Вячеслав Хватов

Рассказы

ДОМАШНИЙ АПОКАЛИПСИС

Я поудобней устроился в кресле, еще чуть-чуть подвинул ползунок увеличения и нажал на REC. Шоу начиналось. Сквозь и без того прозрачные, да еще и небрежно задвинутые тюлевые занавески хорошо просматривалась вся комната.

Девушка уже заканчивала ежедневный ритуал убаюкивания своих золотых тотемов в разных маленьких гробиках с мягкой бархатной начинкой. Вот отправились ба-бай изящные сережки, вот накрылось крышечкой колечко с камешком. Браслеты, кулон, бусы - туда же. Ага. Заколка. Значит, сейчас начнется самое интересное. Вот темно-синяя кофточка медленно сползает с плеч, падает на пол, расстегнутая юбка.

– О!

Сейчас начнет снимать колготки. Да. Мои руки предательски задрожали. Это хорошо, что камеру, я установил на штатив, а то бы опять ничего не получилось. Как в прошлый раз. Это была моя третья попытка запечатлеть на видео ежедневное стрип-шоу из девятиэтажки напротив, с тех пор, как я решился-таки купить видеокамеру. В первый раз у меня вообще ничего не получилось. Заклинило диск внутри. А во второй - записаться, записалось, но в прыгающем, из угла в угол экрана, окне, рассмотреть что-то - было не реально.

На этот раз я подготовился более основательно. Поставил камеру на штатив. Причем, не напротив окна. Я открыл дверцу бельевого шкафа и съемку собирался вести с отражения в зеркале, расположенном на внутренней стороне этой дверцы.

– Хрен меня кто застукает.

Августовские вечера были теплыми, можно сказать, даже, душными и окна у всех были открыты настежь. Так что, ни последние лучи солнца, ни фары машин не могли мне помещать. Да еще свет в комнате напротив, был включен. Идеальные условия для съемки.

– А что? Почему бы одинокому, пятидесяти пятилетнему вдовцу не скоротать славный летний вечерок за просмотром халявного эротического реалити-шоу?

Девушка, тем временем крутилась возле зеркала, рассматривая себя со всех сторон.

– Да нет у тебя целлюллита, нет. Даже мне отсюда видно.

Завела руки за спину. Сейчас расстегнет бретельки. Я заерзал от нетерпения.

– Эх! Надо было музычку поставить какую-нибудь, подходящую…

За спиной противно запищал телевизор.

– Странно! Еще только десять часов, а на первом канале таб…

Внимание! Атомная тревога! Внимание! Атомная тревога! Внимание! Атомная тревога! Внимание! Атомная тревога…

Сорвавшись с места, я опрокинул кресло, которое, падая, задело журнальный столик и стоящая на нем кружка, щедро плеснула пивом мне на штанину.

– Твою мать!

Я заметался по квартире.

– Что брать? Консервы? Крупу? Документы? Где этот гребанный рюкзак?

Проклятая табуретка больно ударила по коленке. Нет. Не проклятая. Молодец. Привела в чувство.

– Какой к черту рюкзак?

Сунув ноги в ботинки, я выскочил на лестничную клетку, захлопнув дверь. Я даже не стал возиться с замками, а помня, что лифты могут отключиться, понесся по лестнице вниз.

Выскочив из подъезда, я побежал через двор к перекрестку. Ничего не подозревающий народ, занимался своими повседневными делами. Петрович бросал палку своему ротвейлеру, бомжик Костя шарился по детской площадке в поисках бутылок, стайка мальчишек гоняла в футбол на гаревом поле. Не было видно народа, выскакивающего из подъездов в нижнем белье и с узелками в руках и волокущих своих домочадцев к метро.

– Со своим шмотьем все никак не расстанутся, куркули, - злорадно подумал я.

Чуть не сбив с ног бабку, дожидавшуюся зеленого света у пешеходного перехода, я прошмыгнул под носом у черного "Волгаря", отчаянно сигналящего по этому поводу.

Так еще два дома и поворот к метро. Задыхаясь, (все же мне, не двадцать лет) я подскочил к стеклянным дверям.

– Странно. В вестибюле не наблюдалось никакой деятельности. Смутные подозрения стали закрадываться мне в голову.

– Атомная тревога, а эти…

Приложив паспорт с упрятанным в него, проездным, к турникету, я спустился вниз. Внутри то же - все как обычно. Народ спокойно едет по своим делам.

– Да уж. Менты-то в метро, должны были давно все знать.

И тут мой внутренний голос, как это обычно бывает у этих внутренних голосов, язвительно так и говорит: - "А ты на другие-то каналы телик переключал?"

– Спасибо. Вовремя напомнил!

Посидев минут пятнадцать на лавочке, я восстановил дыхание и огляделся по сторонам. Нет. Ничего не изменилось.

Нервишки начали отпускать. Закололо слева. Закружилась голова. Посидев еще где-то с полчаса, я встал и не твердой походкой, вместе с вышедшими из первого вагона, людьми, побрел к эскалатору.

– Идиот, параноик, - не унимался внутренний голос.

– Да пошел ты. А если не параноик? Вот завтра возьму и напишу на это гребанное телевидение. Они еще узнают, как народ доводить до инфаркта своими документальными фильмами.

Я подошел к ночному ларьку и достав кошелек, долго не мог сообразить сколько денег у меня в руках и сколько от меня требуется. Наконец, сделав над собой усилие, я сунул в окошечко двести рублей.

– С… т… оличную, - мой обычный голос чувствовал себя не так хорошо, как болтливый внутренний.

Во дворе уже практически никого не было и я не дожидаясь того, как приду домой, сделал два больших глотка, прямо из горла.

– Иех, - трясущимися руками я открыл пачку сигарет.

– Пи-пи-пи, - сказал мне код подъезда и тихо подошедший лифт, услужливо открыл передо мною двери.

Тот самый ключ никак не хотел поворачиваться в замке, хотя я точно знал, что он - тот самый. Ну, в смысле, который мой, который мне нужен.

– Фу ты. Стакан паленой водки на голодный желудок… Для меня, не пьющего, в общем-то, человека, это было слишком.

Наконец дверь открылась. И сразу, в лицо пахнуло гарью. Первая мысль - на плите что-то оставил! Не хило потянуло сквознячком. В сумерках, очертания квартиры казались не знакомыми. Шагнув в комнату, я спотыкнулся о какую-то кучу. Вещи были разбросаны по всему полу. На привычном месте не было "стенки".

– Наверное, пожарные тушили и все мне здесь переломали, - среди спиртовых паров родилась еще одна трезвая мысль.

– Интересно, откуда они там такие рождаются? Трезвые-то?

Рискуя сломать или проколоть себе ногу, я пробрался к лишенному стекол, окну. Напротив чернели развалины девятиэтажки. Нигде не было ни огонька. По улице словно Мамай прошелся.

– Но ведь я только что во дворе… Чего они в эту "Столичную" добавляют? Б-р-р гадость, - произнес я в слух и отпил еще глоток.

– Пойду-ка я спать, - не выпуская бутылки из рук, я плюхнулся на что-то мягкое, обнаруженное на ощупь, в том углу, где раньше была кровать.

Проснулся я от холода. Зуб не попадал на зуб, в буквальном смысле слова. Нажав кнопку на наручных часах, я выслушал бодрое "Пять часов. Сорок три минуты". Огляделся. Пол комнаты был устлан толстым слоем осколков и обломков. Там где была стенка, громоздились ее расщепленные панели и остов телевизора. Бельевой шкаф лежал на боку. Зеркальная поверхность, его вывихнутой дверцы, была покрыта паутиной трещин. Это значит, что у меня вчера не было алкогольного бреда. Подходить к окну не хотелось, но я пошел, осторожно обходя горку битой посуды, вышвырнутой из серванта. Девятиэтажка была похожа на откушенный, по середине, торт. На месте вчерашнего окна с тюлевыми занавесками зиял провал, обнаживший внутренние перегородки дома. Теперь стали видны две, недавно построенные башни, которые раньше скрывала покоцаная девятиэтажка. Вернее то, что от них осталось. А осталось от них, как и от башни с продуктовым магазином внизу, что стояла наискосок, через улицу - этажа три-четыре. На месте же самого магазина лежала груда расколовшихся панелей. Из щелей между ними струился едкий, черный дым - догорала толевая крыша. Вся улица была забита застывшим потоком, искореженных машин, с запекшейся, на бортах и крышах, краской.

Я, как ужаленный в задницу сотней диких пчел, вылетел из квартиры.

Машин, с каждой минутой, становилось все больше и больше. И вот, они уже выстроились цепочкой у перекрестка. А я, как неприкаянный, все нарезал круги вокруг дома. Все здания вокруг - в целости и сохранности. И стекла в них на месте. И в моем окне, на седьмом этаже - то же. Граждане, соединяясь из маленьких ручейков в мощный людской поток, движутся в сторону метро.

– Значит все-таки бред? Это что, белая горячка со ста грамм по праздникам и вчерашних полбутылки? Кстати о "полбутылки". Голова болит, а денег в кармане - двадцать рублей. Надо бы подняться. Там еще и остатки зарплаты под ковриком. Только мусор разгрести… Стоп! Какой мусор? - я, решительно мотнув головой, направился к подъезду.

Дверь в квартиру была распахнута. Войдя, я обнаружил все на месте. И разгромленную мебель и руины за окном. Руки сами собой потянулись к "Столичной".

Через час, я, шагая по улице, натурально "рвал тельняшку на груди", зыркая по сторонам в попытках найти милиционера. И ведь нашел.

– У меня в квартире ядерная война, - кричал я, заглядывая сержанту в глаза, - там здания рушатся, горы трупов, все горит.

– Так что у вас там, говорите? - милиционер положил мне руку на плечо, одновременно уворачиваясь от струи перегара.

Я сидел под своей дверью уже двадцать минут. В сумке уже начинал подтекать замороженный минтай, а я все так и не решался войти. Дверь вытрезвителя отделила меня от белого света в четверг, а отворилась обратно только в понедельник, хотя я был трезв как стеклышко уже в пятницу утром. Ну ничего, зато было время подумать, о том, как я дошел до жизни такой. Стабильно возвращающиеся галлюцинации - это вам не хухры-мухры.

Глядя на растекающуюся под сумкой лужу, я, наконец, решился и принялся настойчиво жать кнопку звонка соседа Гены, с которым мы иногда играли в шахматы. На третий длинный звонок дверь со скрипом открылась.

– Заходы дарагой, - в своей обычной манере, подражая кавказскому акценту, пригласил меня к себе сосед.

Я насколько мог, аккуратнее рассказал Гене о своих галлюцинациях и попросил его сходить со мной, посмотреть, как там и что.

Возникла пауза. По лицу соседа было заметно, как врожденное любопытство борется с не менее врожденным страхом. Да, Гена такой. Боится получить вирус, но качает с инета порнуху, боится нарваться в электричке на контроллеров, но никогда не берет билета. Да мало ли, чего он боится и делает. Вот и в этот раз - любопытство победило и мы, как школьники, направляющиеся ночью на кладбище, на полусогнутых, посеменили ко мне.

И погром и руины никуда не делись. Гена, постояв пару секунд, отпихнул меня и едва ли не галопом рванул к себе.

– Гена, - обитая дерматином дверь, захлопнулась перед моим носом и я поплелся обратно. Как ни странно - эта совместная вылазка очень помогла мне. Теперь от всего этого меня уже не трясло.

– Но что делать? Где теперь жить? И что, если все будут так реагировать как Гена? Две мои попытки сообщить миру о чертовщине, творящейся в моей квартире, закончились не удачей. А что, если при третьей попытке меня упекут в психушку? Что же делать? Что же делать? Стоп. Камера на штативе. Как я мог забыть о ней, - я кинулся в гору мусора у окна. Мне повезло - камера нашлась довольно быстро, хотя вид у нее был плачевный, как и у всего остального в этой квартире, включая меня. Главное, диск был не поврежден.

– Куда пойти его посмотреть? Гена теперь долго не откроет. Серега! Сын Петровича - собачника. У него был компьютер.

Я конечно человек не наглый, но очень надо. Подойдя к уцелевшему в прихожей телефону и послушав тишину, я вытащил из кармана мобильник. "Нет сети".

– Правильно. Такие вопросы нужно решать лично, - я вздохнул и отправился на пятый этаж.

Оба. И Петрович и Серега, оказались дома.

– Чего порнуха? - у деда заблестели глаза.

– Не-а. По работе.

– А. Ну ладно, - с сомнением произнес Петрович, однако, сразу потерявший к диску интерес. И его можно было понять. Какие лазерные диски могли быть на работе у мясника? Но не мог же я сказать, что это фильм или игрушка. Тогда бы заинтересовался уже Серега. А там, поползли бы слухи по подъезду. Нет. Хватит с меня приключений, ночевок голым в простыне и казенной баланды.

Компьютер загудел, и диск начал загружаться. Серега деликатно ушел. А может быть, подробности разделки туш его не интересовали. Я жадно впился глазами в экран. Опять заколотило.

Вот девушка снимает кофточку, вот повесила лифчик на спинку стула, вот запищал телевизор и механический голос диктора забубнил о тревоге.

– Значит с головой у меня все в порядке, отметил я про себя, чувствуя, как холодный пот струится по спине.

Но что это? В комнату ворвался пожилой мужчина, и они вдвоем с девушкой и кем-то еще на заднем плане, заметались по комнате, периодически выбегая из нее. Таймер на камере неумолимо отсчитывал секунды.

Я поймал себя на том, что думаю, - успеют они или не успеют?

Наконец суета в окне напротив прекратилась. Комната опустела. Минуту-другую ничего не происходило. Картинка, в наведенной на дом камере была статична. И вдруг весь экран озарила настолько яркая вспышка, что от нее заслезились глаза, но я все же успел рассмотреть, как в окне погас свет. В этот момент изображение дернулось, начинающаяся заваливаться камера, выхватила кусок улицы, по которой катилась клубящаяся, белая волна, сносящая все на своем пути. Еще микросекунды хватило на то, чтобы увидеть, как она слизнула пол башни с продуктовым магазином и накатила на мое окно.

– Ну, как там? - Петрович внимательно посмотрел на меня. Он явно не понимал, что могло так расстроить его соседа в этом диске "по работе".

– Выпьем? - он уже шел на кухню.

Я не нашел в себе силы отказаться. Особенно после того, как бросил взгляд на целый и невредимый продуктовый магазин, маячивший в его окне.

Я последний раз сделал круг по квартире, посмотрев на помятый, но целый холодильник. (Теперь я буду знать, где мне спасаться при следующем ядерном взрыве) Заперев дверь, я достал мобильник. В коридоре он прекрасно работал.

– Алло. Я выезжаю. Примерно через полчаса.

Да. Я переезжаю. К приятелю по работе, на которую я наконец-то попал, после недельного запоя у Генки. Теперь он посчитал пустые водочные бутылки у себя на кухне и опять не открывает мне дверь.

Сегодня я поехал на работу. Наконец-то отдохнул душой, отрубая головы и выпуская кишки. Приятель пустил меня только до того момента, когда я найду съемную квартиру по приемлемой цене. В моей, жить было нельзя. Это мне вчера подробно растолковал дозиметр, купленный по наводке друзей-приятелей. Говорят, радиация хорошо выводится водкой. Знатно с Генкой мы поборолись с невидимой смертью. Теперь я всем должен. И Генке и Петровичу и Витьке. Витька - это приятель по работе, к которому сейчас я ехал. А еще этот съем квартиры. Откуда брать деньги? Надо что-то делать.

Что делать - меня надоумил Витька. У него все разговоры крутятся вокруг бакшиша. Он и с меня бы денег содрал за проживание, если б была такая возможность.

Когда я ему рассказал, что у меня твориться, он, конечно, не поверил, но и лезть, особо не стал.

– Твои дела, - сказал он, насмеявшись вдоволь, - я бы, на твоем месте, фантастические книжки писал бы - за них приличные деньги платят. Или квартирку твою, любителям экстрима сдавал бы, задорого.

Посмеялись и забыли. И я забыл и он забыл, но когда пришло время платить и за съемную квартиру и за мою аномальную, я вспомнил. За свою квартиру не платить я не мог. Пришли бы разбираться с неуплатой - что бы я им показал?

Между большим и указательным пальцем правой руки, наверное, скоро будет мозоль. А на языке волдырь. Я уже задолбался вырезать бланки объявлений из кипы газет, писать их и заклеивать в конверты. Сначала я похохатывал от осознания глупости момента. Что подумает рядовой, законопослушный гражданин, прочитав вот это: - "сдается однокомнатная квартира в районе метро Кузьминки. Строго для любителей провести время в постъядерных развалинах 100 евро в сутки". Потом подумал, похихикал и переписал: - "хотите на шашлык в разрушенной ядерной войной квартире? 100 евро в сутки".

Потом, мне стало не смешно - вспомнил вцепившегося в меня мента и похожий на тюрьму, вытрезвитель. Но деваться было некуда и я, заскочив на почту, поехал к Петровичу, размещать объявление в Интернете.

С помощью Гугла и Сереги нашел три сайта, подходящей тематики. Похожее на газетное объявление, разместил: на первом в подфоруме "Разное"; на втором, в подфоруме "Лужайка"; на третьем, в подфоруме с издевательским названием - "то, что уже случилось".

Случилось, мать твою, ох как случилось.

Я особо и не надеюсь на задуманное. Уже почти смирился с тем, что очень продолжительный период придется есть пустую картошку, курить сигареты без фильтра и прыгать через турникеты в метро.

И вот, сегодня, я уже почти выиграл партию в бильярд у своего телефона, когда этот слабак вдруг задергался и заверещал.

– А. Не любишь проигрывать, гад, - я был уверен, что это опять Генка насчет долга.

– Алле. Я по объявлению, - пробасили в трубке, - беру на неделю. Только вопрос: сто ойро с одного или за компанию можно?

– За сутки, - ошарашено пробубнил я.

– Лады. Для шашлыка все брать с собой, или все как у взрослых?

– С собой бухло и продукты. У меня же не ресторан, - выпалил я и тут же пожалел об этом. Вдруг клиент сорвется? С другой стороны, ресторанный бизнес я бы не потянул, даже будь у меня беспроцентная ссуда в банке. Да и не умею я все это.

Лады, - опять пробасила трубка, после того как мы договорились о времени встречи.

Я сразу рванул на квартиру, чтобы забрать там еще более-менее пригодные вещи. Вернее не так. Пригодных вещей там не было. Забрал дорогие сердцу: фотографию покойной жены Наташеньки и дочки Машеньки, которая еще три года назад вышла замуж и укатила в Америку, пару не сгоревших книжек, альбом с дочкиными рисунками и слесарный инструмент. От инструмента пришлось отказаться - сильно фонил, а альбом я не нашел. Сгорел, наверное.

Самое трудное было выжать из Генки еще денег, но я справился и приобрел на них: три противогаза, палатку, котелок и еще один дозиметр.

Пока устанавливал в комнате палатку - весь взмок. Не легкое это дело - возиться с палаткой в противогазе. Хотел закурить, но, посмотрев на обглоданную девятиэтажку, передумал.

Начало смеркаться. Скоро должен был подъехать клиент, и я уже хотел выйти на лестничную клетку, что бы встретить его там и заодно покурить, когда на улице послышался какой-то шум. Я осторожно выглянул из-за подоконника.

Между машинами, в сторону продуктового, пробирался невысокий человек в противогазе, химзащитном костюме и с автоматом в руках.

– Эй, - я чуть-чуть приподнялся над подоконником.

Человек замер, обернулся и дал очередь из "калаша" в мою сторону. Пули вгрызлись в бетон на два метра правее и выше моей головы. Я упал на пол.

– Господи! Что я натворил!

Следующей мыслью было вызвать милицию. Я даже потянулся за мобильником.

– Ага. Щас. Вызовет он, - я откатился подальше от окна и пополз в сторону двери. Выстрелов больше не было.

Полежав минут пятнадцать, я и сам уже собирался идти к двери, когда в нее постучали. Клиент. Принесла его нелегкая. Я открыл. В квартиру ввалился сияющий, на все 25 Ватт, мужик, лет сорока. Я тут же надел на него противогаз, после чего он издал восторженный вопль. Я опасливо покосился на окно.

Мне опять перестала нравиться эта затея, но, увидев в руках у клиента цветные бумажки европейских денег, я обвел комнату рукой, как бы приглашая ее осмотреть. Мужик издал еще один восторженный вопль и подошел к окну. Он, сначала подергал рукой осколок стекла, застрявший в бывшей когда-то белой, раме. Потом он потыкал пальцем по центру окна. Он, наверное, думал, что "пейзаж" за этим окном нарисованный.

О-у, - издал он, теперь удивленный, возглас.

Клиент осмотрел все причиндалы для экстремального отдыха. Посокрушался отсутствием мангала. Удовлетворенно хмыкнул в ответ на вопрос: - "а вы что, крыс на мангале жарить собираетесь?" Отсчитал пять двадцаток Евро и был таков.

Я, отдуваясь, снял, наконец, противогаз и поспешил выйти вон из квартиры.

Звонков оказалось неожиданно много. Правда, не все клиенты решались прийти на встречу. Почему? Шут их знает. Но зато те, кто приходил, оставались довольны. Образовалась, даже, небольшая очередь и мне пришлось применить все свои, недавно приобретенные, навыки застольной дипломатии, чтобы ни один из клиентов не сорвался с крючка.

Подоспели и интернетовские клиенты. Как я радовался, когда Серега показал мне внушительный список из циферок и закорючек, оказавшимися "аськами" и "емейлами" потенциальных клиентов. Бизнес процветал. Я даже начал закупать кое-какие продукты, предварительно согласовывая все детали с клиентами.

Но "хорошо - долго не бывает". Эта мысль мне пришла в голову, когда я приехав проверить, выехал ли очередной постоялец, который отвалил две штуки Евро за две недели "шашлыков", я обнаружил его труп с дыркой в голове, что характерно, лежащий у окна. Да. Дела. Как говорится, каблуки следующего клиента уже стучат по лестнице, а тут такое! Не долго думая, я перевалил покойника через подоконник. Внизу бухнуло. Я встретил нового экстремала, потом, переодевшись и приняв у Генки душ, еще минут десять ходил под своими окнами, где, ничего не подозревающие мамочки, катали в колясках, розовощеких малышей, дожидаясь своей очереди на молочную кухню.

Не думаю, что это как-то связано с этим случаем, но вскоре поток клиентов начал иссякать. То ли клиентская база подошла к концу, то ли еще чего. Но новые клиенты почти не появлялись, а старые, не возвращались. Наверное, задумались, наконец, о своем здоровье или болели. Я, вон, два месяца провалялся в больнице. Капельницы, переливания крови, пункции и все такое. А денег сколько ушло!

Я закурил. Под котелком весело потрескивали полешки. А мне было не весело. Меня душил депресняк. Отпускало только тогда, когда звонил дочке, в Америку. А было это все реже и реже. Деньги заканчивались. Все. Надоело мне жить по чужим хатам. Домой захотелось. Вчера я вставил здесь и на кухне новые стекла, заделал щели и вот сижу, пью водку. Один. И Петрович, и Генка не дураки - в такую гадость лезть. На следующей неделе, может быть, заделаю окна кирпичом.

Нырнув в палатку, я включил фонарик и стал читать книжку, периодически разглядывая фотографии, да так и заснул в пьяных слезах.

Проснулся я от гнусного писка электрического будильника. Еще не продрав глаза, встал, сунул ноги в тапочки и, включив по пути бра, поплелся на кухню. Что называется, поднять, подняли, а разбудить, забыли. На автопилоте налив из-под крана треть чайника, (чтобы быстрее закипел) я привычным движением повернул ручку плиты, одновременно нажав кнопку электроподжига, и отправился курить на лестничную клетку. Справившись с замками, я открыл дверь и шаркнул ногой. Тапочек полетел с пятнадцатиметровой высоты, а меня, стоящего в трусах и майке, обдало ледяным ветром. Я посмотрел себе под ноги. Коридора не было, лестничной клетки не было. И впереди, то же, ничего не было. Кроме руин. Я попятился и осторожно закрыл дверь, будто боясь, что и она последует за тапочком. Затравленно оглянулся. В окне напротив, перед зеркалом крутила попой та самая девушка, а по радио мурлыкала очень подходящая эротическая музычка.

ДА БУДЕТ СВЕТ!

Отдельное спасибо Юрию Михайловичу Лужкову, с его блокаутом. Без него не было бы этого рассказа.

Не знаю, кто как, а я лично этой 'проблемой 2000' никогда особо себе голову не забивал. Ну, появлялись в Интернете или в газетах время от времени статьи-страшилки на эту тему, ну, выступали по телеку эксперты-чревовещатели с прогнозами-предупреждениями. Но ведь сейчас о чем только не говорят. То атипичная пневмония, то глобальное потепление. Вон один кекс договорился до того, что вскоре Гольфстрим отвернет от Европы, и вся она покроется многометровым слоем льда, и обезумевшие европейцы кинутся в Сибирь, ставшую к тому времени средиземноморским курортом. Смешно, право слово. Единственное, что меня беспокоило - это какой-нибудь вредоносный вирус, который уничтожит плоды моей многолетней работы на компьютере.

Хиханьки хиханьками, а, видать, засела мыслишка-то где-то в подкорке. Может быть, я законченный параноик, но уже с утра тридцать первого я чувствовал себя не в своей тарелке. Не то чтобы я всерьез ждал, что в двенадцать ноль-ноль сглючат все компьютеры в командных центрах всех ядерных держав, но внутри моего обычно стойкого ко всяческого рода психозам организма что-то свербило. Знаете, так бывает, когда ты уже заболел гриппом, но еще ничего об этом не знаешь.

А народ-то вокруг - ничего. Уже с утра Новый год празднует. Сосед Витька вон уже второй раз в магазин побежал. Хотя, может быть, это такая защитная реакция? От стресса. Да нет, он и в прошлом году так заранее наклюкался, что поздравлять нас с женой в девять вечера пришел с кусочком тортика, бенгальским огнем и обязательными тремя стопками своего любимого 'Белого аиста' на подносе. Пришлось совместить проводы старого года на упокой и Витьки до его холостяцкой квартиры. Сам он к тому времени идти не мог, так как ноги у него заплетались почище, чем у того аиста.

Ну вот, салаты разложены, бутылка вина откупорена и тысяча девятьсот девяносто девятый уже топчется в ожидании панегириков. И тут первый сюрприз - наш горячо любимый президент, трезвый на этот раз, как ни странно, объявляет о своей отставке.

Не скажу, что это огорошило так, как это было в восемьдесят втором, когда умер Брежнев. Все-таки ждали, ждали. Но стало не до всяких там '2000'. Вот значит как. В прошлом году пьяного Витьку провожал, а теперь президента.

Звук курантов потонул в радостных воплях и канонаде китайской пиротехники за окном. И… выключилось все, что могло выключиться. Смолк телевизор, так и не взяв первой ноты праздничного шоу. Перестал утробно урчать холодильник. Свет само собой, погас. Поперхнулся и затих радиоприемник на кухне, а это значило, что и в Останкино те же дела. Это уже серьезно!

В наступившей темноте я мог различить лишь светлое пятно белоснежной Олиной кофточки, специально купленной к Новому году. Подошел к окну и отдернул тяжелые плотные шторы. Это дало хоть немного света. Энтузиазм трудящихся, без устали посылающих в небо одну ракету за другой, позволил и двору, и близлежащим улицам не заметить в момент погасших фонарей.

– Весело, - Оля уже доставала с антресоли коробку с толстыми парафиновыми свечами.

– Романтично, - я прикурил от первой же зажженной свечки.

Вообще-то дома мне курить запрещалось, но в новогоднюю ночь мне делали исключение. А тут еще такое.

– Тебе какого салата положить? Крабового или 'мимозу'?

– Какой найдешь в этих потемках.

Мне отчего-то стало грустно. Эти новогодние огоньки-шмагоньки я и раньше никогда не смотрел, но все-таки отсутствие привычного фона угнетало.

– Выпьем еще? - Оля сама потянулась за бутылкой вина.

Она у меня молодец! Никогда не унывает.

Чокнулись за здравие Чубайса (чтоб он шпротами подавился).

Попробовав того и этого, я откинулся на спинку стула и достал еще одну сигарету.

– Не слишком ли часто?

– Последняя, чесслово.

В коридоре послышался шум. Ага, ребятишки из семьдесят восьмой. Отстрелялись. И тут же в дверь постучали. Витек. Надо же, еще на ногах!

– Че случилось-то? - пробасил он с порога.

– А я почем знаю?

– Я думал, что в Интернете твоем уже что-нибудь написали.

– Ты что? Какой Интернет?

– Ах да.

Пожевав еще маринованных венгерских огурчиков, я поплелся курить на лестницу. Праздничный лимит домашних перекуров был исчерпан. Спустившись к мусоропроводу, я уставился в окно, выходящее на улицу. Девятиэтажка напротив была полностью погружена в темноту. Не горели окна и в домах через улицу. А чего я, собственно, ожидал?

Дело было вечером, делать было нечего. Мы с Олей оделись и вышли во двор, чтобы на халяву слиться в экстазе с гражданами, потратившимися на новогодний 'огнестрел'.

Когда 'цыпленок табака' занял в желудке наиболее оптимальное место и был не прочь разделить свое убежище еще с парочкой кусочков яблочного пирога, мои онемевшие пальцы пригрозили перестать гнуться по велению своего хозяина. Пора домой.

Мы обогнули ракушки и, стараясь не съехать с обледенелой тропинки, направились к своему подъезду. По улице, выхватывая фарами из темноты одиноко кружащиеся снежинки, медленно ехал милицейский уазик. Отчего-то вдруг мне захотелось залечь за кустом и зарыться в снег. Говорю же, параноик!

– Что будем делать? - я отодвинул тарелку и поудобнее расположился на диване.

Вместо ответа Оля подошла ко мне и, наклонившись, запустила свою руку мне… Ну, сами понимаете, остаток ночи мы не скучали.

Утром все было по-прежнему. Молчал телефон, тупо уставился в стену своим онемевшим экраном телевизор, молча дулся у себя в углу обиженный компьютер. Может, это и к лучшему? Теперь у меня будет время почитать какую-нибудь из пылящихся в шкафу книг, которые из магазина депортировались прямо туда.

К трем часам строчки перед глазами принялись отплясывать тарантеллу, и я, перекидав кое-что из холодильника на балкон, отправился в овощной за картошкой, и в булочную за свежим хлебом.

Булочная на углу оказалась закрыта, а возле овощного толпился народ. Чувствовалось, что большинство пришло сюда не на заготовку даров подмосковных полей, а чтобы восполнить тот минимум общения, который обычно восполняет 'голубой экран'.

Отыскав, наконец, в людской каше конец очереди, я пристроился за Василичем из седьмого дома и закурил.

Что-то меня сразу насторожило. Очередь как очередь. И все-таки что-то было не так. Как будто у единого людского организма, в который обычно превращается толпа, тоненькой иголкой задели нерв. Это было не похоже на то истерическое состояние многометровой людской колонны середины восьмидесятых, когда в борьбе за 'стенку' или персидский ковер не помогали даже намалеванные на ладони номера. Что-то другое.

Общее состояние передалось и мне. Послушав минут десять подборку 'лестных эпитетов', которыми награждали и Чубайса, и Лужкова, я махнул рукой и пошел домой. Меня встретила Ольга, кутающаяся в тонкий плед. Весь оставшийся день был посвящен утеплению окон и инвентаризации всего, во что можно было завернуться, и чем можно было накрыться.

Второго числа ничего не изменилось. И булочная снова закрыта, и у овощного та же 'пестня', что и вчера.

Развернувшись в сторону дома, я чуть не столкнулся с Василичем, тянущим за собой тяжелогруженые санки.

– Ты чего вчера так быстро слинял? - он остановился и поправил сползающий с санок мешок.

– Да ну…

– Зря. Я тоже не дождался, но потом на рынок пошел. Там цены, конечно, запредельные, но народу поменьше. Картоха, правда, уже по полтиннику за кило. А теперь вот с оптовки соль, сахар и крупу тащу. Но туда не ходи, народу не меньше, чем здесь. Просто там у меня кореш торгует. Загляни лучше на рынок.

Я почесал кончик носа и, воспользовавшись советом Василича, направил свои стопы на рынок.

Цены были просто аховые. Картошку меньше чем по сто рублей за килограмм найти не удалось. Пакет манки или пшенки стоил шестьдесят пять, а буханка хлеба с колес 'тянула' на тридцать пять целковых. Но больше всего отчего-то цены взлетели на консервы.

Истратив на покупки все подаренные братом и его женой деньги, которые все еще болтались в моем кармане в подарочном конверте, я с испорченным настроением вернулся домой. Даже моя неисправимая оптимистка, встретившая меня в дверях, услышав новости о неудачном походе за продуктами, сразу помрачнела.

– Ты же знаешь, что у нас в стране, если чего подорожает, обычно обратно уже не дешевеет, - Оля поставила сумки к балконной двери.

На следующий день электричества так и не дали. Больше всего напрягало отсутствие каких-либо новостей по этому поводу. На улицу я так и не пошел. Забрался ногами в кресло и дотемна читал Ремарка.

Только к обеду четвертого числа мне пришла в голову идея покрутить свой транзисторный радиоприемник. Отсутствие на коротких волнах хотя бы чего-нибудь франко- или турецкоговорящего оптимизма не внушало. Читать не хотелось. Какое тут чтение, когда зуб на зуб не попадает!

Отправившись утром пятого на поиски продуктов, я встретил на лестнице Витька, который тащил подмышкой какую-то бочку.

– Буржуйка, - пояснил он. - Приходи ко мне греться, только не с пустыми руками. Топливо захвати, - заговорщицки подмигнул он.

По дороге к рынку я все думал. Что он имел в виду? Спиртное или на самом деле дрова?

Что-то съестное мне удалось раздобыть только в маленьком магазинчике за МКАД. Так что домой я возвращался уже в темноте. Впрочем, благодаря этому удалось безнаказанно разломать деревянную горку на детской площадке в одном из дворов. Ведь сорокоградусного 'топлива' не было даже за городом.

Из-за одного из гаражей доносились звуки, заставляющие подумать об… В общем похоже кого-то насиловали.

Я как-то в молодости мечтал отбить у насильника какую-нибудь шикарную блондинку, которая бы потом отдалась бы своему герою-спасителю. Но когда это было?

Вздохнув, положил сумки, бросил в снег доски от сломанной горки и, выбрав самую увесистую из них, шагнул за угол.

Один хороший удар доской по голове сразу решил все проблемы. Только благодарить меня никто не стал. Девчонка быстро вскочила и мигом исчезла из поля моего близорукого зрения. Ну что же, я не в претензии.

Весь следующий день мы с Витькой посвятили заготовке дров. Однажды нам даже пришлось бросить деревяшки от разобранных подмостей и спасаться бегством сначала от сторожа стройки, а потом от его собаки.

Рождество мы встречали у Витькиной буржуйки, лопая Витькину же тушенку. Свои-то продукты уже кончились.

– Держи, - вытерев рот салфеткой, я протянул ему пачку сторублевок.

– Кому теперь нужны эти бумажки? Потом отдадите.

– Как?

– Как, как… Нату… Натуральным обменом, - сосед ухмыльнулся и как-то нехорошо так посмотрел на Ольгу.

На следующий день мы с женой перебрались обратно в свою квартиру. Я сходил к Витьке за своей долей дров и, отсоединив плиту от газовой трубы, принялся разводить костер под вытяжкой. Правда, приходилось периодически выходить из кухни подышать. Вернее, периодически заходить на кухню погреться. На ночь костер вообще затушили.

Восьмого я отправился в дальний поход к ближайшему гипермаркету. Может быть, там, в подвалах еще осталась еда?

Моим мечтам, как ни странно, суждено было сбыться. Еще подходя к спуску в подвал, я заметил в темном проеме отблески света факела. Народ растаскивал все, что осталось, по лестнице вверх и грузил на легковушки и грузовики.

– А тут охранника надысь шлепнули, вот и осталось, - ответил на мой немой вопрос мужичок в шапке-ушанке, перекладывая с плеча на плечо мешок с мукой.

Мне досталось только несколько упаковок с макаронами, банка томатной пасты и коробка мюсли. И то хлеб.

Решив на всякий случай пошарить по торговому залу, я поднялся по мертвому эскалатору на второй этаж и побрел между едва угадывающимися в сгущающихся сумерках прилавками, на которых лежал снег, занесенный сюда через разбитые стекла огромных окон.

Споткнувшись о какую-то коробку, я нагнулся, и моя рука ухватилась за что-то мягкое.

– Отдай, - донеслось из темноты. - Мое. Я раньше нашел.

Внутри меня что-то щелкнуло.

– Пшел вон, козел!

Мощный удар сшиб меня с ног. Я упал. Сумка соскочила с плеча, и вывалившаяся из нее банка с томатной пастой покатилась по кафелю. Не успел я встать, как новый удар опять отправил меня на пол. Потом добавили ногой. Еще раз. Я не стал ждать третьего удара и, изловчившись, ухватил кого-то за ногу. Нападавший от неожиданности потерял равновесие и упал. Я же, наоборот, вскочил.

– Сука! - в темноте послышался звук, будто ударили по степлеру. В свете факела, который нес в руке кто-то появившийся недалеко от места схватки, блеснуло лезвие ножа.

– Лех, тут кто-то борзый больно появился, - мой противник уже стоял на ногах. Теперь я мог разглядеть его. Это был молодой парень в пуховике и лыжной шапочке.

– Сейчас определим его, - факел приближался.

Я посмотрел по сторонам. Чуть сзади стояла нетронутая бутылка с уксусом. Попятившись, взял ее в правую руку. Парень сделал резкий выпад вперед, но, поскользнувшись на томатной пасте из моей банки, стал нелепо размахивать руками. Бутылка с уксусом опустилась ему на голову. Крепче оказалась голова.

– А-а, - в меня полетел факел, от которого я увернулся и в наступившей вновь темноте ткнул розочкой во что-то мягкое.

– Убью, - кто-то третий несся в мою сторону.

Я схватил еще одну бутылку и замахнулся. В этот момент над головой, потрескивая, начали зажигаться люминесцентные лампочки. Загудел проснувшийся эскалатор.

Я так и застыл с бутылкой в поднятой руке. Передо мной стоял мой ученик Игорь Монарев. В его руке поблескивала металлическая труба, отодранная от входного турникета. Почему-то в голову пришла идиотская строчка из детского стишка: 'Да будет свет, - сказал монтер…'.

'ЗЕЛЁНЫЙ ПАТРУЛЬ'

Хасан вытер нож о траву и швырнул голову в кусты. Она как мячик поскакала вниз по склону. Тридцать второй, - он подмигнул Азамат-Хану, который с завистью наблюдал, как его старший товарищ нанизывает на проволоку очередной трофей.

– Как это у тебя ловко получается, Турсунбай-ота? - Исмаэль с уважением посмотрел нпа Хасана. - Как ты их выслеживаешь?

– Поживешь с мое - научишься. Ничего мудреного тут нет. Нужно только правильно выбрать место. Вот, этих двоих я перехватил у озера. Купались они, - Хасан продолжал перебирать уши, словно четки, - вот этого вычислил по дыму от костра, поднимающемуся над верхушками деревьев, а эти, - охотник ткнул в совсем уж высохшие атрибуты его воинской доблести, - вообще сами пришли в аул на запах жареного ягненка.

– Э-э, дядя Хасан. Если все было бы так просто, любой охотник приносил бы к концу месяца по три десятка…

– А я и не сказал, что это просто. В любом деле без науки не обойтись. Вот смотри. Неверным ничто человеческое не чуждо. Они хотят спать, есть, им нужно помыться, нужно где-то взять чистой воды. Понимаешь? - Турсунбай упрятал свои трофеи в рюкзак. - Я умею использовать это.

– Я все это знаю, дядя Хасан, но все равно еще ни одного неверного не лишил головы.

– А ты не спеши. Придет и твое время. Вот наступит зима, и откроешь свой счет. Зимой на вероотступников охотиться легче. Много следов, неверные чаще жгут костры, сбиваются в стаи. Твой покойный отец никогда тебя на вертолет не брал?

– Нет. Когда его убили неверные, я еще совсем маленький был.

– Обещаю, этой зимой возьму тебя с собой на большую охоту. Пострелять этих псов, когда они собираются в стаи - одно удовольствие.

– Дядя Хасан, я давно хотел спросить, а откуда неверные берут патроны? В городах они давно не живут, армии, как у нас, у них и подавно нет, а?

– А вот в лесах и берут. И патроны, и оружие. Много его еще там на заброшенных складах осталось.

– Да, обидно, что изобретением нашего великого предка Махмуда ибн Калаша пользуются эти отродья. - Исмаэль поцеловал свой автомат и грозно потряс им в воздухе, - Ну, ничего, недолго им осталось ходить по земле.

На поясе у Турсунбая заверещал коммуникатор.

– Да. Приветствую тебя, Самир. Нет. К вечернему намазу успеем. Аллах Акбар.

Племянник и его дядя вскочили в седло, и через пару секунд об их пребывании здесь напоминала только пыль, оседающая на кустах и траве.

Ветви акации раздвинулись, и на дорогу вышел босой человек в лохмотьях. Затравленно озираясь, он поманил кого-то рукой. Вслед за ним из кустов вывалился еще один бродяга. Лицо его было вымазано чем-то черным.

– Слышь, Вась, о чем это они сейчас говорили? - спросил босоногий.

– А я почем знаю? - тот, которого звали Васей, почесал затылок. - Ты три года в зиндане парился, мог бы их тарабарщину и освоить.

– Не, ну простые-то слова я знаю. Дай. Есть. Пошел. И то, если не быстро.

– Ладно, пошли на помойку. Леха вчера оттуда пришел во-о-от с таким животом, - Вася изобразил беременного жирафа, и парочка доходяг, перебежав дорогу, скрылась в зарослях.

Минуту спустя от осины, стоящей слева от акации, отделилась тень. Она бесшумно заскользила вдоль обочины и остановилась возле обезглавленного трупа.

Что же ты парень, а? Говорил же тебе…

Луч солнца пробился сквозь густую листву, и теперь с дороги можно было увидеть невысокую, крепко сбитую фигуру в камуфляже, склонившуюся над телом.

– Даже обыскать не удосужились, суки, - незнакомец быстро обшарил карманы убитого. На свет появились две пачки галет, охотничий нож, зажигалка, начатая пачка сигарет и граната Ф-1.

– Ну что, завалил муллу? Эх, - бывший военный кинул все найденное в небольшой рюкзак и исчез так же внезапно, как и появился.

– Ништяк! - Вася откинулся на кучу полиэтиленовых мешков, набитых мусором. - Давно я так не ел.

– И я, - босоногий громко рыгнул. - Даже с места сдвинуться не могу.

– Это хреново. Не дай бог, чебуреки сюда нагрянут.

– Делать им больше нечего, чем по помойкам шляться. А если даже и нагрянут, все равно подыхать. Днем раньше, днем позже.

– Э, не скажи. Видал, как они этого сегодняшнего уделали? Я такой смерти не хочу.

– Да уж. Слышь, Вась. А чего это они все уши отрезают?

– Слышал я, что они считают, будто их Аллах души умерших в рай за уши забирает. Вот эти абрекосы своим врагам уши-то и того… Чтобы в рай не попали.

Откуда-то с вершины мусорной горы, гремя на всю округу, покатилась пустая консервная банка. Оба собеседника вжали головы в плечи, моментально скатились в овраг и почесали по его дну в сторону леса. Только пятки засверкали. Вслед им внимательно посмотрели два черных слезящихся глаза. Старый пес постоял еще немного, понюхал воздух и отправился по своим собачьим делам.

– Асланбек приглашает меня на празднование пятой годовщины Провозглашения Всемирного Халифата, - Хасан взял в ладони пиалу с зеленым чаем и, отхлебнув немного, поставил ее обратно на стол.

– И что ты ему ответил, уважаемый? - старик уже в который раз провел рукой по своей седой бороде, точно проверяя, на месте ли она.

– Пока ничего, Надирхан-ота. Конечно, мне хотелось бы посетить его великолепный Черноморский дворец, но слишком уж у нас тут неспокойно стало. Ты же знаешь, уважаемый.

– Ну что же, на все воля Аллаха, - старик закряхтел, поудобнее усаживаясь на стуле, - только, благодаря Ему, нам удалось очистить нашу землю от скверны, и наступила воистину золотая эпоха. Но кое-где еще копошатся вероотступники. И самое страшное, что в рядах этих шакалов немало мусульман. Эти заблудшие овцы никак не хотят смириться с тем, что времена поменялись. Две тысячи сорок второй год на дворе. Ты прав. Сейчас ты нужен здесь. В лесах нашего джамаата появилась какая-то новая банда Неверных.

– Да, и очень, очень опасная. Позавчера Муртазе удалось перехватить их переговоры…

Мулла удивленно повел бровями.

– Да-да, Надирхан, у них есть рации, и их сложно запеленговать. Продолжительность сеансов связи у этих собак не больше минуты. Так вот, удалось выяснить, что это ветераны какого-то подразделения спецназа.

– Да уж, - Надирхан снова провел рукой по бороде.

Его откровенно раздражали эти ежегодные празднества во славу дня Провозглашения. Какой такой Всемирный Халифат, если по ту сторону Атлантики засела целая кодла неверных и диктует оттуда, как им здесь жить и что делать. Конечно, Халифат распростерся от Черного до Балтийского моря. Но что толку, если в сорока километрах отсюда стоит двенадцатый корпус шестого флота США, с их вертолетами, спутниками, ракетами. Можно на все это закрыть глаза и веселиться, меняя наложниц и устраивая в своем дворце фейерверки, как это делает Асланбек. Или окунуться с головой в охоту на Неверных, как это делают моджахеды из "зеленого патруля". Вот такие, как Хасан. Но Аллах все видит. От него не…

Жалобно звякнуло оконное стекло, и по столу, опрокидывая пиалы, черным яблоком покатилась граната. Ударившись о кальян, она завертелась, отражаясь в расширившихся зрачках муллы. Черная тень метнулась к двухметровому кирпичному забору.

Гулкое эхо взрыва мигом сорвало обожравшуюся стаю ворон, и она, громко каркая, пронеслась над опушкой леса.

– Слыхал? - Вася заворочался на куче опавших листьев.

– Слыхал. Гуляют, - босоногий свернулся калачиком и зевнул, - праздник у них скоро - значит, жратвы на помойке будет от пуза.

У кого-то под ногами зашуршала листва. За березами на краю поляны мелькнула какая-то тень.

– Во, за бухлом кто-то поперся. Эх, я бы тоже сейчас от водочки не отказался.

– Совсем ты, Вася, дурной! Какое бухло в лесу? И потом, водку они не пьют. Шариат.

Пламя костра плясало на холодном осеннем ветру, швыряясь искрами в окруживших его людей. Женщина встала и подбросила ненасытному еще одну толстую ветку.

– Э, ты потише, мать. Так нам дров до утра не хватит, - мужичок с опухшим лицом схватил женщину за рукав.

– Да пошел ты…

– Не удалось мне его удержать, - Алексей Истомин последний раз затянулся и бросил оплавленный фильтр в огонь, - психанул он, когда о сестре узнал, и рванул прямо им под копыта.

– Да-а, Саня хороший был парень, и о сестре много рассказывал - толстяк в смешной лыжной шапочке выгреб палкой из углей небольшую картофелину, - пусть земля им обоим будет пухом.

– Как же теперь мы без него-то будем, - пожилая женщина отмахнулась от бухарика и сев на бревно, закуталась в рваную шаль, - кроме него никто этих мест не знает.

– А что нам эти места, - мужичок присел рядом с женщиной, - перезимуем и на восток, подальше от этих чебуреков.

– Ага, и к китаезам на лесосеку, топором махать, - возразил молчавший до этого худощавый старик.

– Не перезимуем мы здесь, - Алексей тоже достал картошку и протянул ее женщине, - сегодня слышал, что зимой они таких, как мы, по лесам с вертолета отстреливают. Да еще нас, похоже, за подразделение спецназовцев приняли. Так что, может, и раньше заявятся.

– Ни хрена себе спецназ, - толстяк чуть не подавился картошкой, - мы с тобой, два старика, учитель, алкаш и две бабы.

Азамат-Хан даже не делал попыток уклониться от веток, хлеставших его по лицу. Он скакал по лесной тропинке уже четверть часа и совершенно не представлял, где находится. Вскоре тропинка сошла на нет, и Исмаэлю пришлось пустить своего Эфтихара шагом. Сквозь плотный утренний туман едва просматривались кусты, находящиеся от всадника всего в пяти метрах.

Азамат-Хан поежился. Увидев тлеющие руины своего дома и все то, что осталось от дяди и его гостя, он в горячке вскочил на своего скакуна как был - в одной рубахе, и рванул в сторону леса. Кто же еще отомстит за Хасана, как не он?

И вот теперь Исмаэль сидел в седле, потирая от холода плечи. Теперь он уже не был уверен, что принял верное решение, когда вскочил на Эфтихара и, не разбирая дороги, помчался в лес.

Слева в кустах что-то затрещало ветками, и утробный рык огласил окрестности. Эфтихар моментально рванул с места и, раздувая ноздри, понесся прочь от напугавшего его шума. Выскочив на поляну, он вновь углубился в заросли, но уже без своего седока. Азамат-Хан сосредоточившись на том, чтобы удержаться в седле, не заметил мощной ветки ясеня, внезапно возникшей перед ним.

– Вставай, гад, - в лицо ему плеснули холодной водой, отвратительно пахнущей тиной.

– Нафига ты его откачал? - мужичок с одутловатым лицом сделал два шага назад и покосился на нашивку 'зеленого патруля' на рукаве Азамат-Хана, - надо было его сразу замочить.

– А мы сразу и замочили, - рассмеялся невысокий крепыш в камуфляже, - а если серьезно - грохнуть его мы всегда успеем, - крепыш положил ладонь на 'Калаш' Исмаэля, - сначала мы его расспросим по-хорошему.

– Черта лысого я тебе скажу, кафир, - процедил Азамат-Хан сквозь зубы.

– Что он говорит? - худощавый старик поправил очки, сползающие с переносицы.

– Пока ничего интересного, но сейчас расскажет все, что нужно, а потом еще споет и станцует, - крепыш подошел к костру и, наклонившись, выгреб оттуда головешку покрупнее. К такого рода 'разговору' он, видимо, подготовился заранее. Схватив двумя заранее приготовленными ветками головешку, он поднес ее к лицу пленника.

– Молитесь, собаки Неверные. Жить вам осталось, всего ничего, - сказал по-русски Исмаэль.

– Сначала помолись ты, - собирающийся его пытать кафир поднес дышащую жаром головешку к глазам пленника, - потому, что ты умрешь первым.

– А перед этим мы тебе еще уши отрежем, - добавил мужичок с опухшим лицом, - правда, Алексей?

– Говори, сука, в каком селе твой тейп? - крепыш приложил головешку к правой щеке Азамат-Хана. От нестерпимой боли у того из глаз брызнули слезы.

– Ну, ничего, - Алексей отбросил самодельные щипцы и достал охотничий нож, - сейчас я ему какое-нибудь ухо откромсаю. Это для них пострашнее смерти будет. Колись, падла, с какой стороны леса ваших меньше?

Исмаэль демонстративно отвернулся и застыл как изваяние. Он только немного дернулся, когда Истомин полоснул ножом по его левому уху.

– Бесполезно. Кончай его, Леха, - толстяк в лыжной шапочке подошел к Истомину.

– Нет, пробуем еще.

– Кончай, говорю.

– Это наш шанс.

– А я говорю…

Их спор утонул в шуме вертолетных винтов. В следующее мгновенье на поляну с воздуха обрушился настоящий огненный шквал. 'Апачи' били из крупнокалиберных пулеметов и гранатометов, довершив дело, для верности, залпом неуправляемых ракет. Никто не стал устраивать традиционную охоту на Неверных с транспортных вертолетов, как обычно это делали зимой, выгоняя их на открытое место и отстреливая по одному. Здесь ведь другой случай. Кто знает, что у этой банды спецназовцев на вооружении?

Он так и не понял, от чего очнулся. То ли от холода, то ли оттого, что было трудно дышать, то ли от боли, которая пульсировала в правой щеке.

Открыл глаза. Темно. Попробовал приподняться. Это удалось ему не сразу. Левую руку что-то основательно придавило. Пошевелил правой. Посыпалась земля. Сквозь образовавшуюся прореху проник луч солнца.

Закопали? Нет, скорее засыпало. Если бы закопали, то сделали бы это основательно, и двух трех гребков вряд ли бы хватило, чтобы высунуть наружу голову.

Левая рука покоилась под толстым стволом упавшего дерева. Ему стоило немалого труда, чтобы высвободить ее из плена.

Сел.

Кто и что с ним делал? Как он оказался здесь? Здесь - это где? И главное, кто он?

Становилось все холоднее. Все-таки присыпавшая его земляная шуба хоть как-то сохраняла тепло.

Подведем итоги. По убывающей. Левая рука сломана, правая щека обуглена, левого уха нет, глаза режет, на зубах скрипит песок, рубаха разорвана до пояса.

Он обвел взглядом поляну. Вернее, то, что раньше называлось поляной. Теперь это перепаханный вдоль и поперек пятачок, заваленный исковерканными, обожженными деревьями и… трупами.

Это война? Он солдат? Сколько он был без сознания? Судя по тому, что деревья даже не дымятся - долго.

Холодно. На одном из близлежащих трупов, вернее, на оставшейся от него верхней части была надета хорошо сохранившаяся зеленая пятнистая куртка. Камуфляж.

Точно! Он был в бою, и его контузило. Теперь все ясно, надо выбираться к своим. А кто свой? В любом случае нужно добраться до жилья, а там видно будет.

Он встал, надел куртку и, шатаясь, побрел в сторону заходящего солнца. Пошел в ту сторону просто потому, что там было меньше поваленных деревьев.

Шел всю ночь, изредка останавливаясь на отдых. Теперь к боли и холоду добавился еще и голод. На рассвете из-за сопки, синеющей верхушками елей, послышался протяжный гудок.

Железная дорога. Все-таки кое-что он еще помнит!

Это был железнодорожный переезд. Возле шлагбаума стоял небольшой кирпичный домик, из окна которого лился неяркий синий свет.

Он подошел поближе.

– Вы знаете, что три дня назад в секторе 039ДЕ силами объединенной антитеррористической коалиции была уничтожена многочисленная группировка террористов, - сообщил приятный женский голос, - Это был первый случай за последние семь месяцев, когда войскам коалиции пришлось применять авиацию. Неужели террористы опять активизировались? На этот вопрос мы попросим ответить присутствующего в студии полковника Харрингтона. Скажите Алан…

Заглушая женский голос, кто-то что-то громко сказал на незнакомом языке.

– Говори по-английски, Раймондас, - ответили кому-то. - Мамука, например, не понял, что ты сказал.

– Я говорю, что этот тупорылый Харрингтон сейчас начнет валить все на нас. Мол, восточно-европейский корпус не справляется со своими обязанностями. А как тут справишься, если эти муслимы только и знают, что носиться по лесам на лошадях? Никакой патрульно-постовой службы, ничего! А что мы можем сделать с моими двумя Литовскими батальонами и твоим, Мамука, Грузинским на такой огромной территории?

– В силу местного колорита, - деловито басил полковник, - наши восточно-европейские партнеры…

– Переключи на фиг, - не выдержал Раймондас.

– Да там по всем каналам одни муслимские пляски, - просипел кто-то еще и закашлялся. - У них сегодня день провозглашения этого их Халифата. Куда не переключишь, везде либо мулла завывает, либо джигиты с саблями. Говорил начальству, чтобы спутниковую антенну установили…

– Тихо, Раймондас, выключи звук. Кажется, там кто-то есть!

Внезапно наступила тишина, и через секунду у входной двери загремел засов.

Он метнулся в сторону железнодорожной насыпи. Щебенка предательски заскрипела под ногами.

– Вон он! Стреляй! - автоматная очередь вспорола трассером небо.

Он поднырнул под вагон и побежал по шпалам. На встречу из-за поворота медленно выползал товарняк.

– Надо же, с обрезанными ушами, недобитый, а какой шустрый, - Раймондас поменял рожок, - Возьмем живьем.

– На кой? - пышнотелый Мамука уже начинал задыхаться.

– Допросим. Вдруг из той банды еще кто-нибудь выжил? Тебе нужны проблемы?

Поезд был совсем близко, но Литовец еще ближе.

Не успеть!

Он вложил в свой рывок остатки сил и нырнул между колес. Перекатился и опять нырнул. Теперь от погони его отделял набирающий скорость состав. Вряд ли они решаться повторить такой опасный трюк.

Ухватившись здоровой рукой за поручень, он пробежал еще несколько метров и, стиснув зубы, прыгнул. Разогнавшийся поезд увозил его из этих негостеприимных мест. Может быть там, куда он идет, нет войны?

НИКИТКА

Вертолет как обычно заходил на посадку со стороны океана. В такие минуты Никитку никакими уговорами или угрозами невозможно было оторвать от окошка в дверце. Вот и сейчас, его расплющенный нос будто приклеился к прозрачному пластику.

Вот сейчас будет самое интересное. Нос принял свою обычную форму. Никитка схватил свою пластмассовую М-22 и прицелился сквозь лобовое стекло "Robinson". На них медленно, но верно надвигалась гирлянда Фриско. Было еще довольно-таки светло, но город уже выставил напоказ все свое неоновое великолепие.

– Тыж, тыж, тыж, - в сверкающем всеми цветами радуги ковбое образовались три большие пробоины и проплывающий под ними рекламный щит загорелся. Патроны у Никитки были одновременно и зажигательные и разрывные.

– Тыж, - у полисмена, скучающего у въезда на пляж, разлетелась голова.

– Пиу, - опоры у нависающего над океаном ресторана "На волне" были срезаны как сахарный тростник и вся эта махина, вместе с публикой, официантами, тарелками, салатами и тортами, рухнула вниз. Да. Теперь у него в руках был мощный бластер.

Эх, жаль, что ему не разрешили взять на острова любимый пулемет стреляющий шариками, с которым он ездил в "Bantley", где он обычно, укрывшись на заднем сидении, расстреливал всех преследователей.

Никитка развернулся. Надо было оторваться от преследовавших их ржавых русских МИГов.

– Не вертись. Садимся же, - отец раздраженно дернул его за плечо.

Откуда-то сбоку вынырнуло и на глазах начало увеличиваться голубое око бассейна.

Едва Никитка успел полоснуть очередью по суетящемуся у столиков метродотелю, наводящему последний лоск перед возвращением хозяев, как вертолет мягко качнуло и дверца элегантно отъехала в сторону.

Никитка десантировался по всем правилам, перекатился и занял позицию. Дождавшись когда метродотель повернется к нему спиной, он пополз к столикам по аккуратно подстриженному газону. Залез под крайний. Теперь он Джеймс Бонд. Просто Бонд.

Не нужная винтовка осталась под столом. Зачем она? Ведь теперь у него есть пара стреляющих запонок.

Харрисон поправив салфетки, скрылся за живой изгородью. Так, сейчас Джеймс выпьет двойной скотч. Никитка налил в бокал содовой.

– Прозит, - но из опрокинутого бокала вместо шипучей жидкости в рот посыпались мелкие стеклянные крошки…

Он закашлялся и, вскочив с лежанки из грязных тряпок, ошалело обвел взглядом захламленное полуподвальное помещение. Рот был полон песка. Отплевываясь, Никитка достал флягу. Жалко было тратить драгоценную влагу, но слипшийся от слюны песок скрипел на зубах и никак не хотел покидать небо и десны.

Глотнул воды, прополоскал, сплюнул. Идиот. Он опять спал с открытым ртом. Такое с Никиткой уже было. Позавчера. Неожиданно поднявшийся ветер, дул уже третий день кряду и носимая им пыль летела во все щели. Найти место для ночевки, куда бы она не проникала, было не реально. Такие места существовали, но они все давно уже заняты.

В одном таком он прожил две недели. Никитке повезло - он нашел в подвале… как это по русcки… ну в общем в Municipal Medical Center работающий генератор с запасом топлива. Сам он им воспользоваться не мог, вот и продал знакомым сборщикам свою находку. Да. Две недели они его кормили и разрешали ночевать у себя. И неизвестно, сколько бы это еще продолжалось, но Никитка ушел сам. Ушел после того, как их старший стал как-то "нехорошо" на него так смотреть.

Теперь же он занимался тем же, чем и раньше - отыскивал стреляные гильзы и менял их на еду и воду. Какой-никакой, а способ существования. Гильзы были его основной специализацией. Нет, конечно он не брезговал и вещами посолиднее. Как например, тот генератор или автомат, который он нашел рядом с изъеденным трупом в коллекторе. Но такие вещи, обычно доставались взрослым мужикам. (С гильзами они не связывались.) Вот только гильзы эти стали попадаться все реже и реже. За два дня он нашел только две от АК-74, три ПМовские и две какие-то не понятные. Их, скорее всего вообще не возьмут.

Маленькому сборщику гильз становилось все труднее выживать в этом городе. Наверное, пора уходить в сельскую местность. Там хоть можно желудей насобирать, этих…грибов, ягод. Там кабаны водятся, еноты. Папа часто ездил на джипе охотиться на енотов или кабанов.

Представив вкусный, пахнущий дымком, кусок кабаньего мяса, которое так хорошо умел готовить их тайский повар мистер Чен.

Никитка даже на несколько секунд захотел есть, но тошнота снова подступила к горлу и его вырвало. Опять. И главное, рвать-то было уже не чем. Последний сухарь он съел позавчера утром.

Он вытер губы и заплакал. Зачем, ну зачем папа поехал в эту дремучую Russia. Какой-то дом предков у русских… э-э-э… trial of realty ownership. Где теперь это Russians bungalow? Где папа?

Он вспомнил, как это все началось. Поздно вечером, почти ночью, они подъехали на большой русской машине к своему консульству, на банкет. Народу вокруг было необычно много. Какой-то русский праздник - Маушлениса. Он как всегда первый выскочил из автомобиля, когда завыли сирены. И народ побежал. Много народа. Его сразу завертело, закрутило и понесло вверх по улице. Папа что-то кричал, но из-за сирены было не слышно что. А потом ночь превратилась в день. А следующий день мало чем отличался от ночи. Теперь дни были такими все время. Серые сумерки.

Никитка вышел на улицу, держа в руках не нужный теперь веер. Он нашел его два месяца назад под чудом уцелевшей витриной какого-то модного салона.. Выдавленная взрывной волной, она накрыла собой старинное шмотье (шляпка, платье, веер.) Поэтому этот старинный девайс и не сгорел. С помощью этой штуки хорошо находились стреляные гильзы. Смахнул пыль или пепел и вот они, блестят родимые. Он швырнул свой рабочий инструмент в кучу мусора и пошел прочь из города.

Четыре дня на подножном корму вымотали его до предела. Он шел, еле волоча ноги, вдоль железнодорожной насыпи, когда сзади послышался топот. Никитка развернулся и тут же получил чем-то тяжелым по голове.

Очнулся он то же от удара, но по ребрам.

– А может все-таки его… того?- толстяк еще раз пнул его ногой.

– Ты что, с ума сошел. Смотри, от него трещит сильнее чем от того зерна, - дылда протянул к нему коробочку, которая тут же затрещала, - пошли. Оставим его здесь. Сам скоро сдохнет.

Толстый и тонкий развернулись и скрылись за поворотом. Никитка, оттолкнувшись от земли левой рукой, с трудом сел. Организм отозвался на это движение пульсирующей болью в голове и звоном в ушах. Его опять вырвало. К двум язвам, сбоку и на лбу, добавилась здоровая ссадина на затылке.

Через час он преодолел всего двести метров до тоннеля, черневшего впереди и, нырнув под первый попавшийся вагон, свернулся там калачиком.

Проснулся Никитка от щекотки. Тонкий розовый хвост извивался у него перед глазами.

Цап. Есть завтрак. Главное чтоб не укусила зараза. Держа крысу за хвост, он несколько раз ударил ей об угол вагона.

– Так, а что там у нас? - Никитка с трудом залез на облупленный "хоппер", подтянулся и…

– My god! Полна коробочка зерна! - он, закинув ногу, перевалился и утонул в золотом море пшеницы.

От радостного возбуждения он яростно тер ладони, стряхивая черные струпья на найденное сокровище.

Никитка еще не знал, как это готовить, но это еда - много еды.

– Теперь, я буду долго есть, - шептали распухшие губы.

ОНО НАМ НАНО?

Андрей Леонидович влетел на кухню, сшибая все на своем пути. Затормозив у плиты, одной рукой повернул вентиль газового баллона, а другой шмякнул четыре яйца на заранее приготовленную сковородку. Подобно фокуснику, он извлек откуда-то из-за уха уже зажженную спичку. Голубые щупальца жадно впились в закопченное брюхо последнего аргумента разгневанной жены. Выбрав из начинающей шкворчать яичницы особо крупные скорлупки, Андрей Леонидович поднял упавший стул и не раздеваясь рухнул на него. Отдышавшись, он склонился над сковородкой, замер, схватился за голову. Только что буквально светившиеся в полумраке 'солнышки' яичных желтков на глазах теряли свой цвет. Андрей Леонидович застонал. Маслянистая поверхность глазуньи превращалась в прозрачную, ровную водяную гладь, укрывающую собой неаппетитно выглядящие комочки слизи. Через некоторое время вода высохнет, а слизь превратится в пыль.

– Яичницы ему захотелось. Идиот. Надо было еще на 'хабалке' сырыми выпить, - он, взмахнув руками, мешком осел на пол, рядом с плитой. Андрей Леонидович уже знал, что произойдет дальше. Часам к двум он будет готов съесть первого, кто войдет в квартиру. К четырем у него перестанет сосать под ложечкой, потом к горлу подступит тошнота и голова превратится в огромный чугунный котел, по которому молоток пульса будет лупить со скоростью сто ударов в минуту. А главное, стрелки его едва ли не единственных во всем городе часов, будут миллиметр за миллиметром отвоевывать у белоснежной целины циферблата пространство между мучительным, голодным сегодня и, дающим надежду поесть, завтра. Да. Ничем не наполненное время становится резиновым. Ему и раньше, еще в далекие, сытые времена, приходилось подолгу обходиться без еды. Но в многочисленных экспедициях, в редкие, свободные от напряженной работы часы, с чувством голода ему помогали бороться сигареты, чай, кофе. Ни того, ни другого, ни третьего, давно уже не было. Как и работы. Были почти ежедневные походы на 'Хабалку' - местную барахолку, где такие же горемыки как и он, пытались обменять более-менее полезные вещи на что-нибудь свежевыращенное или свежезабитое. Но таких вещей у него уже практически не осталось, а мародерство в последние годы превратилось в бессмысленное времяпровождение, отнимающее последние силы. За десять лет из пустующих домов обезлюдевшего мегаполиса выгребли все. И теперь, частенько так и не сумев ничего обменять на разнокалиберные гвозди, которые ему удавалось надергать из гнилых досок, шатаясь по округе, он бродил по 'Хабалке', собирая тут и там оброненные кем-нибудь зерна или крошки. Хоть что-то.

Еще были еженедельные выезды на электричке с бригадами 'кормильцев', на поля. Электричкой, они по привычке называли девять вагонов прицепленных к старому тепловозу, таскавшихся, с черепашьей скоростью от платформы 'Щекино', до 'Семеновских' дач. Двадцать километров цивилизации.

Раз в неделю на 'Семеновских' полях созревал урожай пшеницы, овса и гречихи. (Мичурин удавился бы от зависти.) И толпа тощих горожан на взаимовыгодных условиях опустошала посевы деревенских. А что тем оставалось делать? Сами они были не в состоянии собрать весь урожай и тут же вновь посеять, больше его половины. Три, четыре часа и зерна рассыпались в прах. Поэтому, через два часа трудовой десант из города, побросав бороны и сеялки, получал свою долю и был таков. Кое-кто правда оставался, чтобы прямо на месте приготовить кашу-похлебку. Это были в основном жители северо-западных районов города. По всем деревням северо-запада прошлась своей безжалостной гребенкой бубонная чума и жители престижного когда-то 'Охлопково' топали сначала до 'Щекино'. При таких раскладах они просто не успевали довезти до дома целое зерно.

Еще хоть как-то разбавить отупляющее ничегонеделание помогали периодические походы за водой. Ведь там и все свежие новости можно было узнать и даже сменять горсть никому не нужных скрепок на такой же никому не нужный наладонник. Это не 'Хабалка' и 'Семеновские' дачи, где на пустой базар не было ни секунды времени. Схватил жратву и бегом домой - пока есть чего есть. Сегодня ему не повезло. Не успел.

Но вообще-то Андрей Леонидович не любил ходить к колонке за водой. Редкая ходка обходилась без того, чтобы, не увидев кого-то из старых знакомых, он узнавал, что Иван Иванович или Петр Петрович больше никогда не придут. Он стал ходить за водой раз в две с половиной недели, за один прием заполняя вану двумя сорока литровыми жбанами.

Андрей Леонидович посмотрел на свои рельефные бицепсы. Да. Лет десять назад он бы и с места не сдвинул то, что теперь с такой легкостью таскал. Но за неделю вырастали не только колоски пшеницы, но и бицепсы, трицепсы и прочие икроножные и дельтовидные мышцы. Вскормленные на скороспелой картошке мужики, лихо обрастали мясом и так же лихо теряли все это за пару голодных дней. Вот и у него от всей этой гордости культуриста послезавтра к утру не останется и следа. Он даже вилки не в силах будет поднять.

Качок Бухенвальдский, - Андрей Леонидович снова заговорил сам с собой. В последнее время, после того, как умерла Катенька, он все чаще и чаще спорил сам с собой, сам с собой советовался, сам шутил и сам смеялся. Все признаки тихого помешательства - налицо. А может и наоборот - попытка не сойти с ума. От одиночества и безделья. Люди сейчас не особенно-то кучковались. Что сам нашел, то сам один или со своей семьей (мало у кого она еще сохранилась) и схомячил.

Чем еще Андрей Леонидович мог заполнить бесконечно длинные, тянущиеся тоскливой чередой, дни? За дровами он перестал ходить с тех пор, как все мало-мальски пригодные для растопки старые деревья повырубали на расстоянии трех часов ходьбы от окраины города. Новые росли быстро. Не по дням, а по часам. Но донести до дома можно было разве что одно, два полена. Иначе заготовленная вязанка рассыпалась в труху прямо в руках, еще на подходе к жилищу. Если бы зимы за последние годы не превратились бы в нечто среднее между европейской осенью и холодным северным летом, Андрей Леонидович давно бы переселился в сельскую местность. Многие так и делали - уезжали поближе к кормовой базе. Но вся беда была в том, что там их никто особенно не ждал. Приезжайте, работайте за пайку - это да. Иные варианты встречались в буквальном смысле в штыки.

Треклятый будильник мясницким топором отделил его от сочного свиного окорока. Превратившиеся в последние годы в модернизированные стальные плоскогубцы, пальцы Андрея Леонидовича, совершив несколько хватательных движений, цапанули лишь пыльную, подсвеченную утренним солнцем дымку.

Озадаченно посмотрев на свои клешни, он встал и поплелся в ванную. Там еще оставалось немного воды, натасканной им позавчера от Мартьяновской колонки. Сейчас он размажет грязь, потрется куском пемзы, хоть немного создающей иллюзию 'мыльности' и прихватив потрепанный рюкзак, отправится на свой ежедневный промысел. Да. Ни патронов, ни иголок с нитками, ни другого дефицитного товара, у него не было. Не снискал он славы на ниве мародерства. Что с него взять? C бывшего профессора, не одно десятилетие полировавшего кресло завкафедрой НИИ Нанобиомеханики и разрабатывающего направление 'Перспективные технологии деления протоплазмы и белковая инженерия'. Можно сказать - 'профессора кислых щей'.

Двадцать пять лет он 'инженерил' в сочетании с методом рекомбинации ДНК, пытаясь улучшить свойства существующих белков, ферментов, антител и клеточных рецепторов. Их институт разработал немерянное количество всевозможных биокатализаторов и нанорецепторов. И кому же еще, как не ему знать, почему пожилому, начинающему лысеть, имеющему весь букет старческих болезней профессору Костромскому Андрею Леонидовичу в полшестого утра вместо того чтобы досматривать двадцать второй сон, нужно рысью бежать на сходку все еще дееспособных 'кормильцев' к кинотеатру 'Баян'? И он знал почему. Пожалуй, он единственный знал. Последний его коллега исчез в загородных лесах три года назад. Основная же масса тщедушных работников пробирки и микроскопа окочурилась сама или была убита еще в первые годы кризиса. Можно сказать, он был последним 'Волькой', выпустившим джина из бутылки. Если бы об этом узнали, уже орущие под окном 'Леонидыч', его сотоварищи - не миновать ему страшной участи разобранного на прошлой неделе на части квартального перекупщика Вахтанга, который 'всего-то' не довез на своем драндулете с 'хабалки' мешок овса. 'Всего-то', потому, что мешком этим можно было накормить весь этот самый квартал. Да. По винтикам растащили Ваху. Говорят (не хочется в это как-то верить), что вся заводская сторона в субботу не отправила своих 'кормильцев' ни на 'хабалку', ни к 'Баяну', ни в леса к охотникам. Людоедство вроде бы свели на нет квартальные держиморды из 'синих беретов'. Так считалось.

Почему, этих отмороженных блюстителей порядка, единственных в городе, в чьих рядах можно было обнаружить обладателей жирных задниц, называли 'синими беретами' - Андрей Леонидович не знал. Синего у них ничего кроме носов не было. Беретов не было тоже. Но лютовали они крепко. И без того сократившееся в первые годы в сто раз народонаселение, 'синие береты' уполовинили всего за каких-нибудь полгода с момента выхода знаменитого указа Управляющего 'О наведении конституционного порядка приема пищи'. На одной ''Хабалке' в первое воскресенье августа того года положили сотни три. Причем, стрелять от живота, они стали не тогда, когда заводские резали головы портовым, а олимпийцы жгли спальников, а когда любители экзотических шашлычков дорвались до того, что осталось от обитателей спальных районов. Досталось всем - и правым и виноватым. Так что с людоедством у 'синих беретов' было строго.

Вот Андрею Леонидовичу например было жалко всех в отличие от Серафимыча, который сокрушался о нерепрезентативности тридцати 7,62-миллиметровых в рожке 'Калашникова'. Мол, по олимпийцам надо было садить и только. А что? У нервно жующих на лбу было написано - 'Олимпийцы'? Там, похоже, все отметились в тот раз. И жители (вернее доживатели) заводского района и доходяги с Северного порта, да и поселковые тоже. Сам Андрей Леонидович этого не видел. Он в те роковые минуты по счастливой случайности ползал за углом бывшего аквапарка, между телегами и коровьими копытами и собирал рассыпавшиеся колоски и зернышки. А что еще прикажете делать хилявому профессору, способному ударить разве что по рукам после многочасового, бесплодного спора, в результате которого раньше рождалась истина, а теперь могла родиться прободная язва. Зато уже через полчаса они с ныне покойной женой уплетали изумительную, клейкую овсяно-гречнево-пшенную кашу, а вот дурачок Пашка, раззявившийся на Бондарчуковскую батальную сцену, донес до дома одну пыль-труху.

– Леониды-ы-ыч, - Серафимыч то ли от нетерпения, то ли от холода приплясывал на одной ноге, - Леонидыч. Жив курилка. А мы тут уже ставки делать начали.

Костромской только махнул рукой.

– Все бы тебе ставки делать. Ничему-то тебя жизнь не научила. Вон в прошлом году еще и 'Донкино' не проехали, а ты уже дневные харчи продул. Хорошо еще под копейку зампредовскую с поля на две горсти пшена ветром надуло, а то присоединился бы ты со своею бабой к моей Катерине.

– Да уж. За ту пшеничку я тебе, Леонидыч, по гроб жизни благодарен буду. Че хош для тебя…

– Ладно, ладно. Пошли. А то электричка минут через сорок уйдет, а нам еще до 'Баяна' дойти нужно, - Костромской закинув за спину пустой рюкзак, засеменил через пустой двор к 'Осенней' улице, упирающейся в когда-то очаг масскультуры, а теперь рассадник оптимизма - сборный пункт 'кормильцев' - кинотеатр 'Баян'.

Заснуть под мерный стук колес Костромскому мешала масляная лампа, которая, раскачиваясь на вбитом в стенку вагона гвозде, периодически пыталась сбить с его головы картуз, доставшийся профессору в наследство от соседа Витьки, нырнувшего поза-позапрошлым летом в затоне за судаком, да так и не вынырнувшего обратно. Хорошо еще, что голова у соседа была меньше профессорской. Благодаря этому, сковырнуть картуз было не так-то просто. Собственно из-за этого Андрей Леонидович с ним и не расставался - ни летом, ни зимой. Точно влитой, картуз не спешил покидать его голову - ни после многочисленных ударов по нему коварных веток, постоянно норовящих причесать всех снующих по лесам 'кормильцев', ни после попадания в этот самый картуз шальной пули, прилетевшей невесть откуда во время 'охоты' за картошкой. Да, были еще так недавно в лесах картофельные поляны, бережно взращиваемые энтузиастами-романтиками. Теперь их нет - ни романтиков, ни полян.

– 'Нэрэнтабэлно', - говорил Ваха.

А 'охотой' увлекательно-адреналиновый процесс сбора картошки называли из-за того, что выследить и в буквальном смысле поймать этот подарок американских индейцев, надо было в максимально короткий срок. Чуть зазевался - и жуй распадающуюся на глазах ботву. А то и ботвы не оставят. А если загодя обнаружишь такую поляну - наматывай восьмерки вокруг нее. Потом цап. Или пан или не жрал. Вот вовремя такого 'цап' Андрей Леонидович и поймал пулю в свой картуз. От хозяина ли, от таких же охотников - агроном его знает. На картофельную охоту профессор стал ходить два года назад, когда остался один. Раньше смысла не было - все равно до дома картошку не донести. Она уже через десять - двадцать минут превращается в воду и мучнистые белые комки, а до дома довозишь несъедобную, серую слизь.

– Леонидыч, - прервал его воспоминания самоотставной полковник артиллерии - Игорь Серафимович Захарьев, - ты ведь профессор? Ты нам вот чего скажи. Мы, пока ты сегодня утром телился, вот о чем у подъезда с Петровичем поспорили. Этот кирдык сам приключился или нам его правительство устроило?

Костромской, дернувшись, прикусил язык, который до этого в задумчивости жевал (была у него такая привычка).

– Не-а. Олигархи это. Рыжая сволочь тогда у них верховодила. Он во всем виноват, - как всегда рубанул Петрович, за эту свою привычку резать правду-матку проследовавший от должности начальника троллейбусного парка, транзитом через должность зама отдела кадров парка таксомоторного, к скромному посту на вахте овощной базы. Головокружительная карьера надо сказать. Зато семья до сих пор в полном составе. Овощи последними стали подвержены той чуме разложения, что поразила сначала мясные продукты, потом рыбные, злаковые и далее по списку.

– А по-моему, это было одно и тоже, - вступил в разговор Антон, присоединившийся к ним уже в вагоне.

– Да ты-то куда? Ты тогда еще под стол пешком ходил, - Серафимыч как всегда был безапелляционен.

– Какой стол? - обиженно пробубнил Антон, - я уже школу тогда закончил. Мы ведь перед выпускными, аж в марте с друзьями во время той жары купаться пошли. Радовались еще. Раз новый год без снега хреновым был, так хоть купальный сезон в виде компенсации в марте откроем. А потом эта… Помню батя, царствие ему небесное, прибегает с кухни с полуразложившейся вырезкой. 'Я говорил тебе олух мясо в холодильник положи…' А у самого эта вырезка - в руках на кусочки разваливается. В магазин побежал - скандалить. А в магазе-то - народ на ушах стоит. Я тогда на балкон покурить вышел. Смотрю вниз - бегают чего-то все, суетятся…

– Да. И сейчас вспоминать неохота, - Петрович, поерзав задницей, устроился поудобнее, - мы в ту первую ночь у себя на базе таку-у-ую осаду выдержали. Сутки от толпы отбивались, чем могли. Хорошо сантехник Климкин ход через канализацию показал. Что я тогда пережил. Мои-то дома одни сидели. Это позже тайными тропами все своих домашних привели. Кое-кто ружьишки с собой прихватил. Месяц жили - как у Христа за пазухой. А потом, жарче стало и капуста и картошка с морковкой враз развалились.

– И не говори, - подал голос незаметно для всех подсевший к ним начальник электрички Абрамцев, - теперь и зимой все разваливается. А первые три года хоть свежее выращенное и заколотое хранилось…

– Да какая теперь зима, - махнул рукой Петрович, - вон январь месяц, а минус, только один раз ночью был.

– Ну что Леонидыч? Твоя мысля какая?

– А я чего? Я не по этой части, - Костромской скривился. Ему было противно врать. А что делать?

– Мы ведь в институте бионанороботов разрабатывали.

– Это чего за звери такие?

– Не звери. Бактерии. Всякие управляемые хламидии и инфузории в туфельках, - Серафимыч заржал.

– Типа того, - Андрей Леонидович облегченно вздохнул, - единственный можно сказать его приятель отвлек внимание всех присутствующих на себя. Костромской был благодарен ему за это.

– А я думаю, это америкосы, - Антон злобно сверкнул глазами, - это ведь они СПИД по миру запустили. Вот и в этот раз они нас угробить задумали, но опять лоханулись. У них-то крантец - раньше нашего настал.

– Ну да. Опять мировая закулиса, масонские козни, - Абрамцев махнул рукой.

– А что? - Антон начал петушиться и стрелка, измеряющая градус дискуссии, медленно, но верно поползла через шкалу криков и ругани к запредельным делениям мордобоя.

Но Андрей Леонидович уже не слушал их.

Что же Антон, пожалуй, не так далек от истины. Именно в США были проданы материалы исследований их института. Именно туда уехали несколько ведущих сотрудников из его группы. Ведь тогда им почти удалось стабилизировать неустойчивые ферменты биокатализаторов, которые ранее распадались при повышении температуры. Но обкатать технологию, проверить ее временем им не удалось. Свернули финансирование. Костромской считал, что уж в штатах-то проблему решат. Не решили. В одном Антон скорее всего неправ - злонамеренного в действиях заокеанских ученых и политиков не было. Намерения наоборот были благими. Но этими 'Благими намерениями' - известно что выстилают. Возможно хотели быстро накормить весь мир. Хотели как лучше. И ведь получалось сначала. Сконструировали такие сорта тропических фруктов, которые за месяц вырастали даже на крайнем севере. А уж в Африке снимали по три, четыре урожая. Чем не решение глобального продовольственного кризиса? Но пока решили только демографический. Перенаселение планете явно не гро…

Противно заскрипели проржавевшие рессоры. Лязгнули сцепления вагонов. Электричка резко остановилась и злопамятная масляная лампа все-таки отвесила ему напоследок увесистый подзатыльник.

Народ высыпал из вагонов и рысью рванул в сторону уже во всю машущих серпами и косами местных.

– Надеюсь на этот раз обойдется без приключений, - Андрей Леонидович, схватившись за поясницу, стоял посреди качнувшегося вагона. В углу загоготали. Он конечно не ожидал искреннего сочувствия и ободряющих возгласов в ответ на историю с яичницей. Но такого веселья…

После десяти минут подколок и насмешек наконец воцарилась относительная тишина и Костромской уже было собрался духом сказать что-нибудь язвительное в ответ, когда одна из стенок вагона лишилась знатного куска, а висевшая напротив лампа-обидчица брызнула своим содержимым на голову наиболее шумного 'кормильца'. Все тут же плюхнулись на пол, а Антон, засунув драгоценный мешок с зерном под живот, уже таращился сквозь щель между досками на происходящее снаружи. А снаружи их электричку нагоняла телега, запряженная двумя довольно упитанными коровами, на которой был установлен, музейного вида, пулемет ДШК. Еще несколько коров с ездоками на хребте пересекали путь их тепловозу. Антона это нисколько не удивило. Наездников на коровах и коров запряженных в разнообразные транспортные средства он встречал и раньше. Быки встречались реже. Дело в том, что коров-то еще сумели спасти. Народ, сознавая их ценность порой отрывал как говорится последнее от себя. Подкормить лошадей никто не озаботился. Как и собак. Поэтому, те из них, кого не порезали в первые месяцы сдохли с голоду чуть позже. Вместо ездовых собак кстати использовали свиней, овец и коз.

Антон присвистнул увидев другое. Все нападавшие были вооружены новеньким автоматическим оружием (не считая антикварного пулемета), а их предводитель на черном быке так вообще держал наперевес навороченный винторез, со всевозможными прицелами, в том числе и лазерным. А если учесть, что конников (точнее коровников) было не менее двадцати - у Абрамцева с его хлопцами не было шансов. Как и у всех 'кормильцев'.

Тем временем обладатель снайперки швырнул перед тепловозом самодельную шашку. Черт ее знает из чего она была, но рвануло прилично. Костромской с опозданием затыкая звенящие уши, успел лишь заметить, как дальняя стенка, а затем и пол вагона, стали потолком.

– 'Только не зерно..', - мелькнула тревожная мысль, оборванная деревянной стойкой.

Чем-то теплым, влажным и шершавым провели по его щеке. И тут же шумно выдохнули прямо в лицо. Костромской приоткрыл левый глаз. Неподалеку на буренке лихо гарцевал усатый абрек.

– Зачэм ми его тащим? Надо било убыт эго каки асталных.

– Неа. Слишком уж рожа у него умная, - сидевший на проявившей интерес к Костромскому корове рыжий громила крутил в руках искореженные профессорские очки.

– Базара нет, - подвели черту под спором откуда-то сверху.

Открыв второй глаз, Андрей Леонидович обнаружил себя перекинутым через самодельное седло, притороченное к тому самому черному быку.

– О. Очухался. Чудик. Кто же тебя учил рассыпуху в рюкзаке таскать? Ботва ты ботаническая.

– Зерно. Опять, - профессор застонал, - пропала каша-ассорти.

– Позна пыт баржом. Уха-ха, - абрек подмигнул ему и пришпорив корову, ускакал вперед.

Костромского охватила какая-то отчаянная злость. Перед его носом, в кармашке разгрузочного жилета седока ласковой коровы, мирно покачивалась граната неизвестной профессору системы. Впрочем гранаты всех систем были ему неизвестны. Костромской скосил глаза на набивающего трубку командира 'ковбоев' и пятьдесят грамм тротилового эквивалента перекочевали к нему.

– Надо за что-то дернуть, - Костромской отделил что-то от чего-то и не долго думая, сунул обе части за пазуху курильщику. Трех секундная пауза и его сосед по седлу, скатившись от неожиданности с быка, уже копошится в пыли, хлопая себя по животу и по бокам. Андрей Леонидович, чуть не упав вслед за ним, попытался закинуть правую ногу на спину быку и, совершая нелепые движения руками, со всей силы саданул племенному промеж глаз. Животное, не выдержав такого обращения с собой, скакнуло вперед. Сзади бабахнуло. Костромскому обожгло плечо. Досталось однако не одному ему, потому что и без того припустивший бык, резко ускорился. Сзади снова бабахнуло. Уже сильнее. И вслед болтающемуся как мешок с дерьмом профессору, донеслось пронзительное 'Му-у-у' израненной коровы, которое слилось с хриплым 'А-а-а' ее наездника.

Еще минут десять черный бык, позже при ближайшем рассмотрении и в более спокойной обстановке оказавшийся просто коровой необычной породы, массировал его ребра. Потом, видимо выдохшаяся буренка, перешла на рысь.

Управлять коровой оказалось легче, чем он думал. Потянешь за левый рог, одновременно лягнув ее в левый бок - повернул налево. Так же и с поворотом направо. Ударил обеими пятками - поехали, потянул за оба рога - остановились. И никакого тебе выжатого сцепления, поворотников и ключа зажигания!

К вечеру он уже въезжал на окраину города. На его счастье уже стемнело и до своей девятиэтажки Андрей Леонидович добрался без приключений. Спешившись, он взял корову под уздцы и повел в свой третий подъезд. Она почти не сопротивлялась. Только на небольшой лесенке перед лифтом ему пришлось слегка подтолкнуть животное. Не раздеваясь и не выпуская поводьев из рук, Костромской рухнул на диван.

Один выстрел из дробовика и просунувшаяся сквозь огромную брешь в хлипкой входной двери рука, ловко щелкнула собачкой и открыла замок.

– Все бы тебе Леха патроны тратить. Я бы и так бы эту дверь… О! - два 'синих берета' стояли в дверях гостиной и во все глаза таращились на корову, мирно пасущуюся у телевизора.

От голода сводило челюсти. После каждой встречной-поперечной кочки пульсирующая в плече боль оборачивалась маленьким взрывом. Все это мешало собрать воедино разбегающиеся мысли. А подумать было о чем.

– За какие такие грехи его схватили? Жил себе, жил. Ниже травы, тише воды. И на тебе. Стоп. Может эти 'синие береты' как-то со вчерашними, из первой коровьей армии, связаны? Вон и буренки запряженные во дворе стоят. Правда и лошади тоже.

Грозящая развалиться на ходу 'буханка', влетев в ворота резиденции борцов с каннибализмом, так и не позволила профессору найти ответ ни на этот, ни на другие вопросы.

В расположившемся в здании бывшего Сбербанка штабе 'Синих беретов' царило необычное оживление. Из подъезда выносили какие-то ящики и складывали их в грузовое отделение, стоящего у ворот 'Тигра' - отечественного варианта заокеанского 'Хаммера'. Другие же ящики размером побольше, аккуратно снимали с телеги и как младенцев бережно несли в обратном направлении.

Костромской, подталкиваемый своими конвоирами, поднялся по широкой мраморной лестнице на второй этаж. Пройдя по непривычно чистой ковровой дорожке, устилающей длиннющий коридор, вся троица уперлась в двустворчатую обитую кожей дверь. Тот, которого звали Лехой, указал профессору на мягкое кожаное кресло и тот час скрылся за утыканным заклепками произведением искусства. Минут через пять второй конвоир, откуда-то узнавший, что 'пора', встал и, взяв Андрея Леонидовича за локоть, подтолкнул его к двери, при этом совершенно не обратив внимания на перекошенное от боли лицо профессора.

Они, проследовав через настоящую приемную с настоящей секретаршей, вошли в настолько шикарный кабинет, что у повидавшего многое профессора, пожалуй и не нашлось бы восторженных эпитетов, чтобы описать его убранство. Костромской ожидал увидеть здесь обвешанного орденами и медалями седого генерала. Ну, или лощеного господина в дорогом костюме и с десятью перстнями на растопыренных пальцах. Но за массивным, дубовым столом сидел майор в обычном камуфляже, коротко стриженный и молодой.

– Садитесь, - все такие же кожаные кресла синхронно скрипнули и вновь воцарилась тишина, так и не нарушенная, ни плавно закрывающимися дверьми, ни шагами, ни другими посторонними звуками. Двойные стеклопакеты, кожа, ковры, отрабатывая вложенное в них, ловили запретный шум в свои статусные объятия.

Еще пару минут и он уснет в этом мягком логове. Поспать-то ему удалось - едва ли больше трех-четырех часов. А ведь еще минут десять назад в 'буханке', в которой его сюда везли, профессора трясло крупной дрожью. Что значит обстановка.

– Расслабляет, - будто угадав его мысли, произнес майор, глядя на сражающегося со сном профессора, - ничего. Сейчас кофейку попьем и за дело.

– Мне бы поесть чего-нибудь и плечо перевязать, - неуверенно произнес Андрей Леонидович.

– Но и от кофе не откажусь, - поспешно добавил он.

– Сосновский, - майор два раза нажав какую-то кнопку, лишь со второй попытки получил ответ, - во сколько у нас там возвращается южный продотряд?

– Через пятнадцать минут, - прохрипело откуда-то сбоку от стола.

– Чтоб сразу через кухню и ко мне. И Зангионову ко мне, со всеми причиндалами. Что? Да. Огнестрел.

– Оттож, у них и селектор работает, - удивился про себя Костромской, - и кофе еще этот… И наверняка, будут еще сюрпризы.

Нетерпеливо наматывая круги вокруг т-образного стола, майор Синельников (он все-таки соизволил представиться) чувствовалось еле сдерживал себя, чтобы не выгнать вон, копавшуюся с плечом Андрея Леонидовича, молоденькую медсестру.

– Ну все, все профессор. Подумаешь осколок. Мне в детстве вот такую дробь, - майор сложил в неправдоподобно здоровую окружность большой и указательный пальцы, - из задницы вырезали. Да не одну.

– Ну, начну с главного, - Синельников, закинув ногу на ногу, развалился на своем кожаном троне, - Чем там у вас, профессор, закончилось с проектом 'Прометей'?

Костромской вздрогнул.

– Ну что же вы? Рассказывайте. Только учтите любезный, - майор усмехнулся, - если я хоть на секунду заподозрю, что вы врете - объясняться вам придется, - Синельников махнул в сторону окна, - вон с ними. Я думаю многие в городе захотят побеседовать с отцом трехдневной картошки и скорогниющих поросят.

– Но смешно было бы предъявлять претензии отцу водородной бомбы за то, что…

– Нет уж - 'Я тут ни причем' и 'Я больше не буду' - здесь не прокатит.

– Но, вы не поймете…

– Постараюсь.

Костромской прокашлялся и, нервно кусая губы, выдавил, - 'Прометей' объединял в себе достижения нанотехнологии и молекулярной биологии. Мы пытались понять и научиться использовать наноструктуры и наномеханизмы, созданные в результате процесса эволюции, длившегося 4 миллиарда лет. Дело в том, что нанотехнологи пользуются способностью биомолекул к самосборке в наноструктуры. С помощью разработанных нами, методом белковой инженерии, биокатализаторов, нам удалось в разы ускорить этот процесс. Вторая важнейшая функция биокатализаторов - улучшение качеств белков, обеспечивающих сохранность продуктов растительного и животного происхождения.

Однако некоторые характеристики биокатализаторов делали их использование в ряде случаев неприемлемым. Например большинство ферментов распадались при повышении температуры.

Мы почти решили эту проблему, но…

– Но пришел добрый дядя с большим мешком хрустящих катализаторов жизни и вы махнулись не глядя, - Синельников посмотрел куда-то сквозь профессора, - классический обмен золота на бусы.

– Но я…

– Опять?

Андрей Леонидович и без того похудевший почти вдвое, как-то сразу сдулся. Казалось еще немного и он совсем потеряется в складках своего безразмерного свитера.

– Ну ладно. Вы напортачили, вам и исправлять. Сейчас пойдете в актовый зал. Туда мои хлопцы перевезли все оборудование из вашего гребанного института. Задача такая: отберете только самое необходимое, чтобы можно было отличить старые, не испоганенные вами продукты от тех, других. Короче, в сорока километрах восточнее Михайловки, у озера Ясень, есть бывшее хранилище бывшего Федерального резерва. Туда уже ходила одна экспедиция. Но все всходы принесенных от туда трофеев оказались ни чем не лучше всего остального. Разлагаются уже во втором поколении. Но настоящие, старые экземпляры там есть, я знаю. Да и вот это, - майор встал и, подойдя к окну, отодвинул занавеску, - лишнее тому доказательство.

На подоконнике, в наспех сколоченном ящичке, похожем на те, в которых когда-то давным-давно бабульки на своих балконах и лоджиях выращивали герань и ноготки, росло что-то смутно напоминающее коноплю. С левого края - ростки, с правого - взрослый семилистник. Да, Cannabis sativa - конопля посевная, называемая также "индийской".

– Вот, - Синельников с гордостью посмотрел на свое детище, - Нормальная. Растет по всем правилам - медленно, - он нежно погладил росток, - это уже четвертое поколение.

– Кхм, кхм, - Костромской заерзал в кресле.

– А…Да, - майор вернулся откуда-то издалека.

– Насчет исправления напортаченного…

– Выезжаете завтра в восемь утра. И запомните, это не просто экскурсия - вы можно сказать едете спасать человечество, - майор недобро усмехнулся, - по крайней мере ту его часть, за которую отвечаю я. Поэтому готов выслушать все ваши пожелания-предложения. В разумных пределах. Ну что вам сейчас больше всего нужно?

– Поспать.

– Правильно, солдат спит - караван идет, - Леха засмеялся.

– Профессор. Вы спросонья ничего не забыли? - Сосновский неодобрительно посмотрел на бойца. Он не понимал причину такого легкомысленного отношения к рейду у своих подчиненных. Это веселье им еще выйдет боком. Вот и напарник Лехи Баранцева водилу байками развлекает.

– Рахимов, ты по сторонам лучше смотри. А ты, Яремченко, на дорогу. Разболтались твою мать.

Андрей Леонидович потер кулаками глаза и, мотнув головой, посмотрел назад на ящик с оборудованием.

Нет. Ничего он не забыл. Переносной лазерный спектроскоп, набор пробирок и реагентов, термоциклер, набор клеточных маркеров, трансиллюминатор на 312 нанометров, абсорбент - все это было упаковано сегодня утром в ящик.

Он зевнул и откинулся на удобную, мягкую спинку. Бронированный внедорожник укачивал получше всякой люльки.

– У-у скотина прожорливая, - Яремченко от души приложился ногой к переднему правому скату 'Тигра', - а все ты, Рахимов: - 'везде пройдет, везде пройдет'. Ну и что теперь делать, а?

– Не истери. До Михайловки всего два километра - Сосновский открыл багажник, - останешься с профессором здесь, а мы втроем пойдем с местным населением общаться, - он сунул Баранцеву ящик с 5,45-миллимитровыми патронами, - где у нас тут чай и банка с кофе. Так и знал, что пригодятся.

Упряжка из двух десятков свиней, волокущая элегантный черный внедорожник… В плане экстравагантности с этим зрелищем могли конкурировать только северные олени, запряженные в БТР.

– Извиняй, Яремченко, - развел руками Сосновский, - коров у них не было. Хаврошек-то дали только с сопровождающими, - он кивнул в сторону дюжины бородачей, следующих за странной процессией.

– Да, еще один ящик патронов им пообещали, - добавил Рахимов, - иначе ни в какую.

– Они же его по винтикам разберут! - Яремченко с тоской посмотрел на 'Тигр'.

– Не боись, - Сосновский положил ему руку на плечо, - народ проверенный, в доле. Они нам еще мешки на своих хрюшках возить будут.

Каждый взял с собой по два ящика. Кто с патронами, кто с оборудованием, кто со взрывчаткой. Не зависимо от результатов экспедиции, было решено привалить ствол шахты так, чтобы вернувшись через некоторое время, опять же взрывом, откупорить запакованную таким образом заначку.

Шли, молча продираясь через превратившийся в непролазные джунгли лес. Вокруг шебуршалось многочисленное зверье.

– Вот куда на охоту ездить надо. А, Рахимыч? - Баранцев первым нарушил обет молчания.

– Сюда по хорошему переселяться надо. Видал бородачи какие шустрые? - Леха поправил лямку автомата, сползающую с плеча.

– Так. Заткнулись все, - Сосновский оглянулся по сторонам, - что-то предчувствие у меня какое-то нехорошее, - он достал нож и обойдя шедшего ранее первым Яремченко, принялся прокладывать путь дальше. Океан зелени вновь поглотил путников.

– Кто же все-таки меня сдал? - Костромской взял ветку и, помешав ей концентраты, булькающие в котелке, ей же загнал обратно в костер, далеко отскочившую головешку.

Да вот же кто! - будто перелистывая в обратном порядке события последних дней, профессор вдруг извлек затаившийся в уголке его памяти весьма примечательный эпизод. Андрей Леонидович вспомнил, что когда 'синие береты' вели его к машине, он краем глаза заметил, как шевельнулась занавеска в окне второго этажа. Там в первом подъезде жила Анна Петровна Козельская - жена одного из сотрудников его кафедры. Она, кто же еще?

Во-первых - Козельская - единственная из оставшихся в живых, кто хоть что-то знал о проекте 'Прометей'. А во-вторых - они с мужем постоянно, по любому поводу завидовали им с Катенькой. Козельских буквально трясло от злости и когда Андрею Леонидовичу с женой первым дали квартиру в институтском доме и когда они с Катенькой купили машину. И конечно, Анна Петровна считала только своего благоверного достойным возглавлять кафедру НИИ Нанобиомеханики. Кстати, насчет голубой десятки! Он всегда был уверен, что это именно чета Козельских, а не мальчишки, проколола все четыре колеса его автомобиля на вторую неделю после его покупки. Точно она. Крыса.

– Давай профессор на боковую, - Сосновский заставил Андрея Леонидовича вздрогнуть, хлопнув его по плечу, - завтра рано вставать.

– Кажется здесь, - Баранцев отвел стволом в сторону еще один хвощ-переросток и наклонился над ржавым двустворчатым люком.

– Да уж, Леха. Долго ты нас кругами водил, - Сосновский отстранил Баранцева, взяв его за плечо и заглянул вовнутрь, напрасно стараясь что ни-будь разглядеть.

– Сколько здесь? - поинтересовался Яремченко.

– Тридцать.

– Шестнадцать пролетов, - Сосновский почесал подбородок, - лестница держит?

– Месяц назад держала.

Тяжело дыша, Костромской водил фонариком по стенам.

Что это? - луч его фонаря задрожал на металлических бочках, уложенных в штабель.

– Бензин, солярка.

– В зале с крупой, зерном и сахаром?

– Так нижний-то уровень, уже тогда затапливать стало. Вот мы и перенесли их сюда. Еще не все спасли.

Профессор пожал плечами.

– Ух-ты, ух-ты, - Рахимов как ребенок радовался найденным в подсобке сигаретам.

– А ну по-братски, - Баранцев обхватил сзади, державшего на вытянутых руках пачку Явы, напарника.

– Тихо, - Сосновский обернулся на посторонний шум, заглушаемый радостными криками. В то время, когда первая же очередь прошила прыгающую с сигаретами парочку, Сосновский успел перекатиться за мешки с сахаром и открыл ответный огонь из автомата. Яремченко схватил прислоненный к стене 'Корд' и прижав его к животу, нажал на курок. Крупнокалиберный пулемет плевался 12,7-миллимитровыми 'дурами', которые рвали мешки с сахарным песком на куски. Но продолжалось это не долго. Водитель свиномобиля сполз по стене, оставляя кровавые следы на белой штукатурке.

– Уходи, - Сосновский кричал вслед профессору, который и без того уже полз на четвереньках к лестнице, волоча за собой мешок с пшеницей.

– Да брось ты его, - начальник экспедиции вытер рассеченный осколком бетона, лоб и вставил в автомат новый рожок.

Вокруг все грохотало. Прерывистые трассирующие нити, пересекаясь под всевозможными углами, неизбежно рикошетили от стен и потолка, высекая бетонную крошку. Ад кромешный.

Оглохший, кашляющий от поднявшейся сахарной взвеси, Костромской толкал перед собой мешок с драгоценной начинкой и бубнил, - Крыса, крыса. И у 'Синих беретов' крыса. Ох, подставили. Ох, подставили.

Тридцать метров к солнцу, как тридцать световых лет. Или как тридцать секунд небытия. Он не заметил.

Когда профессор уже забрасывал свою бесценную ношу в голубой квадрат люка, там внизу Сосновский выронил из занесенной для броска руки гранату. Прострелили плечо.

– Не-е-ет, - сказали расширившиеся зрачки, глядя, как Ф-1 медленно катится к бочкам с бензином.

Задрожала земля. Снизу дохнуло жаром. Объемный взрыв знаете ли. Сладкая смерть. Никогда он больше не будет есть сахар. Тем более пудру. Даже если будет умирать с голоду.

Костромской упал, поднялся, снова упал. Умные желтые глаза за его спиной. Мокрый нос ласкает ветерок, доносящий запах паленой шерсти, жареного мяса и опять же, жженого сахара. Под землей, в гигантском котле, огонь пожирал последнюю надежду человечества. Профессор засмеялся. Он попытался увернуться, загораживаясь мешком. Мощные клыки стали рвать мешковину, а потом и плечи и шею. Он рванулся прочь. Как ему хочется жить. Он хочет жить. Впереди еще четыре пары желтых глаз. Они тоже хотят жить.

НЕ ВСЕ ТО ЗОЛОТО…

Сергей Заманский возвращался домой в хорошем настроении. И хотя ноги утопали в снежной каше, а сугробы вокруг только-только начинали темнеть и съеживаться, воздух уже был по-весеннему теплым и даже запахи и звуки были какими-то весенними. Он не мог этого объяснить, но у каждого времени года, они были своими, особенными. Даже один и тот же звук все равно отличался своей тональностью что ли. Вот, например надрывающийся за окном двигатель ЗИЛа осенью гудел по-одному, а зимой, по-другому. И проснувшись каким-нибудь воскресным утром, Сергей уже по доносящемуся со двора шуму знал, что наступила зима. И без прогноза погоды было понятно, что пора менять пальто на дубленку.

Вот и сегодня он шел, подставляя лицо ласковым лучам солнца, и улыбался, слушая чириканье воробьев. Весна звучала. И даже то, что на двери подъезда висела табличка "осторожно окрашено" и намалеванная на стене стрелка указывала в сторону черного хода, не испортило ему настроения.

Ну что же, войдем через черный ход. И он, весело помахивая авоськой с апельсинами, завернул за угол. Сергей уже взялся за дверную ручку, когда заметил, как что-то блеснуло под строительными носилками, прислоненными к кирпичной стене. Хм. Медальон или брелок с короткой цепочкой. Может быть даже ценный.

Сергей задумчиво покрутил находку в руках и сунув ее в карман, вошел в подъезд. В сумраке площадки первого этажа его шаги прозвучали неожиданно гулко. За спиной кто-то чихнул. От неожиданности Сергей вздрогнул и обернулся. Никого. Показалось.

Он нажал кнопку лифта. Где-то наверху что-то заскрипело, но сразу же стихло. Сергей повторил попытку. И снова лифт напряг свои железные мышцы и не сдвинулся с места, как будто что-то насильно удерживало его. Заманский застыл в нерешительности. От тоскливо завывающего в лифтовой шахте ветра стало как-то не уютно. Где-то на третьем этаже хлопнула форточка. В спину повеяло холодом. Сергей передернул плечами. Соседний грузовой лифт не работал уже неделю и Заманский даже не стал пытаться вызвать его. Эхе-хе, пешком, так пешком.

Он уже поднялся на три ступеньки, когда четвертая как бы подпрыгнув, подставила ему подножку. Больно ударившись коленкой, он проводил взглядом скачущие вниз апельсины.

Черт, почудится же такое. Говорил же управдому, чтобы лампу помощнее вкрутили.

Сергей посмотрел на мигающий неоновый раритет. Лампа загадочно подмигнула ему и погасла совсем. Через пару секунд снова зажглась. Потом снова погасла. И так несколько раз. На мгновенье Заманскому показалось, что делает она это в каком-то определенном ритме.

Та-та, та-та-та, та-та-та-та, та-та. Да нет, не может быть! Точно. Та-та, та-та-та, та-та-та-та, та-та. Мос-ков-ский Спар-так. Бред какой-то.

Сергей нагнулся и подобрал два апельсина, валявшихся рядом. Потом он попытался встать на ноги и ойкнув от боли, потянулся к перилам.

Что такое? По обитому деревом поручню словно прокатилась волна и рука Заманского ухватила пустоту.

– Твою мать - он снял очки и потерев пальцами глаза, одел их обратно.

Лампа на верху продолжала мигать фанатскую речевку. Потом она вдруг переключилась на похоронный марш. Сергей был готов поспорить, что это был именно похоронный марш. Час от часу не легче.

Заманский, не рискнув больше касаться перил, на карачках пополз вверх по лестнице. Одной рукой он отталкивался от стены, другой волочил за собой портфель. Ноги его вдруг стали увязать в ставших мягкими, как тающая на солнце пастила, бетонных ступенях. Сергей оперся на одну из них локтем, но и рука тоже стала проваливаться вовнутрь. Он закричал. До второго этажа оставалось совсем не много - каких-нибудь две ступени.

Заманский наконец-то вцепился в решетку перил и подтянулся. На этот раз перила не стали уклоняться. Нет. Решетка их вдруг мгновенно, как самый мощный в мире тен, раскалилась до красна.

– А-а-а-а, - Сергей отдернул дымящуюся руку, потерял равновесие и кубарем скатился вниз, к почтовым ящикам. Дверца одного из них со скрипом открылась. Потом открылась другая. Потом открылась и тут же захлопнулась третья.

Завороженно глядя на эту картину, Заманский даже забыл об обожженной руке. Дверцы почтовых ящиков открывались и закрывались все чаще и чаще, пока подъезд не наполнился грохотом скрежещущего металла.

Он бросился обратно к черному ходу и с разбегу налетел на закрытую дверь. Вскочил и здоровой рукой рванул за дверную ручку, в панике забыв, что дверь открывается наружу. Ручка намертво прилипла к ладони. Сергей уперся ногой в дверь и оттолкнувшись, упал навзничь, больно ударившись о кафель спиной. Вскочил и еще несколько раз толкнул плечом дверь. Безрезультатно.

Он прислонился к стене и сполз вниз. Сидя на полу, Заманский схватился за голову и уставился перед собой. Тут стекла его очков стали быстро мутнеть. Не запотевать, а именно мутнеть. Металлические части впились в лицо.

Заманский содрал с себя очки и отшвырнул их в угол, будто это была мерзкая рептилия.

И тут же дубленка на нем начала дымиться. Загорелся рукав. Сергей рванул полы дубленки. Пуговицы посыпались на пол и словно тараканы, разбежались в разные стороны.

Заманский размахивая руками, побежал на площадку первого этажа. Не сбавляя ход, он в три прыжка преодолел вязкую лестницу. Ступени неохотно, с чмокающим звуком, отпускали его ноги. К концу пролета Сергей остался без ботинок. Это его не остановило. Тем более, что следующий лестничный марш оказался твердым. Он птицей взвился на третий этаж. Тут-то его и поджидал очередной сюрпиз. Четвертого этажа не было. То есть, может, он конечно и был, только где-нибудь там, за стеной, которая находилась там, где должна была находиться лестница. Сергей посмотрел по сторонам. Квартирных дверей тоже не было. Вместо них - ровные, выкрашенные снизу масляной зеленой краской, а сверху побелкой, бетонные стены. Какое-то время он стоял, не зная, что делать дальше. Пошел вниз. Тому, что лестничный марш между третьим и вторым этажами отсутствовал, он уже не удивился. Удивился тому, что, откликнувшись на прикосновение к кнопке, откуда-то сверху поехал лифт. Поехал, поехал и проехал мимо. Обернувшись, Сергей обнаружил, что и на месте отсутствовавшей минуту назад лестницы стоит себе такая же стена, что и между третьим и четвертым этажами.

Какое-то время ничего не происходило. Потом он стал замечать, что образовавшаяся комната становиться как бы меньше в размерах. И точно. Вот уже табличка " 3 этаж" пости перед его носом, вот уже до противоположной стены можно дотянуться рукой, а потолок вот-вот коснется его головы.

Заманский заметался. Наконец, когда уже можно было только сидеть, он подполз на четвереньках к лифту и попытался раздвинуть его створки. Удалось ему это только тогда, когда локти уперлись в боковые стенки, а потолок находился от пола примерно сантиметрах в шестидесяти.

Сергей наполовину заполз в шахту и уцепившись за трос, подтянул к себе ноги. Стенки бетонного пресса сошлись.

Слава богу, хоть лифт не двигался.

Провисев с полминуты, он решил лезть наверх. Створки на четвертом этаже никак не хотели открываться. То же и на шестом. А на седьмом открылись, только за ними была все та же бетонная стена.

Заманский, тяжело дыша, уперся в порожек и замер. Наверху что-то заскрипело, залязгало, и с шестнадцатого этажа понесся лифт, который вообще-то должен быть где-то внизу.

Сергей в два прыжка, сначала на трос, а потом на какой-то швеллер, оказался у спасительной ниши. Едва он успел вжаться в нее, как мимо на чудовищной скорости пронесся лифт, обдав его волной пыльного воздуха.

Выждав какое-то время (не поедет ли эта зараза обратно), он полез по тросу дальше наверх.

Наконец где-то на десятом этаже створки открылись и Заманский выбрался наружу, на обычную лестничную площадку. Только вот табличка на стене говорила, что это пятый этаж, а никакой не десятый. Ноги не выдержали и подогнулись.

Куда теперь? Вниз или наверх? Подумав немного, решил все-таи вниз. Если что, там должна быть стена на четвертом.

Стены не было. И не только между этажами. Не было наружной стены дома. Осторожно миновав провал, Сергей спустился еще на этаж, на котором так же не было наружной стены.

Неожиданно он поскользнулся и растянулся на, отчего-то скользком, кафеле. Обожженная ладонь приятно коснулась ледяной поверхности.

Неожиданно площадка стала крениться в сторону отсутствующей стены. Ступени как бы сложились, То есть они превратились в абсолютно плоскую поверхность, подобно ступеням эскалатора у самого спуска или подъема. Получилась плоская ледяная горка.

Чтобы не скатиться по ней и не упасть с восьмого этажа, Сергей попытался уцепиться за приоткрытые створки лифта. Но не тут то было. Лифт клацнул своими металлическими челюстями и, Заманский едва успев отдернуть руку, покатился вниз.

Зацепиться ему удалось только за предпоследнюю арматурину решетки перил.

Нет, теперь они не были раскаленными - они были холодными, очень холодными и ломкими, как сосульки. Вот эта предпоследняя железяка и обломилась, как сосулька, примерзнув к его ладони. Но Сергей все-таки успел правой рукой, схватится за последнюю, самую толстую часть решетки.

Его болтающиеся уже снаружи, на высоте двадцати метров над землей, ноги постепенно немели от ледяного мартовского ветра. Где-то в глубине двора, как по покойнику, завыла собака..

Заманский подтянулся на руках к покрытым инеем перилам и быстро, как школьник забирается на уроке физкультуры по канату, забрался по ним к площадке перед лифтами. Оперся о ставшую почти горизонтальной, первую часть решетки перил и попытался дотянуться до кусающегося лифта. Далеко.

Тогда Сергей снял с себя ремень и завязав его узлом вокруг "трофейной" армаиуры, бросил всю эту конструкцию в узкий проем лифта.

С первого раза не попал, попал с третьего.

Пошевелив самодельный якорь и подергав его, Заманский подтянулся к лифту и с силой протиснулся между створок, пока лифт не передумал его пускать.

Ну вот, опять шахта. Хорошо хоть до его седьмого этажа пара метров.

Заманский схватился за стальные тросы и тут же заскользил вниз. Тросы эти будто кто-то намазал маслом. Задержаться Сергею удалось только на четвертом этаже. Может быть на четвертом. Теперь он не был уверен ни в чем.

Как только тяжелое дыхание и стук бьющегося сердца перестали заглушать все остальные звуки, снизу послышалось какое-то странное журчание - как будто лилась вода. Запахло дерьмом.

Сергей достал мобильный телефон и подсветил им вниз. Уже где-то на уровне второго этажа была вода и она быстро поднималась.

Заманский не испугался. Ему было некогда пугаться - он просто боролся за свою жизнь.

Неожиданно откуда-то из подсознания всплыла мысль. "От чего же я не воспользовался телефоном?" Но звонить куда-либо он не стал и сейчас, а вместо этого, подтянулся на одной из металлоконструкций шахты и закинув на нее ногу, встал. Так Сергей сделал еще несколько раз, но вода прибывала быстрее, чем он двигался, а силы уже были на исходе.

Сколько будет продолжаться эта гонка? Пока он не долезет до машинного оделения лифтов? А что потом?

Заманский толи от злобы, то ли от отчаяния ударил кулаком по закрытым створкам лифта. Онитак и упали на лестничную площадку, как стояли.

Он шагнул в проем, затравленно озираясь по сторонам.

Ого. Это его седьмой этаж. И все здесь нормально: и лестницы и стены и двери на месте, за исключением лифтовых конечно.

А вот и его, такая родная, такая недостижимая дверь в квартиру номер сорок два, обитая потертым дермантином.

Позвонил. Никто не отвечает. Странно. Жена должна была быть дома.

Сергей сунул руку в карман за ключами, но вместо них выудил медальон-брелок из желтого металла.

Хлопая глазами, он уставился на безделушку и в этот момент его босые ступни стали погружаться в ставший вдруг мягким коридорный кафель.

Заманский еще попытался дотянуться до трубы, на которой висел пожарный щит, но та будто брезгуя его рукопожатием, осторожно отстранилась.

Ноги уже по коленки утонули в полу, а плечо ушло в стену у соседской двери.

Проснись, проснись. Сейчас я проснусь. Сергей ущипнул себя свободной рукой за щеку. Потом еще раз - больнее.

Но где же жена? Неужели пошла платить за квартиру?

– Нина-а-а-а, - гулко отразилось от стен пустого коридора и пошло гулять по этажам, - Нина-а-а-а.

По шашечкам кафеля на полу пошли круги. Прекратила свое музицирование люминисцентная лампа на первом этаже. Успокоились створки почтовых ящиков. Все было в порядке.

Хлопнула дверь черного хода. Заработал лифт. Пару минут спустя из него на шестом этаже вышел мурлыкающий себе под нос популярную мелодию Александр Петрович Подбельский. Он подошел к своей двери и поставив на пол дипломат, достал ключи.

Из обшарпанной стены на уровне плеча Александра Петровича поблескивая, торчал похожий на золотой, маленький диск.

Подбельский взяв желтый кругляш двумя пальцами, потянул его на себя. Не поддается. Пошатал влево-вправо и снова потянул. Внутри стены что-то щелкнуло и в руке Александра Петровича оказалось необычное украшение. Может даже ценное.

Он попробовал его на зуб, как будто это могло подтвердить его ценность. Вот это удача.

ЗАКОРЮЧКА

Камня на камне не оставим в борьбе за Мир.

Он послюнявил кончик распухшего указательного пальца и поднес его к уголку губ. Посмотрел. На пальце розовые пузыри. Кровь так и не остановилась. Наверное, этот Зам порвал ему рот ребристой подошвой своего сапога. Сволочь!

Сам начальник отдела толерантности, мило улыбаясь, все еще заполнял красивым убористым почерком какие-то формуляры.

Суки, любят они эту писанину. Хлебом не корми - дай что-нибудь заполнить.

С трудом повернув голову, Костик посмотрел уцелевшим правым глазом на противоположную от начальника стену. Там висело несколько веселеньких плакатов, прикрепленных скотчем к покрывшейся трещинами штукатурке. Одна из надписей, аккуратно выведенных куском угля на пожелтевшем ватмане, гласила: - "Повторенье - мать ученья". На другом каллиграфическим почерком было написано: - "Ученье - свет, а не ученье - тьма".

Тьма - это то, что только что было у Костика перед глазами, когда его подняли с засыпанного кирпичной крошкой пола и посадили на стул.

Костик не знал, каким макаром эти поборники всеобщей грамотности склоняют глаголы, но его один из замов склонил буквой "г", потянув за руки, сцепленные наручниками за спиной, а второй саданул сапогом в челюсть. Это ему еще повезло. Вчера одного из северян в такой причастный оборот взяли, что когда его принесли обратно в камеру, этот бедняга был похож на все тридцать три буквы алфавита сразу.

Да, но еще не вечер, допрос только начался.

Костик, еще коченея на блок посту на границе между севером и югом, не раз задавал сам себе вопрос о том, что он будет делать, если попадет к южанам в плен. Ведь, хотя войны тогда еще не было, пленных уже было полно. Не было у него однозначного ответа, как нет его и сейчас. Еще одного теста он точно не выдержит.

Костик посмотрел на свои руки.

Распухшие пальцы после последнего теста на политкорректность, который он, конечно же, не прошел, сгибались совсем не в тех местах, как это задумал Господь Бог.

Вообще вся эта затея с глубоким рейдом по тылам противника с самого начала была обречена на провал. После того, как шальной пулей убило Артема, который был единственным, кто знал толк во всех этих деепричастиях, выбор пал на Костика. Собственно, и выбирать-то было не из кого, а он, внук учительницы литературы и сын крупного ученого, подходил для этого как нельзя лучше. Так думали в штабе. На самом деле, его отца лет пятьдесят назад крупным ученым мог назвать разве что собутыльник по скамейке во дворе. Изобретатель-самоучка - не более. Но в мире, пережившем ядерную войну и скатившемся почти в первобытное состояние, человек, наладивший ремонт огнестрельного оружия и производство самодельных патронов к нему, считался именно крупным ученым, хотя даже имени своего не мог написать без ошибки. Безграмотность и стоила отцу карьеры. Хорошо еще, что в те времена была возможность иммигрировать на север, попросив политического убежища в одном из консульств. Теперь бы отца просто расстреляли. На юге у их семьи, несмотря на заслуженную бабку, просто не было будущего. Здесь, для того чтобы пробиться, необходимо ежегодно сдавать на отлично экзамены по грамматике, стилистике, орфографии и т.д. А для того чтобы просто выжить, нужно сдать ЕГЭ хотя бы с третьего раза.

ЕГЭ - это Единый Государственный Экзамен, который каждый год сдают все граждане Южной Федерации. Не сдавшему на запястье ставиться клеймо в виде запятой. На этом Костик и погорел.

Дело в том, что ближе к западу, граница между Южной Федерацией и Северным Союзом проходила по непроходимым заболоченным лесам. То есть границы как таковой не было. И разведгруппы, и разведчики одиночки обеих воюющих сторон вовсю этим пользовались. Но палка оказалась о двух концах.

Когда Костик, уже утопивший свой автомат в трясине, грязный, мокрый насквозь и вымотанный до предела, напоролся на блокпост южан, он понадеялся сойти за местного жителя. Не тут-то было. Посмотрев на его девственно чистые запястья, гвардейцы дивизии имени Ожегова даже не стали его просить назвать все шесть (или сколько их там?) падежей. Костика спеленали как младенца и отправили прямиком в ближайший областной КПРМЛ.

Почему эта контора называлась "Комитет по разжиганию межнациональной любви", пленный северянин не знал. Не знал этого, надо думать, и ни один южанин. Свое название эта организация получила в далекие сороковые, когда конфликт между Южной Федерацией и Северным Союзом еще только набирал силу.

Отец рассказывал Костику, что когда-то - еще до образования ЮФ и СС на Земле существовали около двух сотен государств, в которых проживали многие сотни национальностей. Например, грузины, поголовно носившие кепки. Памятник самому известному из них Костик видел своими глазами. Тридцатиметровая махина, почти занесенная песком, взмахом каменной руки звала куда-то обитателей свалки на окраине бывшей столицы. Говорят, он был Мэром этого разрушенного теперь города. Так вот этих грузин, говорят, было раз в десять больше чем всех, кто живет в обоих воюющих государствах сегодня. Наверное, в комитете отвечали за любовь этих грузин к кому-то. А теперь что? Есть, конечно, еще чудаки, которые в промежутках между артподготовкой и рукопашной копаются в своей родословной, но Костик сильно сомневался, что любовь тех трех эстонцев к двум узбекам, которые себя так называют, нуждается в контроле какого-то КПРМЛ. Тем более во время войны!

Войну между северным и южным государствами многие считали странной. Костик ничего странного в ней не видел. Раньше люди воевали из-за территории, потом из-за ресурсов, потом из-за того и другого, потом по политическим мотивам. К двадцатым годам старых государств не осталось и в помине, как и ресурсов. Территории уже тогда было завались - хоть жопой жуй. Правда, жить на ней было некому - ядерный гребешок постарался. Все! Воевать было не из-за чего. Однако человек - эта такая находчивая тварь! Добрососедские отношения между народившимися Южной Федерацией и Северным Союзом были испорчены в один день. Президент южан, получив очередное письмо от Генерального Секретаря северян, вздумал поучить того грамоте. Не долго думая, он исправил красными чернилами все грамматические и прочие ошибки первого лица Северного Союза и отослал письмо обратно. И ладно бы еще просто отослали! Написали что-то вроде того, что когда освоите как следует литературный язык, тогда и пишите свои послания. В ответ они получили своего посыльного с отрезанным языком, который лежал в конверте с запиской следующего содержания: - "Язык тщательно изучили, ничего особенного не обнаружили".

Нет, Костик не одобрял своего первого генсека, но понять его тоже можно было. Юмор у человека такой.

Президент ЮФ, конечно, обиделся, приказал разорвать с северянами дипломатические, торговые и прочие отношения. Начались пограничные конфликты, стычки и провокации, где-то к тридцатым переросшие в полномасштабную войну, которая продолжается и по сей день.

В первые годы грамотного северянина от безграмотного южанина отличить было практически невозможно. Для того, чтобы разоблачить вражеского лазутчика, южанам не всегда помогало даже такое изобретение тогдашнего председателя КПРМЛ, как "Литературный кружок".

"Литературный кружок" - это когда подозреваемого окружают со всех сторон и устраивают ему перекрестный допрос с пристрастием на предмет знания классики отечественной литературы.

Это теперь достаточно спросить жителя северных земель о том, что такое сложноподчиненное предложение, чтобы поставить его в тупик, а раньше не всякий южанин мог перещеголять гражданина Северного Союза в вопросе постановки запятых.

Костик, поморщившись, сплюнул на пол накопившуюся за щекой розовую слюну.

– Чего плюешься, как верблюд?

– Что со мной дальше будет? - вопросом на вопрос ответил северянин.

– Я думаю, что заставят выучить наизусть весь словарь Даля, - начальник отдела толерантности усмехнулся, - а потом, если ты к тому времени еще не повесишься в камере, и Большую Советскую Энциклопедию.

– А потом?

– А потом отправят в исправительно-учебную колонию.

Дверь с шумом распахнулась, и в кабинет начальника отдела толерантности влетел полный мужчина с лихо закрученными вверх усами. Весь правый борт его мундира был увешан орденами и медалями. Костик распознал только орден "За дружбу народов" и голубой крест "За защиту однополых браков". На правой же стороне груди красовалась большая блямба Генерального филолога северо-западного Федерального округа.

– Что за бардак у вас тут? - заорал, багровея Генеральный. - Бараки переполнены дармоедами, свора ваших вертухаев только и знает, что водку жрать да по бабам шастать. - при упоминании баб визитер поморщился. - Всех на фронт к едреной матери!

Начальник отдела начал медленно сползать с кресла под стол, пытаясь там укрыться от разъяренного гостя.

– Это кто? - толстяк посмотрел на Костика.

– Вот, в понедельник поймали…

– Почему до сих пор здесь?

– Тестируем, проверяем…

– Все, эти ваши идиотские тесты отменяются, - Генеральный вынул из планшета листок и с силой припечатал его к столешнице, - вот вам циркуляр из министерства безопасности образования. Там русским по белому написано, как разоблачать диверсантов.

Начальник отдела, уже начавший приходить в себя, прочел циркуляр и улыбнулся. Ох, как не понравилась Костику эта улыбка.

– Вот ты, голубчик, и будешь у нас первопроходцем. Читай вслух, - начальник пододвинул пленному листок.

– Каз-нить нель-зя по-ми-ло-вать, - забубнил Костик.

– Ставь запятую, дорогуша, - комитетчик катнул тестируемому карандаш, - ничего, ничего, ты его в кулачок зажми, - посоветовал начальник отдела Костику, глядя, как тот пытается ухватить карандаш распухшими пальцами, - всего-то закорючку поставить.

Генеральный филолог с интересом смотрел на пленного.

– А хорошо эти министерские крысы придумали, почти 'русская рулетка', пятьдесят на пятьдесят.

Костик, наконец, сжал карандаш в кулаке. Решение к нему пришло мгновенно. Он не собирался ставить запятую, он поставил жирную точку во всей этой истории, вонзив карандаш острым концом в левый глаз Генерального.

Content

Вячеслав Хватов
Рассказы

ДОМАШНИЙ АПОКАЛИПСИС

ДА БУДЕТ СВЕТ!

'ЗЕЛЁНЫЙ ПАТРУЛЬ'

НИКИТКА

ОНО НАМ НАНО?

НЕ ВСЕ ТО ЗОЛОТО…

ЗАКОРЮЧКА