Точки. Современный рассказ

Авторы-составители – А. В. Воронцов, Е. Н. Осорина

Памяти Дмитрия Шостака

Андрей Воронцов

Руководитель семинара прозы Высших литературных курсов (ВЛК)

Обновление имен

В литературе с периодичностью в 20–30 лет должно происходить обновление имен. Не замена одних имен другими, а именно обновление. Если же этого нет, то на смену старым мастерам приходят бойкие на перо дельцы, и литература становится просто частью развлекательного бизнеса. Так произошло и с американской литературой, еще полвека назад весьма могучей, и с французской, немецкой, английской…

Окончательному превращению писателей в ремесленников обычно мешает национальная литературная традиция – даже если нет новых ярких имен. Та же Германия могла бы оставаться великой литературной державой исключительно за счет традиции, как это делает ее знаменитая футбольная сборная, никогда, при самых неблагоприятных обстоятельствах не бывающая слабой. Но, в отличие от земляков-футболистов, писатели и издатели свою традицию не сохранили. Оттого и немцы, «мужики торговые», имеют только одного приличного писателя – Патрика Зюскинда, да и тому уже за шестьдесят…

А вот самобытная русская литература, несмотря на свалившиеся на нее в последние годы невзгоды, по-прежнему существует. В немалой степени она обязана этим Литературному институту имени Горького, Высшим литературным курсам. Культивирующиеся здесь эстетические и творческие принципы не претерпели значительных изменений по сравнению с традициями, заложенными в нашей литературе Пушкиным. И что же – превратились мы от этого в литературный реликт? Ни в коем случае – как не стали реликтами принципы древнегреческого зодчества и скульптуры. Их можно только развивать, а отменить нельзя. Те, кто ругает традицию, никогда не задумывались: а в какую, собственно, сторону она развивается? В прошлое?

Традиция развивается только в одну сторону – в будущее.

А вот новаторство в отрыве от традиции, как это ни парадоксально, очень часто развивается только в прошлое. Почему? Да потому, что до возникновения реализма все так называемые нетрадиционные, «передовые» жанры в том или ином виде уже существовали в литературе. Писать прозу в «постреалистическую» эпоху так же, как писали, скажем, немецкие мистические романтики или Лоренс Стерн, – это все равно, как писать стихи в духе Тредиаковского, забыв о реформе стихосложения Ломоносова.

Писателю, независимо от выбранного им литературного направления, необходимо владеть основными принципами искусства прозы, включая реалистические, в той же степени, в какой архитекторы владеют классическими принципами древнегреческого зодчества. Иначе он попросту недоучка, халтурщик.

Литературный институт, ВЛК не могут сделать писателя гением, и писательская среда никогда сплошь из гениев не состояла. Но эта среда более литературно компетентна, чем растворенные в нетворческой среде писатели-любители. Да, отнюдь не все выпускники «Лита» и ВЛК хорошо пишут, но, как правило, суждение о литературе имеют профессиональное. Или, во всяком случае, более профессиональное, чем мнение соседа, которому вы решились показать рукопись. А это очень важно. Это литературная почва, которую не заменят никакие «сетевые» «Проза. ру» и «Стихи. ру», где толкутся сотни тысяч графоманов. Литинститут да ВЛК, объявленные в ноябре 2012 г. нашим удивительным министерством образования и науки «неэффективными», – больше никакой другой литературной школы у нас и нет, если не считать редких форумов молодых писателей и литобъединений, крайне слабых ныне. Ну, конечно, еще есть газеты, журналы, издательства, но они ведь пользуются тем, что уже взошло на литературной почве.

Я не знаю, какая писательская судьба ждет слушателей моего семинара прозы ВЛК, но искренне верю, что они и есть те самые новые имена, появление которых столь необходимо в литературе через каждые 20–30 лет. Они не стали ждать, когда редакции соизволят заметить их дарование (хотя многие из них уже печатались в газетах, журналах, а некоторые даже имеют книги), а создали свой сборник прозы. Я целиком поддерживаю это начинание. Художник творит наедине с самим собой, но в литературу лучше входить группой, чтобы голос писателя не был одинок в нынешнем далеко не дружелюбном к нему мире.

Непосредственным поводом для создания сборника «Точки» стала трагическая гибель в Крыму в конце августа 2012 года 28-летнего слушателя моего семинара прозы Дмитрия Шостака, которому осенью предстояло защищать дипломную работу. Название «Точки» – это название рассказа Дмитрия, в котором один герой сообщает другому «два последних откровения»:

Будда на самом деле

Читатель,

а мы всего лишь точки

типогра

фской

кра

ск

и

.

Горькая ирония, столь свойственная Дмитрию Шостаку… Однако, если Будда – читатель, а мы – всего лишь точки типографской краски, то Кто же писатель? Бог? Существует похожая теория о том, что художник – это не более чем зеркало, отражающее Божественный огонь. А отражением чего является точка? Поставим точку среди пустоты – и мы получим уже не пустоту, а окружающее точку пространство. И она будет центром этого пространства. Может быть, и Сотворение мира началось с точки? Тогда название этой книги приобретает несколько иное значение, чем в графическом стихотворении Шостака. Пусть мы всего лишь точки типографской краски, но это – точки сотворения мира. Литературного мира. Может быть, нового. Во всяком случае, хочется в это верить.

Познакомимся же с теми, кто этот новый мир населяет. Сборник открывают рассказы уже названного Дмитрия Шостака. Быть может, многое о взглядах Дмитрия на жизнь и даже о его трагической судьбе скажут слова в рассказе «Завтрак в пене прибоя»: «Я думал о том, что мечта о мире вечного лета и счастливых людях – это всего лишь миф. В погоне за ним сейчас следовало бы покупать билет на самолет. Слишком жестокий миф, из-за него люди с трудом переносят зимы и большие города, не живут, а с тоской ожидают следующего лета. Глупо было верить в этот миф, но и вернуться к прежней жизни не было возможности. Завтракая в пене прибоя, мне казалось глупым по девять часов в сутки перекладывать бумажки из одного лотка в другой, чтобы иметь возможность заказать в баре пиво подороже или съездить на более престижный курорт».

Екатерина Осорина с одинаковым успехом работает как в реалистическом, так и в фантастическом жанре, причем в обоих случаях стремится следовать лучшим образцам – философской фантастики и исповедальной прозы, что доказывает и вошедший в сборник рассказ «Пятилистник сирени». Отмечу также аналитический, образный, энергичный стиль ее дипломной повести «Жизнь, рассеченная пополам». Вот, например, прозаическая трактовка Осориной гамлетовского вопроса «Быть или не быть?»: «В первые дни после смерти Гарри заманчивой мыслью казалось ей познать ускорение свободного падения. 10 этаж позволяет, а можно еще забраться на крышу 26-этажного дома – это будет около 80 метров. Она часами стояла на балконе, судорожно вцепившись в подоконник, и всматривалась в серость асфальтовой дорожки под окном. Ее манила возможность увидеть в полете секундную метаморфозу – преображение от большого прямоугольника асфальта до крошечной крупицы битума. А если повезет, то и до отдельного атома. Но кто его знает, что там, после отдельного атома? Может там ее ждет Гарри, а вдруг там нет ничего?».

Нина Кромина – городской житель, но умеет и любит писать о деревне – причем именно о нынешней, даже не погибающей, а уже почти погибшей деревне. Таков и представленный в сборнике рассказ «Скворцы». На этом материале у Кроминой порой рождаются сильные, трагические образы. Вот один, очень актуальный для нашего времени: «… на Красную горку у них все поля непаханые горели (…), переметнулся огонь на кладбище. Взметнулся он чуть не посередине, факелом поднялся, а Абдула, он теперь в сельсовете, можно сказать, один за всех, и говорит: «Это у вас Вечный огонь зажегся». А бабки, которые еще живы, запричитали и заголосили: «Знамение! Знамение!». А Нина, которая раньше на их порядке жила, а потом за овраг переселилась, сказала: «Это кому Вечный огонь, кому – Знамение». Рассказы и повести Нины Кроминой исполнены веры, что незащищенное, наивное добро так же нужно людям, как и добро, умеющее себя защитить. Потому что если в мире и происходит умножение добра, то всё же не от того добра, которое с «кулаками», а от того, что способно тронуть человеческое сердце.

Мир, изображенный Гюльнар Мыздриковой, близок миру прозы Д. Лондона и Э. Хемингуэя, с его суровой поэтикой и героями – немногословными, внешне грубоватыми, но внутренне отзывчивыми и надежными людьми. При этом автор вовсе не идеализирует их, она просто и наглядно показывает, как такие характеры формируются. Другая тема рассказов Мыздриковой – загадочные совпадения в жизни людей, которые ощущают потребность в любви даже в пустынных и диких горах Приохотья, где осуществляют геологическую разведку. Речь идет о двух мирах, определяющих жизнь человека – прошлом и настоящем. Герой рассказа «Два залива», хирург, оперировал много лет назад на Чукотке героиню другого рассказа Мыздриковой, «Песня про зайцев». Теперь они встретились на средиземноморском курорте, пытаясь припомнить, где они уже виделись. Оба живут Москве и даже, как оказалось, на одной улице. Здесь, на курорте, на берегу залива, доктор видит другой залив, Чукотку, полярное сияние. «Он не боялся медведей, ходил на рыбалку, откапывал занесенный снегом вход в дом, ждал первых лучей солнца весной и первых заморозков осенью. Но делал это как-то отстраненно, не отдавая всего себя этому. Он любил книги и вместе с героями проживал чужие жизни». Теперь же ему предстоит встреча со своей, настоящей жизнью.

Проза Алексея Контаря (Смирнова) тоже напоминает рассказы Хемингуэя и Лондона. Вошедший в сборник рассказ о снайпере, у которого даже название хемингуэевское – «Со всеми это кончалось одинаково», продолжает тему дипломного сборника Контаря – «Морские волки». Жизнь, описанная в этих рассказах, таит в себе много опасностей и лишений, но зато полна незабываемых ощущений. В рассказе «Дело-то житейское» герой, охотясь на Фиджи за кораллами, попал в отлив и не может вернуться на берег. Ему целую ночь надо продержаться на воде, стараясь, чтобы не отнесло в океан: «Сил больше не было. Я тонул. С каждым вздохом я заглатывал немного морской воды, выплюнуть ее обратно всю не было сил. Давно стемнело, я потерял из виду своего приятеля. Часов через шесть мне стало всё равно – умру я в океане или выплыву. Я лежал в черной и непрозрачной воде и думал только об одном: как будет больно моей матери». Но нельзя сказать, что Контарь – лишь эпигон Хемингуэя или Лондона, каких в нашей литературе было, наверное, тысячи, поскольку в повествовательной манере Контаря преобладает юмор. Есть у него и своя специфическая образная система, проявляющаяся, в частности, в его морских пейзажах: «Море было спокойно. Включив свои автопилоты, по океанской дороге ровно, как мишени в тире, шли груженные по ватерлинию океанские исполины».

Произведения Людмилы Комаровой в начале обучения на ВЛК были несвободны от влияния Зощенко, Хармса, молодого Булгакова. Но уже тогда они не являлись прямым подражанием классикам юмора и сатиры советского периода, скорее, их можно было определить как переходный период автора к собственной оригинальной прозе. Это ярко проявилось, в частности, в рассказе «Проездной». Героиню его, 45-летнюю женщину, доведенную до отчаяния хамством и злобой в транспорте, начинает тошнить какими-то маленькими экзотическими птицами с яркой окраской. Характерно, что окружающие ее люди нисколько не удивлены самим фактом появления изо рта у героини мертвых птиц, их больше интересует, как бы удалить женщину от окошечка кассы в метро, где она стоит. Всё это прекратилось лишь после того, как какой-то добрый человек дал несчастной женщине проездной на две поездки. «Женщина взяла из рук мужчины проездной и, загадочно улыбаясь, направилась к турникетам. Она шла, всё время оглядываясь на мужчину-благодетеля, и в какой-то момент ей даже показалось, что над его головой она видит свечение…». Комарова «подражательного периода» на этом месте бы и остановилась, но теперь она использует все «ресурсы» своего образа, разрабатывая его до конца. Рассказ заканчивается так: «… в шашлычных, расположенных неподалеку от станции метро, на которой пыталась купить проездной женщина, целых две недели продавали диковинные шашлыки от непонятно откуда взявшихся в Москве амазонских перепелов».

А рассказ Комаровой «Кровожадный народ» имеет прямое отношение к работе нашего семинара. В нем в юмористической, гротескной форме описано обсуждение «семинаристами» моего задания: «дописать» незавершенный рассказ М. Ю. Лермонтова «Штосс».

Если «Кровожадный народ» Комаровой написан по мотивам моего задания, то рассказ второкурсницы ВЛК Марии Ундрицовой “Фальтер” и есть выполненное задание, правда, на другую тему. Кому-то, может быть, покажется странным, что подобные семинарские опыты помещаются в сборнике оригинальной прозы. Но дело в том, что задание было очень сложным: описать то, от чего сознательно уклонился Владимир Набоков в своем известном рассказе “Ultima Thule” – состояние героя и причины, превратившие его из обывателя в человека, «познавшего суть вещей». Ведь произведение Набокова в каком-то смысле и держалось на «сознательном умолчании» об истине, которая открылась его герою Фальтеру. То, как справилась с этим заданием Ундрицова, говорит, на мой взгляд, о ее хороших творческих перспективах.

Рассказы Евгении Сафоновой – это протестная молодежная проза в духе прозы американских битников (Д. Керуака, К. Кизи и других), с преобладанием этического протеста над социальным, весьма непосредственная по методам выражения и с довольно удачным использованием метода «остранения реальности»: «Ещё минуту светило солнце и, бац – пошёл дождь. Лил как из ведра, барабанил по крышам как по вёдрам. Стоял такой грохот, точно всех зовут на обед. Прямо-таки пир на весь мир. Только есть нечего. Фрида спряталась под козырёк передвижного ларька, в котором продают куриц-гриль. Её окружали курицы, которых ели люди. Мужчины и женщины лопали птичек, а косточки бросали собакам». Добавлю к этому, что перед нами – типичная литинститутовская проза. Образы Сафоновой в большинстве случаев не являются локальным приемом и получают развитие по ходу повествования. Так, «остраненная» метафора нынешней городской жизни: «Её окружали курицы, которых ели люди», отзывается в другом эпизоде: «Лесорубы сидели и курили. Один из них достал яйцо и начал счищать скорлупу. Фрида вспомнила, что ещё недавно она видела куриц, а теперь вот яйцо. Но, конечно, это никак не связано. Просто было ею подмечено. Было ею замечено, что смерти нет». Или возьмем метафору из рассказа «Потому что Хлоя умерла»: «В тот момент, когда я сказала, что иногда самоубийство – это выход, мы подошли к стеклянным дверям метро, где было написано: «Нет входа». В похожем духе написан во всех отношениях необычный рассказ «Меня зовут Джейн…», включенный в этот сборник.

Алиса Анцелевич – писатель того же поколения, что и Евгения Сафонова, и в каком-то смысле того же направления. В ней нет сафоновского сарказма, но есть способность на малом объеме и малыми средствами создать фрагмент какой-то удивительной жизни, которая существует помимо нас и будет существовать даже после того, как мы перевернем последнюю страницу рассказа – в данном случае «Однажды у нас под Лондоном».

Елена Яблонская – серьезный, печатающийся прозаик, одинаково успешно работающая в разных жанрах – повести, новеллы, путевых очерков. Она обладает своеобразным, мягким чувством юмора, который до поры до времени несколько сковывали границы присущей ей серьезности. Но о рассказе «Семилайка» этого не скажешь: он пронизан не только злободневным литературным юмором, но и фантастическими сюжетными поворотами, несвойственными Яблонской прежде. Это ощущение обретенной творческой свободы важно не только для начинающих прозаиков, но и для таких, которые, как Яблонская, имеют уже не одну книгу и журнальную публикацию.

Дипломная повесть Анны Чезгановой «Опыт удушья», отрывки из которой она предложила в сборник, являет собой странный, на первый взгляд, симбиоз – семейной, бытовой драмы и философского произведения. «Я черная голубка. Paloma Negra, – так говорит себе героиня повести Тамара. – Я никогда не принесу мира. Кругом чёрные лица. Хоровод чёрных плащей. Я не могу остановиться, это похоже на агонию. Бабочка – опаленные крылья. Держаться тени – это мой смысл. Жизнь – это всего лишь опыт удушья». Единственным средством «выйти из тени» Тамаре представляется боль: «Боль, как сказал один поэт, даёт неповторимый «опыт борьбы с удушьем». Тамара всё же находит другой способ борьбы с «удушьем» – в готовности прощать и любить. Когда-то она говорила матери: «Сейчас у всех одна общая проблема – одиночество. Вот так у меня, кроме тебя, никого нет, а найду человека, будет муж, а от мужа детки, внучки у тебя будут, и будет нас много, и будем мы одной большой семьей. А потом ведь нас будет все больше и больше, и тогда мы заполним пустоту своими голосами, вытесним одиночество на окраины жизни». Но Тамара полагала, что «вытеснить одиночество на окраины жизни» можно лишь простым прибавление рода. Оказалось, «заполнить пустоту своими голосами» можно лишь тогда, когда люди слышат друг друга.

Марина Иванова долго работала в публицистическом жанре, и это обстоятельство, естественно, не могло не сказываться на прозе, которую она писала во время обучения на ВЛК. Но теперь с уверенностью можно говорить об Ивановой именно как о прозаике. Ее веселый, озорной рассказ «Пошутила» является зримым свидетельством того, что она не напрасно «изменила» прежнему жанру.

Есть в сборнике и представитель детской литературы – Валентина Хохлова. Ее рассказ «Лёвкина яблоня» не уступает с точки зрения психологичности литературе «взрослой». Первыми опытами в прозе поэта Жанны Варнавской были детские рассказы, но пишет она и «взрослые», один из которых, «Глупости», включен в сборник. Поэт Зоя Донгак из Тувы – врач-педиатр, много лет трудившаяся в сельской глубинке. Она не понаслышке знает о том, о чем со своеобразным тувинским колоритом рассказывает в «Родах по телефону» – отрывке из автобиографической повести, сильно напоминающем, вплоть до буквально совпадающих фраз, рассказ молодого Михаила Булгакова «Крещение поворотом».

Наш сборник не носит исключительно корпоративного характера, то есть вовсе не ограничен строгими рамками моего семинара. Русская проза всегда была тесно связана с поэзией. Поэтому здесь у нас представлены и весьма небезынтересные прозаические опыты поэтов из ВЛК и Литинститута – Антонины Спиридоновой и Натальи Ивановой.

Итак, в добрый путь, друзья! Может быть, издатели еще не знают этого, но наша литература нуждается в том, чтобы в ней с вашей помощью произошло обновление имен.

Дмитрий Шостак

1984–2012

Окончил Российский государственный геологоразведочный университет (специальность – геммология), с 2010 г. по 2012 г. – слушатель Высших литературных курсов при Литературном институте им. А. М. Горького. Автор стихов, прозы. Публикации в сети, в интернет-журналах. Увлекался экстремальными видами спорта.

Второй

И в этот раз все началось как обычно. Александр Петрович Иваньков проснулся глубоко за полночь и никак не мог понять кто он. Ему казалось, что в нем находится два человека. Первый – тот, кто уснул накануне, у него есть взрослая дочь, жена, прожитая жизнь и небольшие проблемы со здоровьем; и второй, который сейчас лежит в его постели и думает об этом. Первый не догадывается о существовании второго, а второй знает о первом все.

Покрутившись немного, Александр Петрович встал и в темноте прошел на кухню. Личность второго проявлялась в нем, как фотография, обретая контрастность и полутени. Память из другой жизни раскрывалась теперь перед Александром Петровичем. Он вспомнил, как сидел около часа на табурете в темноте, уставившись в угол комнаты. Смотрел до тех пор, пока стена, плинтус и фиалка на подоконнике не замерли в статичную картину. Ему чудилось, будто он сидит в зрительном зале и никак не может оторвать взгляд от экрана, на котором показывают кусок кухни Иванькова, а вокруг зрители шумят и галдят, но он не может повернуть к ним голову.

В другой раз внимание второго привлекли аккуратно сложенные отбивные, которые приготовила жена. Ради игры он начал представлять, как в средние века переполненные предрассудками кухарки травили своих господ, воображая себя ведьмами, добавляя странные приправы или даже подавая человечину. Тошнота подступила к горлу, и невозможно было вдохнуть. Отбивные теперь наводили страх, сковывали на себе все мысли. Их поблескивающий жир не казался теперь свиным, слишком он был нежен и бел. Какой же жуткий ритуал придумала жена, для того что ввергнуть его в безумие. Второй понимал абсурдность и нелепость этого наваждения, и что даже в темные века такого быть не могло, но ужас был слишком реален, чтобы быть неправдой.

– Ты ходишь во сне, – сказала утром жена. – Я нашла отбивные в урне.

– Странно, ничего не помню.

Иногда второй не проявлял себя целыми месяцами, а то и годами. И, появившись, удивлялся, как изменилась жизнь первого. Если в прошлый раз в памяти молодого Саши Иванькова были только мечты о своей будущей жене, то в следующее пробуждение второй обнаруживал ее спящей рядом. Кудрявые волосы на подушке, гладкая кожа и приятный запах крема, она так и не узнала, что изменила мужу.

Потом второй удивлялся, почему в комнате неестественно тихо. «Дочка не просыпается», – отвечала память Иванькова. Этот ребенок рос очень быстро, так же быстро, как менялось отражение в трюмо. Саша становился Александром Петровичем, лысоватым и всегда уставшим человеком.

Второй был отстраненным свидетелем изменений, происходящих в Иванькове. Тот перестал узнавать в жене женщину, с которой в молодости ездил летом в деревню. Это была не та, которую вез на раме велосипеда к речке. Та плела венки из полевых трав, а эта громко дышит, когда ест.

Второй стоял у окна, смотрел, как сквозь метель просвечивали оранжевые пятна фонарей, и само окно походило на «белый шум» телевизора, будто кто-то забыл выключить его после окончания всех передач. А память первого рассказывала, что он находит утешение только в своей бухгалтерской работе, где все четко выстроено и полностью подчиняется Иванькову.

Хорошо, что бухгалтерией можно заниматься и после выхода на пенсию, иначе первый совсем перестал бы чувствовать уверенность. Взрослая дочь освободила его от тягостных телефонных разговоров и приездов. Жена ушла прошлой весной, как странно. В ее-то возрасте. Если раньше первый ждал весну, чтобы побродить по раскисшей дороге в парке, где из остатков снега торчит трава позапрошлого квартала, то теперь Александру Петровичу было, в общем-то, все равно. Его жизнь заполняли только цифры.

«Как тускло, – думал второй, – а моя жизнь, короткая череда глупых ночей. Вот уж точно – «жизнь – повесть глупца», только без шума и ярости».

Заключительная фаза зимы, весь снег сдуло, остался только лед, везде лед, прозрачный, матовый, гладкий и в буграх. Лед на деревьях, на ступенях, на машинах. Как будто весь мир превратился в пластмассовую имитацию себя. Ветер несет пенополистироловый снег над поверхностью. Все ненастоящее, как и жизнь второго, которого надо освободить.

Все знают, что лунатики иногда путают окна с дверьми, но не все знают почему.

Автобус

Автобус закрыл двери и тронулся к следующей остановке. У водителя не оказалось сдачи с крупной купюры, и я, перешагнув через турникет, направился в глубь салона. В этот ночной час пассажиров было немного: парень с девушкой в темных одеждах, оба с подведенными глазами, мужчина с рюкзаком, что-то пишущий в большой тетради, и девочка, сидящая закинув ноги на соседнее кресло. Лицо она укутала шарфом, а шапку натянула практически на глаза. Из-под шапки выбивались светлые волосы. Пройдя в середину салона, я встал за креслом, в котором сидел мужчина с тетрадью. По его резким движениям, грязному воротнику и одержимостью, с которой он царапал ручкой в тетради, было понятно, что он находился в высшей степени возбуждения, может быть, даже на грани помешательства. Я заглянул в эту тетрадь. Она была разделена на три части. В первой находились цепочки формул, во второй какие-то рисунки, а в третьей, самой большой, шло описание. Его ручка выводила мелкий, но аккуратный почерк, правда, слабо читаемый из-за плохого освещения. Я разобрал только: «…структура времени вовсе не однородна, в разных зонах она имеет разную плотность. Человек – как биологическое существо, обитает во времени только определенной для него плотности. Именно это и определяет его движение в материи. Он подобен рыбе, что, пересекая океан, движется в подводном течении комфортной ей температуры. Но это совсем не значит, что человек не может нырнуть…» Мужчина ощутил мой взгляд, с негодованием посмотрел на меня и пересел на другое место. Автобус продолжал двигаться по сонной Москве. Скрежет ручки усилился, и тогда уже я ощутил чужой взгляд, неприродно зеленые глаза смотрели на меня из щелки между шарфом и шапкой. Почему-то я смутился и отвернулся. На секунду показалось, что все объединены каким-то тайным сговором и украдкой следят друг за другом.

– Есть! – воскликнул мужчина с тетрадью, и в тот же миг свет в салоне стал более тусклым, а шум работающего двигателя перестал слышиться совсем. Я повернул голову в сторону мужчины и удивился вязкости этого движения. Будто весь автобус заполнили каким-то застывшим желе. В то же время сквозь закрытые двери в салон вплыло странное существо, похожее на морского окуня, но с человеческими руками и ногами. Такими же медленными движениями оно приблизилось к мужчине и стало засовывать его себе в рот. От этой медлительности мне стало тошно, а мужчина был крайне удивлен, он даже выронил ручку. Когда существо поглотило его, то так же, неспеша, уплыло прочь.

Яркость света восстановилась, мотор заработал, автобус тронулся дальше.

На полу догорала упавшая ручка, распространяя по салону неприятный запах.

– Зря он про рыбу написал, – подумал я и вышел на следующей остановке, чтобы избавиться от этого надоедливого запаха.

Точки

Окно выходило на замусоренную, пыльную улицу, одну из тех, каких так много в этом городе. Подобные районы оставляют легко узнаваемый отпечаток на своих обитателях. В здешней паутине переулков следует ходить осторожно, следует опасаться за свои вещи и здоровье.

Лампочка горела в пластмассовом абажуре. Скрипучий стол был застелен прожженной клеенкой, а над старым холодильником менял картинки плоский телевизор. Снаружи было пасмурно и ветрено.

За столом сидели два повзрослевших одноклассника. Саша – худой, сгорбленный, с разоблачающими его глазами. И Костя – высокий, полноватый, короткостриженный.

– У тебя тут мало что изменилось, – сказал Саша, и его глаза показали тоску.

– Кое-что все-таки изменилось, – ответил Костя, поглядывая на новый телевизор. – А ты как, все ищешь запасной выход?

– Типа того, давай еще выпьем.

Коньяк кончался, но разговор так и не клеился.

– Так вот, про нимфеток, – начал Костя. – К соседям на лето приезжала племянница. Я ее плохо помню, но теперь она подросла и ничего себе. У нее совсем небольшая грудь, белая-белая кожа и очень тонкая шея, прямо вижу, как руки ложатся. Ты, кстати, не пробовал удушение? Очень рекомендую. Ровно до той грани, пока она не начнет подозревать, что это не игра. У них такие лица тогда. Вообще все эти штуки очень будоражат. У меня есть целая система. Самое главное – все делать поэтапно. От простого к сложному, от невинных забав к самой жести. Постепенно у них стирается граница между нормой и патологией, и можно эксплуатировать по полной.

Пока Костя говорил, глаза Саши выдавали в нем последовательно раздражение, страдание, стыд и снова раздражение.

– Чего ты краснеешь, расскажешь лучше что-нибудь новое про свои осознанные сны, куда ты там еще проник?

– Ты иронизируешь, а я много думал и понял кое-что.

Костя усмехнулся:

– Я вот замутил с Гариком новый проект. У него сейчас два СТО для «бомжей», а мы хотим лечь под дилера. Под их вывеской открываем салон и официальный сервис, все красиво, девочки, блузочки. А ковыряются работяги Гарика. Я – финансовым директором. Плюс еще пару полусерых схем. Там же и подержанные тачки толкать будем. Из-за бугра битые сюда – чик! У Гарика их трали-вали-пассатижи, и ценник, как у «слегка б/у». Вот это, блядь, нормальная работа, а не твои астралы!

– Ты припомнил «астралы», да, этот опыт закончился не вполне удачно. Но он не был лишним, он тоже был необходим, как этап постижения, который в итоге привел меня к нынешнему пониманию.

Костя заржал.

– Твой поиск всегда приведет тебя в тупик, потому что того, что ты ищешь, – нет!

– Хорошая формулировка, если бы не твой контекст. С прошлой встречи прошел год, в течение которого я решил, что зря так категорично отрицаю некоторые твои техники. Гипноз, например, очень может помочь. Приблизить тебя к первоисточнику, если ты позволишь, конечно.

– Валяй, обещаю, что не буду тебя поправлять.

– Итак, смотри внимательно на стакан и просто слушай меня.

Каждый из нас замечал, что мы редко генерируем собственные мысли, чаще всего мы жонглируем чужими мнениями и понятиями. А если взять концепцию «мира сотворенного», то и наша физическая жизнь есть продукт чужой мысли, мысли Творца.

– Не ново, дальше.

– Бог-создатель, после завершения своего творения самоустранился. А мы продолжаем жить. Почему? Потому что другая сущность наделяет нас жизнью. Назовем ее Буддой. Слышал выражение «мир существует только в сознании Будды». Именно сознание Будды вселяет в созданный мир жизнь.

Вот хрустальный стакан, принято считать, что он изготовлен на фабрике безымянным рабочим, но на самом деле стакан только что возник в голове Будды. Смотри внимательно на игру света в хрустале, дотронься и ощути маленький скол, здесь, сбоку. Все это существует только одно мгновенье, и в следующее, когда Будда перестанет о нем думать, стакан исчезнет.

Постарайся сейчас представить все, что ты видел, знаешь о мире и о себе самом, все, что ты называешь «я» и «не-я»; представь все это чем-то одним, очень простым и понятным.

Костя, ты очень близко. Чувствуешь, изменилось?

И два последних откровения для тебя.

Будда на самом деле

Читатель,

а мы всего лишь точки

типогра

фской

кра

ск

и

.

Екатерина Осорина

Родилась в г. Сургуте Тюменской области. Работает в сфере информационных технологий. Выпускница ВЛК при Литературном институте им. А. М. Горького 2011 г., семинар прозы А. В. Воронцова. Автор рассказов и повестей. Публикации в составе сборника «Путь мастерства», в журнале «Смена», в сетевых изданиях.

Пятилистник сирени

1

Я стала программистом из-за Арчи. Только так я могла спасти его. В последнее время он редко выходит на связь. Его приходится вызванивать, выискивать в сети.

Коммуникатор пискнул, я рванулась к экрану в надежде увидеть Арчи, но это была мама:

– Привет, Кэсси!

Теперь в моде имена, созвучные с названиями галактик и звездных систем. Меня назвали Кассиопея. Моего брата – Арчибальд, в честь загадочной, слабо изученной системы, в которую еще не ступал ни один человеческий звездолет, и известна она была лишь по изображениям с телескопов.

– Привет, мам! Прекрасно выглядишь! Ты сделала сегодня свой инфоснимок?

– Да, милая. С утра, как обычно. А ты свой?

– Да, конечно.

Мать, с лучистыми морщинками вокруг глаз и аккуратно уложенными завитками серебристых волос. И дочь в маленьких, почти невесомых очках с круглыми линзами «минус три», наспех перехваченные в хвостик пряди выбиваются тут и там «петухами». Они улыбались и смотрели друг на друга. Точнее, смотрели в экран, каждый в своей точке вселенной. Ученые говорят, девяносто процентов информации человек получает через глаза. В этом смысле общение по коммуникатору было на девяносто процентов полноценным.

Сегодня каждая из них стала на день старше, и сканер зафиксировал срез личностной активности – события за прошедший день, колебания психики, мысли, все новые, едва уловимые изменения внешности, жесты, движения глаз, уголков губ. Это резервная копия личности, на непредвиденный случай.

Перед мамой на столе дымилась кружка с чаем. На кружке фотография: я и Арчи, щека к щеке, у обоих рот до ушей. Он – уже худой, я – еще по-юношески пухленькая. Я помню этот снимок. Арчи делал его с руки, направив объектив на нас, поэтому лица вышли засвеченными, носы – крупноватыми, но в целом получилась смешная, радостная фотка. «Улыбайся шире! – командовал Арчи. – Прямо, чтоб скулы сводило!»

– Как дела на Виге? – мать сделала глоток чая, и ее интонация изменилась. Голос чуть дрогнул, обозначилась морщинка между бровей.

– Все хорошо, – я бодро улыбнулась и затараторила о мелочах, стремясь увести ее в сторону. – Погода отличная, воздух свежий, не то, что на Земле. Жаль, зона засекречена, и ты не можешь сюда приехать.

Я стараюсь чаще улыбаться. И шире, как командовал Арчи. Психологи говорят, от этого повышается настроение. Надеюсь и маму заразить своей улыбкой, но она все грустнее.

– Жаль. А у меня чай с малиной. Вкусны-ы-ый! – протянула она и умоляюще сложила руки. – Кэсси, ты уже пять лет не была дома. Приезжай! Скоро у Арчи день рождения.

Я заныла:

– Мам, ну что ты опять… Ты же знаешь, у меня работа… Отметим виртуально, как обычно. Я сделаю «комнату», все будет как в жизни. Хочешь, как на нашей старой квартире? Или нет, на даче! Ты помнишь: старый вяз, терраса с облезлой балюстрадой, кривые ступеньки…

– …с резиновыми полосками, прибитыми, чтобы не поскользнуться, и кусты сирени вокруг, – подхватила мать. – Шикарная у нас была сирень… И все же… может, ты приедешь? Я так хочу обнять тебя.

«Какая же она живая!» – думала я, глядя на мать. Морщинки, добрые морщинки вокруг глаз росли с каждым годом и делали ее лицо все нежнее, живее, красивее. Ее движения, мимика – такие привычные и все же каждый раз неуловимо иные. Наклон головы, когда она прячет слезы; улыбка – один уголок рта чуть выше другого; изгиб кисти, когда она держит сигарету.

Родная наша мама.

Чертовы девяносто процентов! Ведь это просто фотокарточка! Как же через нее можно передавать любовь и нежность? Но я не могу! Не могу приехать!

– Может… в следующий раз, – пробормотала я.

2

– Кэсси! – он возникал каждый раз, словно из небытия. «К» почти не было слышно, а «И» уже громко врывалось прямо в ухо.

– Фу ты, напугал, – фыркнула я и сразу набросилась. – Почему я вызваниваю тебя сутками? Тебе что, сложно выйти на связь, поболтать с родной сестрой?

Ему нравилось появляться с фокусами. Раньше он приходил в виде птицы Феникс или Барта Симпсона. Но его чувство юмора давно зачерствело. Теперь Арчи оборачивался то Терминатором, то огнедышащим вулканом, пожирающим жизнь вокруг. Сегодня он явился этаким ядерным джином – ядерный взрыв, в грибе которого угадываются контуры Арчиного лица.

– Хех, звонила? – с равнодушной ухмылкой бросил он, преображаясь в человека. – Что хотела?

– Побыть с тобой. Поболтать, пообщаться.

За его спиной на экране коммуникатора колыхалось синее море: он давно уже облюбовал обои с видами подводных глубин – справа кит, слева коралловый риф. На фоне моря его худощавое лицо казалось бледным, в темные волосы будто закрадывалась седина.

– Понятно, – он закурил. – Не надоело тебе?

– Опять в плохом настроении…

– У меня нет настроения, – раздраженно перебил он.

– А вот это что тогда за рожа недовольная? – я ткнула пальцем в монитор. – Дай-ка я у тебя в носу поковыряюсь, – я начала крутить пальцем дырку в мониторе и невольно захихикала, – что-то из него торчит. Ах, да это же огромный кусок плохого настроения!

Арчи тоже не выдержал, рассмеялся. Он часто пользовался таким приемчиком, когда я капризничала в детстве.

– Помнишь, как ты за мной на пустырь бегала?

Я помню. На пустыре у Арчи были сходки с другими мальчишками. Они дрались на деревянных мечах и называли друг друга древнегреческими именами. Мама не разрешала ему бегать на пустырь – слишком далеко от дома. А я обижалась, что брат не брал меня с собой, и кралась за ним тайком. Потом маме жаловалась, ябеда.

– Один раз ты перелезала через забор и свалилась с него. Порвала платье и коленку ободрала, – голос его потеплел. – Коленку даже не заметила, а из-за платья плакала. У тебя и правда тогда из носа ручьи плохого настроения текли.

– Коленка только потом заболела, – улыбнулась я. – А помнишь, как я тебя крапивой отхлестала? Ты из моей клумбы цветы повыдирал для девчонки какой-то.

– Хех, не меня…

Это «хех» – глухое и нервное, словно резкий выдох или спазм от недостатка воздуха, не смешок вовсе. Раньше Арчи любил похохотать. Куда все это делось?

Он помолчал немного, покрутил в руках четки, которые я ему когда-то подарила. Собрался с мыслями. А потом начал тихо, сквозь зубы, зловеще растягивая слова, говорить:

– Не меня ты крапивой отхлестала. Меня нет. Есть только чертов инфоснимок и пара дорогих микросхем. Я для тебя всего лишь фотокарточка. Тебе хочется пообщаться, вспомнить былое. А мне хочется жить в реальном мире.

– Послушай, ученые работают над этим. Через несколько лет разработают искусственные тела…

– Искусственные! – взорвался он. – Я не хочу больше слышать это слово! У меня уже есть протезы, которыми я могу здороваться с людьми и даже чувствовать теплоту их потных ладошек. У меня есть искусственные рецепторы, которыми я могу ощущать вкус картошки! Но, ты знаешь, эти ладошки – это полная лажа. А твоя виртуальная картошка – ну, как бы тебе это объяснить, – это намного-намного-намного хуже, чем вонючий «Анкл Бенс» из порошка!

Арчи уже орал во весь голос, вскочив со стула и потрясая руками в воздухе. С последней фразой четки полетели в экран и с треском ударились об него.

Кит беззвучно помахивал хвостом, яркие рыбки мягко покачивались над кораллами. Я тоже могла бы разораться подстать ему, но так с ним не сладишь. Спокойствие и улыбка на лице.

– Я надеюсь, ты не в лицо мне попал, – невозмутимо заметила я. – Так и очки разбить можно.

Он приблизил лицо к экрану, – его большие черные глаза горели огнем:

– Вот, Кэсси! – с придыханием сказал он, выставив указательный палец вверх. – Вот! Ты зришь прямо в корень. В реальности я бы такого не сделал. А здесь я медленно схожу с ума. Ведь я – просто компьютерная игрушка! Гребаная тамагочи вам на потеху! Вам хорошо, а обо мне вы подумали?

Он хотел сказать что-то еще, но я его перебила:

– Мы думаем о тебе, Арчи! Я и мама! Мы думаем о тебе каждый день! – я была спокойна, но голос предал меня и зазвенел от слез.

3

Арчи умер много лет назад. Он только закончил филологический факультет, поступил в аспирантуру, и вдруг – саркома мозга. Сначала это казалось мелочью жизни: доктора говорили, вероятность излечения высока – девяносто процентов. Арчи со смехом рассказывал мне о непутевом Аиде, повелителе царства мертвых:

– Прикинь, Кэсси. Геракл спер у него собаку, Орфей запудрил ему мозг своими песнями, а Сизиф просто отпросился на минуточку, якобы на разборки с женой. И чего мне бояться такого придуря?

Я согласно кивала и верила, что Аид нас не возьмет. Я тогда была еще школьницей, увлекалась ботаникой, готовилась идти на биологический. Приносила ему в больницу цветы и листья, которым потом предстояло попасть в мой гербарий. Он загадывал, что принести в следующий раз, – для меня это была занимательная игра.

На третьем году его болезни, когда мне пришло время поступать, я решила пойти в Кибернетический. Арчи уже не был таким веселым. Я смотрела, как иссохшими пальцами он перелистывает страницы моего гербария, и оставшиеся десять процентов казались мне чертовски крупной цифрой. Нужно было застраховать от нее свою семью. В Кибернетическом институте базировался проект по цифровому бессмертию, и я захотела во что бы то ни стало попасть в него. Я закончила институт экстерном, меня взяли в проект, и я добилась, чтобы Арчи вошел в экспериментальную группу пациентов.

– Кэсси, – Арчи взял себя в руки, виновато наморщил лоб, – пойми, мне хочется курить настоящие сигареты, чувствовать настоящий ветер на настоящей коже… А искусственное – я не хочу. Не жизнь это, – он безвольно опустил голову и замолчал.

Весной N-го года, когда он лежал в больнице на очередном сеансе химии, я привозила ему с дачи цветущие ветки сирени. Мама говорила, если ломать ветки, она будет цвести пышнее – вот какая у сирени воля к жизни. Ее сладкий аромат навевал мечты, заставлял нас строить планы на будущее. Арчи хотелось научиться нырять с аквалангом и попасть в Древнюю Грецию. Я мечтала отправиться в звездную систему Арчибальд, чтоб изучать ее флору. На Древнюю Грецию я тоже была согласна. И мы радовались, находя в соцветиях сирени пятилистники. Ведь это к счастью, к тому, что мечты сбываются…

Теперь сирень не такая, как раньше. Сердцевидные листья идеальной формы, без единой червоточинки, соцветия чисто лиловые, строго конусообразной формы. Постарались селекционеры и ради аллергиков – теперь сирень не пахнет. И ни одного пятилистника не найдешь.

– Дурак ты! – разозлилась я. – Ты осознаешь себя, значит, ты есть! И тебе не нужно заботиться о еде или крове! Ты не заболеешь! Ты не должен вставать в семь утра и, с трудом продирая глаза, идти на работу, – ты помнишь, как тебя бесила такая перспектива? Ты – чистая мысль! Летаешь, где хочешь! Разве это не прекрасно? Я создам тебе любой виртуальный мир, – катайся на машинах, путешествуй, узнавай новое! Декарт бы тебе позавидовал.

– Хех, ничего действительно нового я узнать не могу. Ведь я могу попасть лишь в ту виртуальную копию реальности, которая уже известна человеку, настоящему человеку. И, кстати, о Декарте, – Арчи снова усмехнулся и напустил на себя глубокомысленный вид. – Разовью его мысль. Я мыслю, значит, я существую. Но существую, не значит живу. Вывод: иди в жопу, Декарт!

Мне больно, Арчи. Говорят, я неплохой ученый, у меня много научных статей, и многие открытия в области цифрового бессмертия на моем счету. На собственные деньги я нанимала программистов, и мы работали по ночам, чтобы мои идеи претворялись в жизнь быстрее. Знаешь, мне бы хотелось вывести сорт сирени, где все цветки были бы пятилистники. Но пришлось стать программистом. Все ради тебя! А ты не оценил, что я для тебя сделала.

Ты просишь подумать о тебе, а о нас ты подумал? Захочет ли мама жить без тебя? Смогу ли я жить без тебя?

У меня в запасе много аргументов, я каждый день прокручиваю их в голове.

– Мама хоронила мое тело. А ты… – он ласково улыбнулся и провел рукой по экрану, словно коснулся моего лица, – ты слишком впечатлительная. Переживешь!

В палате Арчи надолго поселилась хитрая аппаратура, он часами лежал, опутанный проводами и электродами. Я говорила ему, что мы тестируем новую технологию лечения. Если бы он узнал тогда, что происходит на самом деле, он бы убил меня. Так и вижу, как он говорит: спасибо, сестренка, что заранее меня похоронила. Но я никогда не хоронила его. Просто однажды я представила, что он умер, и чуть не умерла сама. Падая в обморок, головой зацепила хрустальную вазу и угол стола.

Голову зашили, а страх потерять его остался.

И вообще, я не врала ему. Оцифровка личности – действительно лекарство от всех болезней. За ту весну мы успели описать характер Арчи, модель поведенческих реакций, снять копию с его памяти, сделать детальный визуальный образ. Я верила, что смогу создать для него вторую жизнь, хотя и без тела. Со временем мы разработали для цифровых бессмертных – этернитов – тактильные ощущения, виртуальные города, в которых они могли жить. С помощью специальных виртуализационных капсул обычные люди могли оказываться в искусственном пространстве и общаться с этернитами.

Наш проект взорвал мир. Газеты восторженно трубили о победе над смертью, люди стояли в очереди за инфоснимками, капсулы были нарасхват. Правда, пока это могли себе позволить только богачи и малая доля онкобольных, поступающих к нам по государственной программе.

Я тоже поначалу увлеклась капсулами, зачастила в гости к брату, а потом перестала, – мне было там немного не по себе. Я боялась, что однажды перепутаю виртуальный мир с реальным. Нет, конечно, Арчи был прав, ощущения в виртуальном мире менее яркие, чем в жизни. Но и в жизни иногда, как посмотришь вокруг, – блеклое все, безжизненное. Люди в немаркой одежде, вжав головы в плечи, спешат на работу, проводят там в механических действиях целый день, вечером торопливо поглощают безвкусные полуфабрикаты, потом пару часов бессмысленных телепередач, не оставляющих ни малейшей зацепки в памяти, и спать, – для нового бесцветного трудового дня. А виртуальный мир можно раскрасить по своему вкусу и заниматься там, чем хочется. Так что неизвестно еще, где лучше.

Другие этерниты никогда не жаловались на недостаток ощущений. Понятно, что человеку, которому подарена вторая жизнь, не свойственно придираться. Но Арчи не был обычным человеком. Он слишком хорошо помнил себя живого.

На моем столе в цветочном горшке рдели алые орхидеи – редкий вид. Интересно, растет он на Арчибальде? Лучше бы это была сирень, но для нее сейчас не сезон. Я устала с ним спорить. Сняла очки, протерла идеально чистые стекла:

– Ты не ценишь то, что у тебя есть. Просто подумай об альтернативе…

Он отозвался голосом, еще более усталым, чем у меня:

– Я думаю о ней каждый день.

4

Я помню тот день, когда тело Арчи умерло, и я впервые вступила в контакт с его инфоснимком. Мама стояла позади меня и плакала, а я сбивчиво объясняла Арчи, что теперь он цифровой бессмертный, и рисовала его дальнейшие перспективы. Мои щеки горели от волнения, руки дрожали. Он, бледный как полотно, недоверчиво смотрел на нас с экрана коммуникатора и слушал. Когда я закончила, он лишь улыбнулся уголком рта и сказал:

– Прикольно!

Поначалу Арчибальду нравилась его новая сущность. У него захватило дух от открывшихся перед ним просторов. Человек, которому не нужно ни есть, ни спать, который не стареет! Каких интеллектуальных высот он мог достичь! Он мог заниматься творчеством, наукой, бизнесом, и все это без ограничений во времени. Он был на вершине пирамиды Маслоу. А то, чего он не мог, казалось просто физиологическими потребностями. Рудиментом, от которого организму, перешедшему на следующую ступень эволюции, давно следовало избавиться.

Наш проект получил безоговорочную поддержку правительства. Все необходимые законы для уравнивания прав этернитов с обычными людьми были приняты в считанные месяцы.

У Арчи был паспорт, карта социального страхования и вполне реальный банковский счет, на который работодатель мог перечислять зарплату.

Арчи быстро освоился со своим новым статусом. Через программы-адаптеры он мог подключаться к электронным библиотекам, общаться с людьми, писать курсовые работы, сдавать экзамены, управлять своими деньгами в банке – в общем, вести вполне социальную жизнь.

Я была в эйфории от того, что у меня все получилось.

Целыми днями мы с Арчи ныряли в виртуальные морские глубины и путешествовали по Древней Греции, над которой я кропотливо работала во время его болезни. Мне казалось, что и Арчи счастлив. Он улыбался и хохотал, как прежде. Бился на мечах с самим Гектором и воочию видел Трою.

Мама долго не могла привыкнуть. Ей все казалось, что вместо сына ей подсовывают суррогат. И когда она в виртуальной комнате обнимала Арчи, гладила его по щеке, ее не покидало ощущение какого-то дурного сна, полусумасшествия. Она все мучила его расспросами о нашем прошлом:

– Ты помнишь, что ты сказал после первого дня школы мне на ушко?

– Ты помнишь, какой велосипед мы тебе на семь лет подарили?

Это превратилось в какую-то болезненную, захватывающую, непрекращающуюся викторину, в которую включилась и я. «Ты помнишь?..» – спрашивали мы то и дело, словно проверяли друг друга на настоящесть.

За полгода Арчи проглотил программу трехлетней аспирантуры и начал преподавать древнегреческую литературу. Он появлялся перед студентами на большом мониторе с поворотным механизмом, которым сам управлял. Студентам это было не в новинку, – телемосты и видеоконференции существовали еще в двадцатом веке. Многие даже и не знали, что Арчи – этернит. Деньги он тратил на нас с мамой или вкладывал в мои изыскания. Вслед за мной увлекся кибернетикой, потом принялся за философию, потом бог знает, за что еще…

Однажды мы с Арчи прогуливались по нашему дачному поселку, точнее, его виртуальной копии. Все было, как в жизни: белый гравий мягко хрустел под ногами, с обочины к дорожке тянул настырные лапки клевер, ветер доносил едва заметный аромат цветущей сирени. Только георгины на клумбах цвели чересчур пышно. Арчи в тот день больше молчал. Небритый, в потертом твидовом пиджаке, на голове дурацкая вязаная шапочка, – прямо сумасшедший ученый на пороге открытия. При каждом шаге Арчи зарывался носком ботинка в гравий и выбрасывал вперед маленький залп камешков.

– Ну, хватит! – прикрикнула я на него, раздраженная шаркающим звуком.

Арчи снял с ноги ботинок и внимательно рассмотрел его.

– Хех, царапины от гравия – почти как настоящие, – ухмыльнулся он. – И как это вам удается все так детально проработать? Боги вы, что ли…

В последней фразе звучала издевка. Он потряс у меня перед носом ботинком и добавил:

– Представь на минуточку, что какую-то частичку меня вы все-таки упустили… И моя, скажем, «душа» сейчас уже бродит по царству Аида, а я и не знаю… Ты понимаешь, какого удовольствия ты меня лишила? – он состроил огорченную гримасу и закинул ботинок далеко в кусты.

С этого момента Арчи словно подменили. Внезапно ему захотелось власти, и за пару лет он вытеснил из кресла старого ректора. Потом занялся политикой и даже начал предвыборную кампанию в одном округе, но ему это быстро наскучило. Он подсел на компьютерные игры, стал спускать деньги на казино и виртуальные наркотики, которые подпольно разработали какие-то негодяи.

В университете свои часы по Древней Греции он сбагрил другому преподавателю, а сам начал читать собственный курс лекций «Философия смерти». Я была на одной из них, – с бледным лицом и бегающими глазами Арчи скороговоркой произносил отрывистые фразы, потом надолго замолкал и взрывался речью снова.

Руки его то энергично взвивались в воздухе, то повисали плетьми. В конце, с трудом выговаривая слова, он простонал:

– Все!.. Я больше не могу… Я сдаюсь… – и обрушился всем телом на свой виртуальный лекторский стол.

…Экран коммуникатора все еще светился передо мной. Арчи не отключился. Кит за его спиной тихо вздыхал, плеск и мерцание воды убаюкивали.

– Ты помнишь Терцию? – спросил он.

Я насторожилась. Конечно же, я помню Терцию. Она была этернитка, как и Арчи. Попала к нам по государственной квоте. Считалась подающей надежды поэтессой, и ее необходимо было спасти ради ее будущего вклада в искусство. Арчи познакомился с ней на каком-то интернет-форуме. Через пару дней прогулок по виртуальным паркам он написал мне: «Как бы мне не заскучать с Терцией?» – и перевел на мой счет крупную сумму.

Моя ночная лаборатория заработала с удвоенной силой.

Через год мы смогли дать Арчи то, что он хотел. И он отправился покорять океаны виртуального секса с безудержностью капитана Блада. Одной Терцией он, конечно, не ограничился, хотя и брюзжал постоянно, что это совсем не то, что в жизни. И все же на время Арчи утешился новой игрушкой.

– Я говорил тебе, что мы расстались с ней. Но это неправда. – Арчи снова был спокоен и перебирал тонкими пальцами бусины четок. – Терция умерла.

За секунду до этой фразы я поняла, что случилось с Терцией. Я сорвала со стебля цветок орхидеи и уткнулась в его чашечку носом. Мое смятение не ускользнуло от Арчи.

– Да-да. Она удалилась. Стерла свой инфоснимок. Покончила с собой. – Он буднично и жестко чеканил фразы. – И, как ты понимаешь, вовсе не из-за того, что я ей изменял.

Значит, вклада в искусство не получилось. Как хорошо, что я оформила над Арчи опекунство и заблокировала возможность удалиться самому. А он, наивный, думал: не скажет мне про Терцию, я и не замечу, куда он двигает свою жизнь. Я уже давно не младшая сестра. А он… Он просто не успел толком побыть взрослым. Поэтому и чувствует эту разницу между жизнью и виртуальным миром так сильно.

Арчи бросил четки и снова закурил. Глаза его болезненно блестели, и я подумала: те чувства, которые он испытывает сейчас, он никогда не испытывал при жизни… поправка: предыдущей жизни… то есть жизни с телом… что-то я начинаю путаться. И, может быть, компьютерная модель не в силах правильно отразить то, что он сейчас чувствует. Ей приходится экстраполировать, додумывать за него. Если бы при жизни… снова поправка: жизни с телом… Арчи помыслил о смерти, возможно, лицо его исказила бы гримаса ненависти, и он бы начал крушить все вокруг, воя, размахивая руками. Да, так скорее всего и было бы, ведь я знаю его, а компьютерная модель лишь рассчитывает. От этой мысли мне стало страшно.

– Отгадай, почему она это сделала?

Орхидея ничем не пахла. Я рванула из вазы второй цветок – он тоже был без запаха. До противного, как кусок стерильной пластмассы. В сердцах я швырнула сорванные бутоны на пол и выпалила:

– Потому что дура и слабачка! Просрать столько государственных денег только из-за того, что у нее была депрессия, а ее богатый душевный мир никто, блин, не смог оценить. – Арчи всегда можно было взять на слабо. Но на этот раз он не поддался. Усмехнулся криво, – это «хех» доведет меня до белого каления.

– Да нет, все гораздо проще, – постепенно он растворялся в плотных клубах дыма. – Я не буду тебя грузить такими сентенциями, как «жизнь без конца теряет всякий смысл» или «бессмертный имеет право на смерть». Это все банальности… А Терция просто хотела ребенка.

5

Арчи давно уже не работал в университете. Если ему нужен был доступ к какому-то платному ресурсу – казино, девочки, компьютерные игры, – он брал деньги у меня.

– Ты не находишь, что созвучие слов «робот» и «работать» неслучайно? Хоть я и робот, но все-таки мне бы хотелось быть больше похожим на человека, – так объяснял он свое безделье.

Я контролировала его расходы, отсекала сомнительные покупки, если подозревала, что это наркотики; заставляла работать на нашем проекте.

– Мне не-екогда, я пишу кни-игу, – капризно тянул Арчи, когда я в очередной раз подсовывала ему кусок программного кода для тестирования.

– Какую еще книгу?

– «Философия смерти», – напыщенно декламировал он, а потом скалил зубы.

– Покажешь?

– Закончу – покажу.

В честь дня рождения Арчи мы с мамой по памяти воссоздали нашу старую квартиру – ту, в которой прошло наше детство. Протертый синтетический палас, куцые коричневые занавески на окнах, кособокий мебельный гарнитур с резными декорами, кое-где отвалившимися. Детская – одна на двоих; над моей кроватью – пыльный балдахин из дешевого тюля, а у Арчиной – изголовье с облупленными набалдашниками в виде лошадок.

Убожество, а не квартира, но какая же она была уютная, живая! И снова:

– Кэсси, ты помнишь, кто отбил кусок зеркала в коридоре?

– Да, мам. Мне не терпелось надеть новые ролики, и я врезалась на них в зеркало. А Арчи взял вину на себя…

Я устроила пышный стол: все наши старые семейные рецепты со смешными названиями, некоторые – еще бабушкины.

Салат «Оливье», закуска «Гранатовый браслет», на горячее – утка в яблоках, на десерт – торт «Наполеон медовый». Именно так, «Наполеон медовый», а не «Медовый Наполеон», потому что так звучнее, ностальгичнее, нежнее. Произносить нараспев, с легкой грустинкой в голосе.

– Знаете, а я ведь испекла сегодня наш любимый «Наполеон медовый»… – мама виновато приложила руку к груди, – Кэсси, тот, что здесь, тоже очень похож, но чего-то неуловимо не хватает…

Она прикрыла глаза, подбирая слово. На ее лице блуждала улыбка. Насыщенности? Нет, не то. Аромата? Да, вроде все есть – и ваниль, и коньячная эссенция, все на месте. Натуральности? Нет, так нельзя сказать, – Кэсси обидится.

Хотя, что здесь обижаться. Ведь в жизни то же самое – продукты стали не те, что раньше. Яблоки напичканы удобрениями, курица – анаболиками, мороженое – синтетическими добавками. Где им быть вкусными? И тот «Наполеон медовый», который готовила ее мама в детстве, лучше того, что стоит сейчас одиноко в ее маленькой кухне. А тот, что стоит на кухне, всего лишь немногим лучше скрупулезной подделки, которая красуется сейчас перед ней на старинной фарфоровой тарелочке. Всего лишь немногим лучше, тогда в чем разница? Всего лишь еще один шаг на пути к смерти. Правда, здесь – в виртуальном мире – нет смерти. Тонкий фарфор матово поблескивал потемневшей, якобы от времени, позолотой. И времени здесь нет. Есть только безграничные возможности иллюзий, и безграничность эта навевает смертельную тоску.

– Души не хватает, – подсказал Арчи, с прищуром поглядывая на меня.

Мама вздрогнула и открыла глаза. Морщинка между ее бровей углубилась. Я сдвинула очки на лоб и укоризненно посмотрела на брата, – ну, хотя бы сегодня можно не..? Загадочная, черт возьми, звездная система Арчибальд! Ну почему – все этерниты, как этерниты, а ему души не хватает! Он сделал невинные глаза и невозмутимо продолжал:

– «Души» в кавычках, если вам не нравятся теологические термины. Секретного ингредиента, синтезировать который не может даже Кэсси…

– Это из твоей новой книги? – перебила я.

– Нет, это другая работа – «Наличие отсутствия смысла жизни у этернита», – язвительно, в тон мне, ответил Арчи.

Мама ласково потрепала сына по голове:

– Милый, если ты о смысле, то посмотри вокруг. Разве наша жизнь чем-то отличается от твоей? Кэсси с утра до вечера на работе, у нее нет ни мужа, ни детей. Миллионы людей живут без смысла, не испытывают эмоций, не имеют желаний. Годами не видят родных, потому что заняты, заняты…

Я заерзала на стуле – этот упрек был адресован мне. Мама заметила мое движение и мягко накрыла своей ладонью мою, – мол, это я не тебе, так в целом. Но остановиться уже не могла:

– Я таскаюсь по врачам, смотрю глупые передачи по телевизору и готовлю пироги, которые все равно приходится выбрасывать, потому что съесть их некому. На Виг же их не отправишь… Единственное, что придает моей жизни смысл, – это вы, мои дети! Если вас не станет, то на следующий день я умру!

Лицо мамы скривилось, но она сумела сдержать слезы.

– Ну, блин, это циклическая ссылка какая-то, – ругнулся Арчи. – Меня воссоздали, чтоб в твоей жизни был смысл, а я продолжаю жить только затем, чтоб ты не умирала. Вы поймали меня в логическую ловушку.

Он посмотрел на меня долгим взглядом и жестом изобразил, как снимает передо мною шляпу.

Мама пропустила слова Арчи мимо ушей:

– Пойду-ка я к себе, покажу вам мой настоящий торт, – на слове «настоящий» она осеклась, – через коммуникатор, хорошо?

Арчи словно того и ждал. У него было несколько минут, пока мама снимет с себя датчики, выйдет из капсулы и включит обычный коммуникатор. Он снова смерил меня подозрительным взглядом:

– Кэсси, Кэсси… ты совсем не меняешься. Все такой же нечесаный хвостик с «петухами» и очки набекрень.

– Ах, если бы! – сыронизировала я. – Я все же старею, – и назидательно, – а ты нет.

– Ты пять лет не была дома. И «петухов» у тебя на голове всегда ровно четыре. Хотя они и расположены все время по-разному. Хитришь ты, Кэсси…

Я отломила ложечкой кусок виртуального торта и уставилась в угол. Обои внизу у плинтуса были ободраны кошкой. Кошку я не решилась воссоздавать. Арчи ее любил, начнет еще придираться.

– Ну, что опять не так? – вздохнула я.

– Зачем ты нас обманываешь, Кэсси? Нет никакого секретного проекта на Виге. Я ведь нашел твое свидетельство о смерти.

По позвоночнику пробежал холодок. Ощущение было вполне реальным. А он продолжал:

– Я, конечно, ни на что не гожусь в программировании, но мой знакомый хакер вполне успешно взламывает базы государственных служб.

Я молчала. Вкус торта раскладывался во рту на отдельные составляющие: мука – формула Y235, яйцо – формула W115, сливочное масло – формула FBV236…

– Ты погибла пять лет назад. В автокатастрофе. Но ловко замела следы. Твой инфоснимок продолжает жить в сети, пишет программы, компания платит тебе зарплату, на которую ты содержишь мои и свои терабайты памяти. Только вот зачем?

Торт разлагался у меня во рту, вызывая приступ тошноты.

– Я… я просто хотела, чтоб мы были вместе. Ты, я и мама.

– Хех. Как же мы можем быть вместе, милая, когда ни тебя, ни меня – нет?

Мои ладони вспотели. Я подняла их к глазам – искусно проработанный рисунок линий, прожилки поглубже, прожилки помельче. Я вижу, я чувствую свои руки, но много ли это значит?

Я никогда не стану первопроходцем на Арчибальде. И никогда больше не вдохну аромат настоящей сирени.

Ведь уже пять лет, как у меня нет тела. Я этернит. Я фотокарточка. Всего лишь чертов инфоснимок и пара дорогих микросхем.

Я – просто отпечаток памяти на ладони у Бога.

Нина Кромина

Родилась и живет в Москве. Выпускница ВЛК при Литературном институте им. А. М. Горького. Публиковалась в сборниках «Путь мастерства», журналах «Простор» и «Вологодская литература». Лауреат конкурса малой прозы «Белая скрижаль».

Скворцы прилетели

Уложив Наташку на старую, еще брежневских времен, кушетку, укутав ее бабкиным ватным одеялом, Николай подошел к печке, открыл дверцу, зажег спичку, поднес к коре. Огонь облизал поленицу, разгорелся. «Вот так бы всегда, хорошая сегодня тяга», – как будто кому-то сказал он. Но, никого, кроме малой, наревевшейся без матери, в избе не было. Что, в избе? На всей их улице – только он да девчонка, только два дома на всей их улице, его да дачников. Тех еще ветер не принес, а дочку, как ветром сдуло. «Нет, объявится, конечно, когда-никогда. Деньжат подзаработает, сколько-нисколько, объявится. Тут дитя ее, куда ей без нее. А пока с дедом. Хотя, какой я дед, – ни седины, ни бороды. Хоть сейчас в женихи, а тут – в няньках. Да нет, я что, я ничего, это, пожалуйста». А сам кряхтел, держался за поясницу, кашлял.

Вышел на крыльцо в чем был, в рубашке, старых спортивных штанах да тапках на босу ногу. Как всегда, глянул на небо, на готовившееся к закату солнце; на березу, которая выросла так, что закрывала полнеба, расставив ручищи над тропкой к калитке, над малиной, над столом, где летом кому чаи, кому стопари. Посмотрел он и на ржавую груду металла, сваленного под березой, которая когда-то была ЕГО комбайном… Надо было давно ее сдать на металлолом, чтоб глаза не мозолила и не травила душу.

– Да, и окашивать трудно, все косой цепляешь.

Но, до косьбы еще далеко. Правда, трава зазеленела и сережки на березе объявили – скоро прилетят, скоро прилетят, милые.

Взглянув наверх, где висел уже не один десяток лет слаженный им скворечник, когда-то голубой, яркий, заметил, что тот покосился, как бы не упал…

Вышел за калитку, вот он простор, вот где дышится, вот где и курнуть не грешно. Но еще и на скамейку у забора не успел сесть, как увидел: под березой скворчиха наскакивала на женишка, тот хохлился, лепетал что-то в ответ, будто оправдывался.

– Так, значит, уже тут как тут, а дом-то покосился. Вот она и выговаривает.

И сразу вспомнил свое, – как привез в дедов дом молодую жену, а она ему:

– Это что же, я в такой сырости ночевать буду? Да у тебя грибы на стенках растут.

– А я ремонт сделаю, яичко будет.

– И когда же это? Из чего?

– Да ты не шуми, не шуми, посмотри лучше кругом. Какие сады, луга, овраги – красота. А березу эту я сам сажал, еще мальчонком был. И знаешь, загадал – пока береза жива – и я с ней, а березы не будет – тогда уж все…

Николаю казалось, что он понимает птиц, и удивлялся, как они похожи на людей.

– Так, значит, уже прилетели. Не успел до их прилета подправить. Ну, ничего, ничего. Сейчас.

Николай притащил из сарая лестницу, приставил к березе и не спеша, как он все теперь делал, стал подниматься вверх. Пока лез, ругал себя последними словами:

– Какого-такого (он то, конечно, сказал по-другому, это уж, так сказать, редакторская правка) я так редко перекладины набивал, нельзя что ли было поближе их друг к другу приколотить. Корячься теперь.

С трудом дотянулся до покосившегося скворечника, поправил и подумал:

– На будущий год надо новый сделать, этот уж совсем сопрел.

Не торопясь, стал спускаться. Его подгнившая лестница скрипела, шаталась.

– И ей пришло время.

Он закашлялся, дышать стало трудно, и вдруг перекладина подломилась и ему пришлось ухватиться за сук березы. Издав сухой хриплый звук, дерево откинуло от себя засохшую ветку, пальцы рук у Николая разжались как-то сами собой, и он упал на груду металла, на ржавые останки былой гордости колхозного строя.

Острый обломок того самого комбайна, который приносил ему когда-то доход и славу, царапнул сильно и больно.

Он хотел сказать злые слова, которые и словами-то назвать нельзя было, которые сами выскакивали из него, но вместо них почему-то шепнулось: «Господи!» – и вдруг увидел над собой какое-то неведомое ему раньше небо над головой. Все затихло, стих ветер, птичьи голоса будто растворились в воздухе, и даже береза, его береза, будто замерла.

И вместо боли в нем родились удивление и восторг. Сквозь ветки голубело, слегка подсвеченное золотым лучом солнца, небо. Оно распахнулось перед ним, и вдруг земля оказалась где-то внизу: и береза, и изба, и поля. За зарослями садов краснели уцелевшие от пожаров стены старых домов, весело блестели на кладбище металлические венчики свежих венков, темными пятнами лежали надгробья, кривились старые кресты. Обычное, примелькавшееся стало великим и таинственным.

Его не удивляло это странное разглядывание земли сверху, оно завораживало. Его не удивило даже то, что он увидел: из бани, которая стояла чуть поодаль от их избы, вышла жена, ее тело, розовое и молодое, круглилось большим животом, за руку она вела светлотелого малыша, смешно загребавшего ногами.

– Что это она раздемшись? Сдурела баба и Лешку застудит.

Хотел крикнуть, но звука не получилось, только внутри что-то больно съежилось и будто разорвалось. И уже не криком, а мукой проплыл перед ним тот мост, на котором тряпьем повис Лешка, приговоренный кем-то.

– Ю-ль-ка!

– Гляди, отец, дети-то у нас какие справные!

И уже не у бани, в ветвях старого сокоря, мелькают качели из какой-никакой доски, привязанной старыми дедовскими канатами, и детишки вспархивают Ленкиным платьицем и Лешкиными вихрами.

– Юлька, возьми к себе, не могу больше, – хочет крикнуть Колька, но немота рвет нутрь, бросает на ржавое, отслужившее…

– Наташка-то одна в избе, а у меня печь затоплена, – вдруг думает он.

Сползает с кучи металла, босой, в разодранной рубашке, испачканный кровью, подползает к избе.

Там, за дверью, у соскочившего с печки огня сидит Наташка, маленькая такая девчоночка, только-только ходить научилась, и дует, дует на пламя, как на блюдце с горячим чаем…

Гюльнар Мыздрикова

Родилась в Уфе. Окончила географический факультет МГУ им. М. В. Ломоносова. Ведущий геолог одной из московских геологических организаций. Работала на севере Хабаровского и Красноярского краев, Сахалине, Чукотке. Публикации в журнале «Юность» и норильском литературном альманахе «Аквариум». Для журнала «Театральная жизнь», газет «Правда» и «Труд» делала интервью с Мустаем Каримом, Расулом Гамзатовым и Владимиром Крупиным. Выпускница ВЛК при Литинституте им. А. М. Горького.

Песня про зайцев

После 26-часового вездеходного броска они добрались до реки Эргувеем. Еще в начале пути вездеход на переправе нырнул в реку, и кабину, где она сидела, залило водой. Миша Прохоров, геофизик, радовавшийся тому, что наконец-то они выехали из заполярного поселка, предложил ей ехать вместе с ним на крыше. Так, в мокрой одежде, она проехала весь день, а к вечеру у нее поднялась температура и она заболела.

Утро после болезненной ночи было хорошим. Сквозь брезент палатки светило солнце. Подморозило. Комары еще не проснулись и давали спокойно подремать в спальнике. Боли в животе прошли, и она решила идти в маршрут. Но, уже умываясь холодной водой в реке, она поняла, что сил мало. А подойдя к маленькому разожженному из подобранной хозяйственным Мишей с зимника вешки костерку, на котором ребята кипятили чай, она поняла, что никак не может согреться. Не только руки, но, казалось, все внутри остыло. Есть не хотелось, хотя на столике стояла открытая банка любимого компота, а в миске лежали только что пожаренные выловленные вчера геофизиком хариусы.

– Давай сюда твои руки, – весело сказал Мишка Прохоров, распахивая телогрейку, которую иногда носил на голое тело. Она положила их ему на грудь, и они быстро стали теплыми. Но холод внутри не проходил.

– Ты готова идти в маршрут? – спросил Миша.

– Мне надевать болотники? – вместо ответа спросила она. Это была ее особенность не отвечать прямо на вопрос.

– Не надо. Мне легче тебя перенести через реку, чем потом тащить твои болотные сапоги весь маршрут в рюкзаке, – почему-то так ответил он.

– Бросай ее в реку, – шутя, кричали с берега ребята, когда они были на середине реки, а она, как куль с мукой, перевешивалась через плечо геофизика.

– Почему мне тяжело дышать? – спросила она, когда они подходили к началу маршрута.

– Мы на макушке земного шара, здесь воздух разреженный, – пошутил Прохоров.

Дойдя до первой точки маршрута, они присели на обрыв поймы. Перед ними текла полноводная река Эргувеем. Внизу на дне были видны обрушившиеся с берега куски торфа, над ними тенью скользили большие хариусы. Перекурив, они начали делать поперек долины геофизический профиль, попутно отбирая почвенные пробы. Работа заставила немного забыть о самочувствии. Но часто под предлогом записи в дневнике она останавливалась. А потом не сдержалась и опустилась на торчащую из болота кочку.

– Не надо сидеть на земле, – сказал Миша, – пойдем.

– Наверное, здесь какое-то аномальное место, у меня нет сил, – ответила она, но встала.

Впереди по маршруту возвышалась конечная моренная гряда. Взобравшись на нее, она тихо сказала: «Дальше я идти не могу. Я должна поспать». На сухой поверхности гряды валялись валуны, принесенные сюда ледником тысячелетия назад, островками росли лишайники и цвели карликовые ярко малинового цвета гвоздики. Вокруг на сотни километров простиралась безлюдная и равнодушная в своей суровости горная тундра.

– Иди в лагерь, – уже не так уверенно сказал Миша. – Я один доделаю маршрут.

Идти до лагеря было недалеко. Ниже по долине на серо-коричневом фоне местности, как буйки среди волн, были видны оранжевые палатки.

Она не ответила. Тогда Мишка сухими губами дотронулся до ее горячего лба, а потом достал из рюкзака свою телогрейку и мешки с пробами. Телогрейку подложил под нее, а с боков прикрыл от ветра мешками. Оставив ее, лежащую на гряде, он дальше пошел один. Она видела, как он стал быстро удаляться, а потом почти слился с сопками в своем защитного цвета геологическом костюме. Она задремала, а когда, очнулась, Миша уже поднимался к ней. Она с трудом встала. Он собрал вещи, надел на себя тяжелый рюкзак с пробами, и они медленно пошли в лагерь.

Дома ей стало совсем плохо. Ее начало знобить, а от болей она уже не чувствовала своего тела. Не разговаривая ни с кем, она ушла в палатку.

– Ты решила полежать? – крикнул вдогонку Прохоров.

Он пытался как-то помочь ей: подстелил под ее спальник все имеющиеся у них в отряде одеяла и телогрейки, а сверху укрыл своим спальником. Она боялась оставаться одной. И тогда он сел рядом на рюкзак и стал рассказывать о зайцах. Как он охотился на них, когда работал в Хабаровском крае, об их поведении и о том, как они хитро ведут себя, когда чувствуют, что у человека нет с собой ружья. В тепле боли в животе притупились, и она под его голос задремала. Она лежала, боясь пошевельнуться, чтобы не вызвать их снова.

– Мне не будут делать на Чукотке операцию? Все пройдет? – вдруг спросила она о том, что мучило ее больше всего.

Но на это геофизик, находящий выход в любых полевых ситуациях, не знал, что ответить. Он держал ее руку, пытаясь хоть как-то передать ей свою силу. А она потихоньку уходила в забытье. А перед ее глазами возникал белый снег и торчащие из нор жизнерадостные заячьи морды.

До поселка и больницы было 200 километров бездорожья.

Два залива

Они знали, что это будет длиться долго, поэтому были спокойны.

В конце залива в скалистом берегу были маленькие бухточки-углубления, куда они иногда уходили загорать из отеля.

В 11 часов солнце выходило из-за скалы и лучами касалось белых с зеленоватым оттенком камней. Море было красивое, но враждебное, и к нему надо было привыкнуть, как надо было привыкнуть и друг к другу.

– Мне нравится Хемингуэй, это мой любимый писатель, – почему-то сразу при знакомстве сказал он. По типажу он походил на его героев.

Далеко за горами, окружающими бухту, была его Родина. Он долго жил на Чукотке, работая в районной больнице. У него лечились чукчи, эскимосы, русские, приехавшие жить в этот суровый край. Иногда привозили с приисков заболевших геологов.

Внезапно из-за туч выглянуло и загорелось солнце. И он вспомнил, как на севере после полярной ночи люди радуются его первым лучам.

Она кого-то напоминала ему. Она была очень похожа на одну женщину, которую много лет назад в его больницу привез на вездеходе бородатый геолог. Геологи были москвичами и приехали в залив Креста на полевой сезон. Операция была несложной. Оперировал его друг, а он был за анестезиолога, поэтому при обходе она не могла его видеть. Почему он запомнил ее, лежащую на операционном столе, сказать трудно.

В ту ночь, когда ее привезли в больницу, было первое полярное сияние. Это было так неожиданно рано. Он шел домой после операции, а на небе ненадолго появились зеленые переливающиеся столбы света. Он остановился и несколько минут смотрел на них. Хотя он видел это явление много раз, почему-то часто вспоминал именно этот момент. Дома его ждала лайка по имени Джек и холостяцкая комната с минимумом удобств. Он приехал на Чукотку после окончания московского института. Почему сюда? Наверное, это было связано с модным тогда романом Куваева «Территория». Времена Хемингуэя уже прошли, да и герои его жили совсем в других мирах. Жизнь его была без особых событий. Он быстро принял простые отношения между жившими здесь людьми и тот ритм, который диктует северная природа. Он не боялся медведей, ходил на рыбалку, откапывал заметенный снегом вход в дом, ждал первых лучей солнца весной и первых заморозков осенью. Но делал это как-то отстраненно, не отдавая всего себя этому. Его жизнь была больше в нем самом. Он любил книги и вместе с героями проживал чужие жизни. В больнице он оперировал в основном травмы, правда, иногда приходилось делать сложные полостные операции, когда нельзя было отправить больного на материк. Почему он запомнил ее? Она была из другого, уже забываемого мира.

Как и героям Хемингуэя, ему нравилось море. Но в заливе Креста оно отталкивало своей холодной зеленой красотой. Он мимоходом смотрел на воду, когда шел в больницу, которая стояла на окраине поселка. Большую часть года залив покрывали льды. Здесь, на юге, море окружали скалы, покрытые лесом. И теплое сине-зеленоватое море переливалось и искрилось под лучами солнца. Ему хотелось переплыть бухту и он начал готовиться к этому. С утра он стал уходить на противоположный берег и долго плавал вдоль скал. А она в это время шла в свою бухточку на другом берегу. По дороге на камне ее всегда ждал баклан. Потом баклан перелетал к нему и смотрел, как ему казалось, злобными глазами.

Каждый день на берег в одно и то же время приходил старый рыбак. Он был чисто одет и всегда приветлив. На обратном пути в отель она заглядывала в его полиэтиленовый мешок, куда он складывал пойманных рыбешек. Однажды она захотела их потрогать, но рыбак схватил ее за руку – у маленьких рыб на спине были пестрые колючие плавники.

Она постепенно привыкала к морю, а они друг к другу.

Отель был населен совсем чужими людьми. Их спокойный, замедленный ритм жизни никак не вязался с чувством свободы и радости, которые испытывали они. Это она поняла, когда, сидя в баре одна, стала смотреть вокруг. В большинстве в отеле были пожилые семейные пары. Отель принадлежал немецкому владельцу, и сюда приезжали в основном немцы и австрийцы, и очень мало англичан и голландцев. Старые немцы не говорили по-английски, их внуки уже начали учить этот язык. Слово «Россия» для старых немцев было незнакомым. «Русланд» – так называли они его страну. Страна, населенная русскими.

В бар с рюкзачком за спиной, который он носил постоянно, иногда заходил доктор. Он был еще молод, но усталость и некоторая отстраненность от окружающего мира как-то выделяли его. Он был красивый, с серыми глазами, спортивный, с легкой походкой. Как правило, в отеле они встречались в ресторане – за завтраками, обедами и ужинами. Но эти встречи носили мимолетный характер приветствий, отдельных слов и взглядов. Но была какая-то сила, которая иногда сводила их вместе в местах, где встречи не предполагались. И они наступали в тот момент, когда не должны были состояться.

Вечерами в глубине бухты разноцветными огнями загорался турецкий город. Доктор часто сидел на открытой веранде над морем и пил чай с лимоном. Справа от него высвечивались яхты, пришедшие в бухту на стоянку со всего света. Их, как и многие другие на протяжении сотен лет, бессменно охранял бакенщик Деде, чья могила находилась на насыпи, перегораживающей бухту с запада. Доктор был спокоен.

В последний день отдыха они пошли загорать вместе, и, когда они были вдвоем, баклан не прилетел на скалы.

После ночью над заливом сверкали, освещая море, молнии, гром низвергался на отель и окружающие горы. Он резко проснулся и решил, что не будет говорить, что знает ее уже давно.

Сейчас он жил в Москве, работал в известной клинике, и как оказалось, жил на одной с ней улице. Но это его уже не удивило.

– Мы завтра же созвонимся, – сказал он в аэропорту, когда они вернулись домой.

В городе он носил на лацкане пиджака маленький значок, который давали участникам лыжного полярного марафона. На значке были изображены две лайки и лыжник. И они без устали все бежали и бежали. Как бежали уже их дни, когда они узнали друг друга.

Алексей Контарь (Смирнов)

Родился и живет в Москве. В 1999 г. окончил Московский государственный геологоразведочный институт. Кандидат технических наук, опубликовал более десятка научных статей. Играет на фортепьяно, увлекается парусным спортом. Имеет спортивный разряд по подводному плаванию. Выпускник ВЛК 2011 г.

Со всеми это кончалось одинаково

Дождь шел, не ослабевая, без остановки, несколько дней. Просто шел, шел и шел. Монотонный дождь. Холодные капли били по листьям и падали на землю. Ни птиц, ни животных, только вода. Вода была везде. По склонам бежали ручьи, в ложбинах собирались лужи. Ночью была гроза. Нервозность висела в воздухе.

Через два дня дождь закончился, тучи рассеялись, и появилось солнце. Стало тепло, запели птицы, ожили комары.

Снайпер спустился с граба, где провел последнюю ночь. Внизу было ущелье. Вдоль грунтовой дороги шумел Терек. «Метров триста», – машинально подумал снайпер и осмотрелся. Днем эта прекрасная, но дикая и опасная местность выглядела восхитительно. На западе виднелись горы, за которыми скрывалось мирное Ставрополье, на востоке – Каспийское море. Склоны ущелья поросли густым смешанным лесом. Но красота природы, ее причудливые рельефы не интересовали снайпера.

Хрустнула ветка. Винтовка съехала с плеча, повисла на ремне, нырнула под мышку, снайпер присел, снайпер исчез. Опять хрустнула ветка. Одна пара шагов. Человек. Прошелестел затвор. Нервозность сменилась напряжением. Опять хрустнула ветка.

– Свои, кукушка, – сказал баритон.

– Свои дома сидят, – ответил снайпер и появился. Винтовка была на плече.

Теперь их было двое. Снайпер и наблюдатель. Опытная группа. Старики. Двадцать пять лет и двадцать шесть лет. На войне с восемнадцати.

Солнце поднималось все выше и выше. Парило, начиналась жара. До цели оставалось не менее трех часов. Снайпер вышел из тени деревьев, снял «лохматого»[1], распустил берцы, разложил мокрые вещи на торчащих из земли поросших лишаем камнях и сел рядом. Снайпер закрыл глаза, его лицо было спокойно и блаженно. Винтовка стояла рядом, прислонившись к соседнему камню. Солнце жарило ему плечи и спину, пот струился по шее и груди.

Наблюдатель осмотрел местность, подошел к снайперу, разделся по пояс и сел рядом.

– Жара, – не открывая глаз, сказал снайпер.

– Место открытое, – сказал наблюдатель.

– Жрать охота, – ответил снайпер.

– Ты когда в отпуск?

– Как вернемся, так сразу, – ответил снайпер, не открывая глаз. На лице появилась улыбка. – Домой. Домой. Что там только делать? Я на курорт, в санаторий. Эээх. Бабу там себе заведу…

– Медосмотр…

Разговоры об отпуске и курорте расслабили снайпера. Полусидя-полулежа, вдалеке от цивилизации отдыхал он на склонах Кавказа. Перед глазами пробежало детство. Всплыли образы родителей.

«Как они там? – спросил у себя снайперь. – Они умерли», – ответил он себе.

Он получал письма от сестры матери, но сам отвечал редко. Он не знал ее достаточно хорошо, чтобы писать что-то личное, да и вообще он не знал, что ей писать.

Сейчас он видел свою мать, ее усталые и добрые глаза в окладе из глубоких морщин. Он почувствовал ее огрубевшие руки. Он вспомнил, что она часто молилась и постоянно хлопотала по хозяйству. У них были и куры, и корова, но снайпер не любил этого. Отец говорил, что не его это дело, и постоянно водил его в лес, где учил заглядывать в каждую прогалину, в каждую ложбину, в каждый пустой ствол и соображать, где должна кормиться дичь, садиться на ночлег или укрываться от непогоды, где может прятаться выводок, и куда он полетит, если его спугнуть. Отец научил его стрелять. Стрелять на взлете, стрелять от плеча и от бедра, стрелять дробью или использовать только один выстрел. Подстрелить одну птицу или сотню, подстрелить на лету или на токе, в высоте или на воде – это мужская работа, настоящая, тяжелая, ей надо учиться, ее надо почувствовать. Все они разные: летают, бегают и скрываются каждый по-своему, но ощущения одинаковые, и последний трофей так же хорош, как и первый. Снайпер не любил охоту на дичь, он предпочитал крупные формы.

Снайпер родился в поселке, затерянном в лесах за Уралом. Из поселка в город вела грунтовая дорога через лес, потом через поле, мимо брошенного коровника, который окончательно разрушили местные жители и время. Он часто вспоминал и чувствовал эту дорогу, как он мальчишкой с босыми ногами бежит, бежит один вперед среди высоких деревьев по тоннелю, поднимающемуся до неба и не имеющему конца. Он, еще совсем маленький, не старше лет семи, бежит, дыхание уже сбилось, а он все бежит, бежит вперед. Вначале дорога шла по хвойному лесу, устланная перегнившими иголками, развалившимися шишками и торчащими то здесь, то там корнями корабельных сосен, цепляющих своими верхушками небесную твердь. В лесу вдоль дороги шуршал ручей. Через ручей перекинуто бревно, и, оступившись, можно было провалиться в ледяную бирюзу и увязнуть на дне в черном бронзово-болотном уснувшем иле. Холодная прозрачная вода моментально становилась иссиня-черной и сводила ногу, а потом сковывала все тело.

У снайпера было острое зрение. Он видел гораздо дальше, чем любой другой, кого он встречал. Его глаза сидели очень глубоко. Защищенные выпуклыми бровями и длинными ресницами, они были словно ценный инструмент, доставшийся ему в дар от отца, который до своей смерти не носил никаких очков. Таких необыкновенных глаз, как у отца, ему больше ни у кого не доводилось видеть. Он любил своих стариков, любил их очень сильно и любил бы их очень долго, но теперь он будет всегда один.

Тот облик, который седовласый, худой, как голая ветка, дед из похоронного бюро придал его родителям, еще не поблек в его памяти, и все остальное он помнил совершенно ясно, до плача специально приглашенных женщин. Уходя, он ни с кем не простился и ничего не взял. Он только поблагодарил за успешную работу деда-гробовщика, который гордился результатом и был явно польщен, выпил еще рюмку водки и ушел в сторону станции на пункт сбора.

Как охотника, его определили в снайперы. Для отца это была бы гордость. Предложили контракт. Он долго сомневался, скорее, боялся. Но, с другой стороны, терять было нечего, а армия – это романтика, это приключение. И вот он – солдат: бритый затылок, чеканящий шаг, грязь, пот, кровь, неподъемный боевой комплект. Никакой романтики, никаких приключений. Только работа: монотонная, тяжелая работа с риском для жизни. И так каждый день, каждую ночь. Но сейчас, когда солнце разогнало тучи, он, полусидя-полулежа, вспоминает то, что ему приятно.

Рука скользнула вниз и в сторону, нащупала винтовку. Снайпер пододвинул ее к себе, аккуратно взял ее за цевье и положил на живот. Правой рукой, как заправский пианист, пробежался пальцами по корпусу, по прицелу, провел средним пальцем по ребрам магазина, мизинцем пощекотал курок, неспешно приблизился к прикладу. Родная. Он шевельнул губами, не открывая глаз. Он вспомнил ту, которая была первая. Ни с кем уже не будет того, что было с нею. Он вспомнил ее, ее смуглые ноги, гладкий округлый живот, упругие маленькие груди, крепкие руки, которые обнимали его так, что хрустела шея, быстрый, ищущий язык, затуманенные глаза, сладкий вкус рта, спутавшиеся пыльные космы. Вначале непонятное, но вскоре желанное, чудесное, теснящее, острое, насыщенное, бесконечное… и вдруг кончилось. Он видит, как светятся ее глаза в полумраке. Она улыбается. Он смущен.

Обязательно практика. Практика на реальных целях. Каждый день. Поднимаешь прицел от живота к голове, ровное дыхание, ты спокоен и думаешь только о приятном, никаких резких движений. Каждые четыре секунды выстрел. Каждые пять секунд цель. Сколько их было? Сколько им было лет?

Винтовка – тысяча метров гарантированного успеха, чувствуя силу и спокойствие снайпера, отдавалась ему каждый раз без остатка и сомнения. С трехсот метров промахнуться нельзя. Бах! Я вижу летящую пулю и мираж, который она создает в воздухе. Пух! Куски плоти отрываются от тела, кровь. Бах! Пух! Пятьсот метров и порывистый ветер с севера, с юга, какая разница откуда. Бах! Смотрю в прицел, вижу, как виляет пуля. Пух! Куски плоти отрываются от тела, кровь. Бах! Пух!

Он помнил свою первую работу. Сделав дело, перезарядив оружие, он долго сидел под тенистыми деревьями, обычными в старых деревенских садах, дорогими сердцу, если, конечно, ты здесь родился, твои предки, и твои дети, и ты сам гулял под ними с самых малых лет, хотя чужим кажется, что здесь все не так, что здесь все не то. Он сидел, взведя курок, нервно смотрел на положительный результат своего труда, который замер в естественной позе с газетой, которую читал, сидя на крыльце некогда своего дома. В конце концов, он успокоился, и ему стало как-то противно. Его вырвало. Опытные братья по оружию предложили начать курить. Табак убивает все чувства и оживляет тело. Стало легче. Гораздо.

На этот раз безветрие. Большой темный внедорожник без номеров едет по грунтовой дороге. В салоне четыре человека. Бах! Стекло напротив места водителя окрасилось в красное. Взревел мотор, и машина остановилась. На дорогу выскочили двое мужчин в черных костюмах военного покроя и женщина с платком на голове. Мужчины при оружии. Женщина начала кричать, мужчины пытаются ее утащить в лес, в укрытие, но она вырывается, тянется к машине, как будто зовет, не хочет отпускать. Пятнадцать секунд и тишина.

– Не все сегодня попадут на ужин, – доложил наблюдатель.

Снайпер отстранился от винтовки, на секунду зажмурился. Ну, вот и все. Наблюдатель бежит глазами по дороге, откуда приехала машина, поднимается по склону.

– На час дня, на твоем уровне. Дальность семьсот метров. Внимание. Проверь, – говорит наблюдатель.

Снайпер спокоен, думает о приятном. Он не видит его, но понимает, что еще один там. Кто он? Прошло две секунды, три секунды.

– Чисто.

Прицел движется вниз.

– Уходим, – командует наблюдатель.

– Вижу движение.

Четыре секунды, пять секунд, семь, десять. Пух!

– Попал.

– Надо проверить.

Кто-то маленький осел у заднего колеса.

– Уходим.

Все кончилось. Со всеми это кончалось одинаково. Когда-то это было хорошо. А теперь нет ничего хорошего. Просто работа.

Он родился не здесь, но потом, когда все кончится, хорошо было бы прокатиться по всем этим местам и осмотреть их, хотя бы постараться взглянуть по-новому.

Людмила Комарова

Родилась и живет в Москве. По профессии инженер-энергетик.

Выпускница Высших литературных курсов при Литературном институте имени А. М. Горького. Участник коллективного сборника поэзии и прозы «Путь мастерства».

Кровожадный народ

У одной из московских станций метро стояли несколько человек среднего возраста и оживленно беседовали.

– Я свою к священнику увез, отчитывать, – взволнованно говорил мужчина в кепке.

– А я своего сразу в психушку определила, – сказала женщина в синем пальто. – А что мне еще оставалось делать?

– А я свою закопал… – произнес мужчина в военном берете и, изобразив на лице грусть, снял берет с головы.

– Да что вы!? – вскрикнула еще одна женщина в коричневой дубленке. – Как жа-лко-о…

– Где закопал-то? – проникновенно спросил еще один участник разговора у мужчины в берете, и глаза его загорелись нездоровым блеском.

– Да недалеко, прямо под крыльцом дома… Сначала думал – в реку сбросить… Но потом, вовремя опомнился… Под крыльцом-то гораздо лучше… – смаковал подробности мужчина, скручивая в руках берет.

– Это верно… Под крыльцом лучше всего, там искать не будут. Народ, стоящий возле подозрительной шайки, постепенно стал исчезать…

– Вить, а Вить, давай милицию вызовем, а? – шептала своему парню курносая девушка, стоящая неподалеку от кучки одержимых. – Какие-то жуткие типы… Особенно тот, в беретке. Наверное, маньяк. Хоть бы потише говорил, как только не боится?

– Нет, милицию вызывать опасно… Ты знаешь, какие маньяки хитрые? Они ж нас потом из-под земли достанут… Мы лучше тихо и незаметно уйдем… Нам что, больше всех надо? – прошептал девушке парень и тихонько подтолкнул ее, уводя подальше от беседующих.

– Ваши документы… – раздалось вдруг за спиной у мужчины в берете. Мужчина обернулся и увидел рядом с собой трех сотрудников милиции.

– А в чем, собственно, дело? – удивленно, с выражением младенца на лице спросил мужчина.

– Поступил сигнал… Ваши документы! – строго сказал один из работников милиции.

– Вот, возьмите… – ответил мужчина, отдавая паспорт милиционеру.

– Ну, рассказывайте… Кого вы закопали? Где? Когда?.. – продолжал милиционер, листая страницы паспорта. – Учтите, чистосердечное признание смягчает вину…

– Да вы неправильно поняли, – стал оправдываться мужчина в берете. – Мы из Литературного… У нас задание – закончить произведение одного известного писателя… Вот мы и мучаемся с главными героями… Уж не знаем, что и придумать. Я вот, например, героиню закопал… образно, так сказать… на бумаге…

– А-а, ну, если образно, тогда другое дело… – рассмеялся милиционер, возвращая мужчине паспорт. – Ну, что я тебе говорил, Санек, – обратился он к одному из сослуживцев, – нормальный маньяк никогда не будет кричать на всю улицу о том, как он кого-то прикончил, – и потом, посмотрев на притихших «злодеев» из Литературного, добавил: – Ух, и кровожадный же народ эти писатели…

Волшебная сила искусства

В одном театре проходило выступление молодых артистов балета. На сцене танцевала талантливая, подающая большие надежды балерина Сонечка Вихрева. Она виртуозно исполняла фуэте, кружась в прекрасном танце, и у зрителей создавалось ощущение, что балерина парит над сценой. Первый акт балета шел к завершению. Сонечка вращалась в танце, словно юла, описывая на сцене большие круги. Сделав, как и было положено по сценарию, два прохода по периметру сцены, балерина так увлеклась, что пошла на третий круг.

Танцор Андрей Рожков – партнер Сонечки, который выбежал на сцену, чтобы выполнить поддержку партнерши, не обнаружил Соню на том месте, где он должен был ее подхватить и пронести несколько шагов на поднятых руках. Мгновеньем позже Андрей услышал из-за кулис чей-то взволнованный голос:

– Андрюша, отходи! Отходи скорей! Она несется прямо на тебя!

Андрей немного замешкался, потому что не понял, куда и зачем, собственно, ему надо было отходить. В недоумении он повернул голову в сторону кулис, и тут Сонечка, пролетая в танце мимо своего партнера, не заметила его и во время очередного маха ногой сбила Андрея с ног. Публика с замиранием ахнула, а партнер Сони Вихревой стал медленно отползать за кулисы.

– Рано отползаешь, – опять послышался голос из-за кулис, – у тебя сейчас вторая поддержка!

– Спасибо, я еще от первой не отошел… – недовольно процедил сквозь зубы Рожков, продолжая ползти в направлении кулис.

Когда балерина в исступлении пошла на седьмой круг, людей из массовки постигла та же участь, что и Андрея Рожкова. Они тихо лежали на сцене, не зная, что им делать дальше. Посоветовавшись прямо на полу, массовка решила не вставать, потому что Соня все еще кружила по сцене, сбивая на своем пути остатки декорации.

Тут первый акт балета закончился, и музыка стихла. Сонечка наконец-то пришла в себя, остановилась как вкопанная посередине сцены и стала кланяться. Она стояла с гордо поднятой головой, изредка отдавая поклоны, а сзади нее лежали люди из массовки, прикрываясь кусками поваленной декорации.

Никогда еще зрители не видели такого вдохновенного выступления артистов балета. Зал аплодировал стоя. А какой-то человек, стоящий в первом ряду, смахнул слезу со своей щеки и с благоговением произнес: «Вот она, волшебная сила искусства!»

Пробка

В центре зала большого супермаркета, вцепившись руками в пустую тележку, рыдала молодая белокурая женщина.

– Я больше так не могу, меня сейчас разорвет от напряжения! У меня ужасно болит голова, а в затылке как-будто пробка торчит, и эта пробка мне мешает, мешает, мешает!

– Ха!.. Действительно пробка… – удивленно произнес проходящий мимо мужчина с корзиной. – А давайте, я вам ее выбью, – и, не дождавшись ответа, со знанием дела выбил пробку из ее затылка.

Пробка вылетела и упала на пол. Через некоторое время из пробки начали вылетать какие-то невнятные слова, словно пропущенные через ревербератор. Слов было так много, что пришлось ждать около часа, пока из нее не вылетело последнее «пиу». Когда «винегрет» из слов закончился, женщина успокоилась и молча осела на пол. Из глаз ее текли слезы. Она смотрела на пробку остекленевшими глазами и думала: «Неужели такая маленькая штучка может так портить жизнь?»

Головная боль женщину уже не беспокоила, и она даже стала что-то тихонько напевать. Спев пару песен, она бодро встала, со всей силы пнула пробку ногой и в приподнятом настроении отправилась за покупками.

Женщина с любопытством рассматривала товары, стоящие на витринах, и где-то через полчаса она ощутила, как на нее накатывает необъяснимая тревога.

– Мне словно чего-то не хватает… – бормотала женщина. – Чего же?.. Может, воздуха?.. – предположила она, глубоко вздохнув. – Нет… Но мне определенно чего-то не хватает… Может, пары плиток шоколада?.. – с надеждой произнесла женщина, нервно хватая с полки и тут же надкусывая одну из горьких плиток. – Нет… – разочарованно выдохнула она. – А может, мне нужен шампунь или кремчик?.. – вопрошала она, повернув голову в сторону полок с косметикой. – Нет… Все не то!.. Какая-то странная пустота…

– О, Господи!.. Ну, конечно! – спохватилась она. – Верните мне мою пробку! – крикнула неизвестно кому женщина и бросилась к тому месту, где полчаса тому назад так неосмотрительно рассталась с предметом своих мучений.

С трудом отыскав под одной из витрин свою пробку, женщина судорожно схватила ее и вставила обратно в затылок.

«Ну вот, так гораздо лучше… Лучше, чем без нее… – думала она, улыбаясь. – А впрочем, не знаю… – нахмурилась она. – Вроде бы опять что-то не то… Да, точно… Опять мешает, мешает, мешает!..»

Смородиновый лист для аромата

Нина стояла на кухне и, сложив на груди руки, смотрела в окно. На улице был уже вечер. Девушка изредка поглядывала в сторону стола, за которым пили чай ее бабушка, отец и Николай Иванович – сосед, который жил этажом выше. Отец Нины и Николай Иванович опять разошлись в вопросах политики и громко спорили. Они не слушали друг друга, каждый говорил о наболевшем. Бабушка, видимо, устав от мужского разговора, положила за щеку баранку и, запивая ее чаем, стала разговаривать сама с собой. Бабушка часто разговаривала сама с собой, так как политика ее не интересовала, и она развлекалась как могла, проговаривая по ролям диалоги из только что прочитанной книги.

– Нина, садись, попей чайку, – сказал, прервав оживленную беседу, Николай Иванович. – Варенье из протертой смородины очень вкусное, летом пахнет. Варька моя делала, три дня на мясорубке ягоды крутила. Теперь у нас на кухне какой шкаф ни откроешь, одна смородина стоит, живой витамин. Попробуй, Нин.

– Спасибо, дядь Коль, я попозже.

– Стой, злобная тварь, от меня не уйдешь!.. – скривив лицо, басила бабушка. – Феликс, тащи огнеметы, сейчас мы ей покажем, кто хозяин на этом корабле!.. – продолжала она уже другим голосом.

– Что у нас сейчас бабушка читает? – спросила у отца Нина.

– Кажется, фантастику. По крайней мере, я у нее сегодня на тумбочке видел.

– Стреляй в нее, стреляй! Если ты сейчас промажешь, эта гадина нас сожрет! – продолжала бабушка. Она была очень напряжена и смотрела на чашку с чаем, как на врага, испепеляя ее взглядом.

Нина снова повернулась к окну. С неба сквозь дырявое облако на нее смотрела половинка луны, а по глянцевой от дождя дороге, проходившей под окнами дома, с шумом проносились машины.

Дверь кухни тихонько скрипнула, и в нее, с огромными зелеными бигуди на голове, вошла мать Нины.

– С кем это ты здесь разговариваешь? – спросила она.

– С папой и дядей Колей. С бабушкой-то особо не поговоришь, она постоянно занята – играет роли, ты же знаешь, – нехотя ответила Нина.

– Нина, детка, нельзя разговаривать с теми, кто уже умер… – с беспокойством в голосе сказала мать Нины.

– Кто умер?.. Да вот же они: сидят, чай пьют, – сказала Нина, обводя пустой стол рукой, и вдруг запнулась, удивленно подняв брови. – Странно… Ушли, наверное, пока я в окно смотрела…

Может быть, чай не понравился?.. Надо будет в следующий раз положить в чай смородиновый лист… Да-да, непременно смородиновый… для аромата… – задумчиво произнесла Нина и опять уставилась на светящийся за окном лунный корж.

Спустя минуту, Нина услышала из коридора приглушенный голос матери, которая быстро говорила в телефонную трубку:

– Она опять теряет связь с реальностью… Разговаривает с умершими людьми…

«Почему она мне не верит? – думала Нина. – Это неправильно… Так не должно быть… Что же это за мать, которая не верит дочери?»

Грудь Нины сковала обида и горечь, она пыталась вздохнуть, но спазм в горле не давал ей впустить в себя даже маленькую порцию воздуха. Спустя несколько секунд Нина успокоилась и уже свободно дышала. Она стояла у кухонного стола, и ее неподвижный, пугающий своим отсутствием взгляд, был направлен куда-то внутрь, в ирреальное. Так продолжалось недолго. Когда она вернулась в реальность, в ее прищуренных глазах горел какой-то злобный огонек, а на лице появилась неестественная улыбка.

Нина тихонько открыла дверь на кухне и на цыпочках прошла в коридор. Мать сидела к ней спиной и, прикрывая рот рукой, чтобы ее не было слышно, продолжала говорить в телефонную трубку:

– Да… приезжайте… Наш адрес… – мать Нины оглянулась и увидела за спиной безумное лицо своей дочери. Это было последнее, что она видела…

Наступили выходные… Нина стояла на кухне, и сложив на груди руки, смотрела в окно. Девушка изредка поглядывала в сторону стола, за которым пили чай со смородиновым листом ее бабушка, отец, мать и Николай Иванович – сосед, который жил этажом выше.

Проездной

Зимним морозным утром, на автобусной остановке, переминаясь от холода с ноги на ногу, ждала автобуса ничем не примечательная женщина лет сорока пяти. Вскоре к остановке подъехал автобус, и все ожидающие устремились к открытой двери. Женщина, чтобы не быть задавленной, вначале пропустила особо прытких, затем влезла на ступени автобуса и, подпираемая сзади желающими уехать пассажирами, почувствовала, как что-то больно ткнуло ее в спину. Оглянувшись, она увидела позади себя здорового детину, который держал в руках предмет, очертаниями и размерами напоминающий коловорот. Сморщившись от боли, женщина тихонько произнесла: «Нельзя ли поосторожнее?..» И вместо извинения, к своему глубочайшему удивлению, получила тираду отборного мата, совет – ездить на такси и очередной болезненный толчок в спину. Так она прошла через турникет и проехала с нависающим над ней громадным существом с коловоротом пять остановок. У метро она вышла и, распрямившись от автобусной давки, направилась в московскую подземку. В метро она встала в огромную очередь за проездным. Когда подошла ее очередь, женщина достала из кошелька пятитысячную купюру и, еще не успев ничего сказать, услышала от кассирши:

– Вы что, все сговорились что ли?! С самого утра мне такие бумажки в окно суете! Сдачи на вас не напасешься! – потом, немного успокоившись, строго спросила. – На сколько поездок?

Женщина хотела быстро ответить, но вместо этого из ее рта через окно кассы, прямо на кассиршу высыпалась порция маленьких мертвых птиц, после чего женщина почувствовала тупую и сильную боль в груди. Мертвые птицы, так необычно вырвавшиеся из женщины, по размеру были со среднестатистического московского воробья и имели странную, напоминающую тропическую, окраску.

– Женщина, вы что себе позволяете, а?! В общественном месте кидаться дохлыми птицами!.. Где вы их только берете-то в таком количестве!?

«Да я сама не знаю, как это у меня получилось…» – хотела сказать женщина, но вместо этой фразы из нее вырвалась солидная порция все тех же птиц и завалила весь пол в комнате кассирши.

«Мне же на работу надо… Опоздаю – уволят без разговоров… Кризис ведь… – крутилось в голове женщины. – Мне обязательно нужно купить проездной…» Она опять наклонилась к окошку кассы, отчего кассирша резко пригнулась и задергала левым глазом.

– Да что вы с ней церемонитесь?! Не хочет брать билет, не надо! А нам здесь ждать некогда, нам на работу нужно! – сказал стоящий за женщиной мужчина и попытался грубо отстранить женщину от окошка кассы.

Но женщине очень нужен был билет, и она судорожно вцепилась руками в подоконник кассы. Видя, что женщина просто так не сдастся, мужчина ухватил ее за щиколотки и резко потянул на себя, в результате чего женщина оказалась растянутой в воздухе параллельно полу – между подоконником и мужчиной. Мужчина всеми силами старался оторвать женщину от подоконника, ведь ему тоже надо было на работу, и эта женщина ему явно мешала. Женщина пыталась кричать, но из ее рта через окно кассы продолжал извергаться фонтан из мертвых птиц странной породы. Кассиршу уже завалило с головой, и из-под груды птиц виднелись два быстро моргающих глаза кассирши, внушительных размеров нос и беспомощно вытянутые вперед две скрюченные ручки.

А между тем, очередь в кассу становилась все больше и больше, и народ, стоящий в ней, стал возмущаться, – ведь всем надо было ехать по делам.

Тут открылась вторая касса, и за ее окошком появилось недовольное лицо другой кассирши. Мужчина тут же отпустил ноги женщины и ринулся к свободной кассе. Люди, стоявшие в очереди за женщиной, плавно перетекли в другую кассу и встали за мужчиной, а женщина молча повисла на подоконнике на вытянутых руках. Повисев несколько секунд в таком положении, она снова вспомнила, что опаздывает, встала на ноги и кинулась к другой кассе. Подбежав к окошку кассы, она хотела сказать: «Я уже отстояла очередь, мне бы проездной…» – но вместо этого обрушила на другую кассиршу дождь из все тех же мелких птиц.

– Женщина, вы бы хоть чем-нибудь съедобным изъяснялись, ведь неизвестно еще, сколько нам здесь из-за вас стоять, а кушать уже хочется… – пошутил какой-то мужчина из очереди.

Женщина, то ли от злости, то ли со стыда, побагровела и беспомощно развела руками.

– Да купите ей кто-нибудь билет, а то она сейчас и вторую кассиршу завалит! – крикнул мужчина в шляпе.

– Вот сами и купите, нашли дураков! – выкрикнула в ответ женщина в шубе.

Мужчина в шляпе подошел к окну кассы и спросил у женщины:

– Вам на сколько поездок?

Женщина благодарно посмотрела на мужчину, и молча оттопырив на одной руке два пальца, другой – судорожно полезла в кошелек за деньгами.

– Вот, возьмите, на две поездки, как вы и просили, – сказал мужчина, протягивая ей проездной.

– Ой, спасибо вам огромное! – ответила женщина и вдруг опешила: мертвые птицы перестали рваться из нее наружу и тупая боль за грудиной куда-то исчезла.

Женщина взяла из рук мужчины проездной и, загадочно улыбаясь, направилась к турникетам. Она шла, все время оглядываясь на мужчину-благодетеля, и в какой-то момент ей даже показалось, что над его головой она видит свечение… Тут женщина вдруг споткнулась, и блаженная улыбка медленно покинула ее лицо. Она в последний раз посмотрела на мужчину, прислонила проездной к валидатору турникета и растворилась в толпе нахохленных пассажиров.

Женщина все-таки успела на работу, и ее не уволили. А в шашлычных, расположенных неподалеку от станции метро, на которой пыталась купить проездной эта женщина, целых две недели продавали диковинные шашлыки из непонятно откуда взявшихся в Москве амазонских перепелов.

Елена Яблонская

Родилась в 1959 г. в Ялте. Окончила Московский институт тонкой химической технологии. Кандидат химических наук, переводчик научной литературы. Выпускница ВЛК, семинар прозы А. В. Воронцова. Член Союза писателей России. Автор двух книг повестей, рассказов и эссе, публикаций в журналах и альманахах. Лауреат Всероссийского литературного конкурса имени В. М. Шукшина «Светлые души» 2008 г.

Семилайка

Машина мчалась прямо на него. «Не трамвай – объедет», – жалко пошутил про себя Егор и все же инстинктивно метнулся вперед, потом – назад. Белый «мерс» со змеиной грацией вильнул и пронесся мимо. Спина Егора покрылась холодной испариной. Площадь была совершенно пуста. Егор пересек ее и только сейчас заметил, что сумеречное небо с черными трубами ТЭЦ на горизонте объято мягким зеленоватым сиянием.

Редакция молодежного журнала «Ровесник» располагалась в нескольких комнатках на первом этаже обветшалого старинного здания. Поэт Егор Кетов привычно толкнул дверь ногой и снова испуганно дернулся: рядом с виском пролетело ведро, и раздался сердитый гортанный крик. Что-то вроде «шуруллабурулла!..» В здании шел ремонт. Пожилой рабочий-таджик быстро водил кистью по влажной, только что оштукатуренной стене, по тому самому месту, где еще на прошлой неделе была дверь, а за ней в клубах дыма сидел, покачиваясь на колченогом стуле, Влад Никитин, завотделом поэзии и бывший однокурсник Егора по филфаку.

– А где?.. – начал Егор.

Таджик махнул кистью в пространство и снова забормотал невнятное: «шурулла, фурулла, курулла…» Переступая через ведра с раствором, тазы с известкой, Егор отправился на поиски. Поднялся на второй этаж. В длинном белом коридоре без дверей усыпляюще пахло краской. Егор испугался, что сейчас заснет на ходу.

– Егорыч, я здесь! – Кетов оглянулся. Позади него зияла широко распахнутая дверь. «Как же я ее не заметил?» – удивился Егор. В «вольтеровском» кресле у пустого и от этого казавшегося безбрежным письменного стола сидел Влад. За его спиной в оконном проеме зеленовато светилось вечернее небо. Окно было забрано очень красивой и, должно быть, дорогой решеткой. Один из прутьев в правом верхнем углу обвивала маленькая кисть винограда с изящным, мастерски выкованным листочком. Егор вошел и изумленно огляделся.

– Ну, как, старик? Нравится? Это все наш меценат, сам Шурулла Ульмасов… Слышал?

Про олигарха Ульмасова Егор, конечно, слышал, но ответить другу не смог. Он с ужасом смотрел на Влада. Вместо жеваного серого свитера, знакомого Егору еще с университетских времен, на Владе была ослепительно белая рубашка, апельсинно-оранжевый пиджак и широкий блестящий галстук золотого цвета. Вместо обычной рыжеватой щетины – платиново-русая бородка, аккуратно подбритая с двух боков. За неделю успел отрастить?

– Ничего не поделаешь, «дресс-код», – улыбнулся Влад. – Зато, видишь? Стоит того… – обвел рукой пространство и крикнул куда-то в пустоту: – Леночка, мне кофе, а автору – чай! Зеленый…

«Ну, вы, блин, даете!» – хотел сказать Егор, но из горла вырвался только сип, который Влад принял за вопрос.

– Опубликовали твою подборку, вон, возьми, только что «сигнал» привезли, – Влад махнул рукой за спину Егора.

В глубине необъятного кабинета Егор увидел ранее не замеченные, уходящие к потолку стеллажи. Рядом стояла стремянка, похожая на винтовую лестницу.

– Давай, старик, давай… – Влад вальяжно махал рукой в сторону стремянки. На его безымянном пальце посверкивал перстень. В высунувшейся из-под оранжевого рукава крахмальной манжете многокаратно переливалась бриллиантовая запонка.

«Дресс-код? Шурулла подарил?» – Егор полез на стремянку. Она вибрировала под ним, крутилась, пританцовывала, закручивалась спиралью. Залез и ошалело крикнул из-под потолка:

– Эт-то что такое?!

На стеллажах плотно стояли номера «Ровесника» с 1962 по 2012 год, за все время существования журнала. На всех корешках буква «эс» была аккуратно перечеркнута красным и сверху, красным же, выведено «зэ». Получалось – «Ровезник».

– А это – условие хозяина. Он вообще-то хотел, чтобы было «Равезник», через «а», но букву «о» главному удалось отстоять! – сообщил снизу Влад.

– Да какая хрен разница?! – заорал Егор. – Я свои стихи ни в «Равезник», ни в «Ровезник»… Ты не имел права… – а в голове ехидно вертелось: «ровезник, говезник, помпезник… шурулла, фурулла, мурулла…»

– Да как ты смеешь?! – вознегодовал Влад. – Если хочешь знать, Шурулла Фархуллаевич вкладывает в это слово эзотерический смысл, до которого нам с тобой, как до звезды… – Влад молитвенно сложил руки на груди и поклонился висящему над столом портрету.

– Да пошли вы со своим Шуруллой!.. «Равезники» хреновы! – Егор резко повернулся к портрету, стремянка угрожающе закачалась, выскользнула из-под Егора и стала быстро складываться. С портрета на стене мелькнуло широкоскулое, бородатое лицо в зеленой чалме.

«Семилай-айка!..» – запел внутри Егора завывающий, как у муэдзина, фальцет. «Семилайка чертова! – выругался Егор, и тут же в голове мелькнуло: – Откуда они знают про семилайку?» Так называл стремянку пятилетний Андрейка, младший братик Егора. Они с мамой долго не могли понять, о чем это он… Егор успел оседлать ввинчивающуюся в пол стремянку и, не почувствовав удара, распластался вместе с ней на полу.

«Как хорошо… спать… тепло… у них, наверно, полы с подогревом… спать, спать… неудобно… вдруг Шурулла зайдет… надо было кофе попросить… меня же сегодня Лилька ждет…» – Егор с усилием разлеплял глаза. Сначала он увидел мягкое зеленоватое мерцание, потом – добрые и испуганные глаза Влада.

– Извини, старик, я не хотел… – начал Егор и осекся. Перед ним действительно сидел старик. То есть это, несомненно, был Влад, но постаревший лет на двадцать. Седой как лунь! Белая борода! Его оранжевый пиджак теперь, по-видимому, скрывался под халатом салатного цвета. Точно такой же светло-зеленой простыней до самого подбородка был укрыт Егор. «В больнице я, что ли? Надо ж было так навернуться!..» Нет, он не в больнице, – прямо перед глазами, за седой головой Влада белело окно со знакомой решеткой, украшенной гроздью винограда. На подоконнике лежал пакет с апельсинами. Утро! Он провалялся в редакции всю ночь! Но что случилось с Владом? Напился с горя и за одну ночь поседел?

– Что с тобой, дружище? Неужели Шурулла выгнал тебя за эту несчастную стремянку?!

– Разве ты знаешь про Ш-шур-р-ру… – Влад так испугался, что начал заикаться, а правый угол его рта нервически задергался. – Нет, не выгнал… пока… – Влад беспомощно оглянулся:

– Он здесь… Шурулла Фархуллаевич!

Егор поглядел за плечо Влада и увидел Шуруллу. Он был точно таким же, как на портрете, только без бороды и чалмы. На полшага за ним стояли два парня, тоже восточного вида, наверно, телохранители. Все трое были в халатах салатного цвета. Должно быть, из-за облаков вышло солнце, потому что внезапно, отразившись от чего-то металлического, ударил в глаза солнечный луч. Егор скосил глаза и увидел рядом с собой сложную установку со стеклянными трубками и никелированными шариками. Спросил шепотом:

– Так я в больнице?

– Конечно, Егорыч… Я так рад, что ты вернулся! Ты ведь теперь самый известный поэт, мы… все твои стихи в «Ровеснике», и даже черновики… мои воспоминания на тридцать языков перевели, со всего мира пишут, это вот тебе, от поклонниц, – указал на апельсины, – но я рад, правда, рад…

«Сколько же я здесь провалялся?» – подумал Егор и вдруг вспомнил:

– А как же Лилька? У меня с ней свидание… в тот чертов вечер…

Влад смущенно отвел глаза:

– Она… она уехала… За границу…

«Бросила меня, стер-рвь! – понял Егор. – Ну и шут с ней, раз теперь поклонницы…» – и, коря себя за то, что сначала подумал о Лильке, спросил:

– А мама где? Андрюха?..

Влад испуганно оглянулся на Шуруллу.

– Позже! – изрек тот низким голосом.

– Да, позже… – одними губами, почти беззвучно повторил Влад. Глаза его старчески заслезились.

«Позже придут, – понял Егор, – значит, со мной ничего серьезного…»

– Неужели я так сильно навернулся с вашей семилай… стремянки?

Влад снова оглянулся на Шуруллу. Тот важно наклонил голову.

– Не было никакой стремянки, Егорушка. Тебя сбила машина на площади, когда ты шел к нам в редакцию. До сих пор не могу себе простить, хотя… случайность, конечно…

– Я был в коме?!

– Кома, перешедшая в летаргический сон. Редчайший случай – двадцать три года! – пророкотал Шурулла и с достоинством поклонился:

– Я ваш лечащий врач. Заведующий нейрофизиологическим отделением, доктор медицинских наук Шурулла Фархуллаевич Ульмасов!

Евгения Сафонова

Родилась в 1986 г. в Твери. Окончила ВЛК при Литературном институте им. Горького, семинар прозы Воронцова. Печаталась в «Литературной газете». Живет в Москве.

Меня зовут Джейн. И я еще ребенок, пока я пишу эти строки – я еще ребенок

Если сердце ищет другое сердце,

То это сердце и есть то сердце.

Аполлинер

Возможно, ей просто хочется с кем-то встретиться. Возможно, даже с определенным человеком. Но она прекрасно осознает, что встретится с ним вовремя. А сейчас у нее много забот, и нужно так на них переключиться, чтобы это не было просто способом переключиться, и не думать о том, с кем она хочет увидеться. Жаль только, что заботы ее – это чисто механические действия, – нужно вымыть овощи для салата и перелить вино – из большой колбы разлить его по бутылкам. Можно, конечно, искать истину в вине… Но сколько можно!?

Все бутылки из зеленого стекла, – вымыты и блестят. Вино красное, лучистое, вливается по тонким трубочкам в бутылки, и все это напоминает кровопускание. С другой стороны, можно и сейчас, себя не обманув, предаться воспоминаниям, созерцать льющееся вино, которое как будто радостно искрится, и прокручивать в голове приятные воспоминания, тешить себя ими. Она любит уделять им время, оставаться наедине с собой и вспоминать лучшее, чтобы это возвращать или обманывать себя. Это как она решит, смотря для чего она вновь туда возвращается, – для усиления чувства или для забвения. В любом случае, что-то меняется. Вот вино – это прекрасно. И, значит, любоваться прекрасным и предаваться воспоминаниям – похоже на облагораживание прошедшего. Нет, тогда оно не может быть прошедшим и даже прошлым быть не может, наверное, тогда оно переходит в категорию вечности, а значит, – зрелости.

Самое первое лучшее было, когда они друг другу улыбались. Очень долго улыбались и нежно, из-за какой-то шутки, которую он сказал. Шутка эта была несмешная, и поэтому они улыбнулись друг другу, потому что хотели друг другу улыбнуться, а не из-за шутки, вернее, все равно получилось из-за шутки.

– Джейн, не спи! – в кухню вошла мама. Она всегда приходит вовремя. Те, кто любит, всегда приходят вовремя. А когда опаздывают и торопятся, – те напоминают закупоренные бутылки, даже если наполнены хорошим, – закрыты, поэтому служат только как надежда.

– Я не сплю, – ответила Джейн и открыла глаза.

– Я вижу, еще не хватает трех-четырех бутылок.

– Можно использовать пластиковые!

– Нет, Джейн, не можно использовать пластиковые! Мы будем использовать только стекло!

«Спасибо, мама, чтобы я была более восприимчивой. Мы готовим вино для человечества, и будьте внимательны!»

– Спасибо, мам за твои замечания, я буду более восприимчивой.

– Конечно. Джейн всегда должна помнить, – мы готовим вино для всего человечества, ты должна быть очень внимательной!

– Да, мы готовим вино для всего человечества. А сами не пьем. Кто мы?

– Джейн, я прошу тебя, поищи внизу бутылки, я пока останусь на кухне. Молодец – вымыла овощи.

Внизу находится огромная яма и в ней кучи отходов и мусора и все это очень дурно пахнет. Когда она туда заходит, Джейн кажется, что перед ней раскинулся огромный пустой город, где часто, и много, и долго бомбили и жили очень злые люди, добрее их – животные. И еще там, в сердце, растет дерево, сейчас его уже не видно, но оно растет внутри, и, если вытянуть руку в глубину, можно нащупать верхушку и чуть-чуть ветки.

– Мне так хочется тебя увидеть, я уже так не хочу ждать, хотя я смогу и подождать, мне, правда, не сложно, но я очень хочу увидеться с тобой. И, если бы я почувствовала, что могу куда-то бежать, чтобы встретиться с тобой, я бы обязательно бежала. И когда это произойдет, я побегу.

«Джейн, моя маленькая Джейн, не забудь надеть защитную маску и перчатки».

– Джейн!!!!

– Маа, не нужно так кричать, я уже надела защитную маску и перчатки.

– Я хотела сказать, что твой отец сегодня не придет, нам придется самим справляться.

– Мама, ты говоришь это уже третий год, с тех пор, как он умер.

Мама говорит это уже третий год, с тех пор, как умер отец.

Находить бутылки в завалах мусора – одно из самых последних занятий на этом острове.

От собирания стеклянных бутылок, бутылочек яма становится немножко меньше. Нет, не яма, а что в ней. И можно сказать, что они готовят не вино для всего человечества, а они готовят вину для всего человечества. К тому же, всем известно волшебное действие этого напитка.

Джейн никогда не пробовала вина, ни капли.

Как-то она у него (его зовут Р.) спросила, попросила описать, на что похож вкус вина. Он пил вино, много в юности и сейчас тоже может выпить в любой момент, когда захочет. Он сказал: не поймешь, пока не попробуешь, и спросил, хочет ли она.

– Да, да, конечно. Еще как!

Ему сорок лет.

– Джейн, мне очень нужна твоя помощь. Если ты поторопишься, может быть, мы успеем закончить к ночи!!

Когда над мусорной ямой поднимается луна, кажется, что кто-то сильно поиздевался над этим островом, какая участь – стать отходом. Ничего, конечно, не видно, ночью темно, но запахи усиливаются, и как будто даже слышно, как разлагаются отходы в этой яме, – как будто тихонько горят, где внутри растет дерево, я не помню, какое это дерево, и Джейн не помнит, и мама тоже уже не помнит. Мама вообще говорит, что дерево похоже на террориста, и не объясняет почему. С чего это вдруг дерево похоже на террориста, какая глупость.

– Джейн, я прошу тебя поторопиться.

Джейн натаскала целый ящик бутылок – коричневые, белые и зеленые. Но их нужно продезинфицировать. У них есть специальный аппарат, туда опускают грязные стеклянные бутылки и через несколько минут бутылки становятся стерильными, их даже можно использовать в медицинских целях. Похоже на стирание памяти. В эпоху глобальной машинизации (механизации, working machine) такие аппараты могут стать даже опасными. Но, с другой стороны, существует сила привычки, и пока функционирует двигательный аппарат, можно как-то приспособиться.

«Вскоре что-то изменится. Меня кто-то любит».

– Так, пора уже обедать, режь овощи, я не успела.

– Где нож?

– Нож в столе.

Джейн сделала овощной салат с маслом. Они сели за стол и мама налила себе вино в стакан.

– Мама, я хочу попробовать.

– Нет.

– Но почему?

– Не пришло время. Будешь пить из рога, когда свадьба.

– Не будет у меня свадьбы.

– Будет. Ешь.

От грубых разговоров становится одиноко. Я забыла, что на дворе золотая осень. Золотые, золотые, золотые, золотые, золотые, золотые дни, дни.

– Джейн, не спи!

– Я не сплю, – Джейн открыла глаза, – мам!

– Чего тебе?

– Ничего.

Из большой колбы по трубочкам все еще текло красное вино в стеклянные бутылки. И раздавался такой звук: глуаглуа-глуа.

Джейн перекусила зубами трубочку и вино брызнуло ей в рот и на губы.

– Так вот ты какое!

«Джейн, проследи, чтобы все бутылки были заполнены и чтобы не было осадка».

– Конечно. Я все помню, то есть, я все это знаю. Еще я знаю, кто дерево-террорист – это ясень. Ясень почти как Осень. Ясень, осень.

Мама, и ты ушла.

Прорва звезд, целая галактика мчится над головой.

Они целовались под ясенем, и там еще бродили коты на свежем воздухе, и висела над городом осенняя луна.

Алиса Анцелевич

Родилась в 1987 г. Окончила Школу-студию МХАТ им. Немировича-Данченко при МХТ им. А. П. Чехова. В настоящее время – слушательница ВЛК при Литературном институте им. А. М. Горького. Автор стихов, прозы, сказок, пьес и либретто, критик. Публикации в сети, в интернет-журналах «Молоко» и «Контрабанда», в «Московском железнодорожнике» и в «Общеписательской литературной газете». Автор сборника рассказов «Рай не нужен».

Однажды у нас под Лондоном

Кейт не спала всю ночь, доделывая творческую работу к экзамену. Теперь комната была усыпана маленькими легкими перышками от аккуратно склеенных крыльев, которые гордо распрямились в углу съемной квартиры. Ужасно хотелось спать, но удовольствие от проделанной работы настолько поглощало все желания, что Кейт в кои-то веки усердно наводила чистоту, стараясь утренней суетой не разбудить Росса, спавшего наверху. В ранний час все звуки воспринимались особенно чувствительно, поэтому невозможно было не услышать, когда в дверь постучали. Кейт мгновенно выпрямилась и посмотрела на будильник. Семь часов. Девушка понятия не имела, кто мог так рано заявиться в гости.

Кейт подошла к двери и открыла ее, щурясь от уличного полусвета. Перед ней стояла невысокая девушка в джинсах и кожаной куртке, из-под которой выбивался полосатый шарф. В невыспавшейся голове Кейт мелькнуло имя, но гостья, тряхнув темно-русыми с рыжинкой кудрями, опередила ее:

– Привет, Кейт, – сказала девушка с заметным русским акцентом, – я – Лида. Надеюсь, ты меня помнишь… Я приезжала с однокурсниками прошлой весной. Росс знает меня.

Кейт, эмоциональная от природы, расплылась в широкой улыбке и бурно поприветствовала гостью. Только недоброе воспоминание прошелестело где-то глубоко в памяти, и ей почему-то сразу не понравились и ранний визит девушки, и рыжинка в ее волосах, и разноцветные полоски на шарфе, и особенно ей не понравилось, что Росс «знает» Лиду.

– Привет! – зашумела она на всю улицу, не торопясь впускать гостью в дом. – Как ты тут очутилась? Боже, как же еще рано! А у меня экзамен завтра, точнее, сегодня, и я так возбуждена, что не могу лечь спать…

Лида смотрела Кейт в лицо с тихим интересом, вроде бы внимательная к ее восклицаниям, но расслабленная и уверенная, совсем не смущенная, что побеспокоила хозяев так рано.

– Ты надолго в Кенте? – продолжала атаковать звуком свое беспокойство Кейт. – В нашей мастерской будут спектакли, ты обязательно должна их посмотреть…

– Я бы с удовольствием, – после короткой паузы кивнула Лида, – но я только на один день, скоро уезжать…

Сердце Кейт возликовало, и улыбка на ее губах мгновенно потеплела, но Лида добавила:

– Извини за беспокойство. На самом деле, я к Россу.

Кейт так и застыла на пороге. Значит, она не только пришла в несусветную рань, она еще пришла для того, чтобы увидеть ее парня.

– Его сейчас нет, – зачем-то соврала Кейт.

Гостья не смутилась.

– Может, посмотришь, мужчины иногда очень не заметные…

– То есть он дома, конечно, – хлопнула себя Кейт по лбу, – но он спит, так что, если это не очень срочно…

Хриплый кашель раздался за спиной девушки, и она резко повернулась внутрь комнаты.

– Он уже не спит, – растирая бровь, подошел к девушкам Росс собственной персоной в джинсах и простой белой майке на голое тело.

Лида молчала. Она стояла и с ласковой улыбкой смотрела на Росса, и Кейт это не понравилось. Она с нежностью прильнула к своему парню, обвивая его тело руками.

– Мы разбудили тебя?

– Да я не спал, – ответил Росс, не глядя на Кейт, искавшую его взгляда. – Лида… Привет.

Аккуратно убрав руки Кейт, он потянулся к гостье и приобнял ее с улыбкой, с его особенной улыбкой. Кейт поняла, что должна что-то сделать, но не знала что.

– Я совсем ненадолго, – сказала, наконец, Лида после первых приветственных вопросов. – Мне надо кое-что тебе сказать, я даже заходить не буду, времени не так много.

– Ну, почему же? – откликнулась Кейт. – Заходи, конечно, будь гостем.

– Спасибо большое, Кейт, – мягко улыбнулась девушка, – но не могу, правда.

– Да, хорошо, – сказал Росс и двинулся на улицу, но Кейт удержала его. – Постой… на секунду.

Помедлив, Росс вернулся в комнату, и дверь захлопнулась.

– Что происходит, куда ты собрался? – негодующе заговорила Кейт. – О чем вам говорить, да еще не при мне?

– Откуда я знаю? – пожал загорелыми плечами Росс, скрестив руки на груди. – В чем проблема? Я ее знаю. Ну, приехала, скажет что-то, и я снова спать. Ни черта не выспался, – и он смешно поежился, борясь с зевотой.

На секунду к Кейт вернулось прежнее спокойствие. Ну, что может случиться? Лида ему никто, давняя знакомая, а она – родная и любимая девушка.

– Люблю тебя. Понял? – миролюбивей сказала Кейт.

– И я тебя люблю, – улыбнулся Росс и поцеловал ее в щеку.

Мягкой походкой он неслышно прошел к двери, она открылась, и Кейт осталась одна. Она вовсе не была паникершей, но что-то не давало ей покоя. Несколько раз измерив комнату длинными шагами, Кейт не выдержала и, подобравшись к окну, выглянула на улицу через занавеску. Росс стоял на той стороне улицы, стуча носком кеды об асфальт и опустив немного голову.

Его незаинтересованный вид немного успокоил Кейт, и она, назвав себя истеричкой, даже не удостоила взглядом фигуру рядом с ним.

«И что я так разволновалась? – недоумевала Кейт, взяв с тарелки подсохший хлебец с джемом. – Но какая наглая эта русская! Не зря она мне еще год назад не понравилась. Не такой становился рядом с ней Росс, как будто не мой…» Эти мысли раздражили Кейт, и она положила хлебец на место и снова подошла к окну. Прошло уже пять минут, но двое на той стороне улицы все стояли, и Лида, по всей видимости, продолжала говорить, а Росс ее внимательно слушал. Беспокойство было опять забило тревогу в груди Кейт, когда она увидела, что Росс улыбнулся русской и направился домой. Неимоверный вздох облегчения вырвался из груди Кейт.

Вошел Росс, и девушка тут же приблизилась к нему.

– Я сейчас провожу Лиду до вокзала и назад, – сказал он обычным голосом и взял толстовку с кресла. – Холодно еще.

– Как это на вокзал? – осела на диван Кейт.

– Да тут три минуты, малыш…

– Я не пущу тебя, – твердо заявила Кейт. – Что за бред? С чего ты пойдешь с ней? Заявилась с утра пораньше, как снег на голову! У нее даже вещей с собой нет!

Кейт дрожала, ей казалось, что мир рушится у нее на глазах.

– Эй, ты чего? – удивленно глядя на нее, Росс подошел и крепко обнял девушку. – Туда и обратно, обещаю. Ты что решила, что я с ней уеду?

Он засмеялся, смотря на нее уже совершенно проснувшимися глазами.

– Я не знаю, – отогрелась в его руках Кейт, – мне все это не нравится. Пусть она уезжает к себе в Россию. Нечего ей тут делать, тем более с тобой.

– Не волнуйся, – прищурился Росс, – я прослежу за этим. Я вернусь очень быстро, чтобы ты не волновалась, хорошо?

Кейт вздохнула.

– Нет, я пойду с вами.

– Не глупи, – тверже сказал Росс, и Кейт снова напряглась.

– Не пущу.

– Перестань, – с уловимым раздражением в голосе сказал Росс. – Я же сказал, что вернусь.

– Я пойду за вами, я не шучу.

– Хватит, малыш. Не говори ерунду. Я никуда с ней не поеду, я не могу оставить тебя.

Кейт снова взяла себя в руки.

– Хорошо. Только туда и обратно.

– Договорились.

Росс надел толстовку и вышел из дома. Кейт замерла и стала считать про себя до шестидесяти, потом – до ста двадцати, и дальше… Когда, по ее ощущению, прошло очень много времени, она посмотрела на будильник. Прошло полчаса. Кейт подождала еще час, но Росс не вернулся. Она легла на диван и с открытыми глазами, не в силах уснуть, оставалась в одном положении еще полтора часа, надеясь, что зазвонит будильник и все окажется нелепым сном. Затем Кейт встала и пошла на экзамен. Крылья, склеенные из деревянной основы и очень нежных на ощупь перышек, над которыми она работала всю ночь и утро, так и остались стоять в комнате.

Анна Чезганова

Родилась в 1986 г. в городе Йошкар-Ола. Окончила Марийский Государственный университет по специальности «Филология». Выпускница ВЛК 2011 г. Публикуется впервые.

Опыт удушья

(отрывок из повести)

– Ну, чего испугался? – Тамара решительно переступила через порог.

– А… сестренка, ты? Заходи, заходи. Что-то рано, вот, видишь, не успел побриться даже. – Будто в доказательство своих слов Вадик инстинктивно поднес ладонь к лицу.

В последнее время Вадик плохо соображал, происходящее он видел и чувствовал словно через мутную резиновую завесу, за которой люди представлялись ему медленно плывущими рыбами. С силой захлопывающейся двери в нос ударил резкий, знакомый запах духов, и только сейчас Вадик узнал улыбающееся лицо сестры.

– Закрывай, закрывай быстрей, дует сильно. – Дрожь посыпалась по спине Вадика. «Наверное, не от ветра, просто этот неприятный запах…» – мелькнуло в голове.

– Вадя, ну что за вид у тебя? Как ты родную сестру встречаешь? Этакое ты чудо у меня, смотри, у тебя и тапок отклеился!

Тамара стояла перед ним румяная с мороза, руки занимали два больших пакета, улыбка ее, как показалось Вадику, напоминала оскал белозубой акулы. Он дернулся к сестре, хотел взять пакеты, но Тамара решительно направилась на кухню, освободившись от тяжести, по-хозяйски окинула взглядом царившее уныние, провела пальцем по поверхности стола, поднесла палец к свету, изучающее посмотрела, поднесла к носу:

– Что здесь делает этот жир? Неужели так трудно пройтись тряпкой?

Вадик собрался что-то ответить в оправдание, но не нашелся, а лишь по привычке пожевал губы, опустил голову, почесал в затылке:

– Ну, я это… пойду… побреюсь. В общем, я быстро.

Тамара открыла форточку, протерла поверхности влажной тряпкой с моющим средством, избавила холодильник от неприятного запаха, взялась за пол.

– Тома, Тома, ну ты что возишься, я бы сам, все собирался, но вот, видишь, так и не успел к твоему приходу.

– Ага, собирался он. – Тамара, отдуваясь, пыталась убрать с глаз выпадающие пряди волос, отчаянно возила тряпкой, – весь пол липкий.

Чувствуя себя гостем, Вадик бессмысленно топтался, мешаясь под ногами, он чуть не уронил ведро, после чего, втянув голову в плечи, засеменил в свою комнату, спасаясь от упреков.

«Лучше бы ушла поскорее, – думал Вадик, а то как заноза в одном месте. Без нее, что ли, не проживу? Думает, сама она беленькая да чистенькая. Как бы не так. Будто меня ей жалко, а на лбу бегущая строка светится: «Отдай квартиру!» Вот чего пришла, спрашивается? Неужели совести хватит опять этот разговор поднимать? Ну уж нет, не дам разменивать. Всю жизнь в этой квартире прожили, это дом наш родной, мой дом, по крайней мере, а что бы мама сказала?»

Вадик решительно зашаркал обратно. Тамара разбирала пакеты.

– Вот колбасы две палки тебе принесла, мясо в морозилке, яиц два десятка, грибочков банку, вкусные у меня получились. Ну, чего смотришь? Салат давай режь, огурцы, помидоры доставай, я пока картошку почищу, пожарим, ладно хоть побольше сообразила прихватить, а то ведь у тебя шаром покати.

Вадик благоговейно сглотнул слюну и принялся за дело.

– Где собака твоя? Вроде псину из питомника своего приволок?

– Сенбернар. Не псина. Добрая собака. Сбежал.

– Вот-вот, только собаки у тебя добрые и бывают, и то, понимаешь, убежал без оглядки. Ты себя организовать не умеешь, а собаке тем более соответствующие условия нужны.

– Угу…

– А ты, Вадя, не молчи, я же не враг тебе, критику надо как полезный совет воспринимать. У тебя ведь как, – каждое слово в штыки. Думаешь, всем до тебя дело есть? Вот, когда и замечаний в свой адрес не услышишь, тогда и начинай тревогу бить. Вадик, соберись, слышишь?

– Томка, а давай еще по одной? – Вадик торопливо насаживал жареную картошку на вилку, другой рукой ложкой загребал салат.

– По последней. Братец, братец, как об стенку горох, да?

Когда Вадик выпивал, становился добрейшей души человеком. Как неприятно было утро после испарившейся иллюзии счастья и беззаботности. И сейчас: какой же милой и заботливой казалась ему сестрица, подкладывающая грибочки в его тарелку. Вадик никогда не знал, что такое ответственность, и чувство вины давалось ему с трудом, лишь чувство жалости к себе и, может, к бездомным, брошенным собакам, делало его сентиментальным, и тогда он чувствовал себя обиженным, лишенным человеческой любви, забытым ребенком.

Тамара смотрела на своего жующего брата, и взгляд ее постепенно потухал, блеск в глазах сменил сухой зрачок, внимательно отсчитывающий рюмки выпитой Вадиком водки. Стрелка настенных часов лениво подползала к десяти. Надежда сблизиться с братом таяла с каждой уходящей минутой.

«Бесполезно все. А я ведь не попыталась даже по-хорошему. Может, пару ободряющих слов бы помогли, а я словно локтем ему в бок упираюсь, мало тут приятного. Да, а какой радостный сидит, довольный, ему лишь бы за ухом чесали, но ведь так не бывает, не везде малиной намазано. Вот хоть бы спасибо сказал, не знаю, забывает, наверное, а может, и не считает нужным. Устала я, ноги устали, руки, голова устала. Не заставишь себя, чужой он мне. Ненужный человек».

Вадик привычным жестом потянулся к бутылке, еще одна стопка не может быть лишней, он лихо запрокинул голову, определив содержимое в нужное место.

«Да, вот так вот налакается и в ванную полезет, как обычно, он ведь ни черта не понимает. Сколько раз вот так вот засыпал, но то мать, то Бог его берег, а теперь кто будет?»

– Ну все, хватит. Мне пора уже, а у тебя праздник начинается. Заберу я у тебя вторую бутылку.

«Вот жадная, выпить и то пожалела. Пусть уж тогда и продукты все уносит, лучше пусть сама давится своей колбасой», – мысли Вадика все быстрее текли в русло непонимания. У нее сердца нет совсем, она всегда все делает по расчету, и сейчас, этот акт доброй воли – прийти ко мне, забытому, одинокому, – только лишь перед собой покрасоваться, на меня эта показуха никогда не действовала. Да, Тома, посмотри, живой я еще и жить еще долго буду. Всю жизнь зло меня брало, что гнилую ее натуру никто не видит, даже мать, столь чуткий, казалось бы, человек, души в ней не чаяла, мне, родному сыну, каждый мой шаг в упрек ставила, а Томке, чужому ребенку, вся ее любовь материнская доставалась».

– Где справедливость? – вдруг вслух подумал Вадик.

– Это ты о чем? Думаешь, бутылки тебе пожалела? Справедливости ради, пожалуй, оставлю тебе, а хочешь, еще за двумя сбегаю. Запивайся, мне-то что! – поджав губы, она с презрением посмотрела на брата.

– Проваливай, пшла отсюда, – глухо прошипел Вадик.

Тамара резким движением отстранилась от стола, встала и посмотрела в красные, с расширившимися зрачками глаза брата:

– Слышишь, ты, свинья неблагодарная, очнись! Ты хоть раз прощения у матери попросил? Да как ты только живешь с этим? Господи, да у меня сердце каждый раз кровью обливается, когда вспоминаю, сколько раз ты на нее руку поднимал, про себя я уж и молчу, чужой я тебе человек, но матери своей ты глаза должен был целовать, а ты плюнул в них, ты хоть помнишь это, сволочь! А помнишь, как бровь ей рассек железкой, у нее все лицо кровью было залито, она и тогда могла умереть от потери крови, но ты и после этого случая не мог остановиться, да ты за каждое оскорбительное слово в ее адрес должен теперь землю грызть, лоб от раскаяния расшибить, а ты сидишь, выродок выродком, и пойло это хлещешь.

Вадик почувствовал, как ладони его похолодели и стали влажными, мелкая дрожь пробиралась откуда-то изнутри и нарастала с каждым движением секундной стрелки. «Ты доолженн-н… до-олжен-нн…»– доносилось со всех сторон. Слова уже невозможно было разобрать, они переросли в неуловимый гул. «С-д-о-о-х-н-у-ть… с-д-о-о-х-н-у-ть…»– повторяло эхо. Капающий кран отсчитывал время, которого, как казалось Вадику, оставалось у него немного. Перед ним на задних лапах стояла гиена и лязгала зубами, вязкая слюна стекала прямо на стол, заливая поверхность, и подбиралась прямо к Вадику. Дышать стало совершенно нечем, воздух будто кончился. «Кап-кап», – отсчитывало время. «Ку-ку, ку-ку», – пела свою песню кукушка.

Дверь захлопнулась.

Мария Ундрицова

Молодой писатель, переводчик, автор детективов и романов в стиле фэнтези, выпускница МГУ имени М. В. Ломоносова. В настоящее время учится в аспирантуре Высшей школы перевода МГУ и на ВЛК при Литературном институте имени А. М. Горького, преподает иностранные языки. В 2010 г. вышла в свет ее первая книга «Я просто люблю тебя». Ее литературные и научные труды активно публикуются в интернет-ресурсах и таких журналах, как «Русский язык и культура в зеркале перевода».

Фальтер

«…Я заставил себя не думать больше о Фальтере.

Но вчера… да, вчера я получил от него самого записку – из госпиталя: четко пишет, что во вторник умрет…»

В. Набоков. “Ultima Thule”

Фальтер действительно умер, как и обещал. Прошло двое суток. Я пил кофе, вспоминая те последние дни, когда ты еще не была больна, как вдруг кто-то постучался в дверь. Мысль оборвалась, споткнулась о порог реальности, я опомнился от этого чудного сна. Открыв, я увидел стоящего передо мной в черном одеянии зятя Фальтера. Наш недавний разговор отозвался в моей памяти, рухнул как снег на голову, я окунулся в ту холодную неизвестность, которая как лед жгла, резала мне душу. Правда была где-то рядом, совсем близко, она, как тень, не оставляла меня, но я не мог этого понять. Зять наблюдал за моей реакцией, он, мертвецки-бледный, протянул мне конверт со словами «C’est pour vous»[2] и удалился. Я долго смотрел на белый квадрат в моей руке. Внешне ничем не примечательный, он нес в себе какую-то тайну, я чувствовал это. Зайдя молча в дом, я еще долго вертел его в руках. Мелким неаккуратным почерком было выведено мое имя. Мне казалось, что тайна уже раскрыта, стоит лишь взглянуть на эти прыгающие на белом листе буковки.

Я не знаю, сколько прошло времени. Я не мог решиться, не мог раскрыть его, заглянуть внутрь. По спине пробежала дрожь, руки невольно затряслись. Я думал тогда о тебе. Мое сердце билось громко и кратко, стучало, как молот в груди, отдавая в голову. Невыносимо. Я не сдержался и разорвал его сбоку. Вывалилось несколько листков, сложенных втрое. Я набросился на них и стал разворачивать. Сразу захотелось прочитать, проглотить каждое слово.

«Bonjour, – прочитал я. Неплохое начало. – Надеюсь, Вас не опечалила моя смерть. Хотя зачем и кого может взволновать такое событие, тем более если оно неизбежно. Моя жизнь была ничем не примечательна, мои знания остались тайной. Не стоит скорбеть по пустякам, растрачивать свои эмоции, сказать хочу я. Однако не Вам. Меня поразила все же Ваша настойчивость. Конечно, ввиду отсутствия логики, Вы не смогли постичь истину. Но спешу обрадовать Вас или, скорее, разочаровать, я поведаю Вам всю историю.

В тот злополучный или самый прекрасный день в моей жизни я возвращался в отель из небольшого женского общежития. Я был в прекрасном расположении духа, смотрел на звездное небо и думал обо всем, что произошло со мной в последнее время. На нашем мировом потолке сияла подвешенная сырная луна. Я шел не спеша, предвосхищая продолжение этого великолепного вечера. Физические упражнения с дамами всегда приводили мое тело и мысли в порядок. Я чувствовал прилив сил и вместе с ним внутреннее волнение, как будто что-то должно произойти, но что, никто бы мне не сказал. Я игнорировал это состояние, я даже практически забыл о смерти сестры. Меня это совсем не волновало. Мои мысли метались из стороны в сторону, путаясь и спотыкаясь в голове. Я увидел мерцающий вдалеке маяк и вспомнил о недавно присланном варианте решения задачи. Я удивлялся, как длинное и визуально запутанное уравнение может быть сведено к простейшему набору знаков, как разгадка лежит на поверхности, в то время как мы сами усложняем то, что не понимаем. Хотя видимость и реальность отнюдь не одинаковые вещи.

Я размышлял о продаже вина, о цифрах и суммах, мелькающих перед глазами, о столь удачной или столь продуманной сделке, которая завершилась так успешно. Я шел, совершенно не задумываясь, куда, но ноги сами отгадывали дорогу. Они вели меня домой. Я помню, как поднимался по лестнице, разглядывая черные пятна, оставленные чьими-то грязными ботинками. Я был погружен в свои мысли. Дверь уже была близка, тут, совсем рядом. Я дотянулся и резко опустил ручку. Послышался скрип. Этот резкий стонущий звук, давящий на барабанные перепонки. Я вошел. Стоял полумрак. Лишь лунные лучи прорезали темноту. Ощущение эйфории, легкости не покидало меня. Я присел за стол возле окна и налил в бокал вино. Плотная красная жидкость растеклась по стенкам сосуда. Я вдохнул резкий аромат напитка, вновь напомнивший мне о моей сестре и долгих вечерах дома. Я поднял бокал. На свету его цвет казался иным, я даже мог разглядеть несколько слоев, разделяющих жидкость. Темная кромка, светлая основа, а если повернуть бокал, то ничего не меняется или… Я убрал бокал от света. Теперь оно казалось мне совсем черным. Но ведь ничего с моим зрением не произошло. Да, я человек, я не способен видеть все. Для этого вина есть свое название – красное, не черное, хотя сейчас оно представлялось мне именно таким. Но ведь эта жидкость имела свою консистенцию, она существовала вне меня, и совершенно неважно, как я мог бы ее назвать. И будь она красной, зеленой или желтой, она оставалась таковой лишь для меня. И я вдруг понял: ведь это было лишь моим мировосприятием, то, как Я видел вещи. Моя сестра умерла, она была хорошей женщиной, я так думал, или все-таки плохой, как говорили все остальные.

Она была словно это черно-бордовое вино. Она казалась отзывчивой, или это ощущения, которые возникали во мне, когда я был рядом.

Я словно упал во мрак комнаты. Голова закружилась. Мысли, как пулеметная очередь, ранили меня. Внутренний голос орал, вопил, разрывал мозг. Осознание пришло само собой, как видение пророку. Кто-то говорил со мной, делал свои мысли моими. Я дрожал, трепетал, сходил с ума. Эта истина была будто слово, которое все вертится на языке, но никак не хочет вспоминаться.

Тогда я понял: мы сами создали для себя субъективные критерии, характеризующие человека. Они же существуют сами по себе или все-таки в нас. Мы – частица мира, или мир – часть меня? А может быть, все совсем не так. Как та математическая задача. Сумма, деление, умножение – все это приводит к какому-то числу. Одно равно другому. Левая сторона и правая – одно и то же. В таком случае если мы возьмем наш итог и снова разобьем его, с чего нам начинать уравнение – слева или справа? Где начало, где конец? Почему мы смотрим на мир лишь с одного ракурса? Поверхностные чувства, ленивые раздумья – мы с детства впитываем очевидное, считая это таковым, однако именно в этом и кроется все таинство. Ведь два человека, слившись воедино, дают начало новому объекту. Там мы считаем. Однако это начало, как левая сторона нашего уравнения, может быть уже концом, если посмотреть наоборот. Стоит ли рассуждать, что жизнь – это поток записанных в разуме, встречаемых нами мировосприятий. Именно это мы называем реальностью. Но существует ли реальность, если мы не можем отличить белое от черного? Если знаем, что так должно быть, но это только наша истина, то, что придумал в это мгновение я? Значит, реальности нет, только наше воображение, которое считывает сенсорную информацию тела, уже жизненно подходящего к концу. Но к какому концу? Возможно, я смотрю совсем не так, и это лишь точка отсчета, другая сторона уравнения. Следовательно, я вижу вещи по-другому. Моя сестра, как и ваша дорогая жена, умерла, но смерть нельзя назвать финалом, завершением, пределом. Нет, реальности нет, объективной истины нет, как и границы между черным и белым, это лишь мое видение мира, значит, она вовсе не мертва. Она жива. А как же я? Я жив? Нет, я мертв. Все мы мертвы. Она в уравнении слева, я – справа. Сумма не меняется, лишь ее составляющие. Это изнанка мира, ее вторая сторона, бесконечный круг, не имеющий ни начала, ни конца.

Вы спрашивали меня, есть ли Бог? Я не знаю, кто сотворил эту канитель. Но могу сказать точно: нет начала и нет конца, есть лишь тот круговорот вещей, в котором мы зависли, думая, что это реальность, которой тоже не существует, потому что она лишь нами мыслится. Обо всем этом я Вам уже говорил при нашей встрече… Теперь надеюсь, Вы останетесь в добром здравии…

Bonne journée[3]».

Фальтер

Марина Иванова

Родилась и живет в Москве. Много лет работала в авиастроительной отрасли, занималась историей отечественного самолетостроения, созданием и развитием корпоративных СМИ.

Автор публицистических и историко-технических статей, очерков, рассказов. Окончила Высшие литературные курсы при Литинституте им. А. М. Горького. Член Союза писателей России. Лауреат Литературной премии имени А. С. Грибоедова.

Пошутила

Есть в Сибири на Ангаре город Братск. Город тружеников, романтиков, искателей приключений. Людей свободных и предприимчивых, законопослушных и отчаянных грешников. Немало страниц из истории этого сурового края могли бы стать сюжетами захватывающих приключенческих рассказов.

И в наше время в этих местах случаются порой не совсем обычные истории.

Уже без малого двадцать лет, как обосновалась семья Дурмишянов в Братске, в этом замечательном городе, где длинная, холодная зима и короткое, жаркое лето не позволяют жителям надолго расслабляться.

Правда, если уж рассказывать историю Дурмишянов, начать ее нужно немного раньше.

Когда-то восемнадцатилетний Баграм Дурмишян из горного армянского села был призван на срочную службу во внутренние войска большого, уже несуществующего государства. Служить ему довелось в бескрайних сибирских просторах. Понятно, что ратной работы внутренним войскам в этих местах всегда было не занимать.

К моменту демобилизации Баграма с новой силой разгорелся на Кавказе Карабахский конфликт, и родители дали наказ сыну переждать грозное время в Братске, остаться на сверхсрочной службе. К тому же жить ему вдали от родины должно бы стать веселее. Подыскали ему в родных местах невесту. Меж собой родители сговорились. И вот уже Ануш с двумя чемоданами летит в далекую Сибирь.

В Братском аэропорту встретил ее красивый армянский юноша с табличкой «АНУШ! ЭТО Я!». Так состоялось знакомство супругов. И правда, армянским молодоженам незачем встречаться до свадьбы.

Только дважды потом была Ануш на родине – летала рожать сыновей. Понянчится с ними пару месяцев и назад – к мужу. Хорошо, сейчас есть скайп, мобильный телефон. А поначалу были редкие звонки домой да ожидание писем от близких.

До недавнего времени сорокалетние Баграм и Ануш по-прежнему жили в Братске. Двое их детей все эти годы были под присмотром бабушки в родном армянском селе. Старшего сына Ашота прошлой осенью призвали в армянскую армию. Двенадцатилетний Арам с нетерпением ждет возвращения родителей из далекого Братска. В этом году ближе к осени задумали Дурмишяны сняться с места и вернуться наконец в родные края. Только с работой на родине сложно.

Здесь, в Братске, на привокзальной площади Баграм и Ануш вот уже несколько лет как наладили и отстояли свой маленький бизнес – крошечное кафе с армянской кухней. «Подружились» с местными бандитами и властными структурами, точно в назначенное время выплачивая дань. Мирились с ежедневными бесплатными застольями местной братвы. Но и те, правда, мзду отрабатывали – от «наездов» других претендентов защищали, о грядущих проверках и демонстрационных рейдах предупреждали заблаговременно.

Заведение больших доходов не приносило, больше было от него головной боли. Но хозяева крутились, домой в Армению деньги высылали регулярно.

В кафе все работы супруги выполняли сами, и только изредка брали хозяйке временную помощницу.

Ануш, мастерица, крутится, как белка в колесе. Она – и повар, и официантка, и посудомойка, и уборщица, и администратор. На Баграме держится снабжение, погрузка-разгрузка, финансы, разборки с наездами. Ануш жалеет мужа. В последнее время все чаще о себе дает знать его больное сердце.

– Уезжайте из этих мест. Сохраните мужа! – советует врач.

Ануш еще быстрее крутиться стала. Денег на отъезд скопить надо. При входе в кафе выгородила крошечное помещение – метр на метр. Организовала парикмахерскую – на одно кресло. После работы стригла мужчин, делала маникюр дамам. Своим. Тем, кто заходил в кафе, соседям по дому, знакомым. Сюда же по предварительной договоренности заходили особо доверенные люди. Им Ануш гадала по руке или на картах. Что говорила, обычно сбывалось.

– Вы – добрый человек. Плохого не сделаете, – дотронувшись до руки сидящего напротив человека, сразу определяла Ануш и с легким армянским акцентом рассказывала о его прошлом и будущем. Ошибалась редко.

– Вам гадать не буду. Извините! – чувствуя исходящую от чужака негативную энергию, отказывалась Ануш.

Наверное, не смогли бы так долго прожить в чужом городе Дурмишяны, если бы не Ануш, неизменные ее трудолюбие, оптимизм и веселый нрав. Всегда в работе, она сумела сохранить природную кавказскую красоту, стройную девичью фигуру и озорной характер.

Долго тянули с отъездом Дурмишяны, но, как часто бывает, уехать пришлось спешно.

И причиной тому опять же Ануш стала.

По вечерам в кафе частенько заглядывали специфические клиенты, сильно отличавшиеся от привычной публики. Раскованная походка, скользящий взгляд, красочные наколки на голых из-за жары руках. Сквозь распахнутую по пояс рубашку светится синими колоколами расписная грудь.

Такие клиенты неожиданно появлялись у них в заведении, на короткое время становились завсегдатаями и вскоре так же неожиданно исчезали. Часто одного возраста с Ануш, каждый из них, принимая красивую официантку за доступную женщину, старался приударить за ней, будучи уверенным: «Уж я-то точно закручу с ней коротенькую интрижку!»

Ануш сильно обижалась на подобные выходки, уж очень строгими были ее принципы. Но обиды своей не показывала. Все в шутку переводила. На маслянистые взгляды не реагировала. От «дружеских» похлопываний и шлепков по ее притягивающим взгляд округлым формам ловко уворачивалась. Мужу не жаловалась.

Особенно донимали ее появившиеся недавно в кафе братки – Аркан и Борзый, в общем-то, обычные, чем-то даже и симпатичные ребята. В Аркане, приглядевшись, Ануш узнала того парня, который лет пять назад втянул Баграма в игру в рулетку. С тех пор пристрастился Баграм к азартным играм, и выручка в их заведении стала неуклонно падать.

Приходили Аркан и Борзый часа за два до закрытия. Садились за удобный столик в углу. Всегда заказывали бутылку водки, шашлык. Когда Ануш принимала или приносила заказ, распускали руки, стараясь покрепче ущипнуть ее за ягодичку. Требовали громче включить музыку и, стремясь перекричать мелодию, бурно обсуждали, где бы достать девочек.

В тот вечер неприятные клиенты пришли перед самым закрытием и шумно потребовали быстренько их обслужить. Аркан подошел к Ануш сзади вплотную, когда она вытирала последний стол, и, крепко прижавшись, пригласил провести с ним ночь, демонстрируя, каким ласковым он бывает. Ануш не сразу удалось вырваться, но именно в этот момент она решила: «Я вам за все отомщу!»

– Ребята, садитесь за стол! – она чуть успокоила дыхание. – Вам, как обычно, водочки и по шашлычку? – и убежала на кухню.

Аркан и Борзый вальяжно расположились за своим всегдашним столиком.

– Шашлыки скоро будут, – Ануш принесла напитки и необычно для нее присела к столу поздних клиентов. Поставила на стол третью рюмку. – Угостите! Набегалась я сегодня.

Гости расслабились, разговорились. Тема была привычной. Где в городе тусуются красивые, доступные девушки.

– А вы были в центре, в клубе «Джокер»? Там такие глянцевые девочки крутятся! Правда, в «Джокере» жесткий face control. Золотая молодежь тусуется. Нет, туда лучше не соваться. Попробуйте-ка сходить в «Ангару». Там тоже та-а-кие красотки! За бабки на все готовы. И на входе люди стоят без фанатизма. Охране дадите денежку и спокойненько пройдете. Ясно, поухаживать за девочками нужно красиво. Угостить. Душещипательную историю о себе рассказать. В приличное место на ночь пригласить. Ну, скажем, в гостиницу Центральную. И прикид! Прикид, конечно, нужно покруче. Ой, побегу за шашлыком!

– Себе принеси. Угощаем!

– Слушай, – опять же Аркан, он же Аркадий, спрашивает вернувшуюся с кухни Ануш. – С прикидом все ясно. Байку красивую нарисуем, рыдать будут. Ну, а чем еще для верности подстраховаться?

– Чем еще? – задумалась Ануш. – Ну, постричься, побриться, естественно. Парфюм дорогой хорошо действует.

– А где сейчас постричься можно? Время-то почти одиннадцать.

– А у нас рядом парикмахерская. Видели надпись на стекле: «Мужская стрижка. Дамам – модный маникюр». Это же моя контора.

– А ты, когда освободишься? – подключился к разговору заинтересовавшийся Борзый, он же просто Борис.

– Вот покушаете, и пойдем. Будете стричься, у меня парфюм отличный есть. Стригу я профессионально, не беспокойтесь. Я же мужской мастер. Еще на родине в парикмахерской работала. Потом маникюр освоила, на курсах училась, – Ануш на секунду задумалась. – Да, сейчас у нас в городе последний писк моды – мужской маникюр с отличным прозрачным покрытием ногтей. Ухоженные мужские руки – это сейчас хорошая фишка. Вам большой плюс. Ну, что, часа полтора на все про все уйдет. Ну, и потратиться придется. Я ведь, как мастер, недешево стою.

– Не дороже денег. Все, закругляемся. Пошли.

Часа через два Аркан и Борзый вышли из маленькой парикмахерской. Свежевыбритые, с красивой модельной стрижкой, распространяя нерезкий, но стойкий аромат модного парфюма от Gucci, дружки разглядывали непривычно ухоженные руки с аккуратными ногтями, выразительно подчеркнутыми прозрачным лаком, и были явно довольны собой. Еще бы! Сегодняшняя ночь должна быть интересной.

Ануш устало присела в кресло для клиентов в своей тесной парикмахерской и, аккуратно складывая только что полученные купюры, смотрела в окно, как Баграм возится с машиной, и с тревогой думала, что же будет завтра?

На завтра днем в кафе зашел знакомый полицейский. Вызвал Баграма и коротко сказал:

– У вас есть пятнадцать, нет, уже четырнадцать суток, чтобы свернуть дела и уехать из города. Останетесь, эти ребята шутить не будут. Убьют. Кафе разнесут. За спиной у каждого не одна ходка. Я вас предупредил!

– Какие ребята? Что случилось?

– Жена расскажет. Этим ребятам за злостное хулиганство и погром только что присудили по пятнадцать суток, штраф и возмещение ущерба хозяину «Ангары». Если бы в этом клубе детки братской администрации вчера не тусовались, все, может быть, и удалось спустить на тормозах. Но они же к дочерям мэра клеиться стали! Вам, я думаю, стоит зайти в отдел, почитать объяснения дружков. Ясно будет, серьезны ли те угрозы.

– Ты чего натворила-то? – спросил встревоженный Баграм у жены, когда ушел незамеченный в паникерстве полицейский. Он частенько выручал их в сложных ситуациях.

– Да я этим двум вчерашним клиентам маникюр делала. Ну и пошутила. Ногти покрыла не простым блеском, а новым, особым лаком.

– Ну и что здесь такого? Откуда он у тебя?

– Долго рассказывать. Давай, действительно, в отдел зайдем, узнаем, что они такое натворили?

В отделе полиции Центрального района Баграм знал всех полицейских. Редкий из них не бывал в его кафе.

Дело вчерашних поздних клиентов Бориса и Аркадия оказалось у хорошо знакомого Баграму оперуполномоченного капитана Николая Астафьева.

Когда Дурмишяны подошли к двери его кабинета, оттуда раздавался мужской смех. На стук в дверь им ответил громкий взрыв хохота. Баграм, в нетерпении заглянув в кабинет, разглядел в сигаретном тумане капитана Астафьева, стоявшего в кругу сослуживцев.

– Заходите, – капитан согнал улыбку с лица. Быстро выпроводил коллег из кабинета.

– Вот хотели узнать, действительно ли все серьезно? Антоныч днем заходил, говорит, уезжать срочно нужно. Николай, ты что скажешь?

– И я так думаю. Подальше от греха.

– Да что произошло-то? Никто толком ничего не говорит. Дай протоколы, что ли, почитать! – Баграм начал сердиться.

– Документы показывать не буду, а что случилось, расскажу. Ваши вчерашние клиенты, которых супруга твоя вечером стригла и маникюром облагораживала, всего две недели, как с зоны вышли по условно-досрочному. Деньги пока есть. Любви красивой дюже захотелось. И отправились они из вашей парикмахерской по рекомендации, между прочим, твоей благоверной, в солидный ночной клуб «Ангара», от вас недалеко. Никогда не был?

Баграм молча покачал головой.

– Поня-я-тно! Там вчера Дима Билан выступал. Он в Братске несколько концертов дает. По этому случаю золотая молодежь из «Джокера» массово подалась в «Ангару». Братки ваши приехали мирно, спокойно. Выпили. Девочек себе присмотрели. Уже и разговорили. Девочки ушки развесили, заслушались. К двум часам ночи в клубе зажигают вовсю. Пошли танцевать. В это время верхний свет администратор вырубает и включает мерцающую цветовую подсветку. Тут-то и засветились огненно-красным цветом ногти ваших мальчиков. Девчонки сначала ничего не поняли. А потом шум подняли: «Эй, голубые! Идите в свой гей клуб, там оттягивайтесь!» И бежать от кавалеров. Те за ними. Народу кругом много. Красные ногти все ярче в темноте горят. Никому танцевать рядом с залетными геями не хочется. Жена твоя озорная, Баграм, знает, верно, почему ногти у дружков светились?

Баграм в ответ молча пожал плечами. Ануш разглядывала серый истертый линолеум в кабинете оперуполномоченного. И тоже молчала. Да и что скажешь-то? Не станешь же рассказывать про унижающие выходки клиентов, про пристрастившегося к рулетке мужа, регулярно спускающего в подпольном казино немалые для них деньги, которых так и не удалось скопить на отъезд?!

– Знаю, Ануш, твои это проделки! – после короткой паузы с мягкой улыбкой сказал Астафьев. – Видел я тут на днях двух девчушек со светящимися ногтями. Только не с ярко красными, конечно, а с нежными, розовыми ноготками. В школе дежурил на выпускном. Впечатляет! Не ты ли, красавица, и им маникюр на выпускной делала?! Я тогда у учителя местного, физика, спросил, что за свечение такое? Оказывается, лак сейчас появился со специальными светящимися добавками. Фишка в том, что спустя время ногти в темноте начинают сиять ярким неоновым светом. Бесцветный лак-то твой, Ануш, с люминофором был? Из каких заграниц ты его, этот лак, выписала?

– Скажешь, из-за границ! По Интернету на пробу два флакончика заказала. Бандеролькой прислали.

– Короче, – уже официальным тоном произнес Астафьев, – за девчонок тех в «Ангаре» местные вступились. Завязалась драка. Ребята эти, которые с красными ногтями, зеркала и стекла в клубе перебили. А когда наряд прибыл, стали с полицией скандалить, требовать домашний адрес этой официантки-парикмахерши. С ней по горячим следам разобраться хотели. В общем, перепало и нашему одному сотруднику.

– А где герои эти сейчас? – хмуро спросил Баграм.

– Где им быть? В СИЗО. Они же по УДО освободились. Суд меру пресечения назначил. Теперь следственные действия. Хулиганство. Нападение на сотрудника. Штраф. Возмещение ущерба. В лучшем случае, просто отправятся досиживать. А может, еще и добавят им.

Через неделю Дурмишяны уехали из Братска.

Валентина Хохлова

Родилась и училась в Москве. Окончила Московский Государственный Институт Международных отношений (МГИМО). Закончила его экономистом-международником. В 2009 году закончила ВЛК Литературного института им. А. М. Горького: мастерские «Детская литература Р. С. Сефа», «Поэзия В. В. Сорокина».

Левкина яблоня

Прозвенел звонок. Закончились уроки у первоклассников. Саша нашел в коридоре Олю. Тут же появился рыжий Пашка. Встал рядом и с умным видом уставился на доску объявлений.

– Оль, придешь ко мне сегодня?.. – начал Саша и посмотрел на часы.

– Разве у тебя весной день рождения? – она удивленно подняла брови.

– Да нет, день рождения летом. – Саша старался быть приветливым. – Приходи на лужу! Часам к четырем.

– На лужу? – шутливо переспросила она.

– Это тебе не Москва! Вода в трубы не стекает! Подмосковье! Полно луж! Наша – как пруд! – и вздохнул. – Уж сколько лет от нее избавиться не можем. Заколдованное место! Что делать, если она между моим домом и школой?

– А ты вплавь! – ехидничал Пашка.

– Не с тобой разговаривают! По конопушкам захотел? – Саша повернулся к нему спиной и показал сзади кулак.

Вот нахальный тип! Саша отвел Олю в сторону.

– Сколько я из-за этой лужи ангиной переболел! Сапоги – на день. К ней только подойдешь, а ноги уже почему-то мокрые. Заколдованная! – и мечтательно добавил, – зато пока огромная, глубокая, можно поплавать. Встал на плот и капитан! – Саша вытянулся, задрал нос и отдал ей честь по всем правилам.

– Ух, ты! Капитан? – она состроила смешную гримасу. – Я согласна быть боцманом! – и вскинула ладошку по-военному. – Есть, товарищ капитан! Приду!

Настроение стало еще лучше, даже захотелось пригласить Пашку. И так придет. Хвост! Бабушка сказала – соперник. В каком смысле? Все равно я лучше голы забиваю! Все разошлись по домам.

В Сашином доме сломался туалет, и в саду, рядом с сараем, из досок наспех сколотили временный уличный. Саше он сразу не понравился. Щели везде! На следующий день домашний починили, уличный разобрали. Яму засыпали землей и посадили маленькую березку.

Саша забрал себе туалетную дверь. Сухая! Хорошо поплывет! Будет не плот, а конфетка! Он законопатил трещины и дырки от сучков. Собрал в сарае старые банки с остатками краски: черной, голубой, желтой, и, довольный, вылил все на доски. Чем гуще, тем лучше! Дверь заиграла разноцветными потеками, кляксами. Саша вспомнил игрушечный космический корабль. Хорошо бы сюда сверху кабину, как перевернутая стеклянная чашка! Скамейку бы туда, ручки, рычаги всякие! Был бы космический крейсер!

Весна пришла рано. Сосульки дружно закапали слезами, потом заревели в три ручья и скоро отплакались. Глаза, устав от белого, радовались всему цветному. Земля оттаяла и зачавкала под ногами. Ручьи побежали в разные стороны. Но вода, как всегда, собиралась в лужу на пересечении улиц Академика Павлова и Пушкина.

Из-за мутной воды лужа казалась еще глубже. Машины ее объезжали. Люди ругали. Иногда утром в воде появлялся островок.

– Что это? Сапог! Чей? Где второй? Как же хозяин? Вплавь! Может, утонул? В одном прыгал до дома! – ребята кривлялись, и каждый хотел быть смешнее других.

Через лазы в заборах, пролезали ребята в чужие дворы. Продирались через колючую малину, перепрыгивали грядки, вязли в раскисшей земле. Падали, пачкались, промокали. Все это, чтобы пробраться на соседнюю улицу в школу и обратно. И так каждый день!

– Чтоб она усохла! – злились и взрослые, и дети.

Летом перекресток засыпали песком. Но каждую весну лужа появлялась опять. Привет! Вот и я! Она разливалась ровной гладью, по-хозяйски залезала в сады и огороды. Не в силах удержать воду, из нее торчали подмокшие заборы.

Повезло, дома никого. Сашу и близко не подпустили бы к воде. Из-за кашля, который не поддавался бабушкиному лечению. Он оделся, натянул новые резиновые сапоги с черными тракторными подошвами. И бегом в сарай. Крейсер ждал своего капитана и, казалось, говорил ему: «Дай только плюхнуться в воду! Уж я покажу, на что способен!» Скорее на улицу!

У лужи собирались ребята. Двоюродный брат Мишка в отцовских рыбацких сапогах «до ушей», еле переставляя ноги, бродил по мелководью. Рядом на старом собачьем поводке плавал плот.

– Куда ты в этих сапогах? Не дорос до них! Соскользнешь! – Саша недовольно хмыкнул.

– Может, я не буду плавать!

Мишка медленно побрел по воде к перекрестку, а плот потащил за собой. Ребята сразу обсмеяли:

– Мишка! Ты перепутал, не ту собаку взял на поводок! Это новая порода? Слишком плоская! Нет, слишком деревянная! – они тыкали в него пальцем и хватались за животы, будто умирали от смеха.

Вода быстро добралась Мишке до колен, стала подниматься выше. Все внимательно смотрели на его сапоги. Сколько же воды этой весной в луже?

Мишка завернул за угол на Пушкинскую. Саша бросил плот на воду и, отталкиваясь шестом, поплыл за ним. В центре лужи с гордым видом уже плавали двое ребят: один на плоту, другой сидел в маленькой резиновой лодке и переживал – она подтекала. Двое дошколят спорили на берегу: их цинковое корыто не хотело плыть.

– Вы что, не знаете? – Саша сделал большие глаза. – Лужа заколдованная, не любит металлическое! – и поплыл мимо.

На берегу Пушкинской собирались ребята с других улиц. Пашка уже был там и тоже притащил плот, небольшой, из новых толстых досок. Он хвастливо поглядывал по сторонам. Ну, у кого еще новый? Увидев Сашин крейсер, смутился, небрежно бросил плот в воду:

– Это я для малышей принес, пусть катаются! Не жалко!

Саше хотелось посмеяться: в лужу сел со своим плотом! Но было видно, Пашка сам сколотил его, старался. И Саша решил не задираться. Только, между прочим, сказал:

– Не-а, доски толстоваты! И сыроваты! – Он вытащил свой крейсер на землю и отошел, чтобы все могли разглядеть его.

– Помалкивал бы, профессор кислых щей! – сказал Пашка через плечо. – Учи своего брата – спекулянта! – и злорадно ухмыльнулся.

Саша обернулся. Мишка стоял в окружении ребят. Карманы его были подозрительно оттопырены. Какой-то чужой вихрастый мальчишка залез на его плот и, умело управляясь шестом, поплыл на глубину.

– Только не долго! Другим тоже надо! – распоряжался Мишка командирским голосом.

Саша подошел к брату, поддел карман, и в грязь посыпались конфеты.

Саша разозлился, оттащил его в сторону и зашипел на ухо:

– Ты что! Свой плот на прокат сдаешь? Сластена!

Мишка стушевался: ребята поглядывали на них, прислушивались. Но он быстро нашелся:

– Я же не для себя стараюсь. Чем Олю угощать будешь?

– Монпансье! – бросил небрежно Саша заученное слово.

Подошла Оля, Мишка сразу достал горсть конфет и, сделав вид, что ему ничуть не жаль, стал всех угощать.

– Оля, смотри, как можно на нем плавать! – Саша забрался на крейсер.

Он с силой оттолкнулся шестом, и из-под досок в разные стороны пошли волны и полетели брызги. Саша плыл налево, круто разворачивался, ловко перекидывая шест на другую сторону, и плыл направо. Он не оборачивался, но знал, что все смотрят на него.

– Здорово, капитан! – Оля захлопала в ладоши, посмотрела на Пашку, но в его глазах была только зависть.

Саша причалил к берегу.

– С прошлой весны уже подзабыл, как управлять. – Он прятал довольную улыбку. – Нет, военным летчиком быть лучше. В небе нет берегов.

Подошел сосед Левка. Лев – такого имени не было ни у одного парня, даже у взрослого в поселке. Лет пятнадцати: невысокий, худой. С утра всегда чисто одетый и всегда с чужого плеча. В карманах полно всего: пряник, проволока, свисток, гвоздь, мелкие монеты и другая ерунда. Но все это очень нужное. Для важного дела. Все это он менял, а что на что – неважно. При этом улыбался всегда, как улыбаются дурачки.

Только самые маленькие не знали, что потешаться над Левкой нужно с осторожностью. Он мог вдруг упасть и забиться в припадке на земле. Малыши пугались, отбегали в сторону. А взрослые, если были рядом, наваливались на него и держали. Держали и ждали, когда это пройдет. Такое бывало редко, но бывало. Левка мало знал и умел, мычал какие-то буквы. Но сколько ни вслушивайся – ничего не поймешь, не угадаешь.

Конечно, тот, кто смеялся над ним, понимал, что это не честно. Ведь Левка не может ответить. Но на обидчиков Левка не замахивался, только ухмылялся. Его много угощали. Он брал, набивал карманы, а потом все раздавал.

О Левке среди ребят ходило много разных историй.

– Тебя бы так током ударило, ты бы вообще не встал! Это же не домашний провод, а со столба!

– Да нет, когда траншею рыли на улице, Левка маленьким туда упал. И его песком засыпало. Пока откапывали, он там без воздуха был. Соображаешь?

– Не-а! Враки все это. Моя мама сама видела, как из леса лось вышел и прямо к Левкиной маме! А та испугалась!

– Ну и что?

– А то, что у нее в животе уже Левка был. И тоже там испугался. И заболел.

Историй не становилось меньше. Все жалели безобидного Левку, – ему не повезло.

Левка подошел к Саше и протянул стаканчик мороженого. Кто-то угостил. В соседнем магазине мороженое не продавали, значит, принес из центрального. Оно растаяло, колыхалось жидкой сметаной и переливалось через вафельные края на грязные Левкины руки.

– Донес? Спасибо! Тебе надо в цирке выступать! – ребята с жалостью смотрели то на Сашу, то Левкины руки. – А меняться сегодня будем? – Саша дождался момента и незаметно отбросил стаканчик подальше.

Левка засуетился, стал вынимать из правого карманы свои сокровища. Выбрал спичечный коробок, протянул Саше и сказал:

– Гы-гы! – он расплылся в улыбке, будто дарил самое лучшее на свете.

Саша украдкой достал из кармана конфету. Он зажал ее за спиной в кулаке:

– Левка, в какой руке? – он прищурил один глаз.

– А-гы-гы-у! – не понял Левка, но обрадовался.

– Раз, два, три! – Саша достал из-за спины руку, вытянул вперед и раскрыл кулак.

– Огы-гы-гы! – воскликнул счастливый Левка.

Он положил конфету в карман, отдал Саше спичечный коробок. И сразу забыл об обмене. Он подошел к луже, стал ходить по краю воды, разглядывать плоты и бубнить что-то.

– Левка, хочешь поплавать? Встал на плот и матрос! – подзадоривали чужие мальчишки.

– Подождем. Пусть до капитана дорастет, – строгим голосом, как взрослый, одернул их Саша.

Пашке не терпелось сказать:

– Левка, хочешь в Африку? Там бананов много! – зазывал он. – Давай, плыви! Ты же любишь бананы!

– Помолчи, Пашка! – Саша шипел на него, как рассерженный гусь. – Может, ты и не глупый, только ум набекрень! Кому ты предлагаешь? Тем более на твоем! – он покрутил пальцем у виска.

– Левка, иди сюда! Смотри! Давай меняться? – Оля протянула ему синий карандаш с ластиком.

– Гы-гы! – обрадовался Левка, засунул карандаш в карман, из другого достал раздавленного машиной, высохшего на солнце маленького лягушонка. Ребята переглянулись и брезгливо сморщились. Оля спрятала руки в карманы, замерла. Левка положил лягушонка на ладонь, погладил пальцем, сказал жалобно «гы-у-гы-у» и спрятал его обратно. Забыл об обмене, а Оля вздохнула с облегчением.

– Плот пустой! Закончились капитаны! – издевались мальчишки, у которых не было сапог. – Остались только ма-тросы! Нет, ма-трусы!

Левка вдруг схватил шест с земли и прыгнул на Пашкин плот. Никто не ожидал, что он додумается до этого. Все замерли и с испугом посмотрели на его короткие сапоги. Плот по инерции поплыл на середину. Стал притапливаться, но продолжал плыть на глубину. Левка закачался, бросил шест, а плот стал уходить под воду. Левка испугался. Он не понимал, что надо делать! Это было слишком сложно! Плот стал крениться на бок! Левка растерялся и ступил на воду, как на землю! И чуть не упал! Он закричал и заметался по колено в воде!

– Ты куда? Назад! Назад! – закричали ребята и напугали его еще больше.

– Вода ледяная! – Оля схватила Сашу за руку.

Саша испугался, повернулся к Пашке и закричал так, что все ребята оглянулись.

– Лезь в воду, гад, иди за ним! – голос его дрожал. – Ты его подначил!

Пашка поднял плечи, хотел оправдаться, но от испуга не мог сказать слова.

– На берег! Сюда! Скорей сюда! – кричали «пушкинские».

– Назад! Домой, иди домой! Назад! – закричал Саша и за ним все «павловские». Он вскочил на плот и поплыл к Левке. – Домой! Иди домой!

Наконец, Левка понял слово «домой». Разрезая воду ногами и поднимая фонтаны брызг, мокрый до пояса, он побежал по луже за угол к дому. Он бежал и кричал от холода и страха, будто стая злобных собак напала на него!

Саша и другие ребята поплыли за ним. Те, у кого не было плотов, молча, растерянно смотрели друг на друга. Саша, отталкиваясь шестом изо всех сил, почти догнал Левку. Тот вышел из воды, покачиваясь, побежал к калитке. Посинев от холода, спотыкаясь от усталости, Левка дошел до дома. Подбежали Саша и ребята. В Сашиных сапогах хлюпала вода. Он посмотрел на Левку, открывающего дверь, оглянулся на ребят:

– Присмотрите здесь! – и побежал домой.

Вечером поднялась температура. Три дня Саша то горел, то дрожал из-за нее. В жару увидел, как наяву, Левку. Здоровый, красивый, в военной форме! Шагал по луже, как на параде! Вода расступилась перед ним! Потом встала горой, и из нее появилось водяное чудовище! Оно раскрыло слюнявую пасть и обрушилось на Левку! И было не понятно, где он и что с ним стало?

Приходила медсестра, переворачивала Сашу на живот, ставила банки, делала уколы, которых он очень боялся. Саша слышал, как кто-то кричал его голосом:

– Не трогай! Уйди! Тетька-гадина! Уйди!

Через три дня ртуть в градуснике перестала лезть высоко вверх. Он глухо кашлял, как в бочку, голова кружилась и подташнивало. Наконец, к нему пустили Мишку, только на минутку.

– Ты желтый, как перезрелый огурец. Скоро будешь, как молодой огурчик… Зеленый! – губы у Мишки с трудом растягивались в улыбку. – Ты, если что, не переживай! – сказал он, пошмыгал носом, как простуженный и ушел на цыпочках.

На пятый день бабушка подсела к Саше на кровать:

– В тот день дома-то у Левки никого не было. Он до вечера просидел мокрый около холодной батареи. Потом его в больницу забрали, – и замолчала, уставившись себе в ладони.

И было от этого молчания как во сне: когда со всех ног бежишь, бежишь от чего-то, а стоишь на месте. Бабушка вздохнула:

– А в больнице-то температура под сорок, воспаление легких, припадок случился и… он умер.

В комнате стало холодно. Как это? Умер? Наш Левка? Нет! Этого не может быть! Мы же любим его! Саша откинулся на подушку. Левки нет! Навсегда нет! Если бы это был сон! Можно было бы постараться изо всех сил и проснуться! Если бы сон… К горлу подкатило, казалось, стошнит, но прошло.

Бабушка что-то спрашивала его, но он молчал. А перед глазами опять и опять все та же картина – бегущий, орущий, мокрый Левка…

Саша накрылся одеялом с головой. Он вспомнил, как бабушка в горькие минуты подходит к книжной полке в углу, где стоит иконка и молится. Защити, помилуй, поддержи… Просит она, как маленькая девочка. Саша подтянул колени к подбородку и беззвучно зашептал. Господи! Защити нашего Левку! Господи, у тебя народа много, найди его! Пожалуйста, Боженька! Пусть хорошо ему будет рядом с тобой! Возьми за руку его! Не отпускай!.. Господи, пожалуйста, не потеряй его…

Саша вспомнил слова его отца: «Ребята, присматривайте за ним». Как же так? Я же там был!.. Рядом стоял!..

Прошло десять дней. Левку похоронили. Саша выздоровел. В куртке он нашел Левкин подарок – спичечный коробок, и удивился: там что-то шуршало. Он знал, Левка любил слушать, как жучки и букашки скребутся. Саша открыл и увидел сушеного майского жука. Подумал: «Вот так же и Левка…» И спрятал коробок подальше.

Саше и хотел, и боялся встретить Левкиного отца. Встретил его случайно у калитки, около любимой Левкиной скамейки.

– Дядя Гриша, мы же любили Левку! – хотел сказать: «Мы не виноваты, – а сказал, – не углядели». Это лужа убила его! Если вы, взрослые, не можете, я сам! Уничтожу ее! Что-нибудь сделаю! – и неожиданно крикнул. – Взорву ее! – и убежал.

Но не пришлось взорвать. В выходные на перекрестке заревел экскаватор. Он вырыл вдоль заборов глубокие канавы, вода стекла и оставила после себя слой грязи. Стали подъезжать самосвалы, но не с песком, который всегда уплывал, а с землей. Собрались ребята и стали считать: «Один… три… шесть… восемь, девять…» Землю разровняли, посеяли траву, канавы с водой прикрыли металлическими решетками.

– Изничтожили! – злорадствовали все, будто отомстили за Левку.

Саша вернулся в школу. На переменке столкнулся в коридоре с Пашкой. Тот прижался к стене и молчал. Он ничего не забыл. Просто ждал. Правильно, если получит по шее. К ним подскочила Оля и встала рядом.

Саша вздохнул:

– Дурак ты, Пашка! Думаешь, я не знаю, что ты тоже жалел Левку? Все мы дураки!

Пашка растерянно кивнул и, стараясь не торопиться, отошел.

Солнце пригревало. Все росло, будто наперегонки. Саша проходил мимо сарая, на тонких прутиках березки появилось что-то розовое. Он подошел ближе. Три бутона! Она собиралась зацвести яблоневыми цветами!

– Свинячья петрушка! – возмущенный, он вбежал в дом. – Тоже мне, «березка»! Я теперь из сада ни одного яблока не съем!

Домашние не спорили, улыбались – «буря в стакане». А Саша встретился вечером с Олей, не удержался и все рассказал. И добавил:

– Теперь каждую весну надо обрывать у нее все цветки! – и брезгливо сморщил нос.

Девочка захихикала в кулачок, а потом что-то прошептала ему на ухо.

В выходной день пришла Оля, позвали брата Мишку. Саша взял лопату и аккуратно выкопал «березку» с большим комом земли. Они отвезли ее на тележке на улицу и посадили около любимой Левкиной скамейки. Она прижилась, зацвела и стала навсегда Левкиной яблоней.

Зоя Донгак

Родилась в 1953 г., в Республике Тува, в многодетной семье. По профессии врач. Автор сборников стихов на русском и тувинском языках: «Сотворение», «Я – дочь ледниковых гор», «Монгольский дневник» и др. Член Союза писателей Тувы, член Союза журналистов России, член Союза писателей России, член Литературного фонда России. В 2012 г. окончила ВЛК при Литературном институте имени А. М. Горького. Ветеран труда. Многодетная мать.

Роды по телефону

(отрывок из повести)

За окнами выла вьюга. Небо исчезло, земля тоже. Вертело и крутило белым и косо, и криво, вдоль и поперек, словно волшебник белой глиной баловался. Вьюга с громом проехала по крыше, потом пропела по трубе, вылетела из нее, прошуршала за окнами. Обычно в такие дни дети в школу не ходили. Из-за сильной вьюги ничего не видно, можно стукнуться о столб, о дом. Помню случай: погиб сын нашего соседа Содуна – Кан-оол, от сильного удара о двигающуюся машину во время пурги.

Наконец-то улучшилось состояние тяжелобольного ребенка с воспалением легких. Мои груди наливались молоком, грудное молоко просачивалось через одежду – пора кормить грудью маленького сына Аяса. Выходя из больницы, еле удержала дверь из-за сильного ветра. Несет меня вьюга, как листок. Снегу – до колена. В глаза мне мело сухим вьюжным снегом. Жизнь моя, какая трудная! Люди сейчас спят, печки натоплены, а я только собралась к своей семье. Маленький черноглазый сын Аяс, наверное, проголодался и плачет.

А свет в нашем селе горел только до двадцати трех часов. Потом лампочки три раза мигали – такой был сигнал, – и свет отключали.

Дальше читать книги приходилось при скудном освещении керосиновой лампы. Иногда, если у поступившего в больницу больного диагноз неясный, то сидела у коптилки до трех или четырех часов утра. В больницу стали поступать дети с менингоккоковой инфекцией. В этот день читала книгу по детским инфекциям до тех пор, пока не начали слипаться отяжелевшие веки. Покормила грудью сына, разделась и легла. Заснула. В сонной мгле всплыли годы учебы в медицинском институте, анатомичка с трупами, отрывки из моего стихотворения:

Нас в ужасных снах хватали

Трупы, челюсти, скелеты,

Снились нам родные дали

и счастливые билеты.

Но – постигнута наука,

Сдан экзамен, и взамен

Миновали страх и мука,

Я кричу: «Шыдаар-дыр мен![4]»

Однако не позже, чем через час, я вдруг проснулась от стука.

– Кто там?

– Это я – санитарка Тана. Акушерка прислала за вами, женщина поступила в роддом. Роды у ней неблагополучные. Дежурная машина уехала по вызову в отдаленную чабанскую стоянку Кара-Белдир. Я пришла пешком.

Сон соскочил мигом. Торопливо, дрожащими пальцами я стала одеваться. Полпервого… Что там такое у этой женщины с неблагополучными родами? Гм… неправильное положение… узкий таз… Или, может быть, еще что-нибудь хуже. Врач акушер-гинеколог и хирург днем улетели в Кызыл на заседание обществ хирургов и гинекологов, так что надеяться не на кого, только на себя. Отослать роженицу ночью в Кызыл немыслимо.

Захватив книги по акушерству, вышли из дома. Вьюга продолжает выть. Вокруг нас – тьма с вертящимся снегом, дом завалило, в трубах выло. Мы идем по глубокому снегу.

– Зоя Шомбуловна, пойдем по моему следу, так легче идти.

Случается, пролезет один какой-нибудь человек по глубокому снегу, и выйдет, что недаром трудился. По его следу пролезет другой с благодарностью, потом третий, четвертый, а там уже узнали о новой тропе, и так, благодаря одному человеку, на всю зиму определилась дорога зимняя.

Но бывает, прошел человек один, и так останется этот след, никто не пройдет больше по нему, и метель так заметет его, что никакого следа не останется.

Такая нам всем доля на земле: и одинаково, бывает, трудимся, а счастье разное.

Пока шли, в памяти у меня невольно всплыла картина операционной в акушерской клинике города Томска, где я училась и получила диплом врача-педиатра: всюду сверкающие краны, приборы, медицинское оборудование при ярко горящих электрических лампах. Ассистент в стерильном халате манипулирует над роженицей, а вокруг него четыре помощника ординатора, врачи-практиканты, толпа студентов-кураторов. Хорошо, светло и безопасно.

Здесь же, в отдаленном от центра горном селе, я – одна единственная за жизнь мучающейся женщины отвечаю. Но, как ей нужно помогать, я не знаю, потому что роды редко видела (и то совершенно нормальные), да сама недавно родила своего сына-первенца Аяса.

В больнице, несмотря на глухой час, было оживление и суета. В приемной горела керосиновая лампа. Из-за двери вдруг донесся и замер слабый жалобный стон. Я быстро разделась. Открыла дверь и вошла в родильное отделение. Выбеленная известью небольшая комната была освещена керосиновой лампой.

На кровати, укрытая одеялом до подбородка, лежала молодая женщина. Лицо ее было искажено болезненной гримасой, а намокшие пряди волос прилипли ко лбу.

Роженица открыла глаза, заломила руки и вновь застонала тяжко.

– Ну, что такое? – спросила я, и сама удивилась своему тону, настолько он был уверен и спокоен.

– Поперечное положение, – быстро ответила акушерка Опей Доржуевна.

– Та-ак, – протянула я, – что ж, посмотрим…

Пока стекала вода, смывая пену с покрасневших от щетки рук, я задавала акушерке вопросы, давно ли привезли роженицу, откуда она, какие роды… Присев на край кровати, откинув простыню, тихонько касаясь, стала ощупывать вздувшийся живот.

Женщина стонала, вытягивалась, впивалась пальцами, комкала простыню.

– Тихонько, тихонько… потерпи, – говорила я, осторожно прикладывая руки к растянутой жаркой и сухой коже.

Диагноз опытной акушерки после моего исследования подтвердился. Поперечное положение. Ну, а дальше?

– Так, – сказала я и приподнялась с кровати, – поисследуем изнутри.

«Эх, Закусилова бы сейчас сюда!» – тоскливо думала я, намыливая руки, вспоминая моего руководителя государственной практики, опытного акушер-гинеколога Михаила Яковлевича. Я смыла густую пену, обработала руки, как хирург, смазала пальцы йодом.

Роженицу перевели в родильный зал. Я стала осторожно и робко производить внутреннее исследование, но от этого было не легче ни роженице, ни мне.

– Поперечное положение… раз поперечное положение, значит, нужно делать поворот на ножку, – говорю я акушерке, вспоминая лекции и практические занятия по акушерству.

На столе соседней комнаты лежали книги по акушерству. И перед глазами у меня замелькали страницы «Оперативного акушерства» с рисунками. Поворот на ножку…

А теперь только и всплывает из всего прочитанного одна фраза: «Поперечное положение есть абсолютно неблагоприятное положение». Что правда, то правда. Абсолютно неблагоприятное как для самой роженицы, так и для меня – неопытного молодого врача-педиатра.

После прочтения «…поворот всегда представляет опасную для матери операцию» холодок прополз у меня по спине, ныл низ живота, как будто я сама собираюсь рожать.

«…Главная опасность заключается в возможности самопроизвольного разрыва матки». Раз-ры-ва матки…

Я собралась с силой и, минуя все эти страшные места, постаралась запомнить только самое существенное: что, собственно, я должна делать, как и куда вводить руку. Но, пробегая черные строчки, как назло, я снова наталкивалась на новые страшные вещи. Они били в глаза.

«…С каждым часом промедления возрастает опасность…»

Довольно! От этого чтения в голове у меня все спуталось окончательно, и я мгновенно убедилась, что я все-таки буду делать какой-то поворот на ножку… С чего начать?

Я бросила читать «Акушерство» и опустилась в кресло, силясь привести в порядок мысли…

Потом глянула на часы. Оказывается, я уже семь минут в ординаторской. А там ждут. Время в таких случаях летит быстро. Я швырнула книгу и побежала обратно в родзал.

Там все уже было готово. Акушерка Опей Доржуевна, санитарка Тана только ждали меня.

Роженица уже лежала на операционном столе. Непрерывный стон разносился по больнице.

– Терпи, терпи, – ласково бормотала Тана, наклоняясь к женщине, – эмчи – доктор сейчас тебе поможет…

– О-ой! О-оой! Моченьки… нет. Нет моих сил… Я не вытерплю!

– Небось… небось, – решительно сказала акушерка, – выдержишь!

В это время, к нашему счастью, зазвенел весь день молчавший телефон, – связь была прервана из-за сильного ветра.

Быстро звоню главному акушеру-гинекологу республики Лидии Монгушевне Кок-оол, объяснив обстановку, что начались вторые срочные роды, положение плода – поперечное. Лидия Монгушевна под стон и вопли рассказывала мне, как делать поворот. Я жадно слушала ее, стараясь не проронить ни слова. И эти пять минут дали мне больше, чем все то, что я прочла за годы обучения по акушерству.

Из отрывочных слов, неоконченных фраз, мимоходом брошенных намеков я узнала то самое необходимое, чего не бывает ни в каких книгах. И к тому времени, когда марлевым тампоном со спиртом я начала вытирать руки, в голове у меня созрел совершенно определенный и твердый план, и я стала готовой к решительным действиям.

Важно одно: я должна ввести одну руку внутрь, другой рукой снаружи помогать повороту и, полагаясь не на книги, а на чувство меры, без которого врач никуда не годится, осторожно, но настойчиво извлечь сначала одну ножку и за ней – другую.

Я должна быть спокойна и осторожна и в то же время безгранично решительна, нетруслива. Лицо опытной пожилой акушерки было решительно и серьезно.

– Давайте, начинаем принимать роды, – приказала я акушерке. Санитарка держит телефонную трубку у моего уха, а я начинаю принимать роды.

Стерильными руками вхожу во влагалище, дотрагиваюсь до ягодиц ребенка. Слышу телефонный голос самой дорогой в то время Лидии Монгушевны: «За ножку! Сделай поворот на ножку!» При повороте на ножку начались схватки, очень больно зажав мою руку в животе роженицы, даже нечаянно вскрикнула. А из телефона Лидия Монгушевна: «Ничего не делай во время схваток!»

После окончания схваток сделала поворот на ножку: вышла первая ножка, снова начались у женщины схватки, больно зажав мою руку. Я прекратила всякие движения, стерпев боль. Вторая ножка, как и сказала Лидия Монгушевна, сама собой вышла. Но теперь застряла головка. Вспомнила другой способ: засунула свой указательный палец в рот ребенка… И, наконец, ребенок появился на свет, но весь синий, не кричит, не дышит. Резиновой грушей быстро отсасываю слизь из носа, изо рта. Акушерка встряхивает младенца и похлопывает. Тана гремит ведрами, наливая в тазы воду. Младенца погружают то в холодную, то в горячую воду. Он молчит, и голова его безжизненно, словно на ниточке, болтается из стороны в сторону. Но вот вдруг – не то скрип, не то вздох, а за ним слабый, хриплый первый крик.

– Жив… жив… – бормочет Тана.

Снова отсасываю слизь из дыхательных путей. Закричал еще громче. Тело порозовело, но лицо оставалось синюшным. Укладываю его на пеленку. Да, да почти мертвый ребенок вдруг закричал, задышал, порозовел! Акушерка накладывает зажимы на пуповине ребенка и дает мне ножницы. Когда я перерезала пуповину, она торжественно произнесла: «Доктор, вы – хинава – крестная мать спасенного вами ребенка!»

По телефону слышу: «Молодец, Зоя Шомбуловна, я тоже слышу крик малыша, сейчас следите за последом, чтоб кровотечения не было».

И мать жива. Ничего страшного, по счастью, не случилось. Женщине измеряю пульс, артериальное давление. Пульс ровный и четкий.

Акушерка отбрасывает в сторону окровавленные простыни и торопливо закрывает мать чистой, под ягодицы положила специальную ванночку.

Видно сморщенное красновато-коричневое личико новорожденного дитя, и не прерывается тоненький, плаксивый писк.

Акушерка Опей Доржуевна мне улыбается:

– А вы, эмчи – доктор, хорошо сделали поворот, уверенно так.

На лице у нее замечаю искреннее выражение горделивого удовольствия. Сердце мое полно радостью. Я гляжу на кровавый и белый беспорядок кругом, на красную воду в тазу и чувствую себя победительницей.

Измученная счастливая мама благодарила меня и все время извинялась: «Я сама виновата, мне акушер-гинеколог Зоя Настыковна неделю назад написала направление в Кызыл, а я из-за отсутствия паспорта и денег не поехала».

А меня после этих родов била дрожь, болела несколько раз зажатая схватками во влагалище рука и почему-то живот, как будто это я сама родила.

Жанна Варнавская

Живет и работает в подмосковном Реутове. В 2008 г. выпустила сборник «Дыхание природы». Выпускница ВЛК Литературного института им. А. М. Горького 2012 г. (семинар поэзии В. Сорокина). Стихи опубликованы в городском альманахе «Колокол», в литературных альманахах «Ступенька», «Исповедь», журнале «Поэзия века», коллективных сборниках проекта «Библиотека современной поэзии»: «Краски Жизни», «Связующее СЛОВО», сборнике «Поэт года»; на интернет-портале СТИХИ.РУ; в православном интернет-журнале «Слово Отчее». Номинант национальной литературной премии «Поэт года 2011». Прозаическое произведение публикует впервые.

Глупости

– И если приснится с четверга на пятницу… – слышится чей-то знакомый-знакомый голос… Она отмахивается полушутя, с полуулыбкой.

Вот идет она по длинному темному коридору… одной рукой зажженную свечу держит, другой – бережно так – пламя прикрывает, чтобы не погасло… Медленно-медленно идет, осторожно, крадучись: боязно больно чего-то… на стенах – причудливые тени извиваются… Ти-ши-на кругом!! А глянешь – лишь краешком глаза в сторону на пляски колдовские – тут же бубен шамана чудится, и сердце… сердце в такт – зверьком напуганным… Пол мраморный – босые ступни холодом тянет, до самого сердца… до самого-самого…

…Уже и мурашки, что по спине ползали, различать перестала: сама – как сплошная мурашка-букашка, петляющая зигзагами бесконечного лабиринта… коченеть начала: пытается вспомнить, зачем она здесь, зачем?

Вдруг курносый нос упирается в массивную дверь. И тут же зажигается, ну прям, как в сказке, табличка светящаяся, где печатными аршинными прямо-таки буквами прописано: «ЖЕНИХИ»…

«А-га-а: вот оно что!» – светлячком проносится в голове живая мысль, и сияющая улыбка на миг озаряет миловидное девичье лицо, изрядно измученное загадочностью происходящего. Откуда ни возьмись, звучит уже заветный марш Мендельсона, услужливое воображение достает из хранилища глубинных ячеек памяти картину гадания на кофейной гуще в гостях у бабы Марфы – для обозрения, да с пристрастием. И, как по мановению волшебной дирижерской палочки, внезапно оборвав чудесную игру незримого оркестра, в воцарившемся безмолвии явственно звучит торжественное заключение опытной свахи: «Готовься, девонька, замуж! Вона – глянь-ко: женихов-то вкруг тебя вьется – тьма-тьмущая!» И, раскинув карты для пущей убедительности, Матрена, изменившись в лице, с неподдельной тревогой долго стучит иссохшими костяшками кривых пальцев, тыча королю пиковому в черну бороду: «Слушай меня, слушай как следует! Берегись, молодка! Ох, берегись: охотится про твою невинну душу старый греховодник, злодей жестоковыйный… Тьмы бойся… ох, опасайся! Мрака избегай!

Свет тебе указка, только на Свет… на СВЕТ ступай!»…

Цветная картинка исчезла, словно погас киноэкран: фильму – конец…

И вновь – пустота… В этом пугающем полумраке она достаточно явственно осознавала происходящее…

1

…Томясь от дурных предчувствий, стоя перед таинственной дверью, она пыталась сосредоточиться, что же ей теперь делать… что же делать, что же делать… И растерянно смотрела то на табличку с заманчивой вывеской, то на неровное пламя свечи, то – вглубь нескончаемого коридора…

Уж-жж-жж-жж, – замигала вывеска, что-то зажужжало, сильно потянуло сквозняком…

Синие круги запрыгали в глазах, из всей этой синей мешанины богатое воображение уже рисовало жуткую длинную бороду… Каждой испуганно-вздрагивающей голубой жилкой она ощущала: что-то должно случиться… может, решается ее Судьба? Именно здесь, прямо сейчас…

…Сердечко е-окнуло, а следом что-то бухнуло, грохнуло, лязгнуло… с протяжным стоном железная дверь напротив заманчивой неоновой таблички распахнулась…

В безотчетном порыве – шаг в полумрак неизвестности…

…За спиной взвизгнул металл и… свеча погасла…

– Возьми другую, – чей-то шепот звал ее в левый угол.

– Иди сюда, сюда… – настаивал тихий голос с правой стороны.

– СТОЙ! – приказал ГОЛОС СВЕРХУ.

Она замерла… боясь пошевелиться, поймала себя на мысли, что в ней самой тоже что-то происходит: какая-то часть ее, внутренняя половинка, кричала: «Господи, помилуй! Помилуй, помилуй! ПОМИЛУЙ!» – мысленно, без слов… И, чем отчаянней, сильнее, уверенней была ее просьба, тем светлее, светлее становилось вокруг…

И вот уже СВЕТ заливает все пространство – это комната… хорошая, уютная, светлая… комната… это же ее комната, как она сразу не узнала? Вот два плюшевых братца – один медвежонок розовый, а другой – голубой. Второго она покупала в подарок… кому же она собиралась подарить его? Почему – собиралась? Да, отчетливо теперь припоминается: она (точно!) подарила его на день рождения своему сыну, когда ему исполнилось… Подождите, подождите, а сколько же ей самой… и почему гадалка называла ее молодкой? Зачем – про женихов? Сватовство… Король пиковый… синяя борода… Глупость какая-то…

А кто это там, на кровати? Шаг, второй… показалось, что шаги невесомы и тело плывет само по себе – так легко… так легко сейчас было… наклонилась, прислушалась, надеясь поймать ровное дыхание спящей, и вдруг услышала стук – сильнее, сильнее, громче… такой невозможный СТУК!!!

2

Сердце… Это стучало ее сердце!!

– Господи, приснится же, – уже стоя перед зеркалом, она расчесывала длинные вьющиеся волосы. Показала отражению в зеркале бледный язык, потрогала пальцем розовый сосочек – не болит. Обнажила зубы – обнаружила темное пятнышко сбоку у переднего, посокрушалась немного и с маху – нос в стекло, глаза в глаза:

– Мо-лОд-ка! Мо-лод-чИнка… Мо-ло-дУшечка… Малодуше…мало…мало… душе – мало… – отпрянув от стекла, она долго-долго смотрела в зрачки той, другой, которую никто не знал, которую она и сама толком не знала, которая появлялась лишь в СВЕТЕ МОЛИТВЫ… Из глаз той, другой, текли и текли слезы, а она слушала и слушала стук сердца…

«Дзынь-дзынь, дзынь-дзынь!» – механический будильник выполнил свою прямую обязанность, и, чуть подрагивая, молоточки завершали свой ежедневный долг.

– Пора, – произнесла Анна вслух и упрямо тряхнув головой, вошла в привычное русло режима рабочего дня. По дороге к автобусной остановке в голове пронеслось:

«Глупости… Какие глупости. Ну и приснится же!»

Антонина Спиридонова

Родилась на Украине. Живет в подмосковном городе Дедовске, работает в Москве. Член Союза писателей России, выпускница ВЛК Литературного института им. А. М. Горького. Первый заместитель председателя Правления, и.о. председателя Правления АНО «Культурно-просветительское содружество выпускников ГОУВПО «Литературный институт им. А. М. Горького». Автор книги стихов «Земляничная зима». Активно публикуется в различных литературных журналах, альманахах и коллективных сборниках, таких как «День поэзии», «Аргамак», «Молодая гвардия», «Второй Петербург», «Московский вестник», «Душа в заветной лире» и др.

Хозяева мира

(рассказ-феерия)

– Они исчезают, Вася!.. Быдло! Отребье! Дурачье! Негромкий хлопок, – и все… словно и не было человека… Моя собственная секретарша у меня на глазах растаяла как снегурочка, представляешь? Плюх! И поднос с кофе – на ковре… Не донесла. А я дурак-дураком стою и смотрю, как остатки кофе вытекают из чашки и впитываются в белоснежный муфлоновый ковер… Боже, о чем я?! Вася, алло! Ты меня слышишь?..

Далеко-далеко, на другом конце мира, Вася тяжело вздохнул.

– У нас то же самое, Макс. Не видел, правда, что в столицах творится. Телек не пашет. На даче я. Один…

– Ты приехал на дачу один?! – удивленно пискнул в трубку Макс.

– Да нет! С друганами, конечно. Шашлычек-машлычек, отдохнуть-попариться, и бабы с нами были, но все они, вот как ты говоришь, р-раз – и того… пропадать стали. Решил – все, допился, дно бутылки увидел. Горячка белая, привет!..

– Что же это деется, Вася? – перебил и без того сбивчивую речь друга Макс Би Барски, одиннадцатый президент Федерального резервного банка.

Макс стоял у прозрачной стены и с высоты офиса растерянно созерцал мертвый Нью-Йорк у себя под ногами. Там, внизу, маленькие, словно игрушечные, машинки выстроились аккуратными рядами и терпеливо чего-то ждали, безмолвные и безжизненные. Вот детская коляска посреди тротуара, в двух шагах от нее велосипед. А это, нет, не сломанная каминная спичка, – это оброненная кем-то трость. Солнечный лучик выглянул из-за туч, нырнул на самое дно улицы и, отразившись от золотого набалдашника теперь уже никому не нужной трости, рванулся вверх к небу – домой, искрясь, преломляясь и множась в витринах дорогих магазинов и холодных стеклах офисов.

Макс чихнул. В комнате пахло недавно пролитым кофе, и все еще витал тонкий сладкий запах цветущей акации, – аромат дорогих духов, который так шел точеной брюнетке Линде. Было удручающе тихо. Макс слышал гул собственной крови, глухие толчки сердца и по ту сторону телефонной трубки нервное дыханье Васьки – друга детства, партнера по бизнесу и заклятого врага, но единственного доступного и близкого ему в данный момент человека.

– Вася, а может, президенту в Белый дом позвонить? – решительно выдохнул Макс.

– Ха! Наш-то на месте! Я звонил полчаса назад. Он в Кремле застрял, над документами работал. Теперь на грани истерики. Представляешь, каково ему: столько прихлебателей вертелось вокруг, и вдруг, бац, и никого! Большинство из них живы. Но кто где: министр обороны вчера выехал на ученья, там и застрял на пару с главой МЧС. Вокруг танки, бронетехника, самолеты. Все цело-целехонько, а живой силы ноль! Премьер на горном склоне в Сочи … Что ты говоришь?

– Вася, а ведь нигде ничего не взрывается и не горит. Чуешь? Они прежде все выключат и только потом уходят. Я услышал – уборщица коридор пылесосит. Выскочил к ней. Она, зараза, обернулась на мой голос, пылесос выключила, посмотрела на меня глазами трехлетнего ребенка и растворилась.

– Да что твой пылесос. Они отключают электростанции и прокатные станы, – все отключают. Жена звонила. Говорит, что уже нет воды, газа, электричества. В Москве час назад отключили, а на даче так с вечера нет, свечи жгу, камин затопил. Лето, вроде, а озноб бьет…

– Вася, а может, это конец света? Двадцать первого декабря обещали, а нынче ведь только июнь…

С Макса сошел весь его барский лоск и блеск, голос насмерть перепуганного мальчишки из глубинного русского городка, голос товарища его детских игр слышал теперь Вася.

Вася… Васька без имени и отчества и даже без фамилии. Забыл! Просто Васька – один из хозяев мира! Хозяев всего и всех: нефтянок, газопроводов, дворцов и заводов, газет и пароходов. Что для него фамилия? Зачем она ему? Он – суть всего! Кормилец! Поилец! Благодетель! Тысячи, миллионы бессловесных рабов подносили еду, убирали отходы, строили заводы. Рати рабов. И вдруг пропали. Осталась только горстка товарищей… ну, какие они друзья – хищники! Что делать сотне одиноких львов, когда вся остальная живность исчезнет?..

– Вась, Вась, – хныкал из Нью-Йорка Максим, – страшно. Жутко. А вдруг и мы исчезнем?!

Безумный смех стал ему ответом.

– Знаешь, что мне моя Маринка сказала? «Вы не исчезнете. Этот мир теперь принадлежит вам! Весь! Такой, каким вы его сделали!»

Наталья Иванова

Родилась в г. Октябрьском Республики Башкортостан. Лауреат башкирского республиканского фестиваля поэзии «Родники вдохновения». Автор поэтической книги «Имя ласточки горной». Студентка Литературного института им. А. М. Горького (семинар поэзии Г. Н. Красникова).

В огороде

Моя бабушка знала пять языков: три тюркских, один финно-угорский, а пятый – русский. Но она была неграмотная и плохо писала. Закончила всего 4 класса. У нее была тетрадка, в которую переписывались молитвы и евангельские истории. Иногда она садилась за прялку и просила меня ей почитать. Я читала и ничего не понимала. Особенно про Вогородицу. Так и было написано в тетрадке: Вогородица. И мне представлялась какая-нибудь владычица огорода – фея в белом среди свекольных и картофельных грядок. И дело, наверное, было не в ошибке, а в том, как органично перемешивались язычество и христианство: домовые, духи и Божья матерь. Куры, огород – и книга. Когда я стала постарше, бабушка садилась за прялку и просила меня почитать ей Евангелие. У нас дома была старая книга конца позапрошлого века. Читать Евангелие было сложно. Буквы были русские, дореформенные – и ять, и фита, а слова старославянские. Но я быстро научилась и все равно ничего не понимала: «Авраам родил Исаака; Исаак родил Иакова…» И мне никто ничего не объяснял, а я почему-то и не спрашивала. Бабушка хочет – и я ей читаю. Мне и так было стыдно, что я в быту такая бестолковая: ни пирогов испечь, ни шерсть накрутить, ни скот накормить не могла. Только грядки полола ей в помощь. Выдирала сорняковые всходы и думала о Вогородице. Так и вошла религия в мою жизнь. Как часть житейской культуры: пироги и яйца на Пасху, икона в рушнике и в окладе в углу. Иногда мне кажется, что в этом была уникальная педагогика моей бабушки: читай мне, а я послушаю. И через это чтение я и приобщалась, становилась причастницей. Попадала «в огород». Храма в городе тогда еще не было. Только на Воздвиженке стояла старая деревянная церковь, но мы туда не ездили. В церкви ходить тогда еще было опасно…

А тюркский я так и не выучила. Мои родители разговаривали на нем между собой, когда хотели скрыть что-нибудь от нас с братом. А мы все равно догадывались – по интонации и по жестам. Но песни на башкирском или татарском я очень любила. А дед мой, когда выпивал, пел громко и горько про черный лес и плакал. А я была маленькая и не могла понять, отчего ему так горько. Моему брату повезло больше – он учил в школе башкирский. Как-то мы с ним шли по городу, и я увидела вывеску над парикмахерской: «Смотри – говорю, – «Чайка». А он меня поправляет – не чайка, а «чачкэ», то есть «цветок». Буквы были прописные, с завитушками, было так легко ошибиться.

А по осени у нас убивали коров… Когда подрастала молодая телка, старую корову резали. Меня выгоняли на улицу, а я все равно слышала, как она кричала, как надрывно мычала. Но я не плакала, только обмирала внутри. Корова была опасным рогатым чудовищем, и тем страшнее было, что это чудовище не всемогуще. Позже пришла сказка «Крошечка-Хаврошечка» и ощущение ужаса. И я долго верила, что косточки коровы можно закопать, и на этом месте вырастет яблоня. Все в том же огороде.

Когда картошка была уже выкопана, мне позволялось играть в бакалейную лавку. Я собирала остатки мелких картофелин, подсохшую мелкую морковку, сморщенные свекольные шарики. Мама ставила мне на кирпич доску и давала гирьки. Мы с Регинкой играли в магазин – продавали и взвешивали урожай. Было весело, и никому из нас не помнилось, как летом приходилось бегать с лейками, ползать среди сорняков, собирать мерзких колорадских жуков с картофельных листьев. И, пожалуй, их розовые личинки были еще мерзее. И пальцы до сих пор помнят эту склизкость и липкость: чур, меня, чур! Никуда не денешься – Божьи твари.

Огород помогает. Вырастет куча сорной травы в голове – начинается прополка: осот налево, луковицы на месте. Иногда нечаянно выдирается и лук. Если корни повреждены, на место его уже не присадишь. Жаль только, что теперь не надо, как в детстве, прятать луковички в сорную охапку, чтобы не ругалась мама. И жаль, что я уже никогда не смогу повторить за теми бабушкиными каракулями: «Царица Моя, Вогородица…», – потому что потом мне дали знание. А знания дали печали. И невозможность кощунствовать. И умение огораживаться. И по этому знанию я бы стала виновна. А бабушка всегда была по своему незнанию невинна. И чиста. Так и сидела бы с прялкой и крутила бы маленькое веретено. И пела бы: три куплета по-тюрски, один – по финно-угорски, а припев – русский, душевный, родной. Она бы пела, а у меня бы внутри все зеленело: ее саженцы, ее посевы и всходы.

Balena

Я гуляла по Мурано в поисках стеклянных китов… Мне хотелось найти что-то маленькое, милое, разноцветное, чтобы можно было вложить в ладошку и поностальгировать. Вода в каналах аппетитно зеленая – присядешь на берег, свесишь ноги – а там, на дне, длинноволосая русалка… Ветер колеблет волосы и качает волны – и получается картинка-мираж… Мельтешение, рябь. Серебряные блики. А волосы длинные, светлые, переливаются на солнце и в воде… Почти сирена. И хочется нырнуть в глубину… А на набережных – стеклянные скульптуры. Стеклянная девушка и стеклянные птицы… Стоишь себе, переливаешься на солнце голубыми переливами, а в ладонях стеклянные хлебные крошки.

В одном из магазинов меня спросили: «Вы коллекционер?» Слишком придирчиво я рассматривала китов: этот слишком губастый, а тот слишком хвостатый… Этот черно-золотой, а тот прозрачно-кристаллический… Ничего особенного – только надутое пузо и загнутый, как у скорпиона, хвост… И все большие. Нужны две ладони, чтобы держать их… «Нет, я не коллекционер, – сначала отшучивалась, а к десятой лавке уже осмелела и спрашивала с порога, – есть ли киты для моей коллекции?..» «Кит» по-итальянски будет «balena». Жарко и экспрессивно – balena. А мне хотелось что-то ласковое, крошечное, с бирюзовым металлизированным песком внутри. Такой китенок жил в моей голове… И другие там не водились…

А мне предлагали рыб – от прыгающих дельфинов до электрических скатов. Рыбы были всюду – от уличного лотка до фабричной выставки. Пугали своей мелкотой. Даже слоны попадались размером с фалангу пальца. А киты – все скучные да чопорные… Без изюминки… Sine grano salis…

Но крупицей соли ни рыб, ни китов не спасешь. Нужна картинка, почти наживка. Поэтому в голове моей – один чудесный и чистый понедельник. Стоит человек у колонны – руки в карманах, без галстука. Он улыбается, а в глазах искорки: «Наташа, здравствуй!» Настоящий, почти любимый… И эти искорки, как рыбки… Картинка из детства – рассвет, гладь реки, туман. И солнце уже не заревое, а белое, дымное. Тихо, только слышно, как рыбки выпрыгивают из воды – то тут, то там, по течению реки… Щука ли гонит их, или рады они заре, я не знаю… Только чешуя их на солнце серебрится… Как монисто. И вода звенит.

Ничего я в Мурано не нашла и уехала через кладбище в Венецию. А вечером в гостинице уже скучала по ним: и по изумрудно-латунному, и по винно-золотому, и по самому несуразному – крашеному почти в хохлому. Все были хороши, все могли бы стоять на полках в моей коллекции… Но они были чужие. Потому что один бирюзовый китенок все плавал и плавал где-то в моих фантазийных морях, и махал мне хвостиком. Он еще не родился. Как в «Синей птице» – дедушка Время еще не отпустил его в мир живых.

Примечания

1

Разновидность маскировочного костюма.

2

Это вам

3

Доброго дня

4

«Я все смогу!» по-тувински

Content

Точки. Современный рассказ
Авторы-составители – А. В. Воронцов, Е. Н. Осорина

Андрей Воронцов

Обновление имен

Дмитрий Шостак 1984–2012

Второй

Автобус

Точки

Екатерина Осорина

Пятилистник сирени

Нина Кромина

Скворцы прилетели

Гюльнар Мыздрикова

Песня про зайцев

Два залива

Алексей Контарь (Смирнов)

Со всеми это кончалось одинаково

Людмила Комарова

Кровожадный народ

Волшебная сила искусства

Пробка

Смородиновый лист для аромата

Проездной

Елена Яблонская

Семилайка

Евгения Сафонова

Меня зовут Джейн. И я еще ребенок, пока я пишу эти строки – я еще ребенок

Алиса Анцелевич

Однажды у нас под Лондоном

Анна Чезганова

Опыт удушья (отрывок из повести)

Мария Ундрицова

Фальтер

Марина Иванова

Пошутила

Валентина Хохлова

Левкина яблоня

Зоя Донгак

Роды по телефону (отрывок из повести)

Жанна Варнавская

Глупости

Антонина Спиридонова

Хозяева мира (рассказ-феерия)

Наталья Иванова

В огороде

Balena

Примечания