках, снарядов в кассетах, патронов в пулеметных лентах.

— Пускай на развод останется, — угадывая мысли командира, пошутил Денисов.

— Они будут нам вместо агитбригады, — засмеялся Алеша. — Теперь таких страхов понарасскажут своим.

— Думаешь, скажут правду? — спросил Володя.

— Конечно, не скажут, что против колонны вышли всего два танка.

Володя открыл люк. На него дохнуло свежим ветром. Он выбрался наверх и позвал Григория и Алешу. Выбрался и Тутаров со своими танкистами.

— Володя! Даешь песню! — крикнул Тутаров.

— Какую? — спросил Хазов.

— Какую-нибудь, обыкновенную.

— Понято! — и Хазов затянул песню на всю степь.

В Ольховатке было тихо. Там знали, что немцам не поздоровилось. Столько дыма могло быть не от одного и не от двух танков. Но чем кончился бой?

Сколько радости, сколько облегченных вздохов вырвалось у танкистов, когда они увидели на перевале идущие бок о бок две машины. Все знали, что это не просто бой — это был подвиг. Чуткий на подвиг военный корреспондент был уже в Ольховатке. Он ждал героев дня, чтобы рассказать о них всем бойцам фронта, всему народу страны о том, какие смелые, какие ловкие, хитрые воины дают отпор врагу.

Только сами герои считали этот бой обыкновенным. Они возвращались в часть и пели самую обыкновенную песню:

Посеяла огирочки

Близко над водою.

Сама буду поливаты

Дрибною слезою.

Песня украинская, мотив ее пелся стройно, красиво. И ждущие в Ольховатке угадали голос Володи Хазова, который звонким дискантом завершал песню.

Значит все в порядке!

Корреспондент приготовил фотоаппарат. Ему повезло. Сколько счастливых кадров, радостных встреч пришлось ему снять! Сколько нужных и важных слов записал он в свой блокнот!

Чертова дюжина

Много немецких машин осталось на поле боя. Но разбитая танковая колонна была не последняя у врага. Они, эти колонны, шли одна за другой, и танкам, казалось, нет счета, столько много их было у немцев. Линия фронта все опаснее выпирала в сторону Сталинграда. Подвиг в сражениях продолжался.

Ольховатка осталась позади. Немцы получили возможность вдоволь насмотреться на картину, оставленную Хазовым в Роще Круглой. Насмотревшись, они озверело напали на наши танки. Атака за атакой. Бой за боем. На хитрости они поддавались все реже. На местах сражений среди фашистских танков все чаще оставались краснозвездные машины.

В степи под Россошью Володя получил приказ прикрыть огнем отход наших частей к Дону.

Как привидение, тридцатьчетверка возникала перед врагом то в одном месте, то в другом. Одна засада за другой. Пулеметные очереди заставляли фашистов стелиться по земле, снаряды разгоняли их по степи. Опомнившись, артиллеристы вступали в бой, но танк уже уходил, чтобы снова возникнуть в другом месте.

Танкистами двигала какая-то единая сила. Что это было? Долг? Отвага? Месть? Никто из них сказать не мог. Наверное, было все вместе, заключенное в едином порыве, в желании остановить врага. Все они жили одним желанием, одним дыханием. И потому понимали друг друга по незначительному жесту, по шевелению губ. Но о том, что увидел Василий Денисов, намеком сказать было невозможно.

— Товарищ командир! — крикнул он Володе. — Гляди!

— Танки! — сообщил Выморозко и, посчитав их, добавил: — Чертова дюжина.

Володя внимательно всмотрелся вперед.

Тринадцать танков, выбрасывая снопы огня, тяжело шли на командный пункт нашего корпуса. Впереди колонны резво бегали, сопротивляясь, два легких Т-60 и американский «Валинтайк». Они отстреливались и бегали, бегали. Этим и спасались от снарядов, которые проносились над ними или вспарывали землю рядом.

— Крути на них! — крикнул механику-водителю Володя.

Тридцатьчетверка резко крутнула на гусенице, взревела и, кивая стволом орудия на неровностях, понеслась в хвост колонны. Первый же снаряд остановил одну из тринадцати машин. Половина из остальных повернулась к тридцатьчетверке и огрызалась, выметывая за снарядом снаряд. Начался бой. Немцы оценили броню советских танков. Ударом в лоб ее не пробьешь. Только в бок. И все пытались зайти сбоку. Но Василий Денисов не из тех, кто подставляет уязвимое место. Он то рвался вперед, то уходил задом. А Хазов тем временем выбирал момент и наказывал врагов.

Неожиданная помощь подбодрила танкистов Т-60 и «Валинтайка».

Когда из чертовой дюжины четыре танка с крестами на боках успокоились, немцы отошли.

Танкисты вышли из жарких машин перекурить.

Говорили, словно знали друг друга давно и близко.

— Спасибо, братцы. Этот «Валинтайк», будь он проклят, на нем не навоюешь!

— Не стоит, — скромно отвечал Володя. — Туго придется — вы нас выручите.

В разговор вмешался Денисов.

— Спасибом сыт не будешь.

— Вас что, покормить? — спросил танкист с «Валинтайка».

— Не нас, а машину. Горючки осталось — кот наплакал. И масла почти нет.

— С горючкой у нас у самих дело туго. Хоть бы до переправы дотянуть.

— Ну, на нет и суда нет.

Перекурили и снова в путь.

Они ехали придонской степью совершенно опустошенные: ни снарядов в кассетах, ни патронов в пулеметных лентах. Отвоевались и теперь просто уходили с надеждой, что достанут и снаряды, и горючее.

Надеялись до тех пор, пока машина вдруг не окуталась густым едким дымом.

— Все, ребята, приехали, — грустно сказал Денисов. — Масляные баки взорвались.

— Как же мы теперь будем догонять своих? — обеспокоенно спросил Алеша Ковтун.

— Ножками, — пошутил Выморозко.

— Покатались вдоволь, — улыбнулся командир. — Теперь можно и прогуляться. Я ведь по таким степям сроду не ходил. У нас в Кувае куда ни сунешься — везде лес.

Шутили, а на душе у каждого муторно, больно.

Вышли из танка, глядят на него, топчутся и никак не решатся уйти. Будто стоит перед ними не машина, а что-то живое, закованное в броню. Жаль было оставлять ее, битую, с помятыми боками на поругание немцам.

Володя подошел к танку, погладил еще не остывшую сталь и, не показывая своим ребятам глаза, сказал Денисову:

— Немцам его оставлять нельзя.

Сказал и пошел по дороге, по которой ушли наши части. Он плакал. Но, чтобы не выдать вдруг нахлынувшую душевную слабость, не оглядывался.

Василий Денисов налил горючего в ведро и выплеснул на машину. Зажег спичку, бросил в сырость. Бензин вспыхнул разом, глухим взрывом. Пламя, словно живое, загуляло по броне, проникло по щелям к мотору, и черный хвост дыма, гонимый ветром, торопливо устремился вслед за уходящими танкистами.

Они шли к Дону. В синем мареве не проглядывалась даль.

Дон был близко. Над ними одна за другой проходили девятки немецких бомбардировщиков. А через несколько минут послышались тяжелые взрывы. Немцы бомбили переправу. И вон он Тихий Дон, только не тихо над ним. В небе рев моторов, пулеметное рычание. Бьются наши «ястребки», не пускают самолеты с крестами. Но бомбы все же падают. Дыбится Дон белыми султанами, а по мосту идет пехота, движутся танки, пушки. Не удержали «ястребки». Прорвались на цель враги. Рухнул мост. Как же теперь? Вплавь?

— На Белую Глинку! — послышалась команда, и они пошли берегом Дона до новой переправы.

Внимание! Воздух!

Задонье. Сколько было боев здесь, сказать трудно. Володя потерял счет. Почти после каждого из них испытывал радость, потому что выходил победителем. Но после того дня, как он бросил здесь свою боевую машину, радость к нему долго не приходила.

Оказаться без танка — это все равно что оказаться побежденным.

Он шел степями Придонья на Сталинград. Торопился. Останавливал попутные машины, просил шоферов подбросить по пути, угрожал, если не брали.

Быстрее получить танк! И снова в бой! Молча, понимающе спешили Денисов, Ковтун и Выморозко вслед за командиром. Свою часть нашли на окраине Сталинграда. Отдыхать после дороги в несколько сот километров не пришлось. В Городище ждали машины. Нужно было срочно их получать и отправляться в степь под город Калач.

Эта тридцатьчетверка не могла сравниться с той, которую оставили в степи, ей требовался ремонт. Но она пока ходила, стреляла, и это было главное. В ней танкисты чувствовали себя уверенней.

Сначала под Калачом показалось скучно, а потом пришлось испытать немало досады.

Танкисты смело вступали в бой, не считая танков противника и не помышляя, что им придется спасаться бегством от самолета.

Появился он неожиданно. Прошелся пулеметной очередью по машинам, в которых спрятались бойцы, сделал заход и бросил бомбы. Танкисты пустились по степи врассыпную.

Только собрались после налета, а он снова тут как тут. Снова пулеметные очереди и снова бомбы. Так зажал он танкистов, что дыхнуть им не дает. И летает нахально, низко, будто он сверхъестественная сила. Терпеть долго не было никакой возможности: танкам нужно было обязательно сделать профилактику.

После очередного налета Володя попросил у Гриши Выморозко запасной пулемет.

Присел в люке. Ждет. Пулемет на кромке люка.

— Внимание! Воздух! — крикнул наблюдатель.

Танкисты — по машинам… и врассыпную. Только хазовский танк ни с места.

Засверкали огоньки на носу самолета. Пулеметная очередь стремительно пробежала по земле рядом с танком. Володя определил на глаз скорость самолета, прицелился. Пулемет задрожал, лихорадочно забился в руках, застучал о броню. И… Что тут было! Самолет пронесся над ним, сделал крутой разворот. Казалось, кто-то невидимый набросил на летящую машину лассо, и петля захлестнула конец крыла. Самолет летел, а черная нить лассо тянулась вслед и делалась длиннее, шире. Там, где оказалась петля, заиграло пламя. Самолет горел.

Тесня друг друга, танкисты выбрались на крыло. Они кричали вслед горящему самолету свои пожелания скорее встретиться с землей, смеялись, поздравляли командира.

Володя торжествовал.

— Отлетался, паразит! — кричал он. Но, как только все успокоились, признался: — Я не думал, что попаду. Сроду не стрелял в самолеты. Хотел просто попугать.

Больше самолеты не докучали. Да и были под Калачом они недолго. Пришла команда отогнать машины ни тракторный завод. Там их будут ремонтировать, готовить к новым схваткам.

Что ни говори, а горькие мысли одолевали. Сколько отдали земли на поругание врагу. Одолевали особенно, когда своими ногами отмеряли ее примерно с полтысячи километров. Казалось бы здесь, в горящем Сталинграде, больше причин для раздумий и сомнений. Но именно тут, на тракторном, они обрели еще большую уверенность. Подумать только! Немецкий десант на окраине города! Бомбы сыплются на голову, а на заводе стук и звон молотов, гул работающих станков. А что за люди у этих станков! Взгляни на них и поймешь главное — они не мыслят иного конца в этой войне, кроме победы. И куют ее день и ночь.

Летящий в огонь

Даже на войне солдат может выкроить для себя свободный час. Ремонтировавший тридцатьчетверку рабочий Сахаров так и сказал:

— Погуляй, капитан, часок-другой и приходи.

— А что, можно и погулять, — согласился танкист. — Не часто бывает у нас свободное время.

— Не часто, но бывает, — согласился Сахаров.

Город горел, дымил после недавнего налета вражеской авиации. В задымленном небе кружили истребители. За городом слышался голос боя. Озлобленно, надсадно гремели танковые моторы, слышались выстрелы орудий, взрывы снарядов. В городе затишье.

Володя вышел к Волге. Остановился на берегу, ощетиненном стволами зенитных батарей. Он давно не видел Волгу и обрадовался встрече с ней. Река была все та же: спокойная, широкая, но и не та: раньше по ней плыли веселые пассажирские пароходы, сонные огромные плоты, носились вездесущие моторки, теперь по ней ходили бронекатера. Пароходы торопились от берега к берегу. Из города они везли стариков, женщин с детьми; в город — солдат, пушки, пулеметы. Волга была тоже военной, солдатом была.

Володя шел берегом. Его остановил зенитчик.

— Ты только из боя, танкист?

— Из боя, — ответил он.

— Ну, как там, много их?

— Много. Но пока управляемся. Наши машины покрепче.

— Ты бы, танкист, далеко не ходил. Затишье это ненадолго. Сейчас и объявятся.

— Пойду. Скоро в бой.

— А-а, — понимающе протянул солдат. — Хочешь злее быть?

— Хочу.

— Сходи. Зарядись. Мы тут нагляделись. Вчера напротив нас прямым попаданием разнесло баржу… Детишки были там. Немногих спасли.

Зенитчик сказал правду. Вскоре на западной стороне города послышалась частая зенитная пальба. Потом показались самолеты. Они шли удивительно точным строем. Чем ближе они надвигались на город, тем глуше доносился бой за городом. Вот уже не стало слышно танков, выстрелов орудий и взрывов снарядов. Только самолетный гул.

Они шли на склад нефтепродуктов, который был на берегу. Когда-то сюда подходили речные танкеры и сливали в нефтебаки бензин, керосин, мазут. Тогда подходили сюда автомашины с бензобаками, они набирали горючее и везли его в степь, где трактористы пахали землю, а комбайнеры убирали хлеб.

Когда-то здесь приглушенным баском покрикивали танкеры.

— Гу-гу! — кричали они. Это значит привезли, приготовьтесь.

По пружинящим трапам бегали портовые рабочие, готовые принять горючее.

— Бип-бип! — беспокоились автомашины. Быстрее отпускайте, значит. Им некогда простаивать, хлеб не ждет. Его нужно убирать.

Шутили и смеялись на танкерах, на нефтебазе. Теперь вместо шуток строгие команды:

— По ведущему — огонь!

Зенитки грохочут, в стройных треугольниках самолетов вспыхивают барашками белые облачка дыма разрывающихся снарядов. Вот один самолет столкнулся с облачком и, завалившись на крыло, пошел крутить с головы на хвост. А за ним огонь и черный дым.

Но остальные летят строго, ровно и сыплют бомбы. Зенитные снаряды разминулись с бомбами в вышине. В небе белые барашки, на земле черные смерчи. Хлынула нефть из пробитых осколками нефтебаков, вспыхнул бензин. Пылающая лавина покатилась с крутого берега к воде и поплыла, бешено шумя огнем. Заволновалась обожженная река, вздыбилась волнами, только на волнах не гривы белой пены, а скачущие языки пламени. Волга. Такая могучая, а не в силах побороть огонь. Она несла его мимо разбитых пристаней.

Пролетела одна эскадрилья самолетов, за ней летит новая. Вот еще один самолет споткнулся о белое облачко дыма от зенитного снаряда. Накренился. Летчик пытался повернуть вправо, чтобы уйти в степь к своим, но самолет падал. Не хотелось фашисту выскакивать в городе: придется держать ответ, но самолет падал. Не выдерживали нервы, выскочил.

На какое-то мгновение смолкла зенитная пальба. Солдаты высунулись из укрытий, чтобы взглянуть на летящего в реку аса. В шуме огня, в гуле летящих самолетов они услышали отчаянный, нечеловеческий крик, который оборвала горящая река. Вслед за криком суровая команда:

— По ведущему — огонь!

Горела Волга, оседали под взрывами бомб дома, врезались в землю самолеты, Казалось, все живое должно быть сметено с лица земли. Но нет, зарывшись в землю, жили солдаты. И пока они жили, враги не могли прорваться к Волге, не могли считать себя победителями. Кончилась бомбежка, умолкли зенитки, все отчетливее слышался загородный бои. Володя повернул к заводу.

На минном поле

Идут за городом бои. Над городом тоже бои. Истребители то и дело вступают в драку с бомбардировщиками, которые пытаются прорваться к заводу. Рабочие сдают танкистам одну машину за другой.

Танкисты садятся в танки и, выжимая из них все, на что они способны, несутся к Красным казармам. Там дадут им боеприпасы, там получат приказ, где защищать город.

Немцы просочились к Вишневой балке. Вражеские танки угрожают тракторному заводу со стороны Орловки.

И вот он, приказ:

«Выбить немцев из Орловки!»

Рота Володи Хазова вступает в бой.

Трудные бои были в Задонье, но здесь трудней. Там леса и степи, простор, свобода: придумывай, хитри, обманывай врага. Здесь же тесно, враг навязывает бои. Не схитришь, не сделаешь засаду. В ответ на атаку — контратака.

Отбили немцев от Орловки. Они стали угрожать Мамаеву кургану. И новый приказ: «Отстоять высоту!»

После боев под Орловкой Володя стал командовать танковым батальоном.

Командовать. Это не точное слово. Он стал водить и бой танковый батальон. После каждого сражения подступы к Мамаеву кургану загромождались сгоревшими вражескими танками.

Загорался и комбатовский танк. Тушили и снова бросались в бой. В одном бою снарядом сорвало башню. Танкостроители поставили новую, и опять комбат впереди.

Казалось, что не будет конца атакам, что нескончаемое множество танков у врага. Но это казалось со стороны. Сами-то немцы видели, как поредели их колонны, и поняли: не взять курган ослабевшими силами. Надо подкрепиться.

Отступили. Но чтобы не напали на них, оставили позади себя минное поле.

Было над чем задуматься нашим командирам. Добивать нужно врага, пока он не пришел в себя. Но как пройти? Впереди минное поле. Подорвутся бойцы. Надо разминировать. А как?

Это могут сделать минеры. Но они сделают не скоро. А долго ждать нельзя.

Комбат сказал своему экипажу:

— Ждать долго нельзя. Готовьте машину для разминирования. Пройдемся по полю, и заодно я посмотрю, что делают немцы.

Денисов зорко смотрит вперед. Замечает свежие земляные бугорки, притрушенные уже высохшей полынью, и легонько трогает фрикцион. Танк послушно идет на бугорок. Под гусеницей слышится легкий толчок, грохот взорвавшейся мины, визг осколков, отлетающих рикошетом от брони. И вдруг…

Минный взрыв потряс машину. Кажется, она поднялась несколько на воздух.

— Приехали, — сказал Денисов, выключив скорость.

— На противотанковую нарвались, — догадался Хазов и открыл люк.

Пулеметная очередь дробно простучала по броне, едва командир высунулся из верхнего люка. Денисов открыл нижний. Посмотрел вниз, присвистнув, сказал командиру:

— Теперь вволю наглядимся, что немцы делают. Есть повреждение?

— Разули нас основательно.

— Что ж, будем обуваться. Машину не бросим.

Это случилось в один из августовских дней. Из степей Казахстана дул жаркий суховей. Над землей Сталинграда висело горячее солнце. Трава пожухла, скрутилась. Даже терпеливая полынь опустила свои седые космы к земле.

Танкисты изнемогали от жары, обливались потом. Но бодрились, даже шутили. Гриша, вытирая платком шею, говорил:

— Эта банька почище нашей уральской.

— Соскучился? — спросил Володя.

— Давно мечтаю о ней.

— Немцам говори спасибо, — засмеялся Алеша Ковтун. — Позаботились.

— Ты обижаешь Денисова, — возразил Гриша. — Ему нужно говорить спасибо. Он же нашел мину.

По броне то и дело стучали пули. Они всякий раз напоминали, что выходить нельзя. Танкисты терпеливо ждали вечера.

Жара спала не сразу. Земля еще дышала горячим, горьким от полыни воздухом. Но облегчение принесла темнота. Танкисты вышли из машины. Посчитали целые траки, узнали, сколько недостает. Работы много. За ночь не управиться. Хорошо, если немцы не вздумают наступать.

Володя распределил обязанности:

— Ковтун и Выморозко — за траками. Мы с Василием будем окапываться. Потом поменяемся. Да смотрите с нашей колеи не сворачивайте. Ясно?

— Ясно.

— Идите.

Прожженная, проветренная земля поддавалась с трудом. Она даже искрила, когда Денисов со всего маху всаживал в нес острую лопату. Володя отыскивал под танком щели, засовывал в них конец монтировки, ковырял землю. Сначала она отслаивалась большими плитами, потом поддавалась только маленькими крошками. Плита за плитой, крошка за крошкой — рос впереди танка земляной вал, а под ним углублялся окоп. К утру защитный бруствер и окоп были готовы. Теперь не каждая пуля опасна, и под танком можно смело работать даже днем.

Нейтральная полоса. Впереди слышатся выстрелы, позади ответные. А над ними на разные голоса поют летящие разнокалиберные пули. То вдруг тонко и резко: «тиу, тиу», то забасят протяжно и весело, идущие рикошетом неизвестно куда. Стонут снаряды и рвутся хряско, так что вздрагивает земля. Плачут взахлеб пролетающие мины, взрываются, и снова вздрагивает земля.

Это не бой. Это перестрелка. И они не обращают на нее внимания, хотя пули залетают к ним. То и дело слышится, как, чмокнув, врезаются в бруствер или, ударившись в броню, со звоном уходят прочь. Трак за траком выстилается позади оголенных катков стальная дорожка — гусеница.

Передвигаются только на животе, ползком, забивают стальные пальцы в траки лежа, не поднимая головы: так безопаснее.

Только бы не вздумали немцы начать атаку. Только бы успеть натянуть гусеницу на катки. И тогда!..

Немцы пока не торопились.

На другой день, когда почти все было готово, когда гусеница легла на катки и осталось забить последний палец, началась артподготовка.

Нервы у танкистов напряжены до предела.

Надо уходить. Иначе окажутся в плену.

— Спокойно, ребята, — говорит Володя, выравнивая отверстие траков. — Сейчас уедем.

На этот раз им просто повезло. С восходом солнца заветрило, потом поднялась пыльная буря. Все вокруг стало серо, сумрачно. Ни своих, ни вражеских позиций не видно. Можно было ходить около танка.

Еще не закончилась канонада, а уже послышался гул моторов танковых колонн. Собрались с силами фашисты.

Василий включил скорость, и послушный танк под прикрытием пыльной мглы ушел к своим.

Здесь каждый — Данко

Семь атак выдержали в этот день. Снова заставили фашистов отойти на свои позиции.

«Не дать им собраться с силами. Бить их, пока не пришли в себя», — так решили командиры танковых и стрелковых подразделений.

Перед наступлением командиры стрелковых и танковых подразделений вышли осмотреть местность, по которой поведут бойцов в атаку. Надо проверить, нет ли мин.

Это произошло у бойцов на виду. Там, где ходили наши командиры, хряско ударил шальной снаряд. Кто-то крикнул:

— Братцы! Командиров снаряд накрыл!

— Санитары! Где санитары?!

Забыли об осторожности, кинулись толпой туда, где оседала выметнувшаяся из-под снаряда пыль.

— Стойте! Назад!

Бойцы отстали от санитаров, стали ждать, когда принесут командиров.

Володя не ощущал боли. Хотел встать. Поднялся на руки: онемевшая правая нога не слушалась. Глянул и понял: бесполезно вставать. Увидел бегущих санитаров и опустился на землю.

К носилкам подбежали Василий Денисов, Алеша Ковтун, Гриша Выморозко.

— Товарищ командир!

— Володя! Живой?

— Живой, ребята… Но отвоевался, — и, сдерживая быстро нахлынувшую боль, добавил: — Это серьезно.

Его перевязали, а кто-то уже приказывал отправить раненого комбата в тыл.

— Санитарную машину, быстро! — слышалась команда.

— Вы с ума сошли, — возражал кто-то приказывающему. — Санитарная не дойдет до переправы.

И это верно. Дороги до города и но городу — сплошные воронки. Город горит, рушится под бомбами и снарядами. Не дойдет до Волги санитарная машина.

— В танк его! — подал кто-то дельную мысль.

— Нельзя. Слишком тяжелое ранение.

И на этот раз возражавший прав. Как протаскивать его в тесный люк, когда ему нельзя шевельнуться.

— Ребята, — попросил Володя, — в танк меня не надо. На крыло положите.

Горит город, рушится. То и дело слышится свист пуль, стон снарядов. И взрывы во дворах, на улицах.

Покачивается танк на выбоинах, кирпичах и камнях. Володя лежит на спине, смотрит в задымленное небо. Он думает, думает. Мысли его о разном. О войне, о маме, Лизе, Наде. Вспомнился Михаил, как заставлял Володю оглянуться назад, на Большой Кувай, чтобы вернуться в родной дом. «Вот я и еду домой», — подумал он.

Заглядывая немного вперед, он представлял, как после госпиталя появится в Большом Кувае. Как встретит его мать: напугается, увидев сына-инвалида, заплачет; обрадуется, увидев сына живым, и будет также плакать. В этот же день он пойдет с Лизой к Светлому Ключу и, как тогда, в свой последний приезд, попросит ее рассказать про Данко… Нет, он ее пригласит в госпиталь, и пусть она расскажет раненым бойцам… А потом он будет рассказывать ей о своих товарищах, которые по духу, по любви к своему народу, по совершенным подвигам равны легендарному Данко.

Над Вишневой балкой он вдруг увидел черные силуэты самолетов. На «Красный Октябрь» летела вражеская девятка.

Но ведущий увидел танк и на нем раненого танкиста. Догадался немец, что не простой танкист лежит на крыле. Володя заметил, как ведущий летчик развернул свою машину прямо на него. Рукояткой нагана постучал по корпусу танка. Из люка выглянул башнер.

— Давайте запасной пулемет! — попросил он.

Показался стрелок-радист с пулеметом.

— Лежите, товарищ командир, — сказал стрелок. — Я сам.

— Я их уже сбивал. Дай пулемет.

Длинная очередь пуль разминулась в небе с бомбами. Самолеты продолжали лететь. Бомбы взорвались, всколыхнули землю, танк шел. Раненый герой продолжал стрелять.

Над самым ухом раздался крик стрелка-радиста:

— Попал! Попа-ал! Глядите! Товарищ командир!

Самолет справа от ведущего качнулся сначала на левое крыло, потом на правое и на крутом вираже пошел к земле. Вслед за ним отвалил от девятки еще один самолет.

Этот не упал. Он прошел над городом, над Мамаевым курганом, развернулся у Вишневой балки, снижаясь, пошел на танк. Две длинные очереди пуль встретились в воздухе. Вражеские пули прошлись звонко по танковой броне.

Самолет полетел на новый заход. А танк все шел и шел. Дуэль повторилась. Владимир выронил из рук запасной пулемет.

Герои тоже плачут

Вместо эпилога

Мамаев курган. Вдоль бетонной дорожки, что ведет к Родине-Матери, лежат каменные плиты с именами героев, погибших за Сталинград. На одной из них написано:

Герою Советского Союза

гвардии старшему лейтенанту

ВЛАДИМИРУ ПЕТРОВИЧУ ХАЗОВУ

Однажды из людского потока, что поднимался к Родине-Матери, вышел пожилой мужчина со звездой Героя Социалистического Труда на груди. Он подошел к плите с именем Хазова и опустился на колени.

Кто этот человек? Почему он плачет?

Люди остановились. Помогли подняться Герою. Спросили, кто он.

Это был Алексей Максимович Ковтун.

— Приехал навестить своего любимого командира, — сказал он.

Кто-то из волгоградцев сказал ему, что в нашем городе живут сестры Володи Хазова — Лиза и Надя. В этот же день Алексей Максимович был в гостях у Елизаветы Петровны.

Это была очень трогательная встреча. Алексей Максимович рассказывал Лизе о войне, о людях, которые, подобно Данко, отдали жизнь за счастье народа. И, конечно же, о том, что вы узнали из этой книги.

Мне только остается добавить, что Алексей Максимович живет сейчас в городе Горняке, что в Донецкой области. А работает в шахте очистного забоя, добывает каменный уголь на новом комплексе «Тула». Хорошо он воевал с фашистами, хорошо работает и сейчас. За это ему присвоено звание Героя Социалистического Труда, а шахтеры избрали его своим депутатом.

Я говорю спасибо Алексею Максимовичу и Елизавете Петровне, которые помогли мне поведать вам, ребята, о подвиге Володи Хазова. Спасибо и юным следопытам из Дворца пионеров города Волжского, которые однажды прислали мне вот какое письмо:

«Мы получили долгожданное письмо от ребят со станции Бреды Челябинской области, где должен, как Вы говорили однажды, проживать Григорий Выморозко. В Бредах жил Григорий Павлович Выморозко, который участвовал в Сталинградской битве. Он служил в танковых частях. Возможно, это и есть тот Выморозко, которого вы ищете. Сейчас Григорий Павлович живет в городе Мелитополе Запорожской области. Последнее время работал в горплане».

К радости всех нас, нашелся третий член экипажа и, к большому огорчению, не нашлись следы самого старшего из танкистов — Василия Денисова. У меня нет уверенности в том, что остался в живых этот смелый, волевой, сдержанный человек. Но, кто знает, может быть, однажды люди, идущие к Родине-Матери, тоже увидят у каменной плиты с именем Владимира Хазова еще одного героя.

Они помогут ему подняться с коленей и спросят:

— Кто ты?

«Я Василий Денисов, — ответит он. — Приехал навестить своего любимого командира».

Летом 1967 года, собирая материал о Владимире Хазове, я побывал в Ульяновском танковом училище. Секретарь парткома училища В. В. Просвирин сказал:

— Хазов был человеком необычайной храбрости. Но его дела иногда кажутся легендой. Подумать только — двое против двадцати восьми пошли в бой и победили! Не поверил бы. Но так было.

Да, было именно так.

Когда вы будете подниматься по бетонной дорожке к Родине-Матери, не забудьте положить на плиту полевые цветы. Он любил цветы, любил дарить их людям. А если случится вам побывать в Большом Кувае, сходите к роднику, взгляните на ромашковые поляны, послушайте песни птиц, шум леса и говор маленькой речки. Подставьте этой речке свои ладони, испейте воды. И я уверен, что вы поймете, почему этот тихий и скромный паренек беспощадно бил врагов, почему он делал невозможное.

О СОЛДАТСКИХ ХИТРОСТЯХ НА ВОЙНЕ

Рассказы

У сметливого солдата и рукавица — граната.

Пословица

КОЛЯ ПЕТУХОВ

Среди памятных мест в Волгограде есть место, которое называется «Островом Людникова». Вы, наверное, ребята, думаете, что это настоящий остров, который омывается со всех сторон водой? Нет. Это не остров и даже не полуостров. Это клочок земли на крутом берегу Волги. Эту прибрежную часть земли защищали бойцы командира дивизии Ивана Ильича Людникова, поэтому ее и назвали «Островом Людникова».

Трудно приходилось бойцам сдерживать натиск врага. Слишком много немцев, слишком много у них всего: танков, орудий, патронов, снарядов. Ну да ведь и наших бойцов не просто взять. Сжалась дивизия в крепкий кулак и отражает одну атаку за другой. Тычутся немцы в этот кулак и не могут его сломить.

Так держались бойцы месяц, другой. А сколько они еще могут продержаться без подмоги? Бойцов с каждым днем все меньше, патроны на учете и продукты кончаются. А тут еще холода начались: морозы, ветры, снег.

Мороз и немцев не жалует. Прячась в развалинах домов, они высовывают патронташи, набитые патронами, кричат:

— Рус! Бери патрон, давай теплый шапка!

— Что, уши мерзнут? — спрашивают бойцы.

— Холодно, рус! Давай теплый шапка. Бери патрон.

Бойцы радуются: мороз на их стороне. Эх! Разжаться бы этому кулаку! Да двинуть бы по немцам! Но силы все слабеют. И когда стало совсем плохо, Иван Ильич вызвал командира роты разведки капитана Гричи́ну.

— Я посылал бойцов с донесением на тот берег. Не доплывают. Гибнут, — сказал он и спросил: — Нет ли у тебя такого разведчика, чтобы мог пройти к нашим берегом?

Пройти берегом — это значит через немецкие позиции.

— Есть такой, — ответил капитан Гричи́на.

— Зови его.

Позвали. Боец пришел, доложил:

— Рядовой Петухов по вашему приказанию прибыл!

Командир дивизии рассказал бойцу, что он должен сделать. И после всего попросил:

— Если будет очень трудно, — вернись.

Коля Петухов был отчаянный парень. Его посылали обычно туда, где другие не могли выполнить задание. Хитрый и ловкий, он лучше всех мог достать «языка».

Как только стемнело и угомонились враги, Коля Петухов пошел. Беспокоился Гричи́на, волновался Людников: пройдет или не пройдет? Бойцы следили за той стороной, куда ушел разведчик. А с той стороны то в одном месте начинали строчить автоматы, то в другом, то в третьем.

Вернулся Коля.

— Слишком густо сидят немцы, — сказал он Гричи́не.

Гричи́на верит ему. Знает: была бы хоть маленькая щель, Петухов непременно пролез бы.

— Что же делать? — спросил командир разведчика. — В штабе армии не знают о нашем трудном положении. Рация без питания. Мы не можем доложить.

— Я бы не вернулся, товарищ капитан, — сказал Коля, — если бы не придумал более надежного способа добраться к своим.

Какой же это способ? — обрадовался капитан.

— Около водокачки лодка есть. Она добрая. Лягу я на ее дно, а вы меня забросаете белыми маскхалатами, выведете подальше от берега и пустите по течению.

Хитрость очень простая. Но до нее нужно додуматься. Ночь. Холод. Плывет в темноте лодка. Заметили немцы. Ракетами светить стали. Лодка кажется заброшенной, плывет, поворачивается, льдины трутся об ее бок, а в ней лежит снег. Не догадались немцы.

Лежит на дне лодки Коля Петухов, сам в дырку, сделанную в маскхалате, поглядывает. Как поравняется лодка с трубами, что на заводе «Красный Октябрь», так можно вставать, там наши. Холодно ему, ноги стынут, руки стынут. Поразмяться бы. Но ему даже пошевелиться нельзя. Заметят немцы и расстреляют. Задание не будет выполнено.

Коля задание выполнил. Он вернулся на «Остров Людникова» на бронекатере с хорошим пополнением, с оружием, с боеприпасами, продовольствием. Бойцы торжествовали: почти безоружных немцы не сломили, а теперь и вовсе не сломят.

Подкрепились бойцы, подготовились, и разжался солдатский кулак, и начал он теснить врагов.

Давно это было. Но и сейчас добрым словом поминают бывшие бойцы и командиры смелого, смекалистого разведчика Колю Петухова. Здорово он выручил их.

СТАЛЬНАЯ ЗАНАВЕСКА

Вдоль заводской стены, метрах в тридцати друг от друга, стояли дома рабочих. Жителей здесь не было. Всех отправили за Волгу. В домах находились солдаты, которым командир дивизии приказал строго-настрого обороняться от фашистов. А фашисты были уже за заводской стеной, в двадцати метрах от домов. Было слышно, как они о чем-то разговаривали. Видимо, о том, как проскочить двадцать метров, чтобы занять дома. Но боялись. И потому сначала уговаривали:

— Эй! Рус! Твой капут, сдавайс!

— Ищите дураков у себя, — отвечали бойцы.

У сержанта Ивана Свидрова было всего три бойца. Маловато. Но все бойцы надежные, смелые.

Расставил их сержант по местам. По одному, по два окна на каждого бойца. Пока будут живы, не пропустят фашистов и дом не сдадут.

— Немцы пока уговаривают нас, — сказал сержант своим товарищам. — Оглядятся, пойдут в атаку.

Только сказал, а из-за стены в окна верхнего этажа полетели гранаты. Одна попала в окно. Взорвалась, встряхнула стены дома, остальные взорвались у стены. Никого не ранило. Тут же в пролом заводской стены повалила орущая толпа немцев с автоматами.

— Огонь! — крикнул Свидров.

Дом затрещал автоматными очередями. Враги бегут, падают. И немного им надо пробежать, всего двадцать метров, а возможности нет. Хоть мало в доме защитников, но огонь плотный. Многие из немцев остались лежать между стеной и домом. Некоторые успели скрыться через пролом за стену.

— Надо укреплять оборону, — приказал Свидров и стал собирать около своего окна валявшийся кирпич.

Бойцы догадались. Собирают кирпич, закладывают окна, делают глухую стену с бойницами.

Снова фашисты забрасывают дом гранатами. Теперь уже и в самом деле целятся по первому этажу. Но тут глухая стенка. Гранаты рвутся, а вреда не причиняют. Опять бросаются в пролом фашисты, но огонь по-прежнему плотный.

Держатся день, держатся два. Вышел из строя один боец. Тяжелее стало троим. Еще труднее пришлось, когда вдруг услышали стрельбу вражеских автоматов на другой стороне дома. Обошли враги.

Оставил сержант товарищей на своих местах, а сам ушел на другую сторону. Бьется сержант, бьются товарищи, не пускают фашистов в дом. Пули впиваются в стены.

Немцы уговаривают:

— Эй! Рус! Твой капут, сдавайс!

— Ищи дураков у себя! — слышит сержант ответ за перегородкой.

Грохочут гранаты, слышатся автоматные очереди. Но из дома со стороны завода стреляет всего один автомат, со стороны Волги тоже один. А на четвертый день остался только сержант.

Ходит он по дому: то из одного окна очередь пустит, то из другого. То с одной стороны дома, то с другой.

Сколько может воевать солдат без сна и без отдыха? Даже самый крепкий, самый сильный? Ну, день, ну, два. А тут четвертый день без сна и отдыха. И хотя кругом слышится немецкая речь, хотя вражеские пули клюют стены дома, солдату без сна нельзя. И спать нельзя. Не увидишь, как ворвутся враги в дом.

Сержант ходит по этажу, стреляет, а сам думает, как быть? Думает и окна закладывает попрочнее.

Увидел среди груды кирпичей моток проволоки и тут же придумал. Немцы будут рваться в подъезд. Надо сделать занавеску из проволоки в двери подъезда.

Как только стемнело, он собрал консервные банки, наломал проволоки, вбил в верхнюю часть косяка гвозди. Куски проволоки прикрепил одним концом к гвоздям, а на другие концы прицепил консервные банки. Некрасивая получилась занавеска, но надежная.

Полюбовался сержант своим изобретением, поднялся на лестничный марш и, прислонившись к холодным перилам, уснул.

Хорошо спалось уставшему сержанту, даже сны приятные снились, мирные сны. Будто он стоит за штурвалом комбайна, будто косит он хлеб. А хлеба этого вокруг — море, и море это волнуется, будто не хлебное оно, а настоящее.

Хорошо идет комбайн, желтым ручьем сыплется в бункер пшеница. Гудит комбайн цепями, решетами, будто песню поет. И вдруг в этой песне послышались звуки… так гремят пустые консервные банки.

Вздрогнул сержант. Глаза открыл. В дверях подъезда — немец. Короткая вспышка, короткая очередь. Сержант поднялся, еще раз проверил необычную занавеску, подвесил банку, срезанную пулей, и снова устроился на лестничном марше. Ему хотелось досмотреть хороший, мирный сон.

Сколько может продержаться боец, если он раненый? Час. Ну два. Слышит Свидров грохот кирпичей в доме. Это немцы развалили закладку в окне. Значит, сейчас будет последняя схватка? В доме есть подвал. Он спустился в него. Приготовился. Сверху немцы. Они удивлены: был боец и нет его. Сдал, значит, дом. Сунулись в темный подвал, а из темноты вспышка и автоматный треск. Немцы гранатой в подвал. Вот и все. Он больше стрелять не может.

Лежит боец, кровью истекает. Бери его голыми руками. Но немцы не рискуют сунуться в подвал. И вдруг слышит Свидров крик «ура!». Это бойцы из батальона Николая Королева пришли на выручку.

ПРОСТАЯ ХИТРОСТЬ

Хитрость и называется хитростью потому, что не всякий может ее придумать. Чем она проще, тем лучше, тем труднее ее придумать. Только очень смекалистым приходят в голову простые и нужные хитрости.

Рядом с домом, который защищал сержант Свидров, стоял такой же. Защищали его такие же бойцы, и было у них такое же задание: удержать дом, не дать возможности немцам прорваться к Волге.

В заводской стене напротив этого дома было несколько проломов, и немцы гораздо чаще делали атаки. Сидят-сидят за стеной, а потом — разом в эти проломы. И хотя защитники дома ведут плотный огонь, глядишь, какой-нибудь фашист и прорвется к дому. А когда он стоит плотно прижавшись к стене, попробуй возьми его. В окно не сунешься — немцы сразу автоматной очередью срежут. Правда, ему тоже там не мед. Но все же… глаз нужен за ним, а каждый боец на учете.

В этом доме среди солдат находился молодой комбат Николай Королев. Вот он и задумался: что сделать такое, чтобы немцы не рвались под стены? Как выживать их из-под стен? Из многих вариантов подходил один: нужно в заложенных кирпичами окнах сделать щели и, как только появятся немцы, через щели выбрасывать гранаты.

Один раз получилось хорошо. Но немцы скоро поняли, в чем дело, и взяли на мушку щели. Да так, что к ним и не подойдешь.

Прислонился Королев к стене, на щель смотрит. «Хорошо бы вот так бросать из-за укрытия», — думает. А сам все пристальнее смотрит на щель. И вот он уже видит то, что нужно. А нужно сделать из железа длинный желоб, вставить его в щель и спускать по желобу гранаты.

Сказал об этом политруку Николаю Коровину.

— Мысль хорошая, — согласился политрук. — Железо вон лежит, но чем его резать?

— Вот и я об этом думаю, — сказал комбат.

Не успели поговорить, как немцы начали атаку. Пустой дом гудел выстрелами. Комбат и политрук бросились к бойницам. Атака была остановлена.

— Придумал, товарищ комбат! — крикнул политрук, отряхивая с шапки-ушанки пыль.

— Говори!

— Водосточные трубы можно применить. Они есть на углах со стороны подъезда.

— Молодец, политрук, — похвалил комбат. — Пошли кого-нибудь из бойцов.

Принесли трубы, вставили в щели. Отлично вышло: трубы длинные — один конец в доме, в руках у бойца, другой — выглядывает наружу.

— Всем приготовить гранаты, — приказал комбат. Объяснил: — Как только начнут атаку, гранаты на взвод и пускайте их по трубе.

До этого гранатами пользовались только немцы. Не всегда в дело. Но им-то что. У них боеприпасов много, а нашим бойцам попусту расходовать нельзя. Каждый патрон они берегли, а гранаты — тем более.

Сидят бойцы. У каждого — автоматы, гранаты наготове. Ждут. Показались немцы.

Вот они повалили толпой. Орут пьяно, дико. Но не крик их страшит, а автоматный огонь. Они стреляют по окнам длинными очередями, и огонь такой плотный, что нет никакой возможности высунуться, встретить своим огнем. Но бойцам и нет надобности высовываться. Их спасает кирпичная стена. Они смотрят на комбата. Тот в щель за немцами наблюдает. Ждет, когда ближе к дому подбегут, чтобы гранаты как можно больше поразили врагов. Вот они уже совсем близко. Пора.

— Гранаты к бою! — приказал комбат Королев. — Огонь!

Гранаты, как в первый весенний день льдины, загремели по водосточным трубам. Скатились и упали под стеной дома. Немцы, как подкошенные, попадали на землю, и по ним гуляли автоматные очереди. Каждый патрон бил в цель.

В этот день немцы больше не делали вылазок. Наверное, приходили в себя. А может быть, тоже придумывали свою немецкую хитрость, как захватить неприступный дом.

«ЯЗЫК» НА КРЮЧКЕ

Однажды произошел вот какой случай. Вроде бы внимательно следили бойцы, а немец оказался под стеной. Стоит, прижавшись к дому. И не заметили бы, да ветер развевал полу его шинели. Один из бойцов взял гранату и хотел пустить ее по желобу. Но политрук не разрешил.

— На одного немца гранату? Не годится это.

Политрук поднялся на второй этаж. Там окна не были заложены кирпичом. Осторожно прошел в одну из бывших комнат, прижался к стенке и стал смотреть сверху вниз через окно. Немец стоит, смотрит на своих и подает им какие-то знаки.

«Взять бы его за шиворот да втащить в окно», — подумал политрук Коровин. Подумал только, а мысль и засела в голове.

Враг стоит внизу. Каких-то два метра до него. Его запросто можно уничтожить из пистолета. Но… Взять бы живым! Ведь это хоть и рядовой, а «язык». Кое-что может рассказать.

Политрук спустился к солдатам. Стал ходить по комнатам. Когда ходишь, лучше думается.

Когда-то около дома упала бомба и проломила стену. Вместе с разрушенной стеной упала часть перекрытия второго этажа. Политрук остановился около упавшего перекрытия. Остановился потому, что увидел в перекрытии кусок арматурной проволоки. Она как раз и нужна была ему.

Отогнул проволоку, загнул один конец крючком, позвал с собой двух бойцов и — на второй этаж.

— Как только скомандую, быстро тащить его наверх.

А сам приготовил крючок, жмется к стенке, вниз глядит. Немец будто нарочно спину подставил, решив продвинуться к углу и обойти дом.

Коровин осторожно опустил крючок и ловко подцепил «языка» за ремень.

— Тащите! — крикнул.

Бойцы дружно потянули.

Фашист заревел что-то по-своему и повис на ремне. Он барахтался, кричал, а бойцы в шесть рук тащили его на второй этаж.

За стеной всполошились немцы, загалдели. Огонь открыли. Били не по нашим бойцам. По своему стреляли. Не хотелось им, чтобы солдат раскрыл их коварные замыслы.

— Быстрее! Быстрее! — кричит политрук бойцам.

Бойцы спешат. Подбежали другие с крючками. Подцепили, кто за шинель, кто за штаны. Дружно подняли. Вместе с немцем в дом влетел целый рой автоматных пуль.

— Надо бы прикрыть его огнем, — сожалел Коровин, глядя на мертвого фашиста.

— На будущее учтем, — пообещали бойцы политруку. — А «языка» мы обязательно достанем.

КТО КОГО ПЕРЕХИТРИЛ

Немцам все-таки удалось в одном месте расклинить «Остров Людникова». Автоматчики прорвались почти к самому берегу. Почти, но не к самому. Оттого и бесновались фашисты, что до берега осталось метров тридцать, а подойти к нему нет никакой возможности. Еще и потому они бесновались, что целой ротой не могут одолеть четырех бойцов, которые занимали крутой выступ берега.

Четыре бойца — это связисты: младший сержант Кузьминский, Ветошкин, Харазия и Колосовский. Они придумали для своей телефонной станции очень хорошее укрытие. Берег Волги, где они находились, лежит под высокой, почти отвесной кручей. Кто придумал делать ниши в этой круче, сейчас сказать трудно. Но придумано было здорово. Бойцы вырыли в круче две просторные ниши и по два человека разместились в каждой. Ветер не попадает в эти ниши — затишье; а дождь и вовсе до них не достает; но самое главное — это от мин и бомб защита. Упадет мина сверху, не достанет: крыша у бойцов над головой надежная — слой земли толщиной в несколько метров; перелетит мина — внизу взрывается.

Однажды слышат бойцы: немецкая речь над головой. Все ясно. Прорвались. А приказа на отход связистам не было. Надо встречать нежданных гостей.

Сверху вниз спускаться они не будут — это понятно. Слишком круто. Значит пойдут в обход по овражку, что расщелиной тянется к берегу.

Бойцы наготове. Глаз не спускают с расщелины. Им хорошо. Все видно. И как только сунутся автоматчики, они их как траву косят. Стреляют и связь держат.

— Ролик! Ролик, я Первый, — слышится в трубке.

«Ролик» — это позывной связистов.

— Я Ролик. Слушаю, — отзывается Кузьминский под автоматную трескотню.

— Как дела, Ролик?

— Наседают.

— Продержитесь?

— Продержимся, товарищ Первый. «Ролик» будет вертеться.

Сколько атак было?! Не перечесть. «Ролик» вертелся. Сколько немцев погибло около этого «Ролика», трудно сказать.

Поняли наконец-то враги, что так просто не «выкурить» бойцов из укрытий. Хитростью решили взять.

Сидит как-то боец Ветошкин, связь налаживает. Вдруг слышит, что-то шуршит сверху. Смотрит, земля посыпалась, и тут же в растворе ниши показалась связка толовых шашек. «Сейчас они взорвутся», — промелькнуло в голове Ветошкина. Он вскинул автомат и пустил очередь по веревке и запальному шнуру. Шашки, отрезанные пулями, подпрыгивая, покатились вниз, до самой воды. Запальный шнур подымил немного и сгорел.

Немцы крепко надеялись на свою хитрость, не один раз опускали толовые шашки. Но бойцы держали ухо востро, и хитрость немецкая не удавалась.

Сорок дней и ночей держали надежную связь отважные бойцы, сорок дней и ночей они отбивали упорные атаки врага.

Когда кончилась война, рабочие завода на этом обрыве поставили обелиск и написали на нем о подвиге бойцов: Кузьминского, Ветошкина, Харазия и Колосовского. Памятник этот стоит и сейчас, и еще долго будет стоять.

АРТИСТ ПОНЕВОЛЕ

После неудачных вражеских атак наступило затишье. С той стороны рыкнет автомат, а в ответ ему с этой дробно простучит пулемет. Но атак не было. И это называлось затишьем! Нейтральной линией оказалась железная дорога. Наши заняли оборону со стороны Волги, немцы окопались за линией рядом. Они готовятся к новым атакам, наши — к контратакам. Одним словом, все, как на войне. Но на войне в таком случае бывает еще обиднее, когда гибнут люди. В бою — другое дело, а то в затишье.

Идет боец или командир, прячется за кустами, развалинами домов. И вдруг падает.

Так было и в этот раз. За какой-то час три командира погибли и снайпер.

Старшина Калошин, воспользовавшись затишьем, решил прикорнуть в блиндаже. И только он задремал, как его кто-то стал тормошить за плечо. Открыл глаза, увидел бойца Крамарова.

— Чего тебе? — спросил.

— Командир вызывает, — доложил Крамаров.

Пошли к командиру.

Командир спросил Калошина:

— Сибиряк?

— Из Канска я.

— Охотник?

— Сызмальства. Белку промышлял, соболя… и на бурого иногда ходил.

— Понимаешь, какое дело, старшина. Немецкий снайпер нашего снял. Ты снайперской винтовкой владеешь?

— Владею.

— Надо снять фашиста. А то он этак оставит подразделение без комсостава.

— Снимем, — уверенно сказал Калошин. — Только в помощь дайте мне Крамарова.

— Бери.

Засели Калошин с Крамаровым в развалинах бывшего дома. Место удобное. Впереди — куст акации. Издалека бойцов за ним не видно, а через него хорошо просматривается немецкая позиция.

Сидят Калошин с Крамаровым, смотрят на развалины, занятые немцами. Вот в проломе стены дома промелькнула тень. За ней другая, третья. Это немцы, пригнувшись, перебегают с одного места на другое.

— Стреляй ты их, — нетерпеливо советует Крамаров.

— Не имею права, — отвечает Калошин. — Мы должны снять снайпера. Ты лучше следи за ним. Знай дело.

Немецкий снайпер не выдавал себя. Он тоже знал свое дело и по-прежнему не стрелял.

— Вот что, Крамаров, — сказал Калошин. — Так мы его не высидим. Бери-ка ты каску, сделай чучело и высунь его из-за стены. Да не рядом, а в соседнем доме. А я погляжу, что из этого выйдет.

Взял Крамаров каску, нашел кусок доски. Углем и кирпичом нарисовал на доске человеческую физиономию. Потом надел каску на доску и… Только выставил ее в окно, услышал звонкое: дон-н. Пробитая каска полетела на кирпич.

— Засек! — крикнул Калошин. — Иди сюда!

И потом приказал:

— Теперь из другого дома покажи. Я его на вспышке и накрою.

Приготовился Калошин. Немца не видно. Хорошо замаскировался. Ждет старшина, сейчас Крамаров высунет чучело. Снайпер выстрелит, вспыхнет дымок из его винтовки, а он, Калошин, по этому дымку и накроет его.

Крамаров высунул чучело. И тут же каска снова: дон-н. А Калошин молчит.

— Почему не стреляешь? — спросил боец старшину.

— Мы хитры, да он тоже не дурак. Сменил место. Может, у него их не два, а целый десяток. Попробуй узнай, на каком он теперь. Что ж, будем узнавать.

Ходит Крамаров с чучелом по домам. То в одном месте его покажет, то в другом. Выяснили: три места у немецкого снайпера. С каждого места он стреляет один раз. Калошину бы только узнать, откуда будет стрелять фашист сейчас. В этом вся и трудность.

Вспомнил Калошин, как в тайге на соболя ходил.

— Идешь, бывало, по свежему следу, — рассказывает он Крамарову. — Вдруг след обрывается. Значит, наверху где-то сидит.

Глядишь наверх — не видно. Бывало, так затаится, что и не увидишь, пока не шевельнется…

Крамаров — боец догадливый. Смекнул, куда клонит старшина. Спросил:

— А если бы снайпер шевельнулся?

— Как сделать, чтобы шевельнулся?

Крамаров — боец смекалистый. Стал думать. А что придумаешь такое, если до этого немца далеко? Долго ломал голову Крамаров. Ведь надо так сделать, чтобы немец шевельнулся, но не стрелял.

— Достать бы «языка», — неожиданно сказал Крамаров Калошину.

— Зачем?

— Вот зачем. Выкопал бы я ночью во-о-н там, у самой насыпи, окоп. Посадил бы в него языка и заставил бы его утречком заорать: «По-мо-ги-те!» По-немецки заорать, конечно. Не железные же нервы у того снайпера.

— Попробуй. Может, и не железные.

Пошел Крамаров к командиру. Рассказал ему о своей задумке.

— Это не проблема. У меня их в подвале целая дюжина. Выбирай любого.

— Мне какой поголосистее.

— Они там все голосистые.

— А толмача у нас нету? — спросил Крамаров.

— Какого еще толмача? — не понял командир.

— Ну переводчика, — пояснил Крамаров. — У меня с немецким слабовато. А мне с ними поговорить надо.

— Чего нет, того нет, — пожал плечами командир.

Спустился Крамаров в подвал. Немцы в угол жмутся. Трусят. Крамаров стоит, разглядывает каждого. Вспоминает немецкие слова, которые за год войны узнал. Вспоминаются совсем не те, которые нужны. «Хенде хох» — руки вверх значит. Или «шнель» — быстрее. А ему нужно спросить: как будет по-немецки «помогите»?

— Вы по-русски понимаете? — спросил он.

Молчат.

— Ну, вот ты, — ткнул пальцем в грудь худощавого глазастого немца.

Тот спрятался за спины пленных.

— Как же ты, такой трусливый, хотел меня завоевать? Ну, а ты понимаешь по-русски? — спросил другого.

— Плехо понимайт. Плехо,- — сказал немец, а Крамаров обрадовался.

— Это ничего. Научишься. Знаешь, как по-вашему «помогите»?

Немец не понимал. Видно, за год не очень много узнал по-русски. Крамаров решил объясниться жестами. Взял себя за горло рукой да как закричит:

— По-мо-ги-те!

Дверь распахнулась, в подвал влетел командир с автоматом. Смотрит и ничего не понимает, Крамарова никто не трогает.

— Извините, товарищ командир. Это я общий язык с ними ищу.

— Я уж думал они тебя порешили, — сказал, выходя, командир.

Крамаров продолжал объяснять:

— Вот, если меня за горло схватят, я кричу «по-мо-ги-те!» А ты? Ты как кричишь?

— Хельфт, — догадался немец. — Их руфе хельфт.

— Хельфт? А «руфен» — это по-русски «кричать»?

— Да, «руфен» — это «кричьять».

Крамаров приказал:

— Ну-ка, руфен хельфт. Да погромче.

Немец закричал.

— Плохо. Зер шлехт, говорю. Ну-ка ты, — подступился Крамаров к глазастому. — Трусливые бывают голосистыми.

У этого голос оказался очень звонким и резким. Но с ним нужно позаниматься. Крамаров вывел его из толпы.

— Случаем не артист?

Немец закрутил головой. Не артист, значит.

— Ничего. Я из тебя сделаю артиста. Ну-ка, давай руфен хельфт.

И снова плохо. Долго бился Крамаров с этим артистом. Наконец разозлился. Поставил немца к стенке. Вскинул автомат… Сейчас выстрелит. Немец с перепугу так заорал, что у самого Крамарова по спине холодок прошел.

— Гут! Зер гут! — похвалил Крамаров артиста.

Теперь немец понял, в чем дело, и кричал хорошо.

Рано на рассвете они были уже в яме. Крамаров выждал, когда получше высветятся снайперские укрытия. Скомандовал немцу. Тот присел и, будто к его горлу приставили нож, завопил:

— А-а-а! Хе-е-ельфт! Хе-е-ельфт!

Нервы у снайпера оказались не железными. Он резко повернул голову в сторону кричащего. И выдал себя. Для Калошина нужна была всего лишь доля секунды. Выстрелил и снял хитрого снайпера.

— Калошин! Как там? — спросил Крамаров товарища из ямы.

— Нету больше снайпера! — ответил тот.

Крамаров на радостях даже руку пожал немцу.

— Хороший артист из тебя получился. Говорю, зер гут артист из тебя получился, — похвалил он.

Немец понял, улыбается.

Затишье продолжалось. Теперь Калошин держал под контролем вражеские позиции.

ДООБМАНЫВАЛСЯ

С того дня, как старшина Калошин снял немца, он из обычных стрелков перешел в снайперы. Лежит однажды он в укрытии, следит за фашистами. Вдруг видит, из окопа немец торчит, по самую грудь высунулся и на наши позиции смотрит. Калошин взял его на мушку, но стрелять почему-то не решался. Подозрительным показался ему этот наблюдатель. Чего бы это он торчал вот так смело. Немец опустился. А немного погодя снова поднялся. И показалось Калошину, что уж больно неестественно поднимается немец. Как-то немного боком, вроде бы кто его выдвигает. «Уж не чучело ли это?» — думает Калошин. Смотрит через прицел: человек, настоящий немец, а стрелять не спешит. Нельзя снайперу выдавать себя. Надо стрелять тогда, когда абсолютно уверен.

Снова спрятался немец, снова выбрался. «Ну-ну. Давай, хитри», — думает Калошин. И вдруг снова поднимается немец. Точно такой же. Но заметил старшина, что была в движении этого немца осторожность.

— Ишь ты, — сказал немцу Калошин, — думал и на этот раз приму тебя за чучело? — И нажал на спусковой крючок.

Видел старшина, как наблюдатель, опрокинувшись на спину, взмахнул руками.

Дообманывался.

ВЕСЕЛАЯ ЖИЗНЬ

Хитрость, которую придумали немцы, даже и хитростью назвать нельзя. До того она простой и нелепой показалась нашим бойцам. И тем стыдней было сознавать, что их провели. А дело было вот как. Бойцы нашей разведроты заняли оборону на берегу маленькой речки. Немцы на другой стороне. Они могли даже переговариваться — так близко находились друг от друга. Между ними узкая ледяная лента замерзшей речки. И потому каждую минуту можно было ожидать атаку.

Лежат наши бойцы в окопах, глаз не сводят с того берега. Присматривают за немцами. Но те не торопятся. Тоже присматриваются. Обстановку оценивают. Без этого нельзя на фронте.

Так за целый день и не было атаки ни с той, ни с другой стороны. Пришла ночь. Обычно ночью немцы спят. На этот раз было слышно, как они возились: кричали, ходили. Было такое впечатление, будто они готовились к атаке. Наши бойцы начеку.

Когда совсем стемнело, на той стороне послышался грохот. С высокого косогора спускалась какая-то непонятная машина. Ее было чуть заметно на снегу. Бойцы дружно открыли огонь по этой машине. Она остановилась. И когда прекратилась стрельба, грохоча, медленно поползла вверх. Потом снова вниз. И снова бойцы открыли по ней огонь.

Так было до половины ночи. Вверх-вниз, вверх-вниз. До тех пор, пока не сорвалась на лед.

Разглядели утром, а это обыкновенная пустая бочка, вся изрешеченная пулями. Оба дна в этой бочке были пробиты, а в дыры заложен лом, за концы которого были привязаны длинные веревки.

Посмотрели и поняли бойцы, в чем дело. Наполненную камнями и железом бочку немцы пустили под гору. Сами сидят в окопе и то отпустят веревки, и бочка бежит вниз, то потянут — она ползет вверх.

Бочка и гремела до тех пор, пока пулями не срезало веревки.

На первый взгляд бестолковая затея. Они погремели бочкой, наши постреляли, и все. Но если учесть, что бойцы не отдыхали ночь да сколько патронов израсходовали на пустую бочку, то увидишь, что это была все же хитрость.

На своих ошибках бойцы учатся. И уж коль один раз клюнули на вражескую уловку, то в другой раз — шалишь. Не выйдет. Сами стараются, как лучше обвести врага вокруг пальца. И тут же на вражескую хитрость ответили своей.

Наши разведчики заметили, что немцы получили подкрепление, в котором было несколько артиллерийских расчетов. Готовились к наступлению.

Командир дивизии приказал артиллеристам уничтожить вражеские точки. Но как их уничтожить, если не знаешь, где они точно. Ночью немцы так замаскировали орудия, что не увидишь их, хоть все глаза прогляди. Вот и глядят наши наблюдатели на немецкие позиции. А там что? Перелесок. Конечно, спрятались фашисты в этом перелеске. Но где именно? На наблюдательном пункте был боец Сорокин. Сообразительный парень. Вот он и говорит своим товарищам:

— Сейчас я им устрою веселую жизнь. Сами расскажут, где спрятались.

Взял старое ведро, спустился по траншее в балочку и пошел по ней к тягачу, что стоял в полукилометре от наблюдательного пункта. Днем раньше тягач подорвался на мине и стоял, как говорят танкисты, разутый, то есть без гусениц. Немцам Сорокина не видно, и он добрался благополучно и быстро.

Подошел он к тягачу, осмотрел его. Исправный, горючее есть, заводной ремень на маховике пускача. Накрутил Сорокин ремень на маховик, потянул на себя, и пускач оглушительно затрещал. Сорокин накинул на него ведро, и треск стал глухим, гудящим, казалось, что заработал танк. Сорокин по балке бегом. Не успел пробежать и половины пути, как немцы открыли по балке, по тягачу артиллерийский огонь. А нашим наблюдателям это и нужно было. Засекли места огневых точек, передали нашим артиллеристам. Артиллеристы взяли их на прицел и… Огонь!

Сорокин не успел добежать до наблюдательного пункта, как не стало у немцев подкрепления.

— Сообразительный ты парень, — хвалили товарищи бойца.

Узнали артиллеристы про хитрость Сорокина, позвонили, спасибо сказали. А командир вызвал его на командный пункт и сказал:

— За находчивость и смелость представляю тебя к награде.

ОСОБЫЙ СЛУЧАЙ

Перед боем очень важно занять такое место, чтобы противнику трудно было тебя достать. Скажем, на возвышенности. Тебе сверху все видно: сколько противника, что он задумал, где сосредоточивает свои силы. А ему? Ему виден только склон, где никого нет, да небо.

Это, конечно, простой пример. Бывают случаи самые неожиданные. Один такой произошел у безымянной балки.

Балка эта неглубокая. Она перегорожена двумя плотинами. Когда-то здесь было два пруда. Но, видимо, в этой балке не хватало воды, и теперь пруд был один — верхний. А на месте нижнего колхозники вырастили сад. Над садом возвышался небольшой курган.

Ничего особенного эта балка не представляла. И все же немцы начали развивать наступление именно в эту сторону. Наша стрелковая часть, конечно, поспешила закрепиться около нее. Хоть и неглубокая балка, но все-таки для наступающих была трудной — противоположный склон на виду, попробуй-ка сунься.

Закрепились как раз напротив сада, а немцы должны были занять курган. Но они почему-то остановились около пруда и ниже второй плотины.

Это показалось неразумным, потому что курган — самое удобное место.

«Что ж, — подумали наши бойцы, — если немцы не хотят занять курган — займем мы». Дело было утром.

Поднялись и побежали садом через балку. Поняли коварный замысел немцев, когда первые ряды уже взбирались по противоположному склону. На плотине, которую контролировали немцы, вдруг произошел взрыв. Плотина раздвинулась. В щель хлынула вода.

Громадный водяной вал начал слизывать не успевших перебежать балку бойцов. Не прошло и получаса, как разлившаяся по саду вода успокоилась. Теперь пруд оказался перед нашим укрепленным районом. И это было очень плохо. Плохо потому, что потерялся смысл проделанной укрепительной работы: немцы здесь и не подумают развивать наступления. Они пойдут ниже. Значит нужно переходить и все начинать сначала. Но главная беда была в том, что стрелковая часть оказалась раздробленной. Вспомогательные средства, боезапасы остались на этой стороне. А на той у каждого бойца — считанное количество патронов.

Бойцы, конечно, тут же начали зарываться в землю. Немцы стали брать их сверху и снизу в клещи.

Время было зимнее, холодное, но на той стороне и нашим, и немцам было жарко. Никак фашистам не удавалось смять стрелков. Хоть и мало было у них патронов, но дрались они крепко, попусту патроны не расходовали.

К полудню и вовсе стало холодно Ветер подул северный. Ударил мороз. Пруд покрылся льдом. Для немцев мороз — беда. Нашим был бы на радость, да посильней, такой, чтобы заморозил пруд, и по льду можно было идти на помощь своим товарищам.

Но что поделаешь. Не уговоришь же этот мороз ударить так, как надо.

Бойцы и командиры ломали головы. Как быть? Придумали. Надо взорвать плотину внизу. Вода уйдет, и все станет на свое место.

Взорвать плотину поручили отделению сержанта Петра Филина.

Решение было верное. Да только немцы угадали, что хотят наши. Всю ночь светили над плотиной ракетами, подойти не было никакой возможности.

Перед утром сердитый Филин пришел в свой окоп. Он много курил, нервничал. Как тут остаться спокойным! Приказ получил, а выполнить не может. От волнения даже пить захотелось.

Взял сержант котелок и пошел к пруду, в отрожек, в котором его не видно. Пробил лед. Сунулся котелком в прорубь, а воды нет. Сделал прорубь пошире — воды нет. Посмотрел на пруд. И, хотя было темно, заметил, как просел лед. Только не просел там, где стояли ряды яблонь. Его держали на себе ветви деревьев.

Радостная догадка охватила бойца: ведь балка была сухая. Вода стояла в ней до тех пор, пока не раскис слой мерзлоты, потом стала уходить в землю, а в морозы земля особенно быстро впитывает воду. «Вдруг да через всю балку подо льдом пустота?» — подумал Филин.

Опустился он на колени и пополз от яблони к яблоне. Подо льдом темно. Хорошо, что немцы светят ракетами. Хоть с трудом, но удается кое-что разглядеть. На самой середине — вода. Поднялся повыше — нет воды, ушла. Перебрался через пруд, пробил большую дыру и вернулся.

Командиру части очень понравилась сержантская догадка.

— Пройди по окопам, — приказал он Филину. — Объясни ситуацию, чтобы приготовились и без шума шли за тобой.

Бросают немцы ракеты над плотиной, от их света вся балка видна. Минометы на лед нацелены. Вдруг советские солдаты по льду рискнут идти. Мины мигом разобьют лед, и придется купаться в студеной воде.

Светят немцы, а бойцы подо льдом за Филиным пробираются.

Немцы не сомневались в том, что в следующей атаке они сомнут русских, заставят купаться в пруду. Они ждали рассвета, чтобы начать наступление.

Не дождались. Громкое «ура» всколыхнуло морозную ночь. Всполошились немцы, схватились за автоматы, но было поздно. Советские бойцы уже в окопах.

Благодарили сержанта Филина бойцы и командиры. А он, смущаясь, говорил:

— Какая тут смекалка. Просто случай. Не пошел бы воды набрать, и ничего бы не было.

— На войне очень важно не упустить случай, — говорил ему комбат. — Ты не упустил. И спасибо тебе за это.

ЖИВОЕ ПЛАМЯ

Там, где проспект Металлургов пересекается с улицей имени Таращанцев, гремел экскаватор. Он делал траншею, в которую строители должны были положить трубы.

Работа, как работа. И экскаватор самый обыкновенный: погромыхивает, вгрызается в землю зубастым ковшом, сыплет ее то направо, то налево и медленно движется назад. И чего бы это мальчишки торчали на высокой земляной насыпи? А они глаз не сводят от того места, куда опускается тяжелый ковш.

Стоят себе мальчишки, глядят и разговаривают. Из любопытства подошел к ним. И понял: не зря стоят. Очень часто экскаваторщики откапывают разные интересные вещи, оставшиеся после войны. Недавно откопали целый блиндаж. А в нем заржавевшие гранаты, винтовки, пистолеты, документы разные.

— Дяденька! Стой! Стой! — крикнул вдруг мальчишка, стоявший рядом со мной.

В стене траншеи мы увидели дыру. Что это? Бывший блиндаж, могила?

Экскаваторщик и сам увидел. Остановил машину, спустился в траншею. А там уже тесно от народу. Это была могила. Неизвестная, значит, и солдат, похороненный в ней, неизвестен. Может быть, документы есть какие? Взрослые гонят мальчишек, чтобы не мешали, осторожно подкапывают стену. Стена обвалилась, и вместе с землей на дно траншеи покатился похожий на патрон черный пластмассовый медальон. В нем должна быть записка с адресом бойца.

Один из рабочих поднял медальон, очистил его от земли и стал откручивать колпачок. Открутил, вытряхнул на ладонь бумажку. Прочитал и, как о своем друге, сказал:

— Ребята! А ведь здесь Паникаха лежит. Михаил Паникаха, понимаете?

— А кто это, Паникаха? — спросили мальчишки.

— Эх вы! — с укором произнес рабочий. — Мальчики, а не знаете, кто такой Михаил Паникаха.

— А вы расскажите, дяденька!

— Расскажу, — согласился он. — Пойдемте наверх.

Они уселись на скамью и стали слушать про Михаила Паникаху. Я подслушал этот рассказ и записал его для всех.

— Давно это было, — начал рассказчик. — Жил на Украине вот такой, как вы, паренек. Звали его Мишей. Как и все мальчишки, он мечтал о подвиге. Не о космическом, как сейчас мечтаете вы. О космосе он тогда не знал. В мечтах ему виделись большие военные корабли. На них много пушек. Ходят по морю грозные корабли, охраняют границы нашей Родины.

На одном из таких кораблей капитаном — Михаил Паникаха. Он видел, как по морю ходили вражеские корабли. Капитанам этих кораблей очень хотелось пройти к нашим берегам, чтобы захватить и землю, и море. Но всегда начеку был капитан Паникаха, всегда наготове были его пушки.

Мечта сбывается у того, кто очень хочет этого. Сбылась она и у Паникахи. Он надел форму моряка. Но недолго пришлось ему ходить на кораблях по морям и океанам. Враги пришли с суши.

Не на корабле, не у грозных орудий пришлось защищать Мише свое море. С гранатой в одной руке, с автоматом в другой он ходил в атаку на врагов. Он шел туда, где особенно было тяжело. И дошел до Сталинграда.

Было это в тысяча девятьсот сорок втором году. Особенно тяжело стало в нашем городе. На город летели вражеские самолеты. Они сбрасывали столько бомб, что земля вздрагивала и дома рушились, как при большом землетрясении. На город шли танки. Они так стреляли, что на улицах от снарядов не осталось ни одного живого клочка земли. А второго октября их было необычайно много. Они шли к заводу «Красный Октябрь». Не было никакой силы остановить их, и завод отдавать нельзя. В этот день Михаил Паникаха и его товарищи, морские пехотинцы, поклялись Родине не пропустить врага.

Вот здесь, где мы сидим, матросы вырыли противотанковые щели. Засели в них, приготовили гранаты, бутылки с горючей жидкостью. Ждут.

Танки шли по улице прямо на них.

Матросы молчат, немцы молчат, сближаются. И тем и другим нужно бить наверняка. У экипажа головного танка не выдерживают нервы. Первыми открыли огонь. Но молчат истребители танков. Свистят над ними пули, ковыряют землю снаряды. И вот, наконец, команда:

— По головному танку! Огонь!

Ударили разом. Но идет головной, покачивает антенной. Загорелся рядом танк, но головной идет. Загорелся еще один, но головной идет. Крепкая у него броня, не берут бронебойные снаряды.

Паникаха понял, что остановить машину может только граната или бутылка с горючей жидкостью. Приготовил две бутылки, но никакой нет возможности подняться и бросить в танк: над головой гуляла пулеметная очередь.

— Скажите, как быть бойцу, если ему нельзя оторвать от земли голову? — вдруг спросил рассказчик ребят.

— Не знаем, — признались они.

— То-то. А он знал. Знал Паникаха, что у каждого танка есть мертвая зона обстрела.

— А что это такое?

— Это вот что. Я могу попасть из пулемета в цель, когда она далеко. Но не смогу попасть, когда она совсем близко. Попал бы, но ниже не опускается ствол пулемета. Так вот Михаил знал про эту мертвую зону. Держит он в руках бутылки, а сам ждет, когда поднимется над ним пулеметная очередь.

Дождался. Выполз из щели, сначала пригнувшись, потом выпрямился и пошел на танк. Строчит пулеметчик, но пули свистят над головой смельчака.

Танкист хотел задавить бойца, но увидел в его руках бутылки, остановил машину, включил заднюю скорость, стал пятиться задом.

Паникаха поднял руку с бутылкой. И в этот миг в нее попала шальная пуля. Вспыхнула на бойце одежда, облитая горючей смесью. Но и горящий, с другой бутылкой, он шел на танк. Ничего страшнее этого не видели фашисты. На них шел горящий человек.

Водитель рванул машину в сторону, хотел уйти от живого пламени. Но Паникаха бросился на ее тупое рыло и разбил бутылку об решетку моторного люка. Танк вспыхнул.

Истребители танков рванулись из щелей. Танкисты развернули свои машины и в панике побежали от людей, которые не боятся ни пуль, ни снарядов, ни огня.

Они давили гусеницами своих же автоматчиков, пытались уйти. И не могли. Облитые горючей смесью, вспыхивали один за другим, останавливались и взрывались.

Не прошли враги в тот день к заводу.

Вот и закончил свой рассказ рабочий. А я лишь только добавлю о том, что уже четверть века многие люди слышат об удивительном подвиге Михаила Паникахи. Но никто не знал, где похоронен герой. Когда вы будете в рабочем поселке завода «Красный Октябрь», поднимитесь вверх по скверу, что тянется по проспекту Металлургов. Там, где проспект пересекается с улицей имени Таращанцев, вы увидите памятник. На каменной плите золотыми буквами написана фамилия героя. На этом месте он погиб, защищая море, которое хотели отнять у него враги.

Content

Расскажи мне про Данко

От автора

РАССКАЖИ МНЕ ПРО ДАНКО Повесть

У Святого Ключа

А помнишь?

Солнце встает!

Хорошие времена

Маменькин сынок

Я скоро приеду

Обещаю в боях с врагом…

Первый бой

Лучше смерть…

Новый экипаж

У Рощи Круглой

Чертова дюжина

Внимание! Воздух!

Летящий в огонь

На минном поле

Здесь каждый — Данко

Герои тоже плачут

О СОЛДАТСКИХ ХИТРОСТЯХ НА ВОЙНЕ Рассказы

КОЛЯ ПЕТУХОВ

СТАЛЬНАЯ ЗАНАВЕСКА

ПРОСТАЯ ХИТРОСТЬ

«ЯЗЫК» НА КРЮЧКЕ

КТО КОГО ПЕРЕХИТРИЛ

АРТИСТ ПОНЕВОЛЕ

ДООБМАНЫВАЛСЯ

ВЕСЕЛАЯ ЖИЗНЬ

ОСОБЫЙ СЛУЧАЙ

ЖИВОЕ ПЛАМЯ