Владимир Куницын

Спецназ его императорского величества

Глава первая

Кремс

I

Осень выдалась теплой и сухой. Уже невысоко поднимающееся над горизонтом ноябрьское солнце ласково освещало желтые клены, еще по-летнему сочную траву, темную воду Дуная, степенно текущую к морю. Тридцатипятитысячная армия Кутузова переправилась через реку, отделив себя от неприятеля водной преградой, и наконец получила небольшую передышку. Почти две недели русские отступали, стремясь оторваться от наполеоновских, втрое превосходящих войск.

Кутузов спешил соединиться с войсками, идущими из России. Попавшаяся на пути дивизия Мортье была раздавлена корпусом изнуренных солдат, боевой дух которых не сломило ни многодневное отступление, ни снег, столь неожиданно выпавший накануне сражения. Мало того, захваченное знамя французской дивизии подняло этот дух еще выше. Везде царило приподнятое настроение, громкий смех раздавался повсюду, заставляя забыть о голоде, мокром снеге и дрянной одежде, плохо спасающей от холода.

Главнокомандующий тоже радовался – поле боя осталось за его армией. Конечно, перевес русских был велик, но стойкий миф о том, что банная рота наполеоновской армии может справиться с дивизией любого противника, остался в прошлом. Первая победа за всю кампанию. Но два обстоятельства несколько омрачали радостное событие. Не только Мортье, но и многим французам удалось ускользнуть, избежать пленения, а главное – погиб Шмит, австрийский генерал при русской армии, к которому Михаил Илларионович относился с большой симпатией. Как-то глупо, от шальной пули. И на рожон не лез. Впрочем, пуля – дура.

Но несмотря на победу положение армии Кутузова оставалось практически безнадежным. То ли по недомыслию нижних чинов, то ли по удачному стечению обстоятельств, венский мост был взят французами без боя. Теперь две армии, французская из Вены и русская из Кремса, спешили в Цнайм. Русские – чтобы уйти на Ольмюц, на соединение с подходящими подкреплениями, французы – чтобы не дать им ускользнуть. В этой гонке Кутузов практически не имел никаких шансов – дорога наполеоновской армии короче и лучше. Тогда он предпринял отчаянный маневр.

Сорок верст через горы по мокрым травянистым склонам за одну ночь преодолел отряд Багратиона, чтобы перерезать дорогу, по которой шли французы. Четыре тысячи человек и две батареи заняли маленький австрийский городок Голлабрун на несколько часов раньше противника. Мюрат, командующий авангардом, принял отряд Багратиона за всю армию и стал дожидаться подхода основных сил, чтобы наверняка сокрушить русских.

Наполеон стоял в двадцати верстах в Шенбрюнне. Он ждал. Ему нужно было идти вперед, но он ждал. Гонец доставил послание от Мюрата. Принц писал, что перехитрил противника, договорившись о перемирии, и теперь ничто не мешает подтянуть резервы и уничтожить армию Кутузова. Император понимал, что никакой армии в Голлабруне быть не может, а только случайный отряд. Он отправил ответное письмо, где попенял на нерадивость Мюрата, дающего себя легко обмануть, приказал немедленно атаковать позицию противника, а сам продолжил ждать. Как ни трудно в это поверить, но император ждал в заранее оговоренном месте капитана от кавалерии Луи Каранелли. Капитан опаздывал.

Пожертвовать пешку в шахматной партии для того, чтобы добраться до короля противника, мог любой хороший шахматист. Использовать дивизию вместо пешки мог только сильный император. Но жертва оказалась напрасной: дивизия погибла, а король соперника не пострадал.

Когда Каранелли привез Мортье приказ императора идти на Кремс, чтобы перерезать дорогу, по которой отступал Кутузов, тот поспешил по узенькой полоске земли между Дунаем и Богемскими горами навстречу русским. Он и не подозревал, что главная задача в этом маневре возложена на адъютанта императора – капитана Луи Каранелли.

II

– Расскажи все по порядку! Не спеша и подробно.

Император удобно расположился в кресле возле камина – ночи уже были холодными. Каранелли, сероглазый шатен немного выше среднего роста, с густыми бровями, не только сидел в присутствии императора, что мог себе позволить далеко не каждый генерал. Он пил с ним коньяк, прихлебывая темно-янтарную жидкость маленькими глотками.

– Сначала все шло по плану. Маршал Мортье предпринял стремительный бросок и смог перехватить Кутузова около Кремса. Дюпон шел следом и должен был поддержать Мортье. Дивизия пошла в атаку прямо с марша, и довольно успешно. Перевес русских не сказывался, узкий фронт не давал им атаковать всеми силами. Нам удалось выбрать подходящую позицию – маленький овражек, замаскированный кустами, хороший обзор на холм, куда, несомненно, должен перебраться командный пункт русских после того, как они начнут теснить Мортье.

Каранелли сделал небольшую паузу, отхлебнул коньяк из пузатого фужера.

– Потом все неожиданно переменилось. С гор прямо в тыл дивизии ударили русские. По счастью, они не вели артиллерийского огня, а то все было бы кончено в полчаса. Наверное, они не смогли протащить через горы пушки. Но удар оказался сокрушительным. Нам пришлось покинуть выбранную позицию. Русские все спускались и спускались с гор. В бой шли новые полки. Наши порядки смяли, оттеснили к реке.

– А Дюпон? – голос Наполеона никак не выдавал, что ему неприятно признавать гениальность русского маневра.

– Дюпон бросился в атаку на войска, отрезавшие Мортье. Но русские перешли к обороне. И очень успешной, ваше величество. С одной стороны они сдерживали Дюпона, а с другой – не давали уйти из-под удара Мортье.

– Кто командовал отрядом русских?

– Не знаю. Думаю, что Багратион. Хотя я его не видел.

– Пожалуй… Хорошо, дальше.

– Наступили сумерки, русские усилили натиск со стороны Кремса, подтянув артиллерию. Мортье послал драгун в атаку, стремясь вырваться из кольца и уйти на соединение к дивизии Дюпона. Их отбили ружейными залпами. В третьей попытке драгуны наконец смогли добраться до русских, но практически все были уничтожены, схлестнувшись с сомкнутым строем пехоты.

Капитан снова замолчал. Император не торопил, казалось, задумался о чем-то совсем постороннем.

– После того как пришлось уйти из оврага, мы маневрировали, не вступая бой, но никак не могли занять удобную позицию. Стало понятно, что добраться до Кутузова не получится, мы оказались намного ближе к отряду, который спустился с гор, чем к полкам, идущим из Кремса. Я принял решение стрелять по командиру ближайшего отряда.

– Это правильное решение. Я поступил бы так же или отказался от выстрела совсем.

– Нужную точку нашли в стороне, почти в расположении русских. Но уже наступила темнота. Заметить нас было трудно, но и стрелять становилось почти невозможно.

– Какова дистанция выстрела?

– Не знаю. Я поставил прицел на восемьсот шагов. Сделал три выстрела по офицеру в белой форме, потому что другие мундиры рассмотреть не мог.

– Австрийский генерал?

– Да, ваше высочество.

– Ты попал?

– Да, но случайно. Просто повезло.

– Мне не докладывали о гибели австрийского генерала. В армии отвратительно работают лазутчики. Хорошо, рассказывай дальше.

Наполеон сделал глоток, повернул голову в сторону капитана.

– Мы разобрали ружье, сняли прицел и пошли в сторону Дуная. В темноте ничего нельзя было разглядеть, хотя бой не утихал. Один раз нас окликнули солдаты неприятеля. Я ответил им по-русски, и нас оставили в покое.

– Да, я помню, твой русский безупречен. Это очень важно, Луи. В России любой поручик понимает по-французски, а у нас пленных иногда допросить некому.

– Мы добрались до реки, забросили детали ствола и прицел в воду. Потом на берегу нашли лодку. В это время Мортье, собрав все силы в кулак, пошел на прорыв. А я с двумя лейтенантами потихонечку переплыл Дунай. Еще двое моих солдат пошли с Мортье. Про них ничего пока не знаю.

– Где твои офицеры?

– Отдыхают. Есть какое-нибудь задание?

– Будет утром. Сегодня сообщил Мюрат, что вся русская армия стоит в Голлабруне. Конечно, он ошибся, но там кто-то есть. Я дал ему приказ срочно атаковать русских. Но до сих пор нет доклада о победе. Видно, что-то не заладилось у него. Подозреваю, что отряд, с которым он не может справиться, тоже возглавляет Багратион.

– Он не успел бы. Слишком длинный путь от Кремса до Цнайма, а потом еще и до Голлабруна. Это какие-то передовые дивизии армии, идущей из России.

– Нет. Из Ольмюца русские не выходили. Кутузов сейчас туда торопится. А отряд он отправил прикрыть отход. Напрямую через горы.

Наполеон не ошибся, отряд действительно пришел через горы, и командовал им Багратион. Может, потому, что он редко ошибался, Европа, создавая коалицию за коалицией, терпела нескончаемую череду поражений? Но, видимо, императору было бы очень неприятно узнать, что удар в тыл Мортье нанес не Багратион, а неизвестный ему генерал-лейтенант Дмитрий Сергеевич Дохтуров, который впервые участвовал в деле против французов.

– Завтра ты отправишься к Мюрату, передашь письменный приказ создать тебе необходимые условия. Требуй все, что понадобится. Помни, ты окажешь Франции величайшую услугу, если Багратион больше не станет участвовать в кампании.

– Я понял, ваше величество.

– У тебя еще есть дальнобойный штуцер?

– Да, последний.

– Этого достаточно пока. А с завтрашнего дня ты уже не будешь моим адъютантом. Да, я помню, что сам тебя назначил, когда перевел сюда. Но в адъютантах ты слишком уж на виду. Мне этого не хотелось бы. Получишь назначение командовать гвардейской императорской ротой снабжения. Специального секретного снабжения! – Бонапарт с нажимом произнес последние слова. – После этого у тебя не будет проблем с доставкой и хранением оружия и приспособлений. Как вернешься – сразу займешься формированием роты и пополнением запасов оружия. Хотя… я еще подумаю. Может, тебя следует спрятать еще дальше. Ладно! Иди спать, завтра у тебя нелегкий день.

III

Снег, разгоняемый ветром, летел с перевала, и словно не снег это был вовсе, а какой-то сказочный поток жестких белых колючек, несущихся вдоль земли. Внизу шел дождь, вымочивший отряд насквозь. Темноглазый юноша ничем не выделяющегося роста – Николай Данилов, корнет, коих в российской армии можно насчитать не одну тысячу, закутывался в мокрый плащ, стараясь хоть немного защититься от ледяного пронизывающего ветра, пытающегося, кажется, заморозить саму душу.

У перевала Николай спешился, конь не мог везти седока. Даже хорошо подкованные лошади скользили по крутой мокрой траве, покрытой тонким снежным покрывалом. Прямо перед Даниловым шла батарея конной артиллерии, и солдаты помогали лошадям затаскивать на перевал орудия и повозки с зарядными ящиками.

«Как же тяжело им сейчас!», – подумал Николай, с трудом различая в ночной мгле за завесой снега человеческие фигуры. Он хотел помочь, подставить плечо под упрямую, не желающую ползти вверх повозку, но побоялся отпустить повод лошади и только уперся ладонью левой руки в свободное место на задней жерди, по-прежнему держа узду правой. Но стоило только надавить всем весом, как ноги соскользнули, и Николай упал на колено.

– Ваше благородие, – темный силуэт стоящего рядом канонира терялся в снежном круговороте, – идите, мы уж сами. Оно-то тяжело с непривычки орудию таскать. Идите, идите тут недалече ужо.

На перевале ветер усилился. Почему-то подумалось, что если бы такой ветер дул когда-нибудь в имении под Дорогобужем, то старые дубы и сосны в лесу просто бы вырвало с корнем. Николай медленно продвигался по широкой седловине перевала, пригнувшись к земле. В руке он по-прежнему держал повод лошади, которая, подражая хозяину, также пробиралась вперед, низко опустив туловище.

Сразу за перевалом все стихло. Это было удивительно. Только что валящий с ног ветер свистел в ушах и вдруг тишина, прерываемая всхрапыванием лошади да негромким звоном металла впереди. Корнет взобрался на коня. Снег по-прежнему шел, но уже не колючий, а мягкий, пушистый, какой-то медлительный, тихо оседающий на землю.

Длинная ноябрьская ночь не собиралась сдаваться, но почему-то чувствовалось, что она уже на исходе, что до рассвета осталось не больше двух часов. Организм, бешено боровшийся с холодом там, на перевале, восполняя уносимое ветром тепло, продолжал работать в том же режиме. Николай согрелся, а щеки, которым досталось больше всего, даже немного горели. Мерный ритм покачивающегося седла клонил в сон. Но стоило Данилову лишь закрыть глаза, как сразу начинал сниться позавчерашний бой. Тот самый, в котором русские одержали убедительную победу, но ставший для корнета чуть ли не символом личного позора.

Милорадович по приказу Кутузова выдвинулся навстречу Мортье, весело и бесшабашно идущего в атаку. Дохтуров со своим отрядом пошел в обход, через горы. Показывать дорогу вызвался австрийский генерал-квартирмейстер Шмит. Видимо, решил, что на родине заблудиться невозможно. В результате отряд застрял в густом лесу, непроходимом для лошадей и артиллерии. Дохтуров, слыша звук боя внизу у Дуная, принял решение оставить артиллерию и кавалерию, с одной пехотой пролез через бурелом и зашел в тыл к французам.

Штыковой атакой русские полки, катящиеся с гор, вышибли французов из городка на берегу, названия которого Николай даже не запомнил. Потому, что перед самой атакой произошло такое ужасное событие, при одном воспоминании о котором становились горько и обидно.

Бросив коня в лесу на попечение эстандарт-юнкера, Данилов устремился вслед за уходящей пехотой. Он успел вовремя – полки как раз строились в колонны. Дохтуров отдавал последние указания.

– Вас, господин генерал, – сказал он, обращаясь к Шмиту, – прошу занять позицию на наблюдательном пункте.

Генерал-лейтенант указал на высокий холм, взметнувшийся над долиной.

– Оттуда вам будет отлично видно поле боя. Стройте в колонны всех отставших и направляйте следом. А вы, корнет, – Николай вдруг увидел, что Дохтуров смотрит прямо на него, – останетесь при генерале.

С холма действительно открывался прекрасный вид. Далеко на востоке шла перестрелка между передовыми отрядами Мортье и Милорадовича. Еще дальше были видны колонны подходящих русских войск. Внизу, прямо под ногами, французы, выбитые из деревни, отступали под ударами русских полков. Ловушка захлопнулась. Дохтуров уже приступил к организации обороны, понимая, что Мортье некуда деваться, кроме как атаковать его отряд. Артиллеристы, пришедшие вместе с пехотой в пешем строю, готовили позицию для трех пушек, отбитых у врага.

Николай стоял на наблюдательном пункте и кусал губы, чтобы не расплакаться. Это был его бой, первый настоящий бой, а не какой-нибудь выдуманный или учебный. Как радовался он, выпускник Пажеского корпуса, добившись назначения в Московский драгунский полк! Все уже знали, что тот отправится в Австрию в составе корпуса Кутузова.

Офицерская служба Данилова началась месячным маршем по пыльным дорогам Силезии и Моравии. Потом пришли вести о поражении австрийцев под Ульмом, вступивших в сражение с Наполеоном, не дождавшись подхода войск Кутузова. И началось отступление. Две недели корпус шел усиленным маршем, пытаясь оторваться от преследующей французской армии. Арьергардом командовал Багратион, которому и пришлось принять участие во всех схватках, сдерживающих французов, а колонна под командованием Дохтурова шла в авангарде. Каково? Авангард отступающей армии. За полтора месяца службы на войне корнет Николай Данилов не принял участие ни в одной, даже самой незначительной, стычке с врагом. И вот теперь, когда участие в настоящем деле становилось реальным, его вдруг отправили на наблюдательный пункт.

Французы, оказавшись в мешке и осознав ужас своего положения, сразу же прекратили давление на войска Милорадовича. Но теперь уже он сам, укрепившись подошедшими полками, начал методично выдавливать противника к деревне, занятой отрядом Дохтурова. Мортье отдал приказ драгунам разорвать кольцо окружения.

Сверху Николай видел, как по неширокому ровному участку низины, раскрашенной пятнами мокрого грязного снега, разгонялись три-четыре эскадрона, нацеливаясь в центр позиции Дохтурова. Пехотинцы смыкали ряды, готовясь отразить удар. С двухсот шагов прицельно ударили картечью все три орудия, имеющиеся в распоряжении русских. Драгун попадало так много, что казалось, что каждая картечина нашла цель. А когда до французов оставалось не более сотни шагов, дружно ударил залп первой линии пехоты и почти сразу за ним – второй. Ружейный огонь смешал ряды атакующих эскадронов, убитые и раненые лошади падали, сбрасывая седоков. Несущиеся следом всадники налетали на упавших и, падая сами, создавали гигантскую кучу-малу, в которой эскадроны драгун теряли главные козыри – стремительность атаки. Медленно движущиеся из-за того, что приходилось объезжать тела людей и лошадей, всадники представляли отличные мишени для пехоты, где первая линия уже успела поменять свои ружья на заряженные, поданные из задних рядов. Ответные выстрелы драгун ничего не могли изменить, они лишь свидетельствовали, что атака захлебнулась.

Около половины французов все-таки доскакали на расстояние прицельного пистолетного выстрела, но в это время русские батальоны бросились вперед, несущаяся людская масса смяла и без того уже расстроенные ряды драгун.

Французы наносили удар узким клином, пытаясь прорвать оборону русских на позиции, занимаемой одним батальоном, но это не удалось, не потребовалась даже помощь резервной роты, спешно выдвигающейся к точке возможного прорыва.

Соседние батальоны стремительно пошли вперед, охватывая эскадроны, и французы, опасаясь окружения, отступили.

Радостное возбуждение охватило солдат, возвращающихся по приказу офицеров назад к деревне и восстанавливающих линию обороны. Улыбки расцветали даже на лицах раненых, которых товарищи бережно отводили к развернутому около одного из домов перевязочному пункту.

Весь бой виден был Николаю как на ладони. Как же хотелось ему туда, в первую линию, чтобы в безумной штыковой атаке сметать и опрокидывать французские эскадроны! Но по прихоти генерала он сейчас оставался сторонним наблюдателем, расположившимся в безопасном месте, там, куда даже не долетали шальные пули. Как же ненавидел в этот момент Данилов Дохтурова! От обиды наворачивались слезы, корнет отвернулся, чтобы никто не мог увидеть его глаза. Теперь он смотрел на запад и в свете предзакатного солнечного луча, прорвавшегося сквозь низкие тучи, увидел какое-то шевеление, там, далеко, почти у самого изгиба Дуная.

Николай решительно подошел к Шмиту и вежливо, но с каким-то вызовом попросил подзорную трубу. Генерал формировал очередной батальон, не разбирая вырвавшихся наконец из леса артиллеристов, кавалеристов и пехотинцев. Оторвавшись на секунду, он посмотрел на корнета проницательными серыми глазами. Кажется, Шмит понял состояние Данилова, потому что улыбнулся, тихонечко, лишь самыми уголками губ, и без слов отдал трубу.

– Французы! Подкрепление!

Николай громко закричал, разглядев мундиры приближающихся гусар. Шмит сразу встрепенулся, могло показаться, что он ждал этого вскрика или чего-нибудь подобного. Почти минуту изучал обстановку в подзорную трубу, взятую у Данилова.

– Дюпон! – Шмит проговорил лишь одно слово.

Генерал подобрался, движения приобрели стремительность, даром, что квартирмейстер. Он остановил немолодого рыжеусого унтер-офицера, только что вышедшего из леса вместе с десятком рядовых, и попытался объяснить, что нужно передать Дохтурову. Унтер-офицер не понимал по-немецки.

– Разрешите отправиться с донесением, – Николай почувствовал: вот он, его шанс.

– Вы хотите оставить меня без переводчика, корнет? В таком случае лучше с донесением идти мне. Переведите приказ – найти генерала Дохтурова и доложить о приближении корпуса Дюпона.

Голос Данилова даже не дрожал, он смирился. Первый бой придется быть наблюдателем. Такие карты бросила судьба, последний шанс растаял, как снежинка на ладошке.

Все дальнейшее напоминало урок для молодых генералов. Дохтуров встретил Дюпона Вятским полком, пушки по-прежнему были направлены против Мортье. Генерал полагал, что загнанная в ловушку дивизия подобна раненому зверю. Милорадович, между тем бросая в бой все новые силы, заставлял Мортье обороняться, а не собирать колонны для прорыва.

Дохтуров, зажатый между двумя французскими дивизиями, не терял присутствия духа. Дюпону, несмотря на значительный перевес в силах, мешала теснота долины. Мортье не мог провести решительную атаку, не повернувшись к Милорадовичу спиной. Русский отряд, конечно, мог уйти в горы той дорогой, которой пришел. Но он и не собирался отходить! Отбиваясь ружейным огнем и штыками от наседающих французов, русские полки, казалось, вросли в этот кусок ровной земли между водой и горами.

Незаметно подкрались сумерки. Николай ничего не видел, кроме вспышек выстрелов, но по ним нетрудно было определить, что прорвать позиции русских врагу не удалось. Шмит смотрел в трубу, но, судя по тому, как долго он вглядывался в темноту, ничего рассмотреть не удалось.

Труба выпала из руки, и это случилось так буднично, что корнет ничего не понял. Просто генерал опустил руку – и выскользнувшая труба с глухим стуком упала на землю. Он сначала медленно наклонился к Данилову, потом, словно передумав, резко качнулся в другую сторону, потому что ноги подкосились, и Шмит, разом ставший грузным и мешковатым, сел на землю. Он замер на секунду, потом опрокинулся на спину, неловко поджав ноги. Последней неестественно далеко откинулась рука, та самая, которая несколько секунд назад держала трубу, словно хотела покинуть хозяина, но в последний момент передумала.

Николай не попытался помочь, хотя и стоял рядом, только удивленно смотрел, ничего не понимая, даже когда разглядел, как около уха медленно расплывается кажущееся черным пятно. Тогда ему даже не пришла мысль, что пуля могла попасть и в него. Он просто стоял над генералом – первым человеком, убитым на войне рядом с ним.

IV

Серый мглистый рассвет застал отряд Багратиона, потерявшего около трети солдат отставшими в горах, когда тот уже спустился со снега. Какое это удивительное зрелище! Словно кто-то нарисовал идеально ровную горизонтальную линию по склонам гор и выкрасил все, что выше, в белый цвет. Низкие, лижущие вершины рваные темные облака медленно ползли с запада. Внизу у реки в утреннем тумане, таком обычном для ноября в этих местах, прятались маленькие австрийские деревни и дорога – та самая, которую отряд должен оседлать, по которой нельзя пропустить врага.

Драгунский полк, в котором служил Данилов, по приказу Кутузова переданный Багратиону, смог совершить переход практически без потерь. Николай был уверен, что теперь, когда он ушел из-под командования Дохтурова, судьба будет благосклонна. Там, где Багратион, там бой, там победа! А уж он, корнет Данилов, можно не сомневаться, покажет себя настоящим русским офицером! Он видел, как, стоя на пороге избы, перекрестил Кутузов в спину уходящего Багратиона. Нетрудно догадаться – дело ожидалось тяжелое. Так может, это и к лучшему? Появится настоящая возможность проявить себя. Два дня прошло, а Николай все еще мучился, вспоминая последний бой. Как будто это он не уберег австрийского квартирмейстера. У него и дел-то не было, кроме как при генерале переводчиком состоять.

Данилов неожиданно почувствовал, как неуловимая мысль скользнула в голове. Что-то не так. Николай никак не мог ухватить нить размышлений, но чувство, что не все понятно в гибели Шмита, не давало покоя.

Русские успели в Голлабрун раньше французов. Князь Багратион оказался достойным учеником Суворова, славящегося блестящими маневрами и немыслимыми переходами. Усилия оказались не напрасными, в награду досталась возможность подготовиться к обороне. Измотанные ночным переходом люди оборудовали позиции для батарей, строили укрепления, готовили места бивуаков.

Опоздавшие французы не бросились сразу в бой и, не зная численности противника, стали дожидаться подхода главных сил. Мюрат, командующий авангардом, решив обмануть русских, затеял переговоры, но в итоге оказался обманутым сам, дав время на передышку.

V

Московский драгунский полк, согласно диспозиции, находился на самом краю правого фланга. Противников разделяла маленькая речушка, которую впору называть ручьем. Рядом с драгунами на крутом холме, возвышающемся над местностью, стоял Киевский пехотный полк, внизу в лощине, почти у самой речки – еще один. В центре, напротив австрийской деревни Шенграбен, расположилась одна из батарей, прикрываемая двумя батальонами пехоты. На левом фланге, плотно примыкая к центру, занимали позиции Азовский пехотный и Подольский егерский полки. Замыкали фланг гусары Павлоградского полка.

Атака французов, впятеро превосходящих русский отряд, шла на обоих флангах по одинаковому сценарию, – одна колонна атаковала пехотные полки, другая обходила их. В центре, после того как русская батарея подожгла Шенграбен, создав тем самым большие проблемы французам, против нее выкатили десять орудий, и артиллерийская перестрелка продолжалась несколько часов. На левом фланге наполеоновские полки легко смяли и обратили в бегство русскую пехоту, гусары не могли действовать успешно из-за многочисленных оврагов и кустарника, и только чудо в лице одной роты, ударившей во фланг французам из леса, спасло положение. Удалось остановить бегущие батальоны, перестроить их боевые порядки и организованно отступить.

Главный удар, однако, Мюрат решил нанести по высоте, занятой Киевским полком. После того как гранаты и ядра проредили русские цепи, французы спустились к реке, и дым от ружейных выстрелов заполнил лощину.

Драгуны стояли в боевом строю. Данилов понимал, что они не пойдут в атаку вниз, к реке – слишком крутой склон для кавалерии – и потому, ожидая скорую схватку, следил за колонной, охватывающей по широкой дуге фланг русских. Но он не мог знать замысел Багратиона, который построил сражение так, чтобы Мюрат не мог применить кавалерию – сильнейший род войск в его авангарде.

Когда не выдержавшие давления пехотинцы, расположенные в лощине, начали отступать к позициям Киевского полка, Багратион уже прибыл на правый фланг. Именно здесь, на склоне крутого холма, он рассчитывал нанести ответный удар. За четверть часа до этого адъютант командующего привез приказ драгунам – отойти в лес и спешиться.

Николай не мог поверить, услышав команду. Багратион приказывал ему, корнету Данилову, выйти из боя! В этот момент жгучая боль обиды не давала понять, что ни Дохтурову, ни Багратиону не было ни малейшего дела до переживаний одной боевой единицы, драгунского корнета Николая Данилова. Генералы руководили полками, в крайнем случае, батальонами или эскадронами, и то, что два дня назад Дохтуров лично обратился к корнету, редкая случайность. Но горькие мысли о несправедливой судьбе, о полной никчемности в походе захлестнули юношу. Слезы потекли сами собой и, если бы конь, увлекаемый общим строем, не пошел вместе с полком, то Николай бросился бы на землю и, закрыв голову руками, плакал навзрыд.

Багратион, гениально определив точку решающей схватки, обменял неучастие в сражении драгунского полка на всю кавалерию Мюрата, которая теперь ничем не могла помочь пехоте, наступающей на правом фланге русских. Лично перестроив разбитый у реки полк, командующий бросил его в атаку вместе с гренадерами Киевского полка и двумя батальонами егерей, подоспевшими из центра. Скатившись по склону, русская пехота штыковой атакой опрокинула наступающие полки и преследовала французов до самого дна лощины. Картина боя резко изменилась. Над колонной, обходящей правый фланг русских, нависла реальная угроза окружения, и она поспешно начала отодвигаться назад. На левом фланге Азовский и Подольский полки, хотя и отступили, но сохранили боевые порядки. Окруженные было павлоградские гусары с боем прорвались и теперь по-прежнему прикрывали фланг пехоты. В центре батарея все еще вела огонь. На правом фланге можно было развить успех, бросив на отступающую французскую колонну драгун и отрезав им пути отступления гренадерами. Но в этом скрывался большой риск: если бы Мюрат смог быстро подтянуть резервы и ударить по гренадерам, то правый фланг оказался бы разбитым, и русским не удалось избежать поражения.

Командующий дал приказ об общем отступлении. Порученцы поскакали на позиции. День клонился к закату, новых атак ожидать не приходилось, французам нужно оправиться от неудачи. Багратион выполнил задачу, даже без донесения он знал, что обозы Кутузова прошли Цнайм и дорога на Ольмюц свободна. Теперь нужно просто уйти на соединение с главнокомандующим.

Корнет Николай Данилов принял участие в двух победных сражениях, ни разу не выстрелив, не взмахнув палашом.

VI

Поспать Каранелли не удалось. Вскоре в сопровождении двух лейтенантов и солдата он скакал по ночной дороге к Голлабруну. Весь груз пришлось везти офицерам. Один из солдат, отправившихся позавчера с Мортье на прорыв, лежал в лазарете, раненный в шею, другой, который сейчас ехал с капитаном, получил удар в спину, но, к счастью, не штыком, а прикладом.

Капитан торопился, нужно попасть в расположение авангарда до рассвета, чтобы передать Мюрату приказ Наполеона прежде, чем тот начнет действовать.

Принц встретил Каранелли довольно холодно. Конечно, он знал: капитан – личный адъютант Бонапарта, причем довольно странный, часто надолго покидающий свиту. К тому же земляк Наполеона, и император заметно благоволил ему. Но то, что было написано в письме, задело его до глубины души.

«Принцу Мюрату. Шенбрюнн, 26 брюмера 1805 г. 4 часа ночи.

Я очень огорчен и не могу найти слова, чтобы выразить вам мое неудовольствие. Несмотря на мой вчерашний приказ, я до сих пор не получил донесения о разгроме русского отряда, преградившего дорогу Великой армии в районе Голлабруна. Русский корпус Кутузова из-за ваших нерешительных действий ускользнул из ловушки, и все плоды победы под Ульмом потеряны.

Теперь, когда время упущено и нет смысла в немедленных атаках неприятеля, вы должны помочь моему адъютанту, капитану Луи Каранелли, выполнить крайне важную для Франции миссию. Не расспрашивайте его ни о чем, а выполняйте все просьбы, как мои.

Наполеон».

Мюрат, раздосадованный письмом, смотрел на Каранелли недобрым взглядом, и Луи понял – расположения принца ему вряд ли удастся когда-нибудь добиться.

– Какие будут распоряжения? – в голосе Мюрата звучал едкий сарказм.

– Я хотел бы попросить, ваше высочество, чтобы мощный авангард отправился вслед за русскими, однако не пытался атаковать, – Каранелли был предельно вежлив, стараясь не травмировать маршала еще больше. – Впереди должны идти один-два эскадрона, только они будут изображать атаку. Их задача – добиться, чтобы арьергард русских развернулся и начал преследование. Эскадроны должны отступать до тех пор, пока противник не увидит наши авангардные колонны.

– Это все?

– Вчера были взяты пленные?

– Меньше, чем хотелось.

– Нужны четыре драгунских или гусарских мундира.

Черные брови принца взметнулись вверх, однако он удержался от восклицания.

– Хорошо, найдем. Я распоряжусь. Что-нибудь еще?

– Свежих лошадей, ваше высочество, и…

Капитан сделал маленькую паузу.

– …я был бы вам очень признателен, если бы вы поняли, что я только выполняю приказ императора.

– Если бы я это не понял, капитан, – подчеркивая пропасть, разделяющую их воинские звания, проговорил Мюрат, – вы бы сейчас разговаривали с моим порученцем.

После восхода солнца, когда туман рассеялся, стало понятно, что день собирается быть теплым и солнечным. Настолько теплым, насколько это возможно в горах в ноябре. Эскадрон гусар по приказу Мюрата стремительным галопом помчался вслед за ушедшим отрядом Багратиона. Сразу за ним скакали четыре всадника без киверов в длинных плащах, из-под которых были видны только сапоги.

Драгунский полк, так и не принявший участия во вчерашней стычке, замыкал колонну русских войск. Французский эскадрон открыл огонь из ружей с трехсот шагов, не особенно заботясь о том, что пули не находят цели. Драгуны, имеющие явный перевес и не наблюдающие других французских войск ближе, чем за версту, бросились в атаку. Словно ожидая первого движения, французы четко и организованно развернулись и помчались в обратную сторону.

Полк преследовал неприятеля осторожно, ожидая засады, но местность явно не позволяла организовать ловушку. В редких немногочисленных кустарниках нельзя было спрятать более десяти человек. Поднявшись на небольшое возвышение, драгуны заметили, что колонна наполеоновских войск движется далеко, может быть, в трех верстах. Проскакав еще с версту, но так и не сократив дистанцию, командир полка приказал возвращаться. Единственной добычей стал гусар, под которым кто-то случайно подстрелил лошадь.

Драгуны догоняли колонну легкой рысью. На той самой возвышенности, где они ожидали засаду, им встретились четыре гусара-павлоградца. Поручик подъехал к командиру и, четко поднеся пальцы к киверу, приветствовал его.

– Князь Багратион просил передать, господин полковник, чтобы вы впредь покидали арьергард только по его приказу.

– Хорошо, поручик, я понял приказание князя. Доложите ему, колонна французов движется в пяти верстах.

– Вы сами доложите, ваше высокоблагородие, это ведь ваша разведка.

Драгуны прибавили ходу и к тому времени, когда полк догнал колонну, никто уже не обращал внимания на гусар, скачущих рядом.

VII

– Мы не имеем права жертвовать собой, Анри! Ценю твой порыв, но император требует от нас другого. Гибель русских полководцев должна быть загадочной и непонятной. Или естественной, если идет сражение.

Каранелли говорил очень тихо. Хотя французская речь между двумя русскими поручиками не могла вызвать серьезного подозрения, он не хотел, чтобы кто-нибудь услышал ее содержание.

– Может показаться странным, но твою жизнь император ценит не меньше, чем жизнь маршала. Маршалов у него больше, чем таких, как ты, специально обученных лейтенантов. Потому не пойдешь и не застрелишь Багратиона из пистолета. Сегодня мы будем стрелять с такого расстояния, с которого не слышен выстрел.

Но дело не заладилось с самого начала. Почти сразу «гусары» чуть не наткнулись на «свой» Павлоградский полк. Два часа маневрировали по арьергарду, но безуспешно – незаметно пройти мимо павлоградцев не удавалось. Наконец разведка донесла, что корпус Мюрата остановился и стал поджидать подхода главных сил. Измотанный вчерашним боем отряд по приказу Багратиона тоже встал на небольшой привал, и здесь Каранелли смог проскользнуть в авангард. Еще через час четверка заняла удобную позицию.

С небольшого холма участок дороги в сотню шагов хорошо смотрелся на фоне рощи. Расстояние гарантировало, что звук выстрела не привлечет внимания. Однако Каранелли вел себя предельно осторожно. Лошадей отвели в лощинку с узеньким ручейком, который можно перейти, не замочив ног, и оставили под присмотром рядового, одетого в форму русского подпрапорщика. Офицеры начали собирать штуцер.

Сначала ружье зарядили, засыпав точно отмеренную дозу пороха. Продолговатая свинцовая пуля заняла место в нарезном стволе. Потом его удлинили почти до сажени, скрутив все три части. Металлическое пустотелое цевье встало на треногу, собранную из деталей, привезенных в заплечных сумках. Каранелли аккуратно установил на специальных захватах над стволом подзорную трубу, посмотрел в нее, подправил положение ружья на треноге. Проверил кремень, заменил на новый, вновь посмотрел в трубу. Казалось, все проблемы решены: группа пробралась к русским, найдено хорошее место для засады, никто ничего не заподозрил. Проблема только в том, что попасть с такого расстояния казалось совершенно невероятным. У Луи начало тихонько зудеть плечо. Легкая боль напоминала о сотнях выстрелов, сделанных в карьере под Парижем.

Капитан приладил к плечу специальную подушку, снова припал к штуцеру, посмотрел в трубу. Далекая кленовая роща стремительно приблизилась, и, глядя на темно-серые стволы, Каранелли не сомневался, что узнает Багратиона, когда тот появится на дороге.

Хотя дозорные постоянно докладывали, что французы по-прежнему стоят в семи верстах и не собираются двигаться дальше, Багратион после двухчасового привала поднял отряд, и ускоренным маршем русские двинулись к Цнайму, чтобы догнать армию Кутузова. Московский драгунский полк, как и до привала, шел в арьергарде и должен был первым принять бой, если французы надумают атаковать колонну. Но, обычно досаждающая отступающим русским, кавалерия Мюрата на этот раз вела себя скромно. Если не считать бестолкового утреннего демарша, то можно было совсем забыть, что враг рядом. Николай относил это на свою невезучесть. Раз уж с самого начала все пошло наперекосяк, то так и будет до конца кампании. Там где он – война затихает.

Необычное поведение французов озадачило не только Данилова. Сам командующий отрядом, князь Багратион, прибыл в арьергард.

– Что разведка докладывает? – спросил он командира полка. – Как там французы?

– Все, как прежде, ваше сиятельство, – ответил поджарый бравый полковник, – на месте Мюрат топчется. Видать наелся вчера свинца да картечи.

Командующий кивнул, задумчиво глядя на юго-запад, где сейчас находилась наполеоновская армия. Затем повернул лошадь и молча поехал по обочине рядом с идущим в колонну по три полком. Командир полка следовал за ним. Ему хотелось что-то сказать, но он так и не решился потревожить мысли Багратиона.

– Что же задумал Мюрат? – тихо, как бы самому себе проговорил князь.

Он остановился и снова взглянул в сторону пустующей дороги. Данилов в это время как раз проезжал мимо и отчетливо слышал его слова.

– Ладно, полковник, докладывайте немедленно, если узнаете что-нибудь подозрительное. Или странное.

И, не дожидаясь ответа, стремительно поскакал к началу колонны. Именно в тот момент, когда Багратион тронул поводья, несмотря на топот лошадей всего полка, Данилов услышал свист. И следом негромкий щелчок, похожий на удар пастушьего хлыста.

То, что на войне летают пули, нельзя назвать чем-то удивительным. Но они должны лететь, когда ими выстреливают. А вот выстрела никто не слышал. Данилов почувствовал, что постоянно ускользающая мысль, преследующая его со смерти генерала Шмита, опять вертится в голове и вот-вот должна оформиться в какую-то догадку. Забыв обо всем, Николай покинул строй и подъехал к высокому клену, около которого несколько секунд назад стояли князь и командир полка.

– Что случилось, корнет? – командир эскадрона, длинноусый красавец майор с усталым выражением лица, приблизился к Данилову. – На привале времени не хватило? Нужда замучила?

– Никак нет, ваше высокоблагородие! Пуля!

– Что?

– Я слышал, в дерево ударила.

– Откуда? – майор явно разволновался от бестолковости подчиненного. – Откуда могла прилететь пуля?

Командир эскадрона, чуть приподнявшись в стременах, широким жестом показал в сторону альпийского луга, далеко простирающегося с противоположной от рощи стороны дороги. Ровное поле, на котором могла укрыться только мышь, тянулось к горизонту, где стояло несколько поросших кустами холмов.

– Мерещатся, что ли? Вернитесь в строй, корнет!

Майор, не дожидаясь исполнения приказа, поехал дальше, бормоча под нос:

– Понабирают юнцов, мамкино молоко на губах не обсохло…

И тут Николай замер. На соседнем дереве, стоящем рядом с тем, которое он рассматривал, красовалась небольшая, с вершок, свежая царапина. Данилов хотел окликнуть командира, но, вспомнив его последние слова, не стал этого делать. Николай обернулся. Глядя на ровную, покрытую травой землю, он, сам того не замечая, повторял фразу майора:

– Откуда? Откуда могла прилететь пуля?

Предчувствие, что сейчас, именно сейчас он поймет нечто очень важное, мучившее его несколько дней, заполнило Данилова. Взгляд бесцельно шарил по горизонту, но уже ничего не искал, потому что Николай неожиданно понял, что вопрос, который он непрерывно твердил, ничуть не меньше подходит к совсем другому событию – гибели генерала Шмита. А откуда смогла прилететь та пуля? Вот что мучило Данилова все эти дни! Пуля, ударившая в левый висок генерала, тоже прилетела ниоткуда! Там, слева от него не было и не могло быть никакого боя. Выходы скал и колючий кустарник начисто исключали такую возможность.

Теперь, когда Николай понял, что стал свидетелем уже двух пуль, появившихся прямо из воздуха, ясности не прибавилось. Но ему вдруг показалось, что он находится рядом с какой-то тайной.

Еще раз внимательно взглянув на альпийский луг, на дальние холмы, Данилов пустился рысью занимать место в строю.

VIII

– Я промахнулся, мой император!

– Не знал, что ты умеешь промахиваться. Помню, когда проверяли первый штуцер, ты положил всю дюжину пуль на восемьсот шагов.

В комнате особняка, отведенного под резиденцию Наполеона в Цнайме, где происходил разговор, было тепло. Дрова горели в камине ровно и ярко, изредка щелкая и выбрасывая маленькие угольки. Император сидел за столом в массивном дубовом кресле. Луи по его предложению занял стул с высокой резной спинкой.

– Это была неподвижная мишень.

– Но ты неплохо стрелял и по той, что тащили на веревках.

Каранелли помнил тот день, когда Наполеон приехал в Фонтенбло после полудня для инспекции учебного батальона егерей. К вечеру, оставив свиту во дворце, он ускакал в замок, где частично располагалась специальная пионерная рота. Его сопровождал порученец и два помощника капитана – те самые лейтенанты, что сегодня ходили в русские тылы. Бонапарт тогда лично опробовал штуцеры. Он стрелял в мишень на пятьсот шагов и попал шесть раз из десяти. Его порученец, адъютант-майор Императорской гвардии Шарль Перментье, один из лучших стрелков Франции, стрелял из именного ружья и смог загнать в мишень только четыре пули. А потом за дело взялся Каранелли. Он установил на штуцер подзорную трубу и двенадцать раз подряд выбил щепки из мишени на восемьсот шагов. Император второй раз стрелять не стал, плечо сильно болело, несмотря на специальную подушку под приклад – отдача у штуцера была нешуточной. Адъютант-майор промахнулся четыре раза и набил с непривычки окуляром трубы большой синяк под правым глазом.

– Мы ведь не будем никому рассказывать капитан, что мой порученец проиграл состязание в стрельбе? Это ведь не совсем честное соревнование, он стрелял из чужого ружья?

– О, конечно, ваше величество! Адъютант-майор вообще первый раз стрелял из оружия такого типа. И прицел для него уж очень непривычен, – пряча невольную усмешку, которая возникала на губах, стоило лишь взглянуть на глаз порученца, отозвался Луи. – Уверен, стоит немного потренироваться – результаты будут лучше.

– Вот и отлично, надеюсь, не в ваших интересах, мой друг, рассказывать об этой маленькой схватке в стрелковом искусстве, – император пристально смотрел на порученца, – будьте добры сегодня за ужином рассказать товарищам смешную историю о том, как вы случайно получили этот синяк.

– Слушаюсь, ваше величество.

– Теперь вы, капитан. Неделя на подготовку. Сколько у вас штуцеров?

– Десять.

– Оставите здесь только один. Роту передадите заместителю, пусть работает дальше по намеченному плану. Через неделю получите приказ о переводе на должность моего адъютанта. Некоторое время вы нужны мне под рукой.

Император обращался на вы, и Каранелли понял, что это специально для порученца. С тех давних пор, когда их дома разделял только один не очень высокий забор, Наполеон говорил ему «ты».

– Вам, майор, необходимо придумать, где разместить лейтенантов и десяток солдат. На них тоже подготовите приказ. Они должны быть всегда рядом с капитаном. Подберите помещения, организуйте охрану, чтобы можно было хранить амуницию.

Наполеон легко вскочил на лошадь.

– Пусть ваши лейтенанты проводят меня до Фонтенбло. До встречи через неделю, капитан.

Офицеры вернулись поздно ночью. Адъютант-майор скрупулезно выяснял все, что понадобится маленькому отряду, ни разу не задав вопрос «для чего» или «зачем». Каранелли понял, что отряд ждет проверка оружия в бою.

Пришедший через неделю приказ гласил, что капитан Каранелли переводится адъютантом по особым поручениям при императоре Франции. Дюжина солдат и офицеров получили назначение расквартироваться в казармах Императорской гвардии и ждать распоряжений.

Прошло несколько месяцев, вместивших столько разных событий, сколько может вместить только война. Разгром австрийской армии под командованием Мака, преследование русской армии, охота на Багратиона и Кутузова. А сейчас капитан стоял перед императором, докладывая, что удача сегодня опять отвернулась от французов.

– Не повезло. Багратион стоял, разговаривая с другим офицером, но когда я выстрелил, он пришпорил коня. Пуля летит долго. Простоял бы еще мгновение – не было бы промаха. Готов понести любое наказание.

Наполеон чуть насмешливо смотрел на капитана и медлил. Пусть попереживает, ему полезно. Император хорошо помнил, что неудачи только укрепляют характер настоящих солдат.

– Это не так. Был приказ проникнуть в тыл к противнику. Был приказ не допустить, чтобы штуцер попал в руки русских. Был приказ не раскрыть себя, не попадать в плен, даже если придется застрелиться. И было пожелание, – Бонапарт нажимом выделил последнее слово, – произвести точный выстрел. Я не сомневаюсь в твоей храбрости, но мне нужна осторожность. Ты знаешь, почему не будут выпускаться дальнобойные штуцеры в таких количествах, чтобы ими вооружать целые полки?

– Иногда мне кажется, что это было бы правильным решением.

– Нет, неправильным. Во-первых, это безумно дорого. А во-вторых, если я вооружу таким оружием полк, то после первой же стычки оно может попасть к противнику. И через полгода такие же батальоны будут у немцев, австрийцев, русских, шведов. Изменится вся картина на поле боя. Командующий не сможет занять удобное место под наблюдательный пункт. Сразу же на него обрушится град пуль. Полки и батальоны станут ходить в атаку без командиров, их будут отстреливать прицельно, как это делал ты под Ульмом.

Там, под Ульмом, капитан в очередной раз убедился в прозорливости императора, который не жалел сил на создание специального отряда. Он приказал занять позицию в ста пятидесяти шагах позади егерского полка. Между полком и отрядом Каранелли стоял батальон Старой гвардии, которым на этот раз командовал адъютант-майор Перментье, тот самый порученец Наполеона, с которым капитан соревновался в стрельбе.

Окруженные австрийцы двинулись в прорыв на позицию егерского полка. Под барабанный бой, сомкнутым строем резервная дивизия шла вниз по длинному пологому склону, и трудно было представить, как полк сможет устоять.

Каранелли открыл огонь с семисот шагов. Он и два лейтенанта, мало уступающие капитану в точности стрельбы, стреляли в очень высоком темпе, потому что на каждого приходилось по три штуцера, которые сразу после выстрела солдаты меняли на заряженный. Команда работала очень слаженно, стрелкам не приходилось ждать. Цели – офицеры, знаменоносцы. К моменту, когда австрийцы бросились в штыковую, дивизией командовали капитаны. Егеря стояли насмерть. Может быть, наличие Старой гвардии за спиной придавало силы?

Команда Каранелли успела расстрелять почти все заряды, когда адъютант-майор рысью подъехал к отряду.

– Немедленно уходите, капитан!

– Вы же остаетесь?

– Мы здесь, чтобы обеспечить ваш отход.

– А разве не для того, чтобы помочь егерям? Вы не будете им помогать?

– Нет! До тех пор, пока вы здесь, у нас связаны руки. Уходите.

Несколько групп австрийцев прорвались сквозь оборону егерей, но позже были уничтожены или взяты в плен французскими кирасирами, подоспевшими к месту схватки. На короткое время маленькая команда Каранелли, оказалась между двумя неприятельскими отрядами. Капитан отступил к озеру, занял оборону и начал топить штуцеры и прицелы, предварительно разбирая их. Приказ – на то и приказ, чтобы его выполнять беспрекословно. К тому моменту, когда подоспели кирасиры, детали шести штуцеров уже валялись на дне небольшого, но глубокого озера. Отряд потерял восьмерых солдат. Но главное, в живых остались офицеры – Анри Фико и Доминик Левуазье. И двое солдат: Николя Сен-Триор, вольтижер из первого набора, и его брат, Люка.

Сейчас император вспомнил о том первом боевом применении нового оружия. Капитан решил, что настало время возразить.

– Простите, ваше величество, но артиллерийские снаряды летят даже дальше, чем пули из дальнобойных штуцеров.

– Выкатывать на позиции орудия намного сложнее. Просто несоизмеримо сложнее. Так далеко картечь не улетит. Нет, Луи! Изменится сама тактика боя, стратегические построения войск. Изменятся сами армии. И еще неизвестно, кто сможет лучше этим воспользоваться. Так зачем Франции революция в военном искусстве? Ее армия самая сильная в мире. Такие резкие изменения дадут шанс слабым. А того, что есть, сейчас у нас вполне достаточно, чтобы оставить наших врагов без лучших командиров. Самое главное – сохранить в секрете наши достижения!

Бонапарт немного помолчал, будто собирался с мыслями.

– С завтрашнего дня в армии будет сформирована специальная рота снабжения штаба Великой армии и Императорской гвардии. Та, о которой мы говорили. Командовать будет хорошо известный тебе Перментье. Ты можешь первым его поздравить, тем более что будешь назначен к нему заместителем.

Каранелли даже бровью не повел, внимательно слушая. Он уже догадался, куда клонит император.

– На самом деле ваши обязанности поделятся так: ты будешь заниматься теми же делами, что и прежде, он прикрывать тебя. Решать все хозяйственные вопросы, обеспечить надежную охрану от любопытных глаз. Кроме того, он действительно будет заниматься некоторыми вопросами снабжения, чтобы деятельность роты не показалась слишком странной.

Император поднялся с кресла, прошелся по комнате и остановился около камина. Потом повернулся к вскочившему капитану.

– Главным, разумеется, будешь ты. Твои просьбы станут равносильны приказу. Но никогда и нигде нельзя прилюдно показывать, что майор подчиняется тебе. Это понятно?

– Да, ваше величество. А не трудно ему будет? Он показался мне человеком гордым. А тут вдруг беспрекословно подчиняться младшему по званию…

– Он знает твое настоящее звание. Все, что сейчас находится под Парижем, передислоцируется в состав в роты. Там останется лаборатория, которая будет работать на тебя. Командовать ею будет твой «алхимик».

– Лейтенант Жак Бусто!

– Да. Завтра он привезет новые образцы оружия. Поможет вам его освоить и вернется в Париж.

– Могу я узнать какие?

– Можешь. Завтра. После твоего отъезда в лабораторию по моему приказу прибыли два химика и три ювелира.

– Ювелира? – Луи не смог скрыть удивления.

– Да. Прошло всего четыре месяца, а они добились результатов, хороших результатов. А сейчас иди отсыпайся, а то уснешь, как лошадь в стойле, около моего стола.

IX

Командир эскадрона Андрей Чардынцев с отвращением смотрел на рапорт. Терпеть он не мог всякие бумаги, а уж те, что от подчиненных, просто приводили в бешенство.

В свои тридцать он достиг всего, о чем мог только мечтать лет пятнадцать назад. Младший сын разорившегося рязанского помещика вовремя понял, что продолжать борьбу за возрождение некогда цветущего поместья вместе с двумя старшими братьями не имеет смысла. В молодости отец состоял на военной службе, принимал участие в Русско-турецкой войне, в семьдесят первом году командовал ротой гренадеров в батальоне Михаила Кутузова. Раненый в битве при Ларге, поля боя не покинул, продолжая командовать солдатами до тех пор, пока не потерял сознания. За этот подвиг был награжден орденом Георгия четвертой степени, но в армии остаться не смог из-за тяжести ранения. Оставив военную службу, Василий Чардынцев вернулся в поместье, приносящее в то время немалый доход. В Рязани на ярмарке познакомился с учительницей и, женившись на ней, привез к себе. Красавица Настя родила Василию троих сыновей. Четырнадцать лет счастье не покидало дом Чардынцевых, но все кончилось в одночасье. Настя простудилась холодным февралем восемьдесят шестого и, проболев всего неделю, умерла. Ни уездный доктор, ни специально выписанный из Рязани ничего поделать не могли.

Василий с горя запил так, что иногда неделями не выходил из своей комнаты. Рачительного хозяина и заботливого отца будто подменили. Казалось, его уже ничего не интересовало. «Зачем все это, если ее уже нет?», – часто повторял он, проливая пьяные слезы над портретом Насти, нарисованным лет десять назад заезжим московским художником. Умер Василий через пять лет, тоже в феврале – вылез из окна в одной рубахе да и замерз в сугробе.

Старые боевые друзья Василия, достигшие немалых высот в воинской службе, не отказали в просьбе его младшему сыну.

Братья с облегчением вздохнули, когда Андрей сообщил, что едет учиться в Санкт-Петербург в Императорский сухопутный шляхетный кадетский корпус. Благословили на правах старших, собрали на дорогу более чем скромную сумму да проводили в уездный город. А что не горевали на прощание, так с чего бы это вдруг? Все понимали, что так лучше, мальчишка будет сыт, одет, обут да еще и при деле.

В Санкт-Петербурге Андрей быстро понял, что гувернер, который последние годы чаще пил с отцом, чем разговаривал с его детьми, многое не успел объяснить. Сначала над Андреем смеялись, но он сумел постоять за себя. К счастью, в военном деле многое можно заменить обычной храбростью, которой у него оказалось в избытке. Карьера пошла успешно, но, достигнув должности командира эскадрона, Андрей, человек от природы неглупый, понял, что дальнейший рост вряд ли возможен. Слишком уж он не любил бумаги, без которых не мог существовать полковой штаб. Вот и теперь, глядя на рапорт корнета, написанный красивым почерком, чувствовал, как тихо поднимается ненависть к юному щелкоперу. Этот-то с бумагами живет дружно! Вон, целый лист накрапал! Знаем мы таких борзописцев! Годик в полку потрется, а потом в штаб, бумаги эти проклятые перекладывать! Сначала в полковой, потом в дивизию подастся. А там, глядишь, и в штаб корпуса генералом. Ну я ему сейчас покажу, откуда пули должны лететь!

Данилов вышел от командира эскадрона с пунцовыми щеками, глотая комок незаслуженной обиды, колом стоящий в горле. Только бы не разреветься! Он хотел всего лишь, чтобы все поняли, что Шмита убили «неправильно», свистнувшая у рощи пуля ему не почудилась, а значит, летают они «ниоткуда», выцеливая генералов. А получилось, что он паникер, что молоко на губах не обсохло, что сразу после Пажеского корпуса начал тереться около генералов и что не мешало бы ему почаще креститься. Никогда! Никогда больше не станет он писать рапорта начальству. Все переврут, все наизнанку вывернут да еще и виноватым сделают.

X

Каранелли был очень рад встрече с Жаком. Этот невысокий веселый гасконец, кучерявый, с черными живыми глазами, всегда создавал отличное настроение у собеседников. Несмотря на обманчивую внешность, которая скорее подошла бы пастуху или крестьянину-виноделу, он являлся главным оружейником команды Луи. Изобретатель, конструктор, инженер. Выпускник Специальной Императорской военной школы в Сен-Сире, отличный знаток огнестрельного оружия и всего, что с ним связано, Жак Бусто в компании офицеров смотрелся инородным телом. Лейтенантский мундир на андалузском быке сидел бы более элегантно, выправка сына полка могла считаться идеальной в сравнении с выправкой полнеющего Жака, короткая шпага, непонятно каким образом постоянно умудрялась висеть горизонтально, отчего всегда казалось, что у него растет маленький тоненький хвост. Невозможно представить, но лейтенант в темноте гасил свечи выстрелом из пистолета за пятнадцать шагов, целясь через зеркало.

Капитан не виделся с Жаком более полугода. Придумав какое-то новое ружье, лейтенант за три месяца до отъезда Каранелли отправился в Париж, где изготавливал необходимые детали. Вернулся в замок он уже после того, как командование там принял Арменьяк. Что удалось Бусто сделать за это время, сильно интересовало капитана.

– Дружище, – обнимая Жака, радостно говорил Луи, – как я скучал по тебе! Сгораю от нетерпения, хочу узнать, что нового ты привез мне.

Капитан разговаривал с только что прибывшим вместе с обозом инженером, отнюдь не как командир с подчиненным. Жак, несмотря на то, что, на первый взгляд, производил отталкивающее впечатление, умудрялся стать всем, кто его узнавал поближе, хорошим приятелем. Каранелли он был другом.

– Могу показать последнее изобретение. Думаю, оно последнее в прямом смысле слова. Мне сказали, что теперь я буду командовать взводом гренадеров Императорской гвардии, учить их строевой и водить в атаку.

Луи весело засмеялся, представив на секунду несуразную фигуру Жака перед строем гвардейцев.

– Не беспокойся, дружище, командовать ты по-прежнему будешь инженерами и мастеровыми, а также склянками, клистирными трубками, растворами, железками и своим животом.

– Живот не тронь, ему и так пришлось несладко во время перехода. Кстати, не пора ли обедать?

Капитан снова засмеялся. Хотя ноябрьское солнце поднимается поздно, но нельзя же устраивать обед сразу после восхода!

Подошел Арменьяк. Они обнялись с Каранелли.

– Командир, готов доложить о проделанной работе.

– Позже. Я думаю, основное расскажет и покажет Жак.

– Луи, он просто кудесник.

– Это да.

Пришедший обоз наполовину состоял из имущества, прибывшего из Фонтенбло. Солдаты под руководством Перментье быстро и сноровисто заносили ящики в один из особняков на тихой улице Цнайма.

Почти весь день вновь образованная рота занималась делами хозяйственными, и по мере наведения порядка начала вырисовываться ее структура. Первый взвод отборных гренадеров предназначался для охраны весьма немалого имущества. Второй и третий считались экспедиционными, основным назначением которых была перевозка специальных и секретных грузов императора. Четвертый, которым командовал один из химиков Жака Бусто, был задуман как походный вариант той лаборатории, что осталась под Парижем. В роте он значился мастерской для ремонта императорского оружия и карет. И последний, пятый взвод, который возглавлял Анри Фико, находился в стадии укомплектования. Пока в нем на трех лейтенантов приходились два брата-вольтижера, один из которых находился в лазарете. Но подобранные в роту солдаты и офицеры получали дополнительное жалованье за то, что никогда ничему не удивлялись. И, разумеется, не болтали лишнего.

Поздно вечером в мастерской Бусто собралась вся команда. Лейтенант Анри Фико, спокойный красавец, похожий скорее на шведа, чем на француза, светловолосый с серыми глазами, обладал удивительной силой. Каранелли иногда думал, что Анри сможет взбежать на холм с годовалым жеребцом на плечах. Почти год назад Каранелли, Бусто и Фико по приказу императора набрали несколько мастеровых и десять солдат в группу специальных заданий. Чуть позже по протекции самого Наполеона присоединились еще два офицера. Маленький изящный Доминик Левуазье, кучерявый, с тонкими чертами лица, который просто дьявольски владел шпагой. Пятым офицером был Арменьяк, сказочный специалист взрывного дела, тот самый, что оставался в замке за Каранелли, но сегодня прибыл вместе с обозом.

«Как я все-таки рад, что мы собрались вместе! – подумал капитан. – После Рима они мне как родные».

Все офицеры группы Каранелли великолепно стреляли. И часто там, в карьере около Фонтенбло, их дуэли «до первого промаха» заканчивались в сумерках. Но если в стрельбе из штуцера чаще всех выигрывал Луи, то, что касается пистолета, все было известно заранее. Как это удавалось Бусто, понять невозможно. Тем более никогда не видели, чтобы он упражнялся.

– А где остальные, Луи? – спросил Жак. – Долго нужно ждать, чтобы собрались все?

– Люка в лазарете, недавно попал. Остальные уже почти месяц, как под Ульмом похоронены.

– Ах, черт! – Бусто замолчал, словно отдавая дань памяти погибшим. – А что, сильно ранен?

– Нет, Николя пришлось подставить спину под приклад, чтобы отвести русский штык от брата. К несчастью, он все-таки задел шею Люка. Но ничего страшного, дня через три будет с нами.

– Странно это. Погибла половина отряда. А живы только те, кто ездил в Рим.

«А Жак, хоть и не был ни в Риме, ни под Ульмом, тоже родной, – вновь подумал Каранелли. – И, правда, как все странно сложилось».

– И даже все здоровы, – продолжал Бусто, – только Люка немного не повезло.

– Ему повезло в Риме, – отозвался Николя Сен-Триор, – он тогда неделю был лейтенантом, а я только кучером.

– Что поделать, Николя, если ты прирожденный кучер? Тогда мне нужен был четвертый лейтенант. Но дело даже не в этом. Не мог же я доверить карету твоему младшему брату?

Улыбки тронули лица – все помнили, как тщетно пытался скрыть тогда зависть Николя, увидев Люка в офицерском мундире.

– Кстати, о званиях. С сегодняшнего дня и ты и Люка – сержант-майоры.

– Надеюсь, по этому поводу будет устроен хороший обед! – подвел итоги Бусто.

У большого стола, покрытого толстым сукном, на которое поставили сразу четыре канделябра, Бусто демонстрировал то, над чем он работал последние полгода. Лежащее на столе ружье с какими-то необычными рычажками выглядело коротким. Во всяком случае, значительно короче, чем те штуцера, с которыми приходилось иметь дело последнее время. Подзорная труба, укрепленная над стволом, пожалуй, стала уже привычной деталью оружия.

– Я хотел бы начать с главного! – легко добился общего внимания Жак. – То, на что вы так внимательно смотрите, есть лишь приложение вот к этой вещице.

Бусто извлек из кармана маленький цилиндр, плоский с одной стороны и заостренный с другой. Так, по крайней мере, сначала показалось Луи.

– Вот такой заряд в медной оболочке позволит увеличить частоту стрельбы в десять раз. Это вам не бумажный картуз, господа, изобретенный еще два века назад!

Жак щипцами, неизвестно откуда появившимися в руке, отломил верхнюю часть цилиндра.

– Пуля твердая, бронзовая снаружи. Если сделать бронзовую всю, то получится слишком легкой. Она пустотелая, внутрь заливается свинец. Получается хорошее сочетание веса и твердости. Прошу обратить внимание, господа, нитропорох. Практически не дает дыма, зато в коротком стволе развивает такое давление, что пуля летит даже дальше, чем из длинноствольного штуцера, с которым вы хорошо знакомы.

Бусто остановился, обводя глазами сидящих за столом. Офицеры вместе с Николя, которому только что пожаловали чин сержанта, внимательно вслушивались в слова инженера. В этот момент забывались звания. Перед наукой все равны.

– В нижнюю часть, в донышко заряда, вделан капсюль. Именно он поджигает порох после удара, который наносит боек.

– Что? Какой боек? Где боек? – встрепенулся Лавуазье, испугавшись, что что-то пропустил.

– Чуть позже, Доминик, – успокоил Жак, – сейчас покончим с зарядом и пойдем дальше. У кого есть вопросы, господа?

На столе появилась пригоршня зарядов, извлеченная из широких карманов инженера. Рассматривая один из них, Каранелли спросил:

– Где же их делают?

– Разумеется, здесь, мой друг! Кому еще можно доверить тайну?

– И кто же?

– Они прибывают завтра. Императорские ювелиры.

– Кто? – густые черные брови капитана изогнулись.

– А кто еще? Каждый ведь стоит дороже, чем кусок серебра такого же веса.

Каранелли после этого заявления еще внимательнее стал рассматривать заряд.

– Сколько же зарядов в день могут сделать твои ювелиры?

– Сейчас уже сорок.

– Хорошо, продолжай, Жак.

– Переходим к оружию. Штуцер с усиленным стволом, чтобы не разорвало зарядом из нитропороха, имеет винтовальную нарезку. Проходя через ствол, пуля делает полтора оборота и после этого летит к цели, вращаясь. Не кувыркаясь, а вращаясь вокруг своей оси, что дает ей устойчивость в полете. Тем, кто не понял, господа, завтра я покажу юлу. А теперь самое главное.

Жак поднял ружье на уровень плеч, чтобы всем было хорошо видно. Он дернул за один из рычагов – и конец ствола пошел вниз. Ружье будто переломилось пополам и стало немного похоже на оглоблю. В средней части этой оглобли, там, где ствол только начинался, стал виден его внутренний канал. Лейтенант быстро вставил заряд и поднял ствол в прежнее положение. Раздался отчетливый щелчок.

– Теперь внимание, Доминик, можно просыпаться! Мы сейчас будем говорить про боек! – в голосе Жака зазвучало привычное желание шутить. – Это такая маленькая железка, которая сейчас касается капсюля. Если по ней ударить чем-нибудь тяжелым, то другим концом она ударит по капсюлю. Все уже догадались, что тогда произойдет?

– Выстрел! – выпалил свежеиспеченный сержант и тут же осекся, смущенно глядя на офицеров. На секунду повисло молчание. Потом Каранелли, с явным одобрением глядя на покрасневшего подчиненного, произнес:

– Молодец, Николя! Ты неплохо соображаешь. Только не надо тушеваться! Здесь, в этой комнате, мы все равны. Кроме Жака, разумеется.

Последняя фраза прозвучала с той необходимой долей иронии, чтобы погасить повисшую над столом неловкость.

– Да, именно выстрел!

– Жак, а как ударить по бойку? Нужно будет носить с собой молоток? – со смехом спросил Доминик. – Или у тебя в замкé сидит дрессированный клоп?

Вместе с ним засмеялись и все сидящие за столом.

– О, нет! Всех клопов у нас давно вытравили химики! – и, меняя тон, продолжил уже серьезно. – Для удара по бойку применяется арбалет. Там внутри очень маленький арбалет с очень маленьким болтом. Смотрите, как заряжается арбалет.

С большим усилием он потянул еще за один рычаг. Опять раздался щелчок, и показалось, что Бусто с облегчением вздохнул.

– Если вы не смогли дотянуть рычаг до щелчка, отпускать его нужно с осторожностью, иначе штуцер может выстрелить. Теперь же болт удерживается курком, можно спокойно прицеливаться. Сейчас покажу, только сначала разряжу штуцер.

Гибкие пальцы хорошо заученным движением дернули рычаг, переламывая оружие. Кончиками пальцев, зацепившись ногтями за тонкий ободок заряда, Жак вытащил его из ствола.

– На штуцере два прицела. Один – обычный с мушкой в конце ствола. Второй, я называю его оптический, вам тоже знаком. Он немного приподнят, чтобы не мешать обычному. В первый удобно целиться, стреляя на сто-двести шагов. Второй для стрельбы от двухсот до тысячи шагов. В центре прицельной трубки можно увидеть крест, которого нет в подзорной трубе. Он хорошо виден, потому что вставлен в центр прицела между стеклами. Пуля попадет в то место, куда показывает крест, если цель на дистанции в пятьсот шагов. Если стреляете на двести шагов, то цельтесь прямо под ноги противнику. На тысячу шагов наводите крест выше кивера.

– Это понятно, скажи, какая получается скорострельность?

– Когда привыкнешь, то сможешь делать десять выстрелов в минуту.

Разошлись далеко за полночь. С утра Луи и Жак довольно быстро нашли удобное место для испытания оружия и после обеда приступили к стрельбам. Из пяти штуцеров, имеющиеся у Бусто, к сожалению, два постоянно давали сбои. Остальные пристреляли до захода солнца, потратив около четырехсот зарядов, а единственный пистолет, который Жак собрал буквально по дороге в Цнайм, не желал вести себя, как того хотел оружейник. Каждый третий или четвертый выстрел давал осечку, и Бусто, бормоча под нос невнятные ругательства, что-то подправлял и снова стрелял до следующей. Сержант-майор Сен-Триор помогал лейтенанту, поднимая сбитые кивера и снова вешая их на ветку. Сначала он отходил перед выстрелом в сторону. Потом надоело, и, повесив кивер, стал садиться прямо под ним на поваленное дерево. Ни того, ни другого не смущала дистанция в пятьдесят шагов.

Вечером Каранелли вместе с адъютант-майором был у императора. Выслушав доклады обоих, Наполеон остался доволен и, дав некоторые распоряжения Перментье по организации роты, велел увеличить производство зарядов.

Глава вторая

Дорогобуж

I

– Николенька!

Голос мягкий, ласковый, но звонкий, будто колокольчик.

Ни – лень! Словно два удара маленького серебряного язычка спряталось в имени.

– Николенька!

И гувернер, седоусый худощавый француз, и нянька, полная, розовощекая, смешливая Марфуша, с раннего утра отпущены в город по случаю воскресения. Отец не едет на службу в Дорогобуж, рядом с которым на берегу Днепра расположено имение.

– Николенька! Пора уже вставать!

Мама! Когда нет Марфуши, она всегда сама приходит в спальню к сыну.

– Или мой юный драгун уже подает в отставку?

Коля прямо подскочил на кровати. Господи, как же он мог забыть! Отец сегодня обещал позаниматься с ним!

Мама смеялась так весело, как умеют только мамы. Очень задорно и совсем необидно. Сидя на кровати, Коленька невольно залюбовался ее волосами: солнечный луч пробился в щель между портьерами, и казалось, что легкая кружевная шапочка из золота надета на голову.

Позавчера, поздно вечером, они вернулись из Смоленска. Отец по делам часто, почти каждый месяц, ездил в губернский город. Сын давно просился, но обычно отец отказывал, а тут вдруг сам предложил. От радости Коля даже не мог уснуть до полуночи. С утра, только рассвет забрезжил на востоке, кучер Федор тронул четверку лошадей – и коляска покатила со двора. После Дорогобужа дорога сначала долго шла по краю большого ровного поля, потом углубилась в сосновый лес. Высокие мощные деревья близко подступали к дороге и, когда налетал ветер, начинали скрипеть, как злые духи из страшной сказки.

К Смоленску подъехали, когда на западе разгорелась ярким оранжевым пламенем вечерняя заря. На ее фоне темные башни, нависающие над Днепром, смотрелись неприступными исполинами. За воротами дорога круто пошла вверх мимо бледно-розового, в подступающих сумерках, собора с пятью золотыми куполами. Город, огромный, во много раз больший, чем Дорогобуж, весь охваченный толстенной кирпичной стеной, высотой более пяти саженей, произвел на Колю очень сильное впечатление. Трудно представить, что такое количество каменных домов можно собрать в одном месте. Высокие, в три этажа (а один даже четырехэтажный!) делали улицы узкими, хотя на брусчатой мостовой легко могли разъехаться два экипажа. По тротуарам, несмотря на вечернее время, гуляло множество людей, а из некоторых окон слышалась музыка.

На следующее утро отец отправился по делам в дом губернатора, к самому Петру Исаевичу Аршеневскому, а Коля с Федором поехали кататься. Очарованный красотой раскинувшегося на высоких холмах города, мальчик с радостным изумлением смотрел на лепные узоры домов, украшенные фигурами животных и птиц, белоснежный Успенский собор, вскинувший в небо купола, снующих деловитых ремесленников, огромные повозки с мешками и бочонками, открытые двери многочисленных лавок и трактиров. А стена, окружавшая всю эту красоту, превращала город в сказочную крепость. Именно сказочную, потому что не может быть таких огромных крепостей, у которой от одной стены до другой больше двух верст! Коля тогда так прямо и подумал – ее построили, чтобы отделить сказку от обычной жизни, размеренно текущей сразу за крепостной стеной в предместьях и слободах.

За ужином Коля робко, с тайной надеждой, спросил: сколько дней еще они пробудут в Смоленске? Ответ отца огорчил: завтрашний день – последний. Но, словно почувствовав состояние сына, добавил:

– Но завтра мы побываем на маневрах.

Этот день разделил Николенькину жизнь на две части – до того времени, когда он увидел драгунский полк, и после. Четкой, ровной колонной маршировали на пустыре около Молоховских ворот всадники в зеленых мундирах. Потом по команде: «Задние две шеренги, приступи!» быстро перестраивались в три шеренги. Вновь строились в колонну и меняли фронт полка. Рассыпались по всему пустырю, но вновь команда: «Стой – равняйся!» собирала драгун в стройную колонну. Потом полк пошел в атаку на воображаемого противника; сначала малой рысью, потом галопом и, наконец перешел на полный карьер. Драгуны летели стремительной лавиной, и сразу всем становилось ясно, что нет такой силы, которая могла бы остановить их.

Мальчишка смотрел на кавалерийские маневры, забыв обо всем на свете. Даже не обращая внимания на отца, глядевшего с улыбкой человека, знающего, какое впечатление может произвести блеск оружия на настоящего, хоть и маленького пока, мужчину.

– Что, папа? – рассеянно переспросил Коля, поняв наконец, что отец обращается к нему.

– А хотел бы тоже стать драгуном?

– А возможно?

– Все возможно, если сильно захотеть.

И вот теперь Николенька сидел в кровати, с ужасом думая, что отцу может показаться, будто сын уже раздумал идти на службу в драгунский полк.

– А где папа?

– С Федором, на конюшне. Готовят лошадей.

Чмокнув в щеку смеющуюся маму, мальчик, в спешке надев штаны, помчался с рубахой в руках на конюшню. По дороге, едва вылетев в коридор, он чуть не врезался в Порфирича, худощавого пожилого дворецкого, одетого в расшитую золотом ливрею. Тот лишь слегка посторонился, бросив суровый взгляд.

– Доброе утро, Порфирич! – крикнул на ходу Коля. – Я сегодня не буду завтракать!

– Здравствуйте, юный барин! Хочу посмотреть, как у вас это получится.

Но последних слов Николенька не слышал. Выскочив во двор, он засмеялся, радуясь траве, деревьям, солнцу, и помчался к конюшне мимо дворовых изб, где жили три дюжины крепостных, обслуживающих дом и двор.

Когда Коля был совсем маленьким, он очень боялся Порфирича, всегда серьезного до сердитости, не терпящего ни малейшего беспорядка. Но, став старше, понял, а вернее, почувствовал, что дворецкий, у которого не было детей, любит его, как сына. А юный князь, в связи с частыми отлучками отца, стал часто забегать в комнату Порфирича, чтобы обсудить с ним «мужские» вопросы.

Отец встретил Николеньку с виду сурово, хотя глаза смеялись.

– Запомни первый закон солдатской службы – с утра плотно позавтракать, если нет никаких других приказов. Ты получил другие приказы?

– Нет!

– Тогда исполнять первый закон! Марш!

Первые уроки Коле начал преподавать отец, благо сам дослужился, прежде чем получил тяжелое ранение, до чина ротмистра и командовал эскадроном Смоленского драгунского полка. Того самого, который проводил маневры у Молоховских ворот. Потом появился второй гувернер – немец – большой мастер в стрельбе. Именно он научил Колю стрелять на ходу с лошади. В четырнадцать лет мальчика внесли в списки Смоленского драгунского полка. К тому времени рука его уже уверенно держала настоящий палаш. А из пистолета он почти без промаха попадал в тыкву на ветке в десяти шагах от тропы, по которой летел галопом. Тропинка петляла по лесу, и чаще всего тыква появлялась после очередного поворота. Всадник должен был, не снижая скорости, выхватить пистолет из притороченного к передней луке седла ольстраха и выстрелить прежде, чем тыква скрывалась из виду. С ранней весны до поздней осени юноша купался в Днепре, ходил на все представления заезжих циркачей и пытался в парке возле дома повторить то, что видел, каждый день носил бревно на плечах.

Но не только приемам боя и укреплению тела уделял время Николай. С обоими гувернерами легко находил общий язык, бойко разговаривая с каждым из них на родном для тех наречии. Музыка и танцы, математика и астрономия, пусть очень редкие, но все-таки регулярные поездки в Смоленский общественный театр и представления в родном имении, поставленные крепостными актерами, постоянно окружали уверенно идущего к своей цели юношу.

Как-то раз отец, заглянув в комнату Николая и увидев на столе исписанные листы бумаги, сразу догадался, что в них. Это не трудно, если учесть, что молодому человеку исполнялось через месяц семнадцать. Да и заплывший воском канделябр говорил о том, что долго еще после наступления темноты просиживал за столом сын. Сначала Данилов-старший решил не смотреть, но потом передумал. Отцовского любопытства природа не отменяла. Уговорив себя, что он только хочет проверить собственную проницательность, отец взял в руки лист, исписанный аккуратным почерком. Конечно, это наивные стихи, по-детски неумелые и, разумеется, посвященные юной графине Истоминой. Граф заезжал на прошлой неделе с дочкой, томной красавицей, без малого пятнадцати лет. То, что было написано на листе, потрясло его.

Июньские дожди косые,

Январский снег, апрельская капель,

Осенний лист до одури красивый,

Рассветный лес, туман белесо-синий,

Пейзажи милой родины – России —

И соловья в походном ранце трель.

В голову закралась предательская мысль. А не зря ли он так искусно подтолкнул сына к карьере военного? Может, Россия лишилась прекрасного поэта? Драгун, их полками считают, а поэтов – пальцами на руках.

II

Летом тысяча восемьсот третьего года семнадцатилетний Николай Данилов был зачислен в старшие классы Пажеского корпуса, только год назад реорганизованного в учебное заведение для подготовки офицеров для гвардейских частей.

Санкт-Петербург поразил Николая с первого взгляда. Великолепие дворцов, широченная по сравнению с Днепром Нева, удивительной красоты мосты через Фонтанку и Мойку, огромное количество роскошных экипажей. Но прошло полгода, город стал привычным, и все чаще вспоминались Дорогобуж, город-сказка Смоленск, родное имение. И, как ни странно, Анюта Истомина, юная графиня, такая смешная в своих попытках казаться взрослой, опытной женщиной.

Учеба шла великолепно, домашней подготовки оказалось достаточно, чтобы Данилов легко стал одним из лучших учеников, гордостью преподавателей.

Летний отпуск пажа Данилова в родовом имении подходил к концу. Через три дня Николай снова отправлялся в Санкт-Петербург. Скорое расставание уже щемило грудь легкой тоской, однако паж знал, что год – хоть и очень длительный срок, но он пройдет. Непременно. И тогда все сбудется. Он станет корнетом в Смоленском драгунском полку, он женится на Анне, они будут жить в Смоленске, а в свободное время приезжать в имение к родителям. И пусть она пока не знает о его планах, но не случайно же девушка приезжает сюда! Граф, старый друг отца по воинской службе, частенько и раньше бывал в имении, нередко оставался ночевать. Но последний месяц, сразу после возвращения Николая, он стал бывать у Даниловых два, а то и три раза в неделю. И всегда с Анной, у которой для сопровождения отца непременно находился повод.

За год Анюта изменилась – подросла, постройнела, еще более похорошела и собиралась в будущем превратиться в первую красавицу. Любого общества, в котором ей придется вращаться. Но Николай не мог думать о том, кем станет через несколько лет эта девушка. Да и не хотел. Он видел стройную фигурку, каштановые с легкой рыжинкой длинные волосы, темные глаза с поволокой, изящные тонкие руки, длинную шею, точеные плечи, милые ямочки на щеках. Он слушал мягкий с легкой «французской» картавинкой голос и влюблялся. Сам того не понимая, влюблялся безумно, постепенно теряя голову.

Анна, как и любая женщина, даже будучи очень юной, хорошо чувствовала, как постепенно приобретает власть над Николаем, и сладостное чувство доставляло необычайное удовольствие. И заставляло постоянно искать новой встречи.

В дальней беседке на берегу Днепра они сидели вечером, и Николай раздумывал, объясниться ему сейчас или лучше это сделать в день отъезда? Неожиданно подумалось, что Анна ведь может и не приехать! Что тогда? А вдруг они видятся в последний раз? Эта мысль так потрясла его, что он решился.

– Анна… – проговорил юноша и запнулся. Поднял глаза на девушку, словно ища поддержки, но сразу отвел их. – Анна, через три дня мне нужно будет уехать.

– Я знаю…

– Я буду скучать, – решительно перебил Николай.

– Конечно. Если бы и мне предстояло уезжать так надолго из дома, от родителей…

Красавица смотрела на юношу, сдерживая улыбку в уголках губ.

– Я буду скучать без вас!

– Ах, Николя! – воскликнула девушка, жеманно прижимая веер к груди. – Вы забудете про меня раньше, чем доедете до столицы. Впереди у вас Санкт-Петербург, а это не место для скуки. Столичные красавицы быстро развеют вашу тоску, и в голове не останется места для провинциалки.

– Я не забуду вас никогда!

– Все гусары так говорят!

– Я драгун!

– Ах, Николя, какая разница, все военные одинаковы.

Николай обиженно замолчал. Вечная проблема – любовь против кокетства.

Через два дня, вечером накануне отъезда, все в той же беседке он впервые поцеловал Анну, после долгих уговоров наконец уступившую, и решил, что это и есть обещание дождаться его возвращения.

Отец приехал в один из ясных дней, которые так редки в Петербурге. Весна уже набрала силу, отзвенели ручейки, молодые листочки, пусть еще маленькие, раскрасили деревья свежей зеленью. Даниловы сидели у Невы на лавочке напротив Петропавловской крепости, греясь на теплом солнышке. Отец небрежно вертел трость в руках – после ранения она присутствовала постоянно, нога не давала возможности обходиться без нее. Но, несмотря на расслабленные позы, разговор шел серьезный.

– Николай, твое решение, мягко говоря, вызывает серьезное недоумение. Объясни!

Данилов-старший отправился в столицу, узнав о подаче прошения сыном внести его в списки Московского драгунского полка по окончании обучения.

– Чего тут непонятного, отец? Уж ты, боевой офицер, должен понять меня первым. Московский полк через два месяца отправляется в Австрию в составе корпуса Кутузова. Хочу послужить царю и отечеству.

– Стремление, похвальное для молодого корнета, но есть еще и традиции. Служить в полку, где служил отец, есть традиция, угодная и отечеству, и царю. На тебя рассчитывают, в полку нужны молодые офицеры.

– Найдутся и другие! Смоленский драгунский – полк отличный, служить в нем за честь сочтут многие.

– Так в чем же дело, сын?

– Благодаря твоим заслугам меня взяли учиться в Пажеский корпус. Теперь ты хочешь, чтобы я служил в полку под командованием твоего друга, в полку, местом постоянной дислокации которого является город, где ты вхож к генерал-губернатору. Я могу что-нибудь сделать сам?

– Сдается мне, что больше всего тебя волнует город.

Николай молчал, упрямо глядя перед собой.

– У тебя появился повод не любить Смоленск?

– Его нельзя не любить.

Отец вздохнул.

– Ладно, хватит ходить вокруг да около. Да, Анна вышла замуж! Да, она теперь живет в Смоленске! И что из этого?

– А ты не понимаешь? Не хочу ее видеть! Не хочу случайно встретиться!

Отец тоже замолчал, главные слова сказаны. Что можно добавить? Но стоило ли ехать за восемьсот верст, чтобы услышать ответ, о котором можно догадаться, сидя в имении? И после длительной паузы все же произнес:

– Но есть же еще Кавалергардский, Конный полки. Может, в кирасиры пойдешь? С твоими результатами в учебе возьмут везде.

– В Кавалергардский? – Николай засмеялся. – Папа, со времен Екатерины туда берут только высокорослых, светловолосых, с голубыми глазами. Не соответствую ни одному из требований.

Голос сына снова стал серьезным.

– Нет, в драгуны, и только в драгуны!

За Невой, словно подводя итог дискуссии, глухо бухнула пушка, отмеряя полдень.

Глава третья

Аяччо

I

– Тебя покарает Бог!

Маленький даже для своих шести лет Луи старательно выговаривал слова, стараясь подражать отцу. Хорошо сбитый плотный мужчина в военной форме весело смеялся, настолько забавным ему казался соседский малыш.

– Бог карает только тех дураков, которые в него верят.

– Нет! – малыш готов расплакаться от обиды. – Он карает грешников. Ты грешник, грешник, грешник!

– Нет, Луи, – оказывается, сын Шарля Бонапарта, умершего в прошлом году, знал, как зовут мальчишку, – я не грешник.

Младший лейтенант Наполеон Бонапарт поднял малыша, внимательно посмотрел ему в глаза.

– Скоро все поймут, что между мной и твоим Богом только одна разница – я есть, а его нет.

Луи не смог вырваться, хотя даже попытался укусить руку Наполеона, чем вызвал еще больший смех. Его душила обида. В семье Каранелли, один из предков которых давно перебрался на Корсику из Рима, строго придерживались канонов католицизма. Отец, наверное, просто убил бы Луи, скажи он хоть малую часть того, что говорит сосед. Почему же Бог не карает его?

Лейтенант Бонапарт возвращался домой после очередного собрания в клубе патриотов. Десятилетний Луи встретил его у своего дома. Родители не разрешают с ним разговаривать, но мальчик, сам не понимая почему, частенько поджидал лейтенанта.

– А-а, католик! – поприветствовал усталый Наполеон соседа. – О чем сегодня молил своего Бога?

– Ты еретик!

– Еретик?! А что, мне нравится! Пожалуй, этим именем я буду подписываться! Ты умеешь читать?

– Лучше тебя!

– Это хорошо, что ты не все время проводишь в молитвах, а занимаешься делами, полезными для ума. Может, ты не такой и дурачок!

– Я не дурачок!

– Пока не известно! Хочешь, дам тебе почитать книгу по астрономии? Только если ты сумеешь ее спрятать и никогда не покажешь родителям.

– Не буду читать твою книгу!

– Зачем же ты учился читать? Наверное, чтобы узнать, что написано в Библии? – лейтенант смеялся, иронично и обидно.

– Да, чтобы читать Библию! – Луи почувствовал, что его заполняет злость.

– Священник в церкви читает Библию для неграмотных. Ты не веришь ему?

– Нет! Верю, верю, верю!

– Значит, ты хотел прочитать и другие книги! Так читай!

Маленький мальчик тогда еще не знал, что логика обладает такой неодолимой силой для тех, кто родился с головой. А потому его беспокойный мозг постоянно заставлял искать встречи с этим противным соседом, который так притягателен в своих крамольных суждениях.

Луи бежал домой через огромное пшеничное поле, стараясь опередить дождь, который должен был вот-вот пролиться из огромных черных туч, наползающих на Аяччо с моря. Но тучи опередили, бежать еще очень далеко, а косые струи ливня уже ударили по полю, пригибая колоски к земле. Луи промок мгновенно, холодная вода нещадно лупила по спине, плечам, голове. Он бросился к одиноко стоящему посреди поля дереву, пытаясь укрыться от беспощадной воды под его густой кроной. Двенадцатилетний мальчишка не знал, что это самое опасное место.

Страшный удар грома одновременно с ослепляющей вспышкой напугал Луи, он закрыл глаза и скороговоркой забормотал молитву. Мальчуган дрожал, как лист на ветру, то ли от холода, то ли от страха, но постепенно до него дошло, что хотя ветер и раскачивал дерево так, что ветки напоминали крылья птицы, с ним до сих пор не произошло ничего ужасного. Молния, возможно, ударившая по стволу, не причинила ему никакого вреда. Да и дереву тоже.

Луи медленно открыл глаза и буквально остолбенел от страха. В двух шагах, прямо напротив лица висел яркий огненный шарик, чуть вздрагивающий и оттого кажущийся живым. Шарик слегка потрескивал и, несмотря на сильный ветер, оставался на одном месте.

Мальчик захотел зажмуриться, но веки окаменели. Он так и стоял с широко раскрытыми глазами, потому что вдруг отчетливо почувствовал, что шарик каким-то странным образом, оставаясь напротив лица, залез к нему в голову.

Недолго повисев, огненное ядро вылетело из-под кроны и стремительно взмыло вверх. Ноги у мальчишки подогнулись, усталость такая, как будто он перебежал это поле пять раз, навалилась железной тяжестью. В голове звучал странный рой слов, фраз и восклицаний. Незнакомых, но абсолютно понятных.

Дома Луи без лишних расспросов растерли настойкой, переодели в сухое и уложили в постель. Засыпая, он вдруг вспомнил, что вчера в порту один англичанин сказал другому длинную непонятную фразу, такую забавную, что все мальчишки закатились от смеха и начали передразнивать их, картавя и ерничая. Странно, но теперь Луи стало ясно, о чем он говорил. Это вызвало удивление, но усталость и тепло взяли свое, и он провалился в сон.

Луи проснулся ночью от догадки, которая посетила его во сне. Он тихо пробрался в пустую комнату, где отец обычно писал бумаги всем нуждающимся в помощи горожанам, и на листе вывел гусиным пером: «Молиться бесполезно, молитвы некому слушать!» Он не знал, почему эта фраза засела в голове. Неожиданно мальчик понял, что в тот момент, когда он увидел шарик, именно молитва, обращенная к Господу, слетела с губ. Шарик ответил ему? Потрясенный, Луи даже на несколько мгновений забыл, что собирался делать дальше. Но, понимая, что днем не дадут закончить начатое, снова написал ту же фразу, затем еще четыре раза. И каждый раз слова на бумаге выглядели по-разному. Мальчишка догадался, что это разные языки, он даже знал, что кроме итальянского предложение написано на английском и французском. Три других языка, на которых столь уверенно крамольный текст положил на бумагу Луи, были немецким, испанским и русским, но пока он этого не знал.

Не очень много времени понадобилось наследнику рода Каранелли, чтобы сообразить, что никогда и никому, даже родителям, даже соседу Бонапарту, нельзя говорить о том, что произошло с ним вчерашним днем. И до поры до времени нельзя показывать вновь приобретенные способности. Иначе беседы со святой инквизицией не миновать.

Соседи поспешно собирались, тринадцатилетний Луи смотрел с порога дома за суетой в соседнем дворе. Жозеф, старший сын в семье Бонапартов, заметил мальчика и махнул ему рукой. Луи подошел, оглядываясь, не видят ли родители.

– Послушай, Луи, – Жозеф говорил быстро и взволновано, – Наполеон просил тебе передать, чтобы ты уговорил родителей собраться побыстрее и уехать с острова.

– Отец даже и слушать об этом не хочет!

– Глупо! Паоли не простит вашей семье соседства с нашей. Твой отец тоже высказывался против него в клубе патриотов. Теперь, когда он взял верх, то обязательно припомнит все.

– Это опять виноват твой братец! Зачем он вернулся в Аяччо с французскими солдатами? Это предательство! Хоть отец и спорил с Паоли, но они вместе хотели свободы Корсике!

– Паоли продался англичанам! Ему плевать на свободу, ему нужна власть над Корсикой.

Командующий артиллерией республиканской армии капитан Бонапарт расставлял батареи. Мятежный Тулон отбил уже не один штурм, пушки английских кораблей составляли серьезную силу. Около одной батареи он увидел Луи, после ареста родителей мальчик покинул Аяччо и стал сыном полка в армии Конвента.

– Что ты здесь делаешь, сосед?

– Учусь военному делу, капитан! – он был нарочито груб.

– Ну и чему научился? Может, поможешь мне? – Бонапарт насмешлив, как обычно, но Каранелли давно привык. – Что нужно делать?

– Сначала весь огонь сосредоточить там! – мальчишка показал рукой в сторону высоты, преобладающей над местностью. – Штурм надо начинать не с крепости, а с того холма. Когда мы его захватим, туда нужно затащить как можно больше пушек. Оттуда они смогут стрелять по кораблям в гавани, и те уйдут, чтобы мы их не подожгли. Тогда можно начинать штурм, только сначала нужно поджечь город брандскугелями. Атаковать колонной в районе гавани – это самое слабое место в обороне.

– Тебе обязательно нужно учиться, Луи! – Бонапарт был ошарашен, мальчишка в точности сказал то, что задумал он. – При первой возможности отправлю тебя в академию.

Бригадный генерал специально выкроил пару часов, чтобы встретиться с сыном полка.

– Луи, я не знаю, когда мы увидимся, но это случится обязательно! Я тебя найду. Нас ждут великие дела, только пока учись! Мне жаль, что не могу отправить тебя сразу в академию, хотя считаю, что ты бы справился. Ну ничего, я тоже прошел через военную школу. Думаю, ты станешь лучшим моим маршалом.

– Совсем не хочу быть маршалом!

Бонапарт был более чем удивлен.

– Не хочешь быть маршалом? А кем же ты хочешь стать?

– Не знаю. Еще не придумана такая служба, что была бы мне по душе!

– Хорошо! У тебя еще есть время придумать. До встречи, Луи!

II

Июльская африканская жара выматывала, высасывала все силы. Руки и ноги будто сделаны из ваты. Совсем не чувствовалась близость воды, хотя Нил – вот он, рукой подать. Сухой ветер пустыни вместо облегчения приносил новые страдания, поскольку казалось, что он вылетал из открытой дверцы огромной печи. Пирамиды вдали словно покачивались в мареве струящегося вверх полуденного воздуха. Восточная армия под командованием Наполеона Бонапарта почти добралась до Каира.

Залпы картечи из ретраншемента косили атакующую колонну генерала Рампона, но она упорно шла вперед. Отряд мамлюков выскочил из укрепления и галопом бросился на французскую пехоту. Пушки смолкли, боясь ударить по своим. Казалось, что сейчас наездники опрокинут, сомнут, смешают с песком солдат наполеоновской армии, но полки остановились, быстро сомкнулись в каре, встретив противника градом пуль и щетиной штыков. Атака захлебнулась, множество всадников и лошадей буквально в одну минуту устлали телами раскаленный песок. Мамлюки обратились в бегство. Полк французских драгун бросился в погоню, но из-за просчета командира, оказывается, слишком близко к ретраншементу, откуда появился новый отряд наездников. Только что беспорядочно бегущие мамлюки развернули лошадей, и полк оказался зажатым с двух сторон. Капкан еще не совсем захлопнулся, можно отступить назад, к своей пехотной колонне, но тогда пришлось бы пройти перед пушками неприятеля, буквально в полусотне шагов. Именно туда, под картечь орудий, и стремились загнать полк мамлюки.

Командир четвертого эскадрона, схватившись за грудь, выпал из седла. Разгоряченная атакой лошадь потащила по песку, жадно всасывающему кровь, мертвое тело за запутавшуюся в стремени ногу. Лейтенант Каранелли понял, что если сейчас прозвучит команда к отступлению, то жить полку останется несколько минут. Приподнявшись в стременах, он крикнул, насколько хватило голоса:

– Эскадрон! За мной!

Четвертый эскадрон, а за ним и остальные неожиданно для врага бросились во весь карьер в стык между двумя отрядами мамлюков и легко прорвались в тыл к неприятелю. Оказавшись там, где его никто не мог ждать, полк во главе с четвертым эскадроном под командованием взявшего на себя всю ответственность Каранелли, нанес стремительный удар по ретраншементу с тыла, чем многократно облегчил задачу пехотной колонне, идущей в атаку во фронт.

– Почему ты не подавал о себе никаких вестей? Откуда мне знать, что ты здесь? Не могу же я лично быть знаком с каждым офицером Восточной армии!

– Я тоже, – смешинка спряталась в глазах Луи. – А мне откуда знать, что ты тоже здесь?

Резиденция Наполеона в Каире после почти месяца походной жизни казалась сказочным дворцом. Прохлада долгое время сохранялась за толстыми стенами. Каранелли рад снова встретиться с соседом, карьера которого так круто взлетела ввысь, что уже невозможно было представить их прежние беседы во время коротких встреч. Но Бонапарт, лично видевший атаку драгун, узнал, что полк фактически вел безусый лейтенант, а не командир. А узнав его имя, почувствовал даже угрызения совести, что в суете последних лет совсем забыл о соседском мальчишке, который был так симпатичен ему с самого детства. И вот теперь командующий армией принимал лейтенанта, как обычно принимал только своих генералов.

Шутка Луи понравилась Наполеону. Сразу видно, что сосед не в обиде, а что сам не подошел к командующему, так родившиеся на Корсике люди – гордые. Отсмеявшись, он вдруг спросил:

– Примешь командование полком?

– Нет!

– Почему? – Наполеон был изумлен, чего-чего, а такого ответа он не ожидал. – Я видел твой маневр у ретраншемента. Ты, несомненно, станешь одним из лучших маршалов Франции. Может, даже лучше, чем я.

– Ну, во-первых, в полку есть командир.

– Уже нет. С такими маневрами во время атаки ему можно доверить командовать только собственной лошадью.

– Во-вторых, лейтенанты полками не командуют.

– Ты забыл, в каком звании я был под Тулоном? И чем командовал? Присвоить тебе звание полковника можно за две минуты, но не стану.

Наполеон смотрел с доброй усмешкой в глазах.

– Достаточно майора, а то зазнаешься.

– В-третьих, я не хочу.

– Но почему же?! Ты храбр! Ты умен! Мгновенно принимаешь правильные решения. Решителен. Так почему же, черт побери?!

Командующий взял секундную паузу и, как будто вспомнив что-то, продолжил с ехидной усмешкой:

– Я не сильно оскорбляю твои чувства доброго католика?

Но Каранелли оставался спокоен. Это уже не тот мальчишка, что бросался в драку при одном только крамольном замечании о Боге.

– Мне приходилось читать твои работы, подписанные именем Еретик, – Каранелли ответил ровным голосом, – давно это было. Только теперь, если судить по твоим словам, ты человек набожный. И не сильно тебя обидит, если я скажу, что если бы Бог был, то большей свиньи в этом мире не существовало?

– Ого, малыш! Давно пришел к таким мыслям?

– Когда убили моих родителей. Тогда я и понял, что винить Бога ни к чему, его просто нет. Иначе мир был бы совсем другим. А ты давно пришел к Богу?

– Никуда я не приходил. Просто говорю то, что от меня хотят услышать. Это называется политикой, Луи. Сначала ты говоришь то, что хотят слышать. Потом – что хочешь сказать сам. И тебе внимают, растопырив уши. Можно отправить народ против любого врага, можно послать убивать родителей. Религия – узда и плеть для народа. Погоняй и направляй.

– Вот как? Значит, по этой причине ты стал верить в Бога и служить церкви?

Наполеон помолчал несколько мгновений, но взгляд его стал жестким.

– Я? Служить церкви? Запомни, малыш, во Франции будет только такая церковь, которая безропотно станет служить мне. А Бога, как ты сам уже знаешь, никогда не было и не будет. Но мы отвлеклись. Так почему же ты не хочешь командовать полком, которым уже фактически командовал в самые трудные минуты?

– Хорошо, постараюсь объяснить. Мне жалко времени.

– Не понял.

– Командир полка, кроме того, что водит драгун в атаку, должен заботиться о фураже для лошадей, о пополнении запасов продовольствия для солдат и офицеров, о порохе и пулях, уздечках и седлах. Проводить полковые маневры и участвовать в парадах. И в этом проходит бóльшая часть службы. Мне жаль на это времени.

Бонапарт сидел, задумавшись, глядя куда-то в окно. Потом перевел взгляд на Каранелли.

– Интересно.

Небольшая пауза, командующий, по-прежнему не мигая, смотрел на лейтенанта.

– А зачем тебе нужно время? Надеюсь, не для праздного развлечения? Впрочем, уверен, твой ум вряд ли даст возможность заниматься бездельем.

– Очень хотелось бы понять, как будут воевать через сто лет или двести. Что можно сделать нового в оружии, приемах боя, построении войск, их движении, чтобы сразу получить преимущество над врагом. Что будет использоваться в будущем, что сейчас двинет военное искусство вперед.

Луи поднимает глаза. Бонапарт смотрит серьезно.

– Ты хотел бы заняться наукой?

– Нет, не совсем, для серьезной науки я слишком слаб умом. А вот применять научные достижения так, как еще никто не догадался, – это то, на что мне хотелось бы тратить все время.

– А можешь привести пример? Что-нибудь из тех идей, над которыми ты задумывался? Помасштабней!

Каранелли помолчал несколько секунд.

– Хорошо. Мы можем вступить в бой с неприятелем на равнине, в горах, в песках, в любом месте суши. Мы умеем строить хорошие корабли и можем атаковать корабли противника или крепости и города на побережье. То есть воевать на воде. Так вот, та армия станет самой сильной в мире, которая научится раньше других атаковать с воздуха.

– Смотрю, опыты братьев Монголфье многим не дают покоя. Разве неудачи Кутелля в Рейнско-Мозельской армии недостаточно? Воздушный шар не может лететь туда, куда нужно. Он зависит от ветра. С горячим воздухом тоже слишком много трудностей, быстро остывает, полет получается коротким.

– Давным-давно корабли тоже не хотели плыть туда, куда нужно. Все зависело от ветра и волн. Сейчас это не так. Летать можно не только на горячем воздухе, но и на холодном газе. Если на железные опилки налить серной кислоты, то выделится водород, который в пятнадцать раз легче воздуха. Реакция идет быстро. С помощью приспособлений можно пополнять запасы водорода прямо на шаре. Шар может находиться в воздухе очень долго, пока не кончатся опилки и кислота.

– Откуда ты это знаешь?

– Мой друг, товарищ по военной школе, стал отличным химиком.

– А ты хочешь стать воздухоплавателем?

– Не только. Я хочу, чтобы у Франции были войска, которые умели бы скакать на лошадях и летать по воздуху, переходить реки под водой и болота, как посуху, неожиданно появляться в тылу врага и так же неожиданно исчезать. Чтобы могли стрелять из ружей дальше, чем из пушек, были надежно защищены от сабельных ударов и штыков.

Наполеон внимательно смотрел на лейтенанта. Потом встал, медленно подошел к окну и задумчиво устремил взор на широкий Нил, неспешно шествующий через Каир к морю. Пауза затянулась. Наконец командующий, что-то решив, повернулся к Луи.

– Жаль, очень жаль, что ты не хочешь стать маршалом. Придется мне оставаться лучшим из них. Но ничего не поделаешь, я еще не знаю ни одного маршала Франции, которого сделали против его воли. Пусть будет по-твоему. Ты знаком с Бертолетом? Он здесь, при Восточной армии.

– Нет! Весь поход ищу возможности поговорить с ним, но безуспешно.

– Теперь у тебя будет много возможностей для разговоров с учеными. И еще. Никому, запомни, никому больше никогда не рассказывай о том, о чем мы с тобой говорили. Пожалуй, стоит подумать над твоими идеями. Только не так быстро, как ты себе представляешь.

Наполеон снова молча прошелся из угла в угол комнаты, размышляя.

– Присваивать сейчас новое звание тебе не стоит. Пусть твой подвиг останется незамеченным командирами. Сейчас это лучше всего. На самом деле все будет не так. Попробуй написать на бумаге, что из известных тебе открытий науки ты хотел бы применить в военном деле. Кто может помочь тебе? Какие средства нужны?

– Хорошо.

– Теперь два слова о наградах. Я тебе должен замок. Напомнишь, когда у меня будет возможность подарить его.

– Не очень ли щедро, Набулио?

Наполеон даже вздрогнул, услышав имя, которым его называли в семье, но виду не подал, что ему это неприятно.

– Надо же как-то возместить тебе сгоревший родительский дом. Тем более, все говорят, что я виноват в этом.

– Нет, виноваты англичане.

– Ты так считаешь?

– Да. Иначе я бы уже давно убил тебя.

Бонапарт смотрел в светло-серые, так непохожие на обычные южные глаза, чуть прищуренные, но не злые. Увидел холодную сталь и понял, что Луи не шутил.

– Что ж, будем считать, мне повезло. Ты вовремя нашел настоящих виновных. У тебя нет больше ко мне вопросов?

– Я больше никогда не буду называть тебя Набулио. Не буду обращаться на «ты». Даже когда мы вдвоем.

– Почему?

– Мне надо привыкнуть всегда говорить только «вы». Боюсь, что скажу не то при твоих маршалах. Получится очень нехорошо.

– Наверное, ты прав, Луи. В конце концов, я на десять лет старше тебя.

– Я не совсем понимаю, зачем нужен Папа. Да, наводить порядок в стране необходимо, но все идет успешно. А провозглашение вас императором объединило французов.

– Это только видимость, Луи!

– Нет!

– Хорошо, согласен. Часть дела уже закончена, но мне нужна коронация и благословление Папы.

– Я начинаю опасаться, мой император, что церковь подомнет вас. И снова захватит власть во Франции. Неужели нельзя обойтись без попов?

– Увы, большая часть Франции религиозна. А насчет захвата власти… Как раз в этом и будет состоять твоя миссия. Пию VI я объяснил его место, которое он безропотно занял. Новый Папа, Пий VII, как мне докладывают, возомнил, что сможет вернуть Болонью и остальные территории, от которых так великодушно отказался его предшественник.

– Это когда одна из колонн нашей армии стояла под Римом? – усмехнулся Каранелли.

– Да!

– Мне нужно будет привести колонну в Рим?

– Нет, Луи. Для этого у меня есть маршалы. Тебе предстоит более серьезная миссия. Папа должен обломать зубы о бригадного генерала с четырьмя адъютантами. Потому что я опасаюсь, что Талейран не сможет уговорить его.

– Какого бригадного генерала?

– Ты поедешь в качестве генерала. Твоя задача – убедить его, что мне ничего не стоит отправить на переговоры к Папе самого дьявола. Тебя будут сопровождать четыре лейтенанта.

– У меня, если считать Жака Бусто, их всего два. Только вряд ли он будет мне полезен в этой поездке.

– Я дам тебе еще двух.

– Но, ваше величество, мы же договаривались, что право выбора солдат и офицеров остается за мной.

– Оно и остается за тобой. Если эти офицеры не понравятся, возьмешь других.

Наполеон позвонил в колокольчик и, не оборачиваясь, небрежно бросил появившемуся адъютанту:

– Левуазье и Арменьяка.

Взглянув на двух вошедших лейтенантов в кавалерийской форме, Каранелли просто задохнулся от возмущения. Если одного из офицеров можно считать обычным кирасиром, ничем особенным не выделяющимся, то второй, худенький малыш, скорее походил на мальчишку, сына полка, чем на боевого офицера.

– Он тебе не нравится? – проследив за взглядом Каранелли, спросил Бонапарт.

– Нет!

– Тогда убей его.

– Как – убить?

– Очень просто – достань шпагу и убей!

– Прямо здесь?

– Конечно. Убей или бери в свою команду.

– Ну уж нет!

Каранелли выхватил шпагу и пошел на малыша, намереваясь легонько зацепить его мундир острием. Тот по-прежнему стоял по стойке смирно, пожирая глазами императора. На капитана он, кажется, не обращал никакого внимания. Каранелли ткнул шпагой в район плеча лейтенанта, осторожно, боясь нанести серьезное ранение. Тот флегматично качнулся в сторону, пропуская острие мимо буквально в нескольких сантиметрах. Луи нанес новый удар, уже менее осторожно, но снова не попал.

– Господин капитан, вы можете делать настоящие удары. Судя по вашей стойке, это совершенно безопасно.

Император громко рассмеялся фразе офицера, все так же стоящего перед Каранелли с опущенными руками. Кровь ударила в лицо Луи, и он бросился на лейтенанта, забыв, что тот безоружен. Стремительный выпад, удар прямо в центр корпуса, лейтенант ушел назад и вправо. Еще обманный выпад и рубящий удар в район шеи. Малыш нырнул под шпагу и неожиданно появился прямо перед капитаном, который по инерции двигался вперед, далеко откинув в сторону руку со шпагой.

Каранелли понял, что если в руках у лейтенанта был хотя бы нож, то ему несдобровать. Но через долю секунды противник отскочил и снова замер, опустив руки. Новый выпад с предшествующей обманной атакой, кажется, дал некоторые результаты. Верткий малыш прижался спиной к столу, а значит, не сможет отскочить назад. Куда он теперь? Вправо? Влево? Присядет?

Тщательно подготовив атаку, замаскировав главное движение финтами, Луи четко послал острие шпаги в грудь противнику. Ему кажется, что он сейчас попадет, поскольку лейтенант явно опоздал с уклоном. Увы! Канделябр, стремительно слетевший со столешницы, отвел в сторону шпагу, рожки намертво, словно клещи, захватили клинок. Маленькая, почти детская рука, стальной хваткой держащая ножку, сделала неуловимое движение, и шпага со звоном покатилась по паркету.

– А ведь ты проиграл, Луи! – император был явно доволен. – Даже если ты тоже возьмешь канделябр, я не поставлю ни одного франка, что ты продержишься полминуты. Позволь представить тебе – лейтенант Доминик Левуазье, лучший в мире фехтовальщик на канделябрах. Смею тебя уверить, шпагой он тоже владеет превосходно, просто я запретил ее вынимать.

III

– Почему ты не напомнил? Почему мне все приходится делать самому? Это теперь твой замок. Только у меня просьба. Позволь использовать твой замок для государственных целей некоторое время.

– О да! Конечно!

– Здесь будет и штаб, и казарма твоей команды! Здесь же будет стрельбище и фехтовальный зал. Надеюсь, Доминик научит вас по-настоящему владеть шпагой.

Наполеон приехал в огромный замок недалеко от Фонтенбло с очень маленькой свитой вместе с Каранелли.

– Так что с завтрашнего дня перебирайтесь сюда. Я пришлю роту военной жандармерии для охраны. Но давай вернемся к главному делу. У вас ровно месяц на подготовку. Потом ты выезжаешь в Италию в качестве личного посланника императора Франции в чине бригадного генерала. Кстати, это твой настоящий чин, я решил тебе его присвоить, только это секрет. Когда вернешься, для всех по-прежнему останешься капитаном. А теперь я расскажу, что необходимо сделать в Риме…

Шикарная огромная карета, запряженная шестеркой лошадей, подъехала к резиденции Папы в самом центре Рима в сопровождении двух всадников в форме офицеров французской армии. Еще двое остались в замке на другом берегу Тибра. Послеполуденное солнце заливало ярким светом огромную мощеную площадь. Молодой бригадный генерал вышел из кареты и вместе со спешившимися лейтенантами скрылся в здании.

Утром, сразу по прибытии в Рим, маленькая делегация разместилась на верхнем этаже замка в отведенных покоях. Внушительного размера сундуки занесли наверх. Обходя покои, Луи периодически усмехался, все действительно шло по плану, он был уверен, что Папа не подозревает, что два человека из этой делегации побывали в Риме еще вчера, чтобы подготовить необходимые укромные места.

Замок, расположенный на крутом берегу Тибра, имел глухую высокую стену со стороны реки с маленьким балконом, выход на который шел из покоев, занятых французами. Еще одна стена, смотрящая в сторону далекого моря, тоже не имела окон. Лишь две стены, выходящие во внутренний огороженный двор, имели окна. Внизу под стенами за пределами двора в полнейшем беспорядке в разные стороны торчали металлические заостренные штыри, напоминая густой кустарник. Странный замок, то ли неприступная крепость, то ли тюрьма.

К полудню Каранелли получил уведомление, что Папа Пий VII примет посланника императора через два часа, и, оставив Левуазье и Люка в замке, отправился на аудиенцию. Выходя, он тихонько сказал:

– Ты знаешь, что делать, малыш. Кальций – во втором, а соляная кислота – в третьем сундуке. В золотых сосудах.

Папа принял генерала с явным неудовольствием.

– Мне жаль, что все французские маршалы так заняты, что для отправки в Рим император не смог найти ни одного из них.

– Вы абсолютно правы, Ваше Святейшество. Сейчас Франция стоит на пороге великих дел по преобразованию Европы и всего мира. Мое же поручение незначительно. По велению императора передаю вам письменное приглашение на коронацию, написанное им собственноручно.

Фразы выбраны точно, подчеркивая малую важность поручения, Каранелли указал на собственный низкий статус, а заодно и на незначительность Римской церкви для Франции. Папа все понял, щеки его покрылись краской, вызванной волной негодования. Но посланника это нисколько не взволновало. Он спокоен, как будто не заметил собственной бестактности.

– Хорошо, генерал, я внимательно изучу послание императора и дам письменный ответ.

– Когда мне прибыть за письмом, Ваше Святейшество?

– Завтра к одиннадцати часам.

Понятно, времени, чтобы придумать какую-нибудь пакость, более чем достаточно.

– Кроме того, император Франции, Наполеон Бонапарт, – в голосе Луи звучали торжественные нотки, – велел передать вам несколько слов лично и конфиденциально.

В полутемной комнате с узким, выходящим на север окном, достаточно было взглянуть на покрытые темными коврами стены, чтобы понять, как много людей наблюдало за этой «конфиденциальной» беседой.

«Ну что же, это даже к лучшему, – отметил Каранелли, – теперь ему некуда деваться».

– Ваше Святейшество, – генерал негромко, но четко проговаривал слова, – император понимает, как не хочется вам присутствовать на коронации. Потому велел передать, чтобы вы не вздумали вертеть жирным задом. Заболеть там или заблудиться по дороге. Не позднее, чем за неделю, вам надлежит прибыть в Париж для подготовки и репетиций. Иначе император сам придет сюда, но только для того, чтобы засунуть этот крест, пока весящий на груди, в уже упомянутую мной задницу. До горла.

Папа был ошарашен. В сумраке слабо освещенной комнаты виднелись его выкатившиеся глаза и стремительно темнеющее лицо. «Не хватил бы удар! – подумал Каранелли. – Тогда придется еще раз ехать к новому Папе».

– Бог покарает тебя!

Пий с трудом сдерживался, чтобы не взмахнуть рукой, отдавая приказ на уничтожение наглеца. Но убить посланника Наполеона в резиденции – то же самое, что подписать себе смертный приговор. Он отчетливо помнил, какая судьба постигла его предшественника, когда, разгоняя толпу во время беспорядков, швейцарские гвардейцы из охраны смертельно ранили французского генерала Дефо. Бонапарт просто сравняет резиденцию с землей. Вместе с Папой.

– Бог карает только тех дураков, которые в него верят.

Каранелли хотелось засмеяться. Мог ли думать тогда шестилетний малыш, как замкнется этот круг в споре о религии? Что он точь-в-точь повторит слова, сказанные так давно тем противным соседом? Да еще не кому-нибудь, самому Папе Римскому!

Заканчивая аудиенцию, Папа уже овладел собой. Щеки приобрели нормальный цвет, голос тверд и властен, как и надлежит викарию Христа.

– Вам, генерал, следует знать, что в Риме нынче неспокойно. По ночам грабители, коих развелось великое множество, случается, даже нападают на дома, а не только на подвыпивших прохожих.

Превосходно! Это уже почти угроза.

– Не беспокойтесь Ваше Святейшество, у нас достаточно оружия, а пороха хватит, чтобы разогнать всех грабителей Рима. И не только грабителей.

Кардинал Консальви бесшумно подошел к Папе и, глядя в спину выходящему Каранелли, сказал:

– Скоро французские генералы начнут прямо здесь справлять нужду. Неужели церковь должна стерпеть и это?

– Нет. Бог покарает этого еретика! Ты слышал, у них много пороха.

Консальви задумчиво смотрел в сторону двери, за которой скрылся генерал. Потом негромко произнес:

– Напьются и взорвутся на порохе?

– Если на то будет воля Божья.

Ночь набросилась на Рим, словно черная пантера. Еще несколько минут назад падающее за горизонт солнце рисовало бордовую дорожку на воде, а теперь темное южное небо в песчинках звезд накрыло город. Новолуние. День прибытия, а главное, ночь, подобраны лучшим астрономом Франции.

Во дворе замка гигант Фико что-то тихо сказал кучеру, и карета, выехав со двора, быстро затерялась в темноте на улицах города.

– Это даже к лучшему, – произнес кардинал, когда ему доложили об отъезде кареты, – будет кому рассказать, как хорошо мы встретили посланника французского императора.

Немногочисленные охранники заняли посты. Двое – у запертых ворот, двое – у входа в замок, еще один – с боковой стороны, куда выходили окна. Глухие стены не охранялись, они неприступны.

С верхнего этажа раздавался звон стеклянной посуды, громкие пьяные выкрики и невнятное бормотание. В самих покоях все было далеко не так, как можно представить себе со двора. Доминик и Люка уже разложили воздушный шар на балконе и теперь в полной темноте, на ощупь, доливали в реторту с кальцием соляную кислоту. Многочисленные тренировки в темном подвале замка около Фонтенбло не прошли даром. Офицеры работали в перчатках, покрытых тонким слоем каучука. Шелковый купол, пропитанный черным лаком, медленно вырастал над перилами балкона, наполняясь водородом.

Арменьяк, тот самый, с которым Каранелли познакомил Бонапарт и про которого он тогда сказал, что этому пиротехнику ничего не стоит – взорвать египетскую пирамиду с помощью стакана воды, готовил заряды. У французов действительно много пороха, и они, как и кардинал Консальви, намерены его взорвать. Арменьяк размещал бочонки по всем помещениям и вымерял выложенные на полу сложные пороховые дорожки. Ему нужно было, чтобы все бочонки взорвались одновременно.

Фико и Каранелли занимались самым важным делом – периодически стучали стаканами и орали всякую ерунду в окна. Иногда они начинали горланить песню, и Арменьяк присоединялся, внося свою лепту немилосердно фальшивым фальцетом. На столе лежали десять заряженных пистолетов, хотя Луи считал это ненужной предосторожностью.

– Не полезут они сейчас. Не тот нрав у поповской своры, чтобы в честном бою драться. Они все исподтишка норовят. Вот когда уснем, тогда и постараются пьяных да сонных взять.

Через два часа невидимый шар медленно отделился от балкона и поплыл вдоль реки в сторону глухой стены замка, постепенно набирая высоту. Доминик Левуазье, подвешенный за широкий кожаный пояс, был одет в тонкую черную рубашку и такие же штаны. Из оружия только короткий стилет. Его миниатюрный вес – немаловажная деталь во всей операции, для Фико понадобился бы шар в три раза большего объема. Каранелли, стоя на балконе, разматывал клубок черной тонкой прочной нити, тянущейся к шару. Люка, присоединившийся к Арменьяку и Фико, громко и вдохновенно орал:

– Виват, император!

И снова гремели бутылки, ударяясь одна о другую.

Время приближалось к полуночи, а французы и не собирались прекращать веселье. Но кардинал терпелив. Он успокаивающе положил руку на плечо командира трех десятков солдат швейцарской гвардии, тихо и незаметно прокравшихся на территорию замка через потайные двери в стене.

– Не надо сейчас врываться в их комнаты, капитан. Не раньше, чем через полчаса, после того как уснут. И не смейте стрелять. Только прикладами и штыками. Потом взорвите весь порох, который есть у вас и французов.

Каранелли тем временем почувствовал, как уходящая из рук нить дошла до узла, и дважды резко дернул ее. Два рывка в ответ. Доминик дал знать, что понял – длины якоря должно хватить. Пора начинать спуск. Аккуратно он бросил вперед, туда, где должны быть кусты, небольшой якорь с тремя острыми крючками. Тот упал на землю и легко поднялся вверх. Вторая попытка тоже неудачна. Наконец раздался негромкий шелест кустов, в которые попал якорь. Крючки намертво зацепились, и Доминик начал наматывать шнур от якоря на руку, постепенно подтягивая шар к земле. Через три минуты он стоял около кустов, а еще через пять, поднявшись к большому дереву, натянул толстую веревку, которую привязал к нитке Каранелли. Проколотая в нескольких местах оболочка шара выпускала остатки водорода.

Арменьяк полз последним, цепляясь за веревку руками и ногами. Задача сложная только для тех, кто боится высоты. Но в темноте все делается на ощупь, испугаться трудно, если нервы в порядке. Он установил жестко два ружейных замка, которые бросят искру в горки пороха после того, как нитки, привязанные к дверям, спустят курки.

Каранелли не видел необходимости ждать, все ясно и так. Группа французов растворилась в ночи.

Без пяти одиннадцать карета генерала, сопровождаемая двумя неизменными лейтенантами, въехала на овальную площадь Святого Петра и остановилась у Апостольского дворца. Ночью Папе доложили, что французская делегация отчаянно сопротивлялась и взорвала себя вместе с двенадцатью швейцарцами. Потому он на некоторое время потерял дар речи, когда узнал, что наполеоновский генерал идет по коридору. В голове лихорадочно прыгали мысли, – почему он жив? Что скажет сейчас? Что сделает Наполеон, когда узнает о нападении на делегацию? Барнаба Чиарамонти, ставший не очень давно главным католиком Пием VII, в этот момент отчетливо понимал, как беззащитен он в этом мире. Как бесконечно далек от него Бог, как бесполезна молитва, когда смертельная опасность в лице французского генерала входила в резиденцию размеренным четким шагом. Ледяная волна страха заполнила грудь Барнабы, и, кажется, что это он, а не его предшественник, как было на самом деле, смотрел из жилых покоев в жерла пушек маршала Бертье.

Генерал был весел. Поприветствовав так и не пришедшего в себя Папу по всем правилам этикета, он вскользь заметил:

– Воздух Италии так способствует здоровому сну. Мы прекрасно выспались сегодня.

Но серые глаза были холодны и внимательны. Взгляд, словно острие клинка, упирался в лицо священника.

– Какой ответ я должен передать императору, Ваше Святейшество?

– Да, – хриплый голос Папы сорвался, – я принимаю приглашение.

Глава четвертая

Аустерлиц

I

Наполеон без излишнего рвения преследовал Кутузова после того, как ему удалось ускользнуть из Цнайма. Русские же стремительно уходили, стремясь побыстрее соединиться с идущей навстречу колонной из России, что им и успешно удалось. Под Ольмюцом корпус Кутузова наконец встретился с пришедшими войсками под командованием Буксгевдена. Присутствующие здесь же австрийские полки позволяли собрать без малого стотысячную союзническую армию. Бонапарт, приблизившись к противнику, повел себя нерешительно, словно опасаясь какого-то подвоха. Три императора: француз Наполеон Бонапарт, австриец Франц II и русский Александр I, собрались в одной точке Европы, ведомые каждый своими целями.

Император Франции хотел нанести решительное поражение европейской коалиции, вскормленной на деньги заклятых врагов – англичан. Больше всего он опасался, что русские и австрийцы уклонятся от сражения и продолжат отступление к границам России. В войну в любой момент могла вступить Пруссия, а ее армия в тылу у наполеоновских войск существенно меняла расстановку сил на карте Европы. Победа же, в которой Бонапарт не сомневался, закрепляла превосходство Франции и его личное господство в Старом Свете.

Император Австрии стремился к скорейшему освобождению Вены и намеревался добиться этого штыками русских войск. На свою армию после бездарного поражения Макка под Ульмом, сжавшуюся, как береста в костре, перед тем как вспыхнуть, он рассчитывать не мог. А потому всячески потворствовал честолюбивым планам Александра I.

Молодой русский император, проделавший длинный путь из России, мечтал только о славе. Он и слушать не желал о дальнейшем отступлении, которое предлагал Кутузов. Славы хотелось немедленно. Жизнь нескольких десятков тысяч русских солдат не имела значения. И император отдал приказ Кутузову вести войска вперед, навстречу приостановившему наступление Наполеону.

Первое же столкновение с авангардом французов принесло союзникам уверенную победу. Противник был разбит в пух и прах, захвачен городок Вишау. Это событие привело русского императора в полный восторг. Вместе с ним радовалась и свита. Никто не хотел обращать внимания на то, что авангард французов составлял всего восемь эскадронов, а русских – в десять раз больше. Наполеон умело подыгрывал честолюбивым планам союзников, заманивая их в решительную битву.

Дальнейшее наступление русско-австрийской армии заставило французов поспешно отступить, отдав даже Праценские высоты, господствующие над долиной. Стало ясно, что русские, играющие первую скрипку в войсках коалиции, готовы решительно атаковать ослабленного и неуверенного противника, расположившегося западнее моравской деревни Аустерлиц.

Вечером накануне сражения, в роскошном замке с великолепным парком, главной квартире Кутузова, определенной как штаб союзнических войск, собрались командиры колонн, которым предстояло завтра вести войска в атаку. Багратион, командующий правым флангом, прислал ординарца, который сообщил, что князь не прибудет. Кутузов никак не отреагировал на это сообщение, видимо, ожидал чего-либо подобного. Сам вел себя довольно апатично, а если говорить прямо – просто дремал, сидя в вольтеровском кресле во время всего военного совета. Он знал, что для победы над Наполеоном нужно отступать. А его заставляли атаковать.

На совете главным действующим лицом был генерал Вейротер, командующий австрийскими войсками. Мужчина среднего роста, подвижный до суетливости, но в то же время личность весьма занудная. Сегодня он успел побывать у обоих государей, выезжал на аванпосты для личного осмотра неприятельских цепей, а также много времени провел в канцелярии, составляя диспозицию. Все эти события заставили Вейротера поверить в собственную значимость, представить себя единственным вершителем судьбы сражения, которое должно было закончиться триумфом русско-австрийской армии благодаря гениальной расстановке войск, составленной им самим.

Около разложенной на столе большой карты с окрестностями Брюнна австрийский генерал читал диспозицию, из которой выходило, что основной удар союзные войска должны нанести на южном левом фланге, где французы были оттянуты в глубь обороны. Их требовалось совсем немного оттеснить к болотам и озерам, захватить деревеньки Тельниц и Сокольниц, растрепать южный фланг, затем ударить в тыл войскам, расположенным в центре. Тем самым нанести решающее поражение так называемой Великой армии. Для этого командующему левым флангом, генералу Буксгевдену, выделялось тридцать пехотных батальонов и более двадцати эскадронов гусар и драгун, почти двести орудий. Главные силы предполагалось построить в три колонны, чтобы…

Вейротер бубнил весьма монотонно, однако в глубине души пела песня, подогревая собственное мнение о значении австрийского генерала для судьбы всей Европы. Он небрежно отмахнулся от Ланжерона, пытавшегося сделать несколько дельных замечаний, однако, видя внимательность и сосредоточенность, с которой изучал диспозицию генерал Дохтуров, снисходительно отвечал на его вопросы, повторял название населенных пунктов. Высокий, стройный генерал Буксгевден молча смотрел в карту. Его светлая кучерявая голова иногда вскидывалась, когда он устремлял взор на Вейротера, но через несколько секунд, не найдя ничего примечательного, взгляд опускался вниз. Милорадович, румяный, с закрученными вверх усами, наоборот, смотрел только на Вейротера, ни разу не опустив голову. Остальные генералы вели себя по-разному, но в большинстве своем считали, что наступит завтра – и все станет ясно на поле битвы. А на бумаге всегда все гладко. Кутузов откровенно спал, как может спать только человек, смирившийся, что все происходящее никак не зависит от его воли. Он давно понял, что ему придется на этот раз отвечать за чужие грехи.

В штабе французских войск Наполеон проводил военный совет, как всегда, четко и кратко. Маршалу Даву он поручил удерживать южный фланг, чтобы не допустить прорыва русских. Маршал Удино оставался в резерве, готовый в любой момент прийти на помощь Даву, если напор станет нестерпимым. В центре маршал Сульт, которому придавались главные силы, должен дождаться, когда русские увязнут на юге и бросят туда все резервы с Праценских высот. После этого атаковать центр и, прорвав цепи союзников, подняться на высоты, рассекая вражескую армию на две части. На северном фланге маршал Ланн должен был навязать жесткий бой Багратиону и угрожая перейти в контратаку, при помощи кавалерии Мюрата и пехоты Бернадота связать по рукам и ногам самого опасного генерала в стане союзнических войск.

Около полуночи, уже объехав войска, Наполеон встретился с Каранелли и Перментье, ожидавших разговора с вечера.

– Майор! Вы должны силами гренадеров вашей роты прикрывать группу Луи. В случае опасности дать возможность ей уйти в тыл, даже ценой гибели ваших солдат. А у тебя, любезный друг, на завтрашний день будет очень важная задача. Прошу!

На столе была разложена большая карта местности, не уступающая по точности той, что лежала сейчас на столе в гостиной роскошного замка, занимаемого Кутузовым.

– Я думаю, что из-за занавески, за которой вы просидели весь совет, удалось понять план завтрашнего сражения. Что от тебя требуется, Луи: после того как Буксгевден завязнет в болотах, пытаясь выбить Даву из маленьких австрийских деревушек, Сульт нанесет удар в центре. Над главными силами союзников возникнет опасность окружения, но если они отступят, то весь успех прорыва в центре будет потерян. Потому нельзя допустить, чтобы ординарец, которого направит Кутузов, передал приказ об отступлении.

Наполеон сделал шаг к столу, указка в руке монарха уперлась в точку на карте.

– На пути у курьера, везущего приказ, – кончик указки заскользил по бумаге, – лежит болото. Круглое, примерно восемьсот шагов. Курьер, конечно, будет скакать по дальнему от нас берегу. Сначала вы пойдете вслед за атакующими полками Сульта, но когда подойдете к болоту, сверните вправо. Здесь легко найти удобную позицию. Еще одно болото будет отделять вас от того сражения, что развернется на южном фланге. Кого ты намерен взять с собой?

– Анри Фико и Доминика Левуазье.

Хотя лучшим стрелком после Луи считался Люка Сен-Триор, командир решил не брать его. Сержант только вернулся из госпиталя и еще не освоил новый штуцер.

– Уверен, что троих будет достаточно?

– Я не уверен в двух штуцерах из тех пяти, что привез Бусто. Ему нужно еще неделю, чтобы довести их до полного порядка.

– Что ж! Будем играть тем, что есть.

Наполеон повернулся к адъютант-майору. Перментье догадался, что император ждет вопросов и от него.

– Простите, ваше величество, а разве Буксгевден, заметив, что его окружают, не отступит назад ближе к центру?

– Нет! Это не Багратион. И наша удача, что главные силы ведет Буксгевден. Он не примет решения об отступлении без приказа Кутузова. Больше всего в жизни он боится прослыть трусом.

II

Плотный утренний туман заволакивал низины. На высоком холме около деревни Прац командующий союзнической армией Михаил Илларионович Кутузов, сидя на гнедом трехлетке, смотрел на белую вату, в которую уходили войска навстречу французской армии. Многочисленная свита, окружающая главнокомандующего, располагалась рядом. На левом южном фланге войска уже вступили в дело, частая ружейная перестрелка, подкрепляемая глухим мощным звуком орудий, раздавалась из белесой пелены. С холма ничего не было видно, и Кутузов подумал о том, что знают ли артиллеристы, как наши, так и французские, в кого они стреляют?

На другом холме, носящем название Журань, значительно ближе, чем предполагала диспозиция Вейротера, у деревни Шлапанице, на серой арабской лошади сидел император Франции Наполеон Бонапарт. Как само собой разумеющееся он воспринял начавшуюся почти с рассветом перестрелку справа от себя, там, где войска Даву должны были встретить колонны Буксгевдена. Глядя то на большое медлительное солнце, лениво заползающее на светло-голубой небосвод, то на спускающиеся с Праценских высот русские полки, он выжидал. Туман, который сейчас скрывал выдвинувшиеся вперед батальоны, не только помогал ему, но и мешал. Исход сражения становился непредсказуемым, если главные силы противника на южном фланге смогли бы вовремя отступить. Тогда бы все решали быстрота маневра и удача. Перевес в численности и лишняя сотня орудий могли склонить чашу весов в пользу коалиции. Но в тумане Каранелли бессилен.

Прибывшие в Прац государи Александр I и Франц II выразили недоумение по поводу того, что часть войск, расположенных в центре, еще не начала спуск с высот, выдвигаясь навстречу противнику, стоящему, как они полагали, верстах в десяти. Кутузов, чья интуиция опытного командующего говорила, что Наполеон не может следовать на поле боя той диспозиции, которую представил Вейротер, что он многократно умнее и хитрее этого самодовольного выскочки, выжидал. Командующий не спешил посылать все силы в туман и оставлять господствующие высоты, дожидаясь, пока на аустерлицком поле солнце разгонит плотное белое молоко. Однако приказ императора о немедленном выступлении он отменить не мог. К счастью, солнце именно в это время всерьез взялось за туман, который прямо на глазах начал таять, открывая взору долину.

Император Бонапарт, выждав только ему одному известный момент, молча, не отрывая взгляда от Праценских высот, поднял руку в белой перчатке и подал знак к началу наступления. Маршалы в сопровождении адъютантов и ординарцев рассыпались веером по склону холма, направляясь к дивизиям для исполнения плана императора.

На северном фланге у Багратиона ни союзники, ни французы не начинали боевых действий, ожидая ухода тумана. Но после того как пришел приказ Наполеона к началу атаки, пехотинцы Ланна и кавалеристы Мюрата нанесли удар, норовя пробить брешь в стыке отряда Багратиона и войск, расположенных в центре. Сначала показалось, что им это удалось, но залпы картечью почти в упор умело расположенных батарей, сорвали замысел. Завязался яростный бой со взаимными атаками, с переходом инициативы из рук в руки.

На юге Буксгевден с третьей колонной наступал на Сокольниц. Дважды атака захлебнулась, пехотинцы Даву переходили в штыковую и отбрасывали союзников. Первая колонна под командованием Дохтурова, состоящая из трех сотен казаков, двух рот артиллерии и семи полков, включая и Московский драгунский, шла на Тельниц. Корнет Данилов, привыкший к тому, что судьба в этом походе не дает ему ни малейшей возможности проявить себя настоящим офицером, не поверил ушам, когда командир, майор Чардынцев, во весь голос прокричал:

– В атаку!

Николай скакал вместе с эскадроном, и мысли его лихорадочно неслись, обгоняя галоп лошади. Вот он, тот счастливый случай, когда все переменится в жизни! О том, что жизнь может закончиться раньше, чем перемениться, корнет не думал. Но в этой первой настоящей драгунской атаке, когда стремительно приближалась цепь французских пехотинцев, он не забывал о пистолетах в ольстрахах, о палаше в ножнах, о той линии, по которой нужно направить лошадь. То есть от природы обладал редчайшим качеством – чем опасней складывалась ситуация, тем хладнокровнее он становился, тем четче работала голова, прятались в глубине души и страх, и ярость, чувства, нужные только в отчаянном положении.

Разгоняясь, Данилов вывернул из-за мешающего юнкера и, обгоняя его, помчался, низко пригнувшись к шее лошади, на французского фузилера, поднимающего ружье с примкнутым штыком. Понимая, что фузилер выстрелит раньше, чем удастся доскакать до него, корнет мгновенно выхватил левой рукой пистолет и, не целясь, выстрелил. Уроки гувернера не пропали даром, пуля угодила точно в лоб французу, который начал медленно заваливаться на спину, по-прежнему сжимая ружье слабеющими руками.

То, что произошло дальше, удивило даже видавшего виды Чардынцева, который скакал в пятнадцати шагах позади Данилова. Корнет, пролетая мимо падающего фузилера, выронил разряженный пистолет и одним движением, будто смахивая крошки хлеба со стола, подхватил торчащее штыком вверх ружье. Мгновенно ловко перехватил его, слегка подкинув в воздухе, и, как копье, метнул в офицера. Штык пробил грудь француза, а спустившийся от сотрясения курок высек искры, поджигая порох на полке. Выстрел в упор, в уже обреченного офицера произвел на фузилеров, тех, кто видел это, ужасающее впечатление. Французы, напуганные дьявольским приемом боя, расступились перед Даниловым, а трое даже, бросив ружья, побежали, не разбирая дороги. Отряд человек в шестьдесят, среди которых был и Чардынцев, следом за Даниловым прорвался сквозь цепь. Здесь командир эскадрона, опираясь на опыт, проявил себя с самой лучшей стороны. Крикнув только одно слово: «Батарея!», он махнул палашом в сторону французских орудий на пригорке у околицы Тельница. Вслед за ним отряд поскакал по крутой дуге, чтобы ударить по батарее с тыла, а заодно и не попасть под картечный залп в упор.

Шагов с сорока Данилов, который теперь скакал сразу за Чардынцевым, уложил из пистолета капитана, пытавшегося организовать оборону. Стремительно влетевший на позицию отряд вминуту разогнал прислугу, порубив пытавшихся оказать сопротивление. У дальней пушки Чардынцев схлестнулся с артиллеристом, не растерявшимся в жестокой схватке. В руках у француза был банник, с помощью которого он только что заряжал орудие. Но отчаянный солдат взмахнул им, целя в морду лошади, которая резко поднялась на дыбы. От неожиданности майор не удержался и выпал из седла. Хотя в последнюю секунду он успел свернуться калачиком, как это делали цирковые артисты. Удар о землю оказался сильным. Поднялся Чардынцев, слегка оглушенный, недоуменно глядя на пустые руки, поскольку при падении сабля улетела куда-то к зарядным ящикам. Француз уже бросил банник и, вытаскивая тесак, подступал к драгуну.

Данилов летел к орудию с другой стороны, где два канонира с ужасом таращились на его палаш. Один не выдержал и с истошным криком бросился от позиции к деревне по ровному полю, другой замер и, раскрыв рот, стоял с поднятой рукой, в которой ярким селитровым пламенем горела палительная свеча. В доли секунды корнет оценил все: безоружного майора, не пришедшего в себя от сильного удара о землю; лафет орудия и зарядные ящики, мешающие прийти на помощь; решительного артиллериста, вознамерившегося любой ценой убить русского драгуна; остолбеневшего канонира; направление жерла пушки. Еще не отдавая отчета в своих действиях, Данилов слетел с лошади. Инерция несла вперед, и, пробегая мимо канонира, корнет выдернул из его руки свечу, на ходу ткнул ею в запальное отверстие орудия и, споткнувшись о лафетную подушку, врезался в стоящий рядом передок. Ни сейчас, ни в будущем Николай не смог бы объяснить, почему он решил, что пушка заряжена. Ядро, пущенное с расстояния трех шагов, снесло голову храброго француза так, что могло показаться, что она просто исчезла. Канонир повернулся на грохот выстрела и увидел уверенно стоящее на ногах тело без головы и шеи с тесаком в руках. Кровь толчками выплескивалась из-за воротника и текла по зеленой ткани мундира. Не издав не единого звука, прямой, как будто внутри у него был кол во весь рост, потерявший сознание канонир грохнулся на покрытую инеем землю.

В центре, следуя приказу императора, Кутузов начал движение вниз, спускаясь с высот в туман, на глазах тающий под набирающими мощь лучами солнца. Главнокомандующий ехал следом за четвертой колонной Милорадовича к развилке, у которой дорога раздваивалась. Внизу у ручья часто защелкали ружейные выстрелы, и по этой перестрелке стало ясно, что французы находились значительно ближе, чем предполагали русский царь и Вейротер. Буквально через четверть часа стрельба практически прекратилась и из тумана показалась густая цепь французов, стремительно надвигающаяся на отступающие в полном беспорядке русские батальоны. Выставив штыки, на которых прорывающееся сквозь дымку солнце играло кровавым зловещим отблеском, молча, без выстрелов, французские полки шли в атаку.

На севере Багратиону с трудом удавалось отбивать наскоки конницы Мюрата, следующие один за другим, и, сталкиваясь во встречных штыковых атаках, сдерживать пехоту Ланна. У артиллеристов не хватало запасов картечи, столь необходимой для стрельбы по кавалеристам с небольшого расстояния. Первоначально предполагалось, что батареи будут вести огонь на дальнюю дистанцию, поддерживая атакующие полки. Потому зарядные ящики в основном были заполнены ядрами, гранатами и брандскугелями – зажигательными снарядами.

У Тельница, где майор Чардынцев с первой ротой своего эскадрона захватил батарею, создалось тяжелое положение для пехотинцев Даву. И хотя в целом атака драгунского полка оказалась отбитой, было понятно, что следующая скорее всего опрокинет пехотную цепь. Из Тельница выдвинулся резервный батальон егерей и направился в сторону только что захваченной русскими батареи. Но командир эскадрона, уже пришедший в себя после падения с лошади, действовал четко.

– Разворачивай орудия! Живо!

Майор готовился оборонять захваченную позицию, понимая, что здесь он для французов, как чирей на заду.

– С орудиями справишься, корнет? Стрелять из пушек приходилось?

– Приходилось, в Пажеском корпусе всему учат.

– Ах, в Пажеском корпусе, – протянул Чардынцев, усмехаясь, но, вдруг резко сменив тон, проговорил, глядя Данилову прямо в глаза, – ты не сердись, корнет, если где обидел. Не прав был. Офицер ты стоящий. А что с рапортом под горячую руку попал, так с кем ни бывает. Ладно! Потом разберемся!

Майор повернулся к Данилову спиной, продолжая отдавать команды.

– Тимохин, – крикнул он штаб-ротмистру, командиру роты, – пятнадцать человек потолковей дай корнету! Троим наблюдать за тылом. Остальные – со мной. Всем заряжать пистолеты.

Чардынцев вновь повернулся к Николаю.

– Смотри, корнет! Сейчас дашь залп-другой гранатами и они, – майор кивнул в сторону французов, – рассыплются в цепь. Когда останется шагов сто, у тебя все орудия должны быть заряжены картечью. Мы ударим с фланга. Хоть нас и мало, но им придется сомкнуться, потому что пехотинец супротив драгуна, что курица супротив пса. Но мы рубиться не станем. Стрельнем для острастки – и уйдем в сторону. Вот тут-то ты и бей картечью со всех орудий в упор. Дашь залп, садитесь на коней и уходите. Батарею все равно не удержать, даже если от батальона только рота останется.

Майор огляделся по сторонам и продолжил:

– Встретимся там!

Сабля указывала на три дуба, стоящие в поле приблизительно в версте от батареи.

– Ну с Богом! Нас не подстрели, корнет!

В центре, следом за передовыми пехотными цепями, шагах в пятистах, медленно ехали два взвода под командованием Перментье, одетых в гусарскую форму. Маршал Сульт получил приказ оказывать любое содействие адъютант-майору и не задавать никаких вопросов. Всадники уже почти добрались до дна долины, как неожиданным порывом ветра разнесло клочья тумана, и стал виден противоположный склон. У развилки, чуть в стороне от спускающейся по обеим дорогам пехотной колонны, стояла группа всадников, которая не могла быть ничем, кроме свиты крупного военачальника. Предчувствие большой удачи охватило Каранелли. Он вскинул руку, подавая знак Перментье, и соскочил с лошади.

– Фико, штуцер! – крикнул он лейтенанту, который уже все понял и поспешно вытаскивал оружие из чехла.

Сам Каранелли тем временем вглядывался через оптику подзорной трубы в группу у развилки. Кутузов! Конечно Кутузов! Луи прикидывал дистанцию – тысяча двести шагов, никак не меньше. Но лучшей возможности не будет, вряд ли главнокомандующий русской армией сам поведет войска в атаку.

Тем временем передовые цепи ударили по русским, заставляя их ретироваться. Кутузов, глядя на беспорядочное бегство полков, отдавал одно за другим указания адъютантам, порученцам и ординарцам, чтобы остановить бегущих, дать отпор неистовому натиску наполеоновской пехоты. Бесполезно! Наступление французов замедлилось, но они по-прежнему поднимались вверх по склону, тесня паникующие батальоны.

Противно взвизгнув, пуля скользнула по щеке Кутузова и довольно чувствительно обожгла кожу под глазом. Тот провел рукой по ране и с удивлением посмотрел на измазанные кровью пальцы. До того места, где апшеронский полк пытался остановить французов, было не менее семисот шагов. Откуда же взялась пуля? Но в это время апшеронцы не выдержали давления превосходящих сил французов и побежали. Кутузову стало не до раны. Машинально прижимая к щеке платок, он поднялся вместе со свитой на высоты. Подъехавший генерал-майор взглянул на окровавленную ткань и воскликнул:

– Ваше высокопревосходительство, вы ранены? Давайте я помогу вам!

– Ранен не только я, ранена вся русская армия, – показывая на поле боя, проговорил Кутузов, – помогите ей, ваше превосходительство. Останавливайте бегущих, стройте их в колонны и направляйте в бой.

Но, понимая, что задача, поставленная генералу, вряд ли выполнима, Кутузов послал порученца с приказом к Депрерадовичу.

Данилов успел сделать три залпа гранатами, когда до идущего в атаку батальона егерей оставалось около трехсот шагов. Корнет приказал своим не очень умелым «артиллеристам» зарядить орудия картечью и прекратить огонь. Драгуны свезли все зарядные ящики в одно место, высыпали их содержимое на землю. Николай сам протыкал холщевые мешки, рассыпая порох. Загодя сделал длинную пороховую дорожку: отбитая батарея будет бесполезна французам.

Егеря подошли на полторы сотни шагов, когда из небольшой балки стремительно вылетели драгуны. Хотя отряд был более чем малочисленный, выучка французов сыграла плохую шутку. Как и положено при кавалерийской атаке, егеря стремительно сомкнулись в каре, ощетинившись штыками. Данилов лично прицелил одно из орудий, и, дождавшись пока Чардынцев закончит маневр, отскакав от егерей на сотню шагов, дал залп. Вся картечь из четырех орудий попала в плотно сомкнутое каре. Еще через минуту мощный взрыв на батарее опрокинул ближайшее орудие, но к тому времени драгуны были уже далеко. А четверть часа спустя рота Тимохина ударила в тыл французской пехотной цепи, пытающейся сдержать новую атаку Московского драгунского полка. Удар имел решающее значение, поскольку посеял панику в рядах обороняющихся. Полк ворвался в Тельниц, поспешно оставленный французами. Во время этого прорыва отряд, ударивший французам в спину, потерял двоих человек – подпрапорщика Долгова, заколотого штыком в спину, и командира эскадрона майора Чардынцева, получившего пулю из пистолета в левый глаз.

В центре маршал Сульт наращивал давление и, казалось, что сейчас прорвет оборону и захватит Праценские высоты, разрезая союзническую армию. Кутузов уже понял, что Наполеон будет наносить основной удар здесь, пока главные силы союзников безнадежно завязли на южном фланге, и если ему удастся прорваться, то Буксгевден окажется в клещах, из которых у него мало шансов выбраться. Нужно было срочно затыкать центр и отводить главные силы на высоты.

Луи Каранелли, раздосадованный промахом по Кутузову, оборудовал позицию на совесть. С выбранной точки открывался отличный вид на большой участок дороги, сама же позиция скрывалась от посторонних глаз густым, хоть и лишенным листьев, кустарником. Три штуцера были установлены на опорных треногах, и началось ожидание.

Перментье отодвинул гусар на три сотни шагов и замаскировал их в небольшой низине у ручья. Туман рассеялся, и стало видно, что происходит на поле боя. На южном фланге, отделенном от роты большим болотом, приблизительно в полутора верстах, шло отчаянное сражение между Даву и Буксгевденом. В центре, также в полутора верстах от позиции Каранелли, Сульт атаковал Праценские высоты, а участок дороги между этими основными очагами битвы был абсолютно пуст.

Князь Багратион, выбрав момент, провел удачную штыковую атаку против пехотинцев Ланна около селения Крух, но подоспевшая конница Мюрата заставила опять отступить под защиту артиллерии.

Кавалергардский гвардейский кирасирский полк Депрерадовича, брошенный в атаку в центре по приказу Кутузова, шел на верную гибель. Главнокомандующий жертвовал лучшим полком, пытаясь спасти армию. Лейб-гвардии поручик Андрей Азаров не мог этого знать, потому что обер-офицерам не известны планы командования. По команде «марш, марш!» он полетел на вороном скакуне впереди вверенных ему людей. Высокий, широкоплечий, светловолосый красавец в белом мундире, черной кожаной каске с медной пластиной на лбу, черной кирасе с вызолоченной чешуей застежек, с тяжелым палашом, кажущимся игрушкой в его руке, первым ворвался в строй французской кавалерии, которая, казалось, поднялась на Праценские высоты на плечах бегущих русских батальонов. За две минуты боя поручик успел проломить череп французскому драгуну, перефехтовать офицера, который, схватившись за отрубленную кисть, свалился под копыта лошадей, и отразить выпад прыткого кавалериста, саблю которого Азаров отвел палашом, и оглушил ударом кулака в висок.

Правый бок сильно обожгло, земля вдруг качнулась, поднимаясь вверх, потом, словно раздумав, полетела вниз, открывая просторное голубое небо с желтым полуденным солнцем. Пуля, пробившая кирасу, сломала ребро и неглубоко ушла в тело поручика, не повредив жизненно важных органов. Но небо начало стремительно чернеть, и падающий с лошади поручик ударился о землю, уже потеряв сознание от болевого шока.

Кутузов, восхищаясь блестящей атакой кавалергардов на превосходящие силы противника, этот образец бесстрашия и доблести, понимал, что опрокинуть французов одним полком невозможно. Можно только выиграть время, которого так не хватало. Пять минут назад он послал к Буксгевдену порученца с приказом самым срочным образом направить всю кавалерию в центр, а пехоте начать отступление на высоты, отбиваясь от Даву арьергардным боем.

На южном фланге Буксгевден бездарно возился около Сокольница уже несколько часов. Никак не удавалось взять деревеньку. План, согласно которому, захватив деревни, союзные войска должны были оттеснить Даву на версту и затем ударить в тыл французским войскам, расположенным в центре, трещал по швам. Сокольниц взять не удалось, а нанести удар в центр, не выдавив французов к Богемским горам, мешало болото. Главные силы союзников завязли в сражении за второстепенные пункты, развязав руки Наполеону.

Не выдержав, Дохтуров без приказа отправил казаков на помощь Буксгевдену. С третьей атаки союзные войска смогли наконец выбить французов из Сокольница и закрепиться, чтобы перестроить колонну для дальнейшего наступления.

Ординарец Кутузова, сознавая всю важность поручения, во весь опор слетел с крутого склона и помчался по петляющей между болот дороге. Через полторы версты конь, поднявшись на небольшой холм, на секунду потерял ход. Две пули ударили в грудь офицера, третья попала в голову коня. Оба умерли мгновенно. Дорога снова стала пустынна. На обочине ничком лежал ординарец. Кровь из ран медленно вытекала на землю, впитывалась в ткань мундира, в бумаги простреленного пакета, который офицер, взяв из рук Кутузова, засунул за борт доломана.

Кавалергарды остановили стремительную атаку французов. Пехотные полки удалось перестроить и занять оборонительную позицию. У союзных войск появился шанс удержаться в центре. Наполеон бросил на помощь Сульту, штурмующему высоты, корпус Бернадота с северного фланга. Он держал его там, ожидая прорыва Багратиона, генерала, которого больше всего опасался в армии коалиции. Но к полудню понял, что у того слишком мало сил, чтобы решить исход сражения.

Кутузов ждал драгун с юга, раз за разом устремляя взор через оптику подзорной трубы на дорогу. Через полчаса, понимая, что Буксгевден не торопится выполнить распоряжение, послал к нему еще одного адъютанта с категорическим приказом немедленно начать отступление и рысью перебросить кавалерию в центр.

Даву отдал деревни, но закрепился на новом рубеже, грамотно расставив полки, пользуясь тем, что союзники не могут обойти его с флангов из-за сильной заболоченности местности. Отбивая лобовые удары, Даву сам переходил в ответные атаки, угрожая отобрать назад захваченные деревни. К полудню главные силы союзнических войск, несмотря на значительный перевес, так и не смогли опрокинуть южный фланг французов.

В Тельнице командир драгунского полка приказал Тимохину командовать эскадроном вместо убитого Чардынцева. Тот передал Данилову свою роту. За пять часов корнет превратился в командира роты, и этот «рост по службе» мог продолжиться. В эскадроне осталось только семь офицеров.

По второму посыльному стреляли по очереди. Первым – Фико, который промахнулся, чем и вызвал ехидное замечание Доминика.

– Может, чтобы попасть, тебе нужно было просто кинуть штуцер через болото? – произнес он, прицеливаясь.

Луи стрелять уже не пришлось. Глядя через прицел своего штуцера, он увидел, как слетел зеленый кивер с белым султаном с резко дернувшейся головы русского офицера.

Дивизия Бернадота сразу изменила положение дел в центре. Русская оборона, хоть и с огромным трудом, но все-таки сдерживающая французов, снова начала разваливаться, а у Кутузова больше не было Кавалергардского полка. Тогда он бросил последний резерв. Три тысячи гвардейцев заткнули щель в обороне, но это все, что имели русские в центре. Спасти положение могла только кавалерия, срочно переброшенная с южного фланга. С интервалом в десять минут к Буксгевдену отправились три ординарца.

Гвардейцы стояли насмерть, и оборона снова стала консолидироваться. Ружейные залпы и штыковые контратаки продолжали сдерживать французов, несмотря на то, что силы таяли. Судьба сражения уже который раз за этот день повисла на волоске. Кутузов, заподозрив, что его приказ об отступлении просто не доставляется Буксгевдену, отправил отряд из семи офицеров. Поздно. Пять эскадронов мамлюков, всего только пять эскадронов, брошенные Наполеоном в решающий момент, за четверть часа склонили чашу весов сражения. Ворвавшись на позиции русских с диким визгом, они прорвали оборону на узком участке, куда немедленно вклинились пехотинцы Бернадота. Гвардейцы оказались в окружении. Центр был разбит, высоты заняли французы, которые спешно начали подтягивать артиллерию. Гвардейцы, чтобы не оказаться полностью уничтоженными, пошли на прорыв и, разорвав кольцо окружения, со значительными потерями отступили. И сразу стало понятно, что мышеловка захлопнулась. Главные силы армии коалиции оказались зажатыми между молотом – ударными частями Бернадота и Сульта, и наковальней – батальонами Даву, которому на помощь Наполеон отправил корпус Удино с приказом немедленно переходить в наступление.

На севере Багратион более-менее успешно справлялся с атаками французов, но нанести серьезный удар по противнику не мог, явно не хватало сил. Кончилась картечь в зарядных ящиках, и Мюрату, пользуясь тем, что теперь артиллерия не так эффективна против кавалерии, удалось захватить две батареи. Но в целом Багратион успешно удерживал позиции, отбиваясь от атак ружейными залпами.

Когда после полудня французы разгромили центр союзнической армии, командующий правым флангом знал, что для него ничего не изменится. Слишком незначительной мишенью для Наполеона являлась его маленькая армия, чтобы отвлекать силы Сульта. А потому был уверен, что дотемна ему придется иметь дело только с Мюратом и Ланном.

Семь офицеров везли на южный фланг приказ об отступлении, хотя это уже не имело значения. Даже если бы Буксгевден идеально выполнил маневр, прорыв французов в центре нельзя остановить. Но офицеры не рассуждали. Они выполняли приказ.

Майор Вяземский первым заметил лежащего на обочине человека. Это был ординарец главнокомандующего, майор узнал его по золотому полуэполету и аксельбанту. Забрызганный кровью мундир и неестественная поза говорили о том, что ординарец в помощи не нуждается, но Вяземский все-таки остановился, ожидая отставших на полсотни шагов офицеров.

– Вперед, вперед! – прокричал подъезжающий подполковник и, вдруг неожиданно покачнувшись в седле, стал грузно оседать, теряя осанку бывалого кавалериста, будто засыпая на ходу. Руки еще пытались цепляться за шею лошади, но тело уже выпадало из седла.

Вяземский смотрел на падающего подполковника, но в это время полковник, старший из офицеров, закричал страшным голосом:

– Засада! Всем прорываться на Тельниц! Быстро, быстро!

«Какая может быть засада в поле, где нет ни одного куста!» – хотелось крикнуть Вяземскому, но в это время еще один всадник, громко вскрикнув, схватился за грудь. Свистнувшая пуля задела мочку уха, и майор, проглотив вопрос, вонзил шпоры в круп лошади, помчавшись догонять так и не остановившихся офицеров. Он видел, как вылетел из седла еще один порученец. Потом лошадь Вяземского, несущаяся во весь карьер, обогнала троих всадников, и майор мог только догадываться, что происходило за спиной. В Тельниц он въехал один.

Дохтуров сразу понял, что выполнить приказ невозможно. На высотах уже хозяйничали французы.

Сульт и Бернадот строили в колонны пехоту и кавалерию, готовя к новой атаке. После того как разбитые в центре войска союзников откатились далеко на восток от Праценских высот, основной целью стал южный фланг. Артиллерия, быстро и организованно поднятая на высоты, вместе с пушками, отбитыми у союзников, начала пристреливать основные точки, куда должны были отступать войска коалиции, после того как Даву и Удино с запада, а Сульт и Берандот – с северо-востока нанесут удары. Наполеона не волновало то, что войска Багратиона оказывались в этом случае за спиной у Сульта. Ланн и Мюрат связали их намертво.

Подошедший свежий корпус Удино двинулся в направлении Сокольница. Буксгевден, уже получивший приказ Кутузова об отступлении через порученца Дохтурова, сдал деревню после первой же атаки.

В Тельнице майор Вяземский, привезший приказ Кутузова, испросил разрешения остаться. Дохтуров махнул рукой, дескать, ладно, только заниматься вами, майор, некогда. Тогда он подъехал к первому же эскадрону драгун. Данилов, который строил роту, видел, как чужой офицер поговорил с Тимохиным, а затем поехал к нему.

– Майор Вяземский, порученец главнокомандующего, – представился офицер в забрызганном кровью белом мундире, – не возражаете, если побуду при вашей роте?

– Корнет Данилов! Примете командование?

– Нет, нет, корнет! Командуйте! Располагайте мною по своему усмотрению, я ведь не драгун.

– Вы ранены, – глядя на ухо Вяземского, проговорил Данилов.

– Ерунда, царапина. Пуля зацепила.

– Жаркое дело у вас там?

– Везде жаркое, только французы основной удар в центре нанесли, по высотам. Кутузов еще три часа назад посылал приказ всю кавалерию перебросить в центр и начинать отступление.

– Не знаю, мы здесь уже эти три часа торчим, ждем, когда Сокольниц возьмут.

– Я думаю, не смогли доехать посыльные. Одного из них точно видел убитым, еще кто-то в канаве лежал. Да и нас Кутузов, семерых, отправил, только один я доскакал.

Нехорошее предчувствие вдруг зашевелилось в груди Данилова.

– Как – один? Что же случилось?

– Примерно в версте отсюда в нас начали стрелять. Пули летели очень редко, это можно было понять по свисту, но попадали точно в цель. Там мне и задели ухо.

– Откуда? Откуда летели пули? – спросил корнет с жаром, удивительным для ситуации. В сражении гибли тысячи людей, а он так живо интересовался судьбой одного десятка.

– А черт их знает, корнет! В том-то и дело, что неоткуда! Пустынная дорога, с одной стороны ровное поле на версту, с другой – болото, наверное, тоже на версту тянется.

Эта фраза привела Данилова в необычайное волнение. Пуля, убившая Шмита, пуля, свистнувшая рядом с Багратионом, пули, убившие адъютантов и ординарцев Кутузова. Пули, возможно, решившие исход сегодняшнего сражения. Откуда они?

Раздалась зычная команда, эскадроны пришли в движение.

– Майор, нам надо будет поговорить сегодня вечером, обязательно! Боюсь, сейчас не получится.

– Конечно, всегда к вашим услугам, корнет!

Дохтуров, получив приказ Кутузова, сразу понял, что отправлять кавалерию на помощь войскам центра уже поздно, однако начинать отступление придется в любом случае. Но куда? На северо-востоке, уже почти в тылу, Сульт и Бернадот, захватившие Праценские высоты, с севера – непроходимое болото, с запада – Даву, после того, как усилился корпусом маршала Удино, перешел в наступление и теснил колонну Буксгевдена. На юге – озеро Сачан с небольшой деревенькой Аугеста у плотины, отделяющей озеро от реки. Выбор невелик.

Оставив прикрытие у Тельница с приказом продержаться час, Дохтуров начал отступление, сначала на юго-восток, потом все больше поворачивая на юг к плотине. Туда же и должно было отойти и прикрытие. Остатки колонны Буксгевдена, изрядно потрепанные корпусом Удино, тоже шли к плотине. Стоило задержаться с маневром, как в тыл русским войскам южного фланга ударили бы Сульт и Бернадот из центра, уже начавшие спуск с высот. Генерал занимал единственную позицию, когда его войска стояли лицом ко всем противникам. За спиной – озеро и река. И узенькая дорожка, идущая по разделяющей их плотине.

На берегу озера Дохтуров начал строить боевые порядки своих войск, но подошедшие два полка Буксгевдена сразу устремились к плотине и внесли полную неразбериху в организованный отход за озеро. Положение войск коалиции усугубила кавалерийская атака, с огромным трудом отбитая только тогда, когда на помощь пехоте пришли драгуны.

Солнце клонилось к закату, а бой у озера разгорался с новой силой. Французы подвозили все новые и новые орудия, устанавливая их на спуске с высот. Ядра и гранаты роем летели к плотине, где без промаха поражали плотно сбитую людскую массу вперемешку с лошадями, фурами, орудиями. Дохтуров метался по оборонительным порядкам, поднимая в штыковые атаки полки, отбрасывая наседающих французов. Московский драгунский полк затыкал самые опасные направления и через час потерял треть численности.

Отход через плотину под плотным артиллерийским обстрелом был практически парализован. Каждую минуту приходилось сбрасывать то орудия, то фуры, оставшиеся без лошадей. Это отнимало много сил, а тем временем новые ядра с глухим чваканьем, разрывающим плоть, ударяли в густую человеческую массу, гусеницей переползающей за озеро.

На севере, едва солнце коснулось верхушек деревьев, Багратион отступил. Держать позицию не имело смысла. Перебросить полки Ланна и эскадроны Мюрата на юг было невозможно до темноты. Французы не преследовали, удовлетворившись тем, что поле боя осталось за ними.

Синие сумерки опустились на Аугесту и французы прекратили атаки, но почти всю артиллерию, включая отбитую у коалиции сотню орудий, выкатили на склоны высот. Теперь огонь велся не только по плотине, но и по берегу озера, где осталось еще много союзнических войск. Не выдержав плотного огня, на который нечем ответить, батальоны пошли на противоположный берег по тонкому льду озера, но не успели дойти до середины, как французские батареи перенесли огонь на них. Ядра пробивали тонкий лед, образуя полыньи, в которые подали обезумевшие от страха люди, лихорадочно бьющие ногами потерявшие опору кони, медленно тонущие повозки, камнем уходящие на дно орудия.

Драгуны Московского полка покидали позиции одними из последних, когда французские батареи нельзя было различить глазом, и только по вспышкам, озаряющим склоны Праценских высот, становилось ясно, что они здесь, что никуда не исчезли, что продолжают выплевывать несущий смерть металл. Но по этим же вспышкам, по их частоте, становилось понятно, что сражение, начисто проигранное коалицией, подходит к концу. Все реже и реже становился орудийный огонь со склона, то ли кончались заряды у французов, то ли артиллеристам надоело стрелять по неразличимым в темноте целям.

Рота, которой с полудня командовал Данилов, потеряла больше двух третей драгун, еще более того – лошадей и сейчас составляла маленький отряд, не больше взвода, в котором четверо шли пешком. Легкие раны и царапины получили почти все, в том числе и Данилов, которому пуля порвала мундир, сорвав кожу на бедре. Но могло быть значительно хуже. Даже лучший выпускник Пажеского корпуса не смог бы так успешно командовать ротой в первом настоящем бою, если бы ему не помог майор Вяземский, уже поводивший в атаки и роту, и эскадрон кавалергардов. Три-четыре его дельных совета сберегли жизнь десятку человек.

Данилов и Вяземский ехали по плотине вместе, с трудом выбирая в темноте дорогу. Изредка бухали французские пушки за спиной, иногда, свистя на низкой ноте, пролетали неприцельные ядра, чаще всего шлепавшиеся на лед озера. Нервное возбуждение, владевшее Николаем почти весь день, уступало место опустошенности. Словно монотонная ночь не только опускалась на землю, но и забиралась в саму душу.

– Устал, корнет? – голос Вяземского был заботлив, но по-мужски тверд. – Ты не расслабляйся, нас не бивуак с кашей ждет, всю ночь точно идти будем, да и днем еще неизвестно к кому придем. Может, к своим, а может, Мюрат с кавалерией нас раньше отыщет.

– Да, понимаю, – Николаю не хотелось ни есть, ни спать, ни думать о том, что будет дальше.

– Ты в ночных переходах раньше участвовал?

– Да, на Голлабрун, с Багратионом.

– Ого! Да ты молодец, корнет! Это был славный маневр. Да и дело у вас там получилось отменное.

– Не знаю, по-моему, сегодня намного жарче было.

– Тут понимаешь, какое дело, под Голлабруном вы позиции удержали и ушли сами, когда на день Наполеона задержали. Герои. Здесь нас разбили, как хрустальную вазу о паркет. А значит, опозорили и царя, и отечество, и оружие русское.

Майор ехал впереди на полкорпуса и, чтобы Данилову было лучше слышно, поворачивал голову назад вместе с туловищем, упирая одну руку в бок.

– А что мы еще могли сделать? Приказывали атаковать – атаковали, приказывали отходить – отходили. Головы не сложили, так приказа такого не было! Нашей ротой французов в три раза больше положили, чем своих потеряли!

– Твоей ротой, твоей, корнет!

– Да брось ты! Без тебя мне не дожить бы до вечера.

Данилов, не задумываясь, обращался на «ты» к штаб-офицеру, личному порученцу главнокомандующего, который по возрасту был ближе к его отцу, чем к самому корнету. Но по-другому он не представлял сейчас, как можно еще обратиться. Может, потом, когда Вяземский вернется в штаб Кутузова и они встретятся вновь через некоторое время, Николай снова будет обращаться к майору, как и положено корнету. Но сейчас, когда не прошло еще и полутора часов после последней атаки французов, в которой они по очереди прикрывали друг другу спину, наверное, и не могло быть иначе.

– А ты молодец, корнет Данилов! Понимаешь, что значит стойко перенести поражение. Отличным штаб-офицером станешь, а может, и генералом. Глядишь, еще и в адъютантах у тебя послужить чести удостоюсь. Тебя как по имени-то зовут?

– Николаем. А тебя?

Данилов так и не узнал имя человека, ставшего в этот вечер самым близким другом. Глухой нарастающий посвист вновь раздался в ночи, и ядро, буквально скользнув над плечом корнета, ударило в бок майору, переламывая ребра и разрывая на части плоть, сбрасывая с седла в начинающую подмерзать, размятую множеством человеческих и лошадиных ног грязь.

Мир пошатнулся. Нет, это не дорога качнулась, это не лошадь встала на дыбы. Это просто пошатнулся мир, сжатый сейчас до узенькой насыпи, падающей обрывом в сторону реки. Накрытый темным небом с точечками первых звезд. Перед глазами начали появляться и сразу исчезать один за другим французский офицер, проткнутый штыком брошенного ружья, артиллерист, стоящий без головы, каре наполеоновских егерей, получивших залп картечью из четырех орудий со ста шагов. Уже мертвый, но по-прежнему крепко держащий узду Андрей Чардынцев, влетающий в строй французской пехоты. А потом сомкнутый строй, колено в колено, остатков драгунского полка, сдерживающий гренадеров Удино. Штык, летящий в левый бок, от которого невозможно защититься, потому палаш далеко в стороне, где-то там, справа, отражает выпад французского лейтенанта. И сабля Вяземского, ударившая по рукам, держащим ружье с этим смертоносным штыком. Поспешный, но точный выстрел во француза, поднимающего пистолет за спиной майора. Черное от запекшейся крови лицо Тимохина с порванной до самого уха щекой, диким невообразимым оскалом, приводящим в ужас целые взводы вражеских кавалеристов. И снова Вяземский, вместе с которым они успешно отбиваются от четверых гусаров, пытающихся их окружить. И, наконец, опять Вяземский, едва различимый в темноте на полотне дороги, вылетающий из седла, получив ядро в бок около самого сердца.

Мир пошатнулся, потому что ему уже не на чем стало держаться, и сейчас он должен был рухнуть. Французское ядро, так безжалостно нашедшее жертву, выбило последнюю опору, в душе девятнадцатилетнего юноши, прожившего за сегодняшний день намного больше, чем за всю предыдущую жизнь. Прожившего мужественно и стойко. Но всему бывает предел.

Тонкий высокий звук, похожий на волчий вой, сам по себе вырвался из горла и, переходя в громкое безутешное рыдание, полетел над плотиной, заставляя вздрагивать даже ко всему привыкших лошадей. Пожилой жилистый вахмистр, один из тех четверых, что остались без лошадей, подошел к Данилову и, похлопывая его по колену, заговорил:

– Ты, ваше благородие, давай, поплачь, поплачь! Слезы они камень-то с души смывают. Поплачь и легше станет. Мы ж тебя как, за барчука держали, а ты вон какой … Ты поплачь нонешний вечор, раз уж душа просит, а завтра опять нас в бой поведешь. А мы за тобой, ваше благородие, как один пойдем. Даже ежели кто раненый, то все равно пойдем. Да…

Еще один драгун подошел к корнету, аккуратно, но решительно вынул повод из его рук и, не проронив ни слова, медленно повел лошадь со всадником. Так они и уходили с плотины: молчаливый рядовой, ведущий в узде лошадь, всхлипывающий, зарывшийся в гриву корнет и негромко бормочущий слова утешения вахмистр.

III

Сразу после того, как маршал Сульт захватил центр, Каранелли был отозван к Наполеону, куда и прибыл в сопровождении Шарля Перментье. Император встретил их с улыбкой, однако довольно быстро попросил майора отъехать, показывая, что он хотел бы поговорить с Каранелли tet-a-tet.

– Смотрю сегодня, Луи, ты стрелял успешно.

– Не совсем, ваше величество. Были промахи. А последний раз даже один посыльный ушел на Тельниц.

– Вот как?

– Их было сразу семеро.

– Когда это случилось?

– Совсем недавно. Мы как раз захватили высоты.

– А раньше никто не смог проехать по дороге?

– Уверен, что нет.

– А сколько всего посыльных ты насчитал?

– Сначала пятеро, потом целый отряд из семи человек.

Наполеон задумчиво смотрел с холма в сторону дороги, туда, где Каранелли, Фико и Левуазье положили одиннадцать русских офицеров.

– Я даже и не рассчитывал на такой успех! Кутузов, он же не Буксгевден. Понимал, что на юге надо срочно отходить, а вот приказ отдать не смог. Порадовал ты меня, Луи! Я ведь думал, что ты час, ну, может, два выиграешь. А вон как дело обернулось! Ладно, отправляйтесь сейчас в Цнайм, и можешь устроить там попойку. Всем твоим по тысяче франков. Тебе пять. Только из особняка не высовываться.

– Ваше величество, разрешите мне остаться!

– В чем дело? – Наполеон внимательно поглядел на Каранелли, зная, что тот не станет просить просто так.

– Хочу переодеться в русскую форму и посидеть вместе с пленными.

– Зачем?

– Русский язык надо учить постоянно. Да может, и узнаю что-нибудь интересное.

Наполеон помолчал секунду и произнес:

– Сделаем по-другому. Я скоро поеду на высоты. Нескольких русских раненых из офицеров или генералов прикажу отнести на бивуак, чтобы их осмотрел мой врач. Тебя тоже отнесут туда. Перментье все подготовит.

Император жестом приказал майору, сидящему на лошади поодаль, подъехать. Отдал распоряжение, потом вновь обратился к Каранелли:

– Кто поведет отряд в Цнайм?

– Доминик Левуазье.

– А? Этот славный мальчишка?! Не жалеешь, что не убил его? – Наполеон весело засмеялся.

– Нет! Радуюсь, что он тогда был без шпаги.

Андрюша выныривал из омута. Когда он успел уйти так глубоко? Тверца, перед тем как слиться с Волгой, и широка, и глубока, но Андрюшу она не пугает. Мальчик отлично плавал, а нырял даже лучше брата, который на три года старше. Сейчас он погрузился глубоко-глубоко, до самого дна. Но там темно, уже вечер и ничего нельзя разобрать. Андрюша поплыл к поверхности, светлой широкой лентой простирающейся над ним. Как же она далека! Дыхания уже не хватало, а еще плыть и плыть. Но мальчишка спокоен, он опытный ныряльщик и не первый раз в такой ситуации. Руки и ноги сильными толчками несли тело наверх. В боку начало покалывать, но это пока не страшно. Постепенно боль усилилась, Андрюша понял, что пора вдохнуть. Он поднял голову, чтобы понять, сколько же осталось плыть, но, к ужасу своему, увидел только черноту. Серебристая граница, за которой начинался воздух, исчезла! Паника охватила мальчишку, боль в боку стала нестерпимой, и, не выдержав, он вдохнул, открывая легкие теплой речной воде.

Поручик Азаров лежал на холодной земле, лихорадочно хватая воздух широко раскрытым ртом. Только что раскрывшиеся глаза удивленно смотрели в темнеющее небо. Боль в боку на каждый частый вдох отзывалась острым уколом. Кавалергард не мог понять, что с ним случилось. Куда подевалась река? Но так продолжалось недолго, и память вскоре вернулась вслед за пробудившимся сознанием. «Значит, он попал мне в бок и пробил кирасу, – подумал поручик, вспомнив направленный в него с четырех шагов пистолет, и вспышку пороха на полке. – Только был полдень, а сейчас уже поздний вечер. Неужели я провалялся здесь несколько часов?»

С огромным усилием, чуть вновь не теряя сознание, Азаров повернулся на левый бок, а затем и на живот. Медленно начал подниматься, упираясь непослушными дрожащими руками. Отталкивая землю, он наконец смог встать на четвереньки. В голове шумело, слабость от потери крови давала знать, но Андрей упорно пытался подняться, не совсем понимая, зачем это делает.

Услышав лошадиный всхрап и дробный стук копыт по мерзлой земле, поручик догадался, что приближается конный отряд. Он хотел посмотреть кто едет, но повернуться не смог – резкая боль пронзила бок, разноцветные круги побежали перед глазами, и пришлось снова устойчиво встать на четвереньки, уперевшись взглядом в грязные пальцы. Из горла непроизвольно вырвался громкий стон.

Подъехавшие всадники остановились за спиной, и, даже повернув голову, Азаров не мог их видеть.

– Вот живой кавалергард, ваше величество! – громко прозвучала фраза на французском.

– Я вижу, маршал! Русские кавалергарды совершили сегодня подвиг и чуть не сорвали мои планы. Это настоящий противник! Нужно учиться у них мужеству, господа! Свезите этого офицера на мой бивуак, пусть доктор Ларрей посмотрит, что можно сделать для этого героя.

Отряд поскакал дальше, а поручик почувствовал, как его подхватывают под руки. Боль, притаившаяся в боку, резко ударила во все тело, и Андрей провалился в беспамятство, как в темную воду Тверцы.

Вновь Азаров очнулся, лежа на носилках. Боль по-прежнему составляла главное в его ощущениях, но она стала другой – тупой, занимающей большую часть туловища. Андрей осторожно провел рукой по груди и понял, что с него сняли кирасу. Он лежал в одной рубахе, но не чувствовал холода. Бок перевязан. Оглядевшись, на сколько это возможно, слегка поворачивая из стороны в сторону голову, поручик увидел сидящего рядом ротмистра в форме драгуна Московского полка с перевязанным окровавленными бинтами плечом.

– Живы, поручик? – ротмистр слегка поморщился.

– Не знаю, – честно признался Азаров, – а кирасу мою не видели, ротмистр?

– Кирасу? – удивленно протянул драгун. – Нет. Китель вот лежит, а кирасу не видел. Откуда ей взяться? Вам же, кавалергардам, кирасы не положены.

– Это сейчас. У меня отцовская. Командир эскадрона полковник Репнин никогда не возражал, если в бой надеваю. Она отцу жизнь спасла, мне тоже. Если выживу.

– Выживете! Ларрей сказал, жить будет.

– Кто это?

– Личный доктор Наполеона. Посмотрел вас, в госпиталь определил. Сказал: ничего страшного, только пулю вытащить надо.

– А где мы?

– На бивуаке Бонапарта.

Андрей замолчал. Он почувствовал, что к ране телесной начинает прибавляться душевная. Раз он здесь, то его подобрали на поле боя, почти на самых высотах, французы. Это не может означать ничего, кроме того, что высоты остались за противником. Значит, армия коалиции разбита и отступила. Или случилось чудо?

– Я Андрей Азаров, поручик Кавалергардского полка. Могу я узнать ваше имя, ротмистр?

– Конечно, граф Лев Каранеев, Московский драгунский.

– Очень приятно, граф. Вы не знаете, чем закончилось сражение? Меня подстрелили перед полуднем. Что дальше произошло?

– Мы наголову разбиты и отступили. Наполеон празднует победу.

– Не может быть!

Поручик замолчал. Сражение проиграно! Генеральное сражение проиграно! Полк разбит, он в плену у французов. Десятки тысяч людей погибли, русское оружие посрамлено. Как же это могло случиться?! Ведь еще вчера в победе никто не сомневался, разгром Наполеона было делом решенным. Чувство горечи, во много крат большее, чем боль в боку, заполнило Андрея.

Ларрей в сопровождении трех помощников подошел к лежащему напротив и чуть сбоку офицеру с красивыми чертами лица, но бледному и осунувшемуся настолько, что Азаров не сразу его узнал.

– Он не выздоровеет, – услышал поручик хрипловатый, будто простуженный, голос Ларрея, внимательно рассматривающего рану, – слишком нервный и желчный этот офицер.

– Кто это? – спросил Каранеев, имея в виду раненого.

– Личный адъютант главнокомандующего, князь Волковский.

Последующие дни поручик Азаров провел с ротмистром Каранеевым в госпитале на соседних койках, потом графа вместе с другими выздоравливающими определили в другое место, о котором Андрею не было ничего известно.

IV

Серый рассвет не отличался от вчерашнего – сырого и туманного. Медленно светлеющая пелена немного добавляла видимости, но в целом все ограничивалось небольшим пространством бледно-серого шатра, в котором лишь три-четыре десятка изнуренных людей медленно брели, не разбирая дороги. Люди шли молча, говорить было не о чем, а ругаться, поливая все на свете пустыми проклятиями, уже никто не мог, потому что для любой брани нужны эмоциональные силы, которые тоже не беспредельны.

Мало кто понимал, куда идет колонна, состоящая из тех, кому удалось пройти по плотине или успеть перебраться через лед Сачана. Но кто-то там, впереди, всю ночь вел колонну, пусть медленно, но почти не останавливаясь, спасая остатки русского войска так нещадно растрепанного французами.

Данилов шел вместе со своим полком, точнее, с тем, что от него осталось, ведя в узде измотанную не меньше, чем он сам, лошадь, спотыкающуюся каждую минуту. Он шагал, как заводная кукла, не думая, зачем идет, куда и долго ли еще будет продолжаться это движение, являющееся смыслом жизни. В голове не было никаких мыслей, и все, что сейчас заполняло душу Николая, выражалось одним словом – пустота. Похожее состояние, кажется, владело и остальными участниками этого марша: пехотинцами, артиллеристами и кавалеристами; рядовыми и штаб-офицерами; ранеными, едущими на немногочисленных подводах, и теми, кого пощадило оружие врага. И только те, кто вел колонну, измученные не меньше остальных, шли вперед, имея определенную цель, не давая пустоте поглотить себя.

До полудня генерал Дохтуров вывел в Чейч, где находился Кутузов, остатки батальонов и эскадронов южного фланга, которые вчера поздно вечером считались полностью уничтоженными или взятыми в плен.

Главнокомандующий армии коалиции, Михаил Илларионович, не смог уснуть до утра, и это вполне естественно после вчерашнего сражения. Бегущие пехотинцы, оставляющие без прикрытия орудия, и отчаянно атакующие кавалергарды, вгрызшиеся в позицию гвардейцы и французские колонны, рвущиеся на Праценские высоты, нескончаемой вереницей шли перед мысленным взором, заставляя мозг искать те решения, которые могли бы привести к другому исходу сражения. Конечно, лучший вариант заключался в том, что не следовало атаковать Бонапарта. Через месяц в дело вступила бы Пруссия, и французскому императору пришлось несладко. Но Александру I слава нужна немедленно, и все доводы отвергались, практически не рассматриваясь. Далее диспозиция. Ее поручили составлять Вейротеру на том основании, что в прошлом году австрийские войска здесь, на Аустерлицком поле, проводили маневры. Можно подумать, что маневры заменяют опыт реальных сражений с Наполеоном! В результате Багратион, один из лучших генералов коалиции, оказался на малозначительном участке сражения с малочисленными войсками. А Буксгевден с основными силами бездарно возился около двух деревушек, давая время французам нанести сокрушительный удар в центре. Вот так! Карты были сданы, и пусть Кутузову на руки совсем не дали козырей, играть дальше пришлось ему.

Нельзя сказать, что в шестьдесят лет Михаил Илларионович начисто лишился амбиций, но объективно проанализировать прошедшее сражение он мог, не щадя самолюбия, скрупулезно выискивая собственные ошибки.

Так можно ли было удержать позицию, не сдать поле боя французам? Кутузов в этом не сомневался. После мощного удара Наполеона в центре он смог залатать брешь, занять оборону. Почти четыре часа шел бой за высоты. Этого достаточно, чтобы вытащить войска из южных болот. Потом передислоцировать ударные колонны, создать численный перевес и контратаковать измотанного безуспешным штурмом противника, разрезая его фронт на две части. Все же получилось наоборот – Наполеон разрезал армию коалиции. Только из-за того, что Буксгевден не выполнил приказ.

На секунду мелькнула мысль – приказ просто не был передан! Но Кутузов сразу отогнал ее. Пять посыльных! Теперь из-за Буксгевдена на него возложат ответственность за поражение. Ну право, не считать же виноватым императора России!

Утром, когда солнце уже взошло, Кутузов задремал в кресле. Скоро его разбудили известием, что прибыла колонна под командованием Дохтурова, и, как бы ни тяжелы были сегодняшние думы Михаила Илларионовича, он возрадовался от всей души. Значит, не все погибли! Значит, не все захвачены в плен!

Главнокомандующий сам выехал встречать колонну и, глядя на вереницу людей, тянущуюся длинной змеей по мерзлой дороге, чувствовал, как на глазах наворачиваются слезы. Молодцы! Не сдались в плен! Не дали врагу уничтожить себя! А ведь вчера, даже когда уже стемнело, слышно было, как била и била артиллерия Наполеона.

Вечером Кутузов принимал командиров полков, батальонов и эскадронов вышедших из окружения войск. Он уже говорил с императором, и теперь главнокомандующий, в сущности, прощался с офицерами. Данилов присутствовал на собрании только потому, что Тимохин, который весь вчерашний вечер и ночь ходил с головой, замотанной в бинты, был отправлен в госпиталь. Николай остался единственным офицером в эскадроне. И хотя в зале можно было увидеть двух-трех лейтенантов, корнет присутствовал в единственном числе. Да и к тому же, несомненно, самым молодым. Чем и обратил на себя внимание Кутузова.

Когда адъютант подвел Николая к главнокомандующему, тот вытянулся во фрунт и громким голосом представился:

– Корнет Данилов!

– Тише-тише, сам вижу, что корнет. А скажи-ка мне, молодец, в каких еще кампаниях ты участвовал, что до командира эскадрона дослужился? – в голосе Кутузова слышалась добрая ирония.

– Ни в каких, прямо из Пажеского корпуса сюда.

– Вот как?! А здесь, в Австрии, значит, вместе с полком в Кремсе у Дохтурова состоял?

– Да, ваше высокопревосходительство, только…

– И на Голлабрун с Багратионом ходил, – будто не замечая бестактной попытки корнета вставить слово, продолжил главнокомандующий, – и здесь, при взятии Тельница, отличился. Командир полка рассказывал. Орден тебе полагается, молодец, только, думаю, в этот раз ордена император раздавать не станет. Ну да это дело наживное.

И в этот момент Николай решил, что он должен прямо здесь и сейчас рассказать главнокомандующему о том, о чем вчера днем собирался рассказать его порученцу. Все, что знает о гибели Шмита. Все, что сообщил вчера Вяземский об убитых посыльных. В конце концов, о пуле, едва не попавшей в Багратиона.

– Ваше высокопревосходительство, я знаю, почему вчера мы проиграли сражение!

Менее удачную фразу придумать трудно.

– В твоем возрасте я тоже знал, почему проигрываются сражения, – голос Кутузова поскучнел.

– Дело не в возрасте, ваше высокопревосходительство, дело в том, что у Наполеона есть какое-то тайное оружие, – скороговоркой проговорил Данилов, понимая, что у него уплывает последний шанс высказаться.

– Я тебе, корнет, вот что скажу, – понижая голос и делая знак, чтобы Николай подвинулся ближе, сказал Михаил Илларионович, – ты, дружок, все это другому главнокомандующему лучше расскажешь. А мне все равно с Наполеоном больше воевать не придется.

И после небольшой паузы добавил:

– Только пока не говори об этом никому, корнет Данилов. Договорились?

Глава пятая

Фридланд

I

– Срочное донесение… От генерал-лейтенанта Лестока.

Вид у капитана утомленный, хотя это трудно сказать наверняка, – все-таки ночь на дворе.

– Откуда?

Адъютант Беннингсена с удивлением смотрел на прусского офицера, прибывшего с донесением.

– Вы что, плохо слышите, господин адъютант? От коменданта Кенигсбергского гарнизона! – офицер был раздражен: не мудрено, столько проскакать ночью, рискуя нарваться на французов. – Потрудитесь немедленно доложить Леонтию Леонтьевичу!

«По данным, полученным лазутчиками из штаба Наполеона, передовой корпус Ланна, расположенный западнее Фридланда, имеет приказ завлечь русскую армию в ловушку.

Его малочисленность является привлекательной для начала Вашего наступления на позиции французского корпуса. Однако Наполеон желает, чтобы наступающие русские дивизии и корпуса попали под огонь большого числа скрытых в темноте батарей, диспозиция которых доподлинно неизвестна.

Хочу предостеречь Вас до рассвета не начинать наступления на позиции отряда Ланна, дабы не понести значительные потери от артиллерийского огня противника.

Комендант Кенигсбергского гарнизона

Генерал-лейтенант Лесток»

Барон Беннингсен второй раз в свете лампы перечитал донесение. Он был в смятении. Противник вот он, рядом. И как никогда слаб, потому что передовой отряд Ланна оторвался от основных войск. И хотя силы его значительны, численный перевес на стороне русских. Кажется, все просто. Необходимо нанести удар с двух сторон озера, охватить клещами кавалерийских и пехотных колонн и раздавить, как гнилой орех. И деваться французам некуда – с одной стороны болото, с другой – озеро, вдоль которого атакующие русские колонны. Но оказывается, это очередная хитрость коварного Наполеона! Русских просто заманивают под губительный огонь батарей! И он, генерал от кавалерии Беннингсен, решивший, что этой ночью сможет нанести тяжелое поражение французам, чуть не попал в смертельную ловушку.

Издалека, с позиций противника, раздался орудийный залп. Гранаты разорвались в стороне. Откуда все-таки у Ланна большое число батарей? Ведь лазутчики утверждали, что только один корпус – и ничего больше! Хотя на то батареи и прятали, чтобы их нельзя было найти. Вот сейчас, когда уже темно, когда русские на исходной позиции для атаки, когда определены пути их наступления, орудия тихо выкатывают на дистанцию губительного картечного огня. Чтобы класть русских целыми полками! А Лесток действительно мог узнать об этом, даром, что сидит за столько верст в Кенигсберге. Здесь Пруссия, и у прусского генерала свои источники, из которых можно почерпнуть сведения.

Уже приняв решение с учетом поступившего донесения, Беннингсен, в силу природной осторожности, спросил адъютанта:

– А ты уверен, милый друг, что прискакал наш гонец из Кенигсберга?

– Очень похож, господин генерал! Типичный пруссак, я их за версту чую!

– За версту – не надо, в трех саженях не перепутай! Давай-ка так! Пулей слетай к драгунам, здесь рядом Московский полк, возьми кого-нибудь, кто получше по-немецки шпарит, и сюда. Пусть с ним, с порученцем, поговорит, как бы невзначай. А потом расскажет – пруссак к нам приехал, али кто.

Командующий русской армией достал из кармана брегет. Три часа ночи. До начала объявленной атаки на корпус Ланна оставался один час.

II

– Штаб-ротмистр Данилов, к командиру полка!

Громкая команда летела по ночной улице Фридланда, отражаясь от стен гулким эхом.

– Что там случилось у них? Командир напрямую вызывает. Обычно он так не делает. Может, забирают тебя вместе с ротой?

Командир эскадрона майор Тимохин спокоен. Он всегда спокоен перед атакой. Даже, можно сказать, меланхоличен, практически засыпает до того момента, пока не прозвучит команда: «К бою!» И тогда просто преображается. Исходящую от него ярость можно ощутить саженей за десять!

Данилов тоже спокоен, хотя небольшой повод для волнения есть. У него еще не заряжены пистолеты, и этот вызов весьма некстати. Не любит штаб-ротмистр делать это в спешке.

У командира полка Николай застал адъютанта командующего, что немало его озадачило.

– Данилов, вы у нас, говорят, с детства немецкий знаете? – вопрос командира полка удивил.

– Один из гувернеров был немец.

– Пруссак?

– Нет, саксонец.

– Это плохо. Ну, а поговорить если, то сможете отличить, настоящий пруссак перед вами или просто хорошо язык выучил?

– Это вряд ли! Не мог меня саксонец выучить прусскому произношению.

– Чему же он вас учил, Данилов?

– Стрелять учил.

– Да, не пустой человек – гувернер, знатно стрелять умеете! Но здесь задача другая. Боюсь, кроме вас, больше некого послать с произношением разбираться.

– А корнет Лансберг из третьего эскадрона? – Данилов живо представил юношу, чем-то неуловимо похожего на него самого двухлетней давности.

– Так он же голландец!

– Нет, из Восточной Пруссии.

Молчавший до этого адъютант сразу обрел дар речи.

– Так что же мы понапрасну столько времени потеряли? Штаб-ротмистр, разыщите корнета и отправьте его сюда!

Получивший инструкцию от командира полка корнет Ландсберг пришел в штаб командующего по незначительному делу. Адъютант велел ждать. От нечего делать скучающий корнет завел пустой разговор с прусским офицером, который тоже ждал в штабе решения каких-то дел. Еще минут через пять он уверенно докладывал адъютанту в отдельной комнате:

– Этот офицер наверняка родился и вырос в Пруссии, как и я. В этом не может быть никаких сомнений.

– Хорошо! Отправляйтесь в полк. И помните – никому ни слова!

Корнет Ландсберг, всего полгода назад решивший делать военную карьеру в русской армии, ошибся. Луи Каранелли, который привез ложное донесение в штаб Беннингсена, родился и вырос на Корсике.

III

– Нам пора заканчивать эту войну! Мы и так уже затянули, – Наполеон расхаживал по комнате, заложив руки за спину.

Каранелли догадался, что сейчас последует задание. Ну не просто же так вызвал Бонапарт! Однако тот не спешил.

– Коммуникации растянуты, снабжение передовых отрядов осуществляется из рук вон плохо! Нам необходим мир!

– Вы собираетесь предложить его русскому царю, ваше величество?

– Я собираюсь принять мир, который предложит Александр.

– А если он не захочет?

– А чем мы с тобой занимаемся здесь, Луи? Мы стараемся убедить Александра, что ему необходим мир. Это очень трудная работа. К счастью, нам помогли эти прусские дуболомы! История ничему не научила надутых индюков! Полтора года назад австрийский генерал Макк напал на нас под Ульмом, не дождавшись подхода Кутузова. В результате мы наголову разгромили австрияков, а затем и Кутузова под Аустерлицем. Теперь Пруссия напала первой, не дождавшись подхода русской армии, и мы нанесли ей поражение при Йене. Нам осталось только устроить здесь «прусский Аустерлиц» – и русский царь сам пришлет послов с предложением о мире.

– Что я должен сделать, ваше величество?

– Не спеши, я сейчас объясню. С приходом русских войск сюда в Пруссию, мы получили более серьезного противника. Нашу победу под Прейсиш-Эйлау трудно считать настоящей. Русские ушли сами, не мы принудили их к этому. К тому же нанесли Великой армии такие потери, что у меня не хватило сил на преследование. Весенняя распутица заставила сделать передышку, и это стало скорее на руку нам, чем русским. И три дня назад, под Гейльсбергом я не смог нанести решающего поражения противнику. За Беннингсеном начинает закрепляться слава победителя Наполеона.

– Пожалуй, я не вижу для этого оснований. Как можно считать себя победителем только из-за того, что тебя не разгромили наголову?

– О, это просто, Луи! – засмеялся император. – Достаточно только намекнуть, а лизоблюды подхватят и разнесут по свету. А уж коль скоро все вокруг начнут говорить об этом, то и самому поверить нетрудно. Впрочем, я намерен использовать это сейчас. Смотри!

Наполеон наклонился над разложенной на столе картой, указка уперлась в Кенигсберг.

– Здесь расположился корпус Лестока и русский отряд Каминского. Прикрытие для города слабое. Основные силы коалиции под командованием Беннингсена сейчас отходят к Фридланду по реке Алле. Завтра я поверну наши войска на Кенигсберг. Что станет делать Беннингсен?

– Попытается сам отойти к Кенигсбергу, чтобы прикрыть город. Если не ошибаюсь, там сосредоточены основные запасы фуража и продовольствия.

– Эх, Луи, Луи! Как мне жаль, что ты не захотел стать маршалом! Какой бы маршал получился!

– А что, из меня ничего не получилось?

– Ну зачем же сразу обижаться? Я просто пошутил. Впрочем, я присвою звание маршала, хотя не думаю, что тебе придется покомандовать даже полком. Но после победы над Англией.

– Мы собираемся наконец объявить войну Англии?

– Не спеши, мой друг! Сначала мы приберем к рукам Пруссию. Это хороший, нужный плацдарм. Потом мы заключим мир с Россией. Нам нужно укрепить нашу армию, навести порядок на новых территориях, наладить коммуникации, пополнить запасы.

– На это уйдет года два. Значит, через два года мы высадимся на Британских островах? Жду – не дождусь…

– Нет, Луи. Я не намерен оставлять в тылу русскую армию, когда мы займемся англичанами. Сначала Россия! Впрочем, мы отвлеклись. Итак, ты прав, после того как русские узнают, что мы пошли на Кенигсберг, они попытаются попасть туда раньше нас, чтобы объединиться с Лестоком. Им нужно спуститься вниз по Алле до Фридланда и по мосту перейти реку. После этого они окажутся в крайне невыгодной позиции. Местность открытая, все маневры видны, как на ладони. Связь между флангами отсутствует. Ни кавалерию, ни артиллерию нельзя перекинуть – глубокий овраг и озеро будут разрезать позицию противника. Мы же сможем сосредотачивать войска для атаки в Сортлакском лесу незаметно для русских.

– Да, это хороший план, ваше величество, только как заставить русских принять бой на этой невыгодной позиции? Ведь, если я хоть что-нибудь понимаю, только корпус Ланна успеет перехватить их после переправы во Фридланде?

– Верно, Луи. Вот Ланн и задержит русских до подхода основных сил.

– Да они просто сметут его! Он сможет их задержать только на час-два.

– Опять верно, мой друг! И чтобы этого не произошло, тебе придется выполнить одно небольшое поручение.

IV

Каранелли поехал с Левуазье и Арменьяком. Конечно, риск определенный был. Полтора года они усиленно учили языки, хорошо понимали, но выдать их за русских или немцев было нельзя. А с другой стороны, не в первый раз им идти в расположение вражеских войск.

Французы ехали кружным путем – необходимо было появиться во Фридланде со стороны Кенигсберга. Солнце еще не свалилось за горизонт. Темно-желтый шар висел над кромкой поля, напоминая Луи о другом шаре, более светлом, но не менее ярком. Что висел напротив его лица под деревом посреди корсиканского поля. А ведь родители так и не узнали о его успехах в языках! Никому не говорил, откуда у него это. Да если бы только умение понимать и говорить! А как легко он приспосабливался к произношению. Любой гасконец считал Луи своим, русские пленные часто спрашивали, как его угораздило попасть во французскую армию. То же самое и с англичанами, которые обнаруживали у него йоркширский диалект.

Боевая мощь малочисленной группы Каранелли весьма высока. Во всяком случае, командир не сомневался, что при необходимости он справится со взводом русских пехотинцев. Лично он сам, благодаря постоянным тренировкам с Домиником, фехтовал на уровне лучших французских задир и дуэлянтов. На соревнованиях по стрельбе из пистолета он иногда приближался к результатам Бусто. В стрельбе из штуцера ему не удалось встретить равного себе. Но нельзя сказать, что он сильно искал. Доминик Левуазье последнее время увлекся метанием специальных ножей, и на расстоянии в десять шагов практически не промахивался. В фехтовании для него по-прежнему три-четыре противника не представляли опасности. Арменьяк, конечно, и стрелял, и фехтовал похуже, но последнее время постоянно пропадал в лаборатории. Вместе с Бусто они создали несколько новых образцов гранат.

Вооружению этой троицы могла позавидовать любая армия мира. У Каранелли за поясом находились два «капсульных» пистолета, которые он научился перезаряжать даже на скаку. Два метательных ножа за голенищами сапог Доминика представляли собой грозное оружие. Штуцер, который со снятым прицелом напоминал обычное ружье, вез Арменьяк, одетый в форму рядового. Кроме того, у него в сумке, притороченной к седлу, находилось несколько гранат.

Перед отъездом Луи еще раз просчитал время прибытия во Фридланд. Получалось как раз около двух часов пополуночи. Русские окажутся раньше, но им нужно разведать противника на другом берегу реки – в планы Ланна не входило скрывать свое присутствие. Все и случилось, как нельзя лучше. В очередной раз гениальный план Наполеона, загоняющий противника на гибельную позицию, осуществлялся силами нескольких человек. «Забавно, – подумал Каранелли, подъезжая к тихой улочке на окраине Фридланда, – а ведь через много лет историки, разбирая наши битвы, будут говорить о бездарных действиях Макка, Буксгевдена, Веройтера, Беннингсена. Будут говорить о грубых ошибках Кутузова на аустерлицком поле. Забавно!»

Вернувшись из русского штаба через час, командир нашел товарищей там, где оставил – немного в стороне от основных улиц города. Уже подъезжая, Луи вдруг негромко рассмеялся.

– Все удачно? – Левуазье задал дежурный вопрос, в общем-то, понимая, что вряд ли командир стал бы смеяться, если что-то не получилось.

– Да, Доминик! – ответил Каранелли, – а ты знаешь, он меня проверил! Понимаешь, подсунул немца поговорить со мной. Чтобы понять, какой я пруссак на самом деле! Только сейчас сообразил. Ай да Леонтий Леонтьевич! Молодец какой! Ай да Беннингсен!

– Ну что? Домой? – задал вопрос Арменьяк, когда оживление немного спало.

– Нет, дождемся здесь, пока наши возьмут город. Сколько у нас патронов к штуцеру?

– Шестьдесят.

– Ну вот и отлично! Всем хватит. Внесем скромный вклад в победу Великой армии.

– Тогда Беннингсен мой!

– Даже и не мечтай, Доминик. Командующий русской армией – персона неприкосновенная. Он должен еще наделать сегодня много глупостей, которые приведут его к поражению!

V

Московский драгунский полк стоял за линией пехоты в боевом строю, ожидая начала атаки, уже несколько часов. Ночь уступила серо-голубому рассвету, который сменился на бледно-желтый. Наконец над кромкой Сортлакского леса появились первые лучи солнца, ударившие в лицо драгунам. Команды не было.

Ожесточенная артиллерийская перестрелка в центре, безуспешно для обеих сторон, продолжалась с середины ночи. Фланги русской армии под командованием Горчакова и Багратиона застыли, готовые мгновенно выбить малочисленных французов с удобной укрепленной позиции, чтобы занять ее самим и встретить прибывающие войска Наполеона не в ровном поле с рекой за спиной. Но Беннингсен медлил, в очередной раз уточняя диспозицию противника.

Командир первой роты Николай Данилов стоял рядом с майором Тимохиным, который, кажется, за время длительного ожидания успел выспаться и теперь проявлял столь не свойственные ему признаки нетерпения.

– Сколько можно французские пушки слушать? Атаковали бы сразу – они сейчас нашими уже были.

– Да, – протянул в ответ Данилов, – иногда совсем не понять генералов. Этот корпус можно смять за час. Одним только нашим флангом, не дожидаясь переправы Горчакова.

Тимохин не ответил. Вдруг неожиданно ткнувшись лицом в гриву, он начал медленно выпадать из седла. Как завороженный, расширенными глазами смотрел Николай на маленькое отверстие в мундире майора ниже правого плеча. И, словно молнией, мелькнули в голове события давних дней – убитый австрийский генерал Шмит, пуля, просвистевшая рядом с Багратионом, мертвые порученцы на аустерлицком поле, о которых рассказывал Вяземский. И сейчас! Пуля ударила Тимохину в спину, а значит, прилетела из тыла – то есть оттуда, откуда выпущена никак не могла быть!

Данилов обернулся, внимательно вглядываясь в местность позади эскадрона, механически отдавая команды.

– Майора Тимохина в лазарет! Живо! Умрет по дороге – под суд отдам! Ротмистра Васильева ко мне!

Хотя командир второй роты старше по званию, эскадрон теперь, когда выбыл Тимохин, в подчинении Данилова.

Позади на пятьсот шагов совершенно ровное поле, далее крутой склон падает к реке. Только там мог спрятаться таинственный стрелок, с которым уже столько лет мечтал познакомиться Данилов.

– Ротмистр, – скомандовал Николай подлетевшему Васильеву, – временно примите командование эскадроном! Доложите полковнику, что Тимохин тяжело ранен, а я преследую вражеских лазутчиков. Первый взвод, за мной!

Штаб-ротмистр понимал, что за такое своевольничание ему грозят серьезные неприятности, но это не останавливало. Нужно захватить лазутчика, и, когда он уже будет пойман, наконец попытаться еще раз рассказать все начальству. И чтобы не выглядеть при этом полным идиотом.

Взвод вылетел на крутой берег, падающий к воде. Данилов, готовящийся к схватке с неведомым врагом, был просто ошарашен. Весь склон на полверсты в каждую сторону оказался абсолютно пуст! Этого не могло быть! Ехать на лошади здесь нельзя, а убежать за это время не смог бы никто!

Данилов еще изредка бросал взгляд на медленно текущую Алле, словно ожидая, что таинственный стрелок вынырнет из-под воды. Но интуиция подсказывала, что этого не случится. На другом, пустынном берегу среди ровного поля, простирающегося до едва виднеющегося на горизонте леса, за дорогой, идущей вдоль реки шагах в четырехстах, стоял зеленый островок высоких кустов.

Каранелли, глядевший сквозь прицел на русского офицера, замершего на берегу, промедлил всего секунду. То ли побоялся, что звук выстрела услышат драгуны, то ли почудилось что-то. А может, хотел штуцер поудобнее перехватить. Но упустил француз нужный момент, а потом закрыл офицера подъехавший драгун.

Взвод помчался вдоль берега в сторону Фридланда. Скачущий во главе штаб-ротмистр Данилов решил обязательно проверить кусты на противоположном берегу. За то, что он самовольно покинул эскадрон на боевой позиции, грозило разжалование и позор, который не удастся смыть кровью. Но менять решение не собирался, потому что не мог отделаться от ощущения, что из кустов смотрел на него холодный пустой глаз. Такой пустой, какой бывает только у смерти.

VI

– А это они!

– Кто, Доминик?

– Те драгуны!

– Какие? – Каранелли оторвался от прицела. Левуазье, отодвинув ветку, смотрел в сторону Фридланда.

– Те, что выезжали на берег!

– Что?

Луи забыл про штуцер. Сквозь раздвинутые кусты он увидел, как из города вырвались два десятка всадников и во весь опор понеслись по дороге. Возможно, отряд мчался по своим делам, получив приказ командира, но инстинкт опытного бойца тайного отряда кричал Каранелли – тревога!

– Уходим! – закидывая штуцер за спину, скомандовал Каранелли. – Рассыпаемся, каждый сражается со своими преследователями сам! Собираемся в лесу, место всем известно! По коням!

Драгуны еще не успели подъехать, как мощное облако черного дыма на несколько секунд сделало невидимыми даже кусты. Арменьяк отлично знал свое дело. Граната, которую они с Бусто создавали как «специальную для дыма», обладала достаточным зарядом.

Взрыв отвлек внимание драгун. Три всадника, пустившиеся в карьер, были замечены, только когда проскакали шагов семьдесят. Они неслись по направлению к лесу, однако расстояние между ними постепенно увеличивалось, что заставляло разворачиваться взвод широким веером.

– Живыми брать, – во всю мощь голоса кричал Данилов, – живыми! Не стрелять!

Взвод уже разбился на три группы. Данилов вместе с тремя драгунами гнался за невысоким всадником, расстояние до которого не увеличивалось, но и не сокращалось. Через версту станет ясно, чьи лошади лучше. Справа и слева более многочисленные отряды преследовали неизвестных.

Данилов осмотрелся. Преследуемые разошлись уже шагов на двести, но становилось ясно, что все они стремятся к лесу на дальнем конце огромного поля. Всадник справа явно отрывался от преследователей. Слева же, наоборот, драгуны подтянулись, и дистанция не превосходила пятидесяти. «Одного точно возьмем! – радостно подумал Николай. – Пусть только попробует не рассказать мне про таинственные пули!»

Выстрел, грохнувший слева, заставил вскинуть голову. Вылетев из седла падающей лошади, несколько раз кувыркнулся по земле неудачливый драгун. В тот момент штаб-ротмистру еще не приходило в голову, что это не случайность.

Капсульный пистолет с нарезным винтовальным стволом, заряжаемый патронами с нитропорохом, – оружие не в пример более грозное и точное, чем обычный, но главное, его можно, хотя и с некоторыми неудобствами, перезаряжать на скаку.

Каранелли промахнулся только три раза – результат удивительный для стрельбы на полсотни шагов с несущейся во весь опор лошади. Подъезжая к лесу, он перешел на легкую рысь, чтобы понапрасну не мучить коня, – его уже никто не преследовал. Но большинство драгун уцелело, Луи чаще всего выбирал более легкую цель – лошадь.

Намного меньше повезло тем, кто преследовал Арменьяка. Оторвавшись от преследователей, он влетел в лес в том месте, где его разрезала широкая просека. Мгновенно спрыгнув с коня, растянул поперек тропы тонкий шелковый шнур, закрепив на его концах капсульные гранаты. Ворвавшуюся в лес плотную группу драгун накрыли одновременные взрывы, оставив в живых лишь четверых раненых кавалеристов.

Но у Данилова были свои проблемы. Преследуемый противник начал потихоньку отрываться. Вот что значит малый вес для наездника! Лошади драгун больше устали и начали отставать. До леса оставалось уже немного. Николай подумал, что надо подстрелить лошадь, но для пистолета дистанция велика. На счастье, подпрапорщик Казаков, лучший стрелок роты, вооруженный карабином, без команды догадался, что нельзя дать уйти неприятелю. Удачный выстрел ранил коня под вражеским лазутчиком, готовым въехать в лес.

Он стоял с опущенными руками, держа шпагу за лезвие в левой руке гардой вперед. Словно собирался отдать ее. На долю секунды Николаю показалась, что где-то он уже видел этого невысокого, худенького, словно мальчишка, человека, но скоро ему стало не до воспоминаний.

Малыш смотрел прямо перед собой, но когда драгуны окружили его, огляделся, будто запоминая, где кто стоит. Затем снова превратился в статую.

– Сдавайтесь! – крикнул Данилов. – Отдайте вашу шпагу!

За спиной лазутчика раздался щелчок взводимого курка, но он не шелохнулся. Казаков спрыгнул с коня и шагнул к малышу, протягивая руку к шпаге. Тот, мгновенно преобразившись, прыгнул вперед так, что оказался вплотную к подпрапорщику. Правая рука резко взметнулась вверх, словно указывая в сторону драгуна, того, что стоял за спиной с взведенным пистолетом. В тот момент, когда кинжал пробил грудь, он успел подумать, что надо бы переместиться, чтобы лазутчик и Казаков не стояли на одной линии. И это была его последняя мысль.

Малыш, едва закончив взмах, другой рукой неожиданно ударил Казакова гардой в подбородок, чем опрокинул того навзничь. Казалось, что лезвие шпаги должно распороть руку, но никто не знал, что он сжимал клинок двумя медными пластинами.

Данилов мгновенно выхватил пистолет из ольстраха, но оказалось, что недостаточно быстро. Лазутчик, словно бесплотная тень, скользнул за лошадь Казакова.

Оставаться верхом просто глупо – лучшей мишени не придумаешь. Николай спешился. Оббегая лошадь, он держал пистолет так, чтобы выстрелить без малейшего промедления в ногу противника. Он и выстрелил. Так, что и не понял – радоваться промаху или огорчаться. Счастливый случай не выбрал фаворита и разделился поровну между неприятелями. Нажимая курок одновременно с броском кинжала вражеским лазутчиком, штаб-ротмистр почувствовал, как дернул ствол угодивший в пистолет метательный нож, который свистнул затем рядом со щекой. Выстрел, разумеется, тоже получился неточным.

Удар выхваченного из ножен палаша малыш отвел шпагой, которую по-прежнему держал гардой вперед, но через секунду взял ее за рукоять, и по неуловимым, на первый взгляд, признакам Данилов понял, что перед ним очень опытный боец.

Появившийся за спиной лазутчика рядовой, не раздумывая, попытался нанести удар, но могло показаться, что у малыша глаза на спине. Элегантно исполнив вращение, которое, видимо, позаимствовал из вальса, он пропустил мимо летящую саблю вместе с ее хозяином. Выпад драгуна был настолько стремительным, что парировать его пришлось уже Данилову. Верткий же противник успел нанести издевательский укол в зад драгуну. К счастью, едва дотянувшись.

Схватка, где русские имели численное преимущество, складывалась не очень удачно. Один убит, двое, хоть и не смертельно, ранены, а меланхоличный противник, не понесший ни малейшего ущерба, спокойно ожидал дальнейших атак.

Поднявшийся Казаков взялся за ноющую челюсть. Раздавшийся вопль сразу оборвался, кричать невыносимо больно, наверное, кость сломана. Но боль добавила подпрапорщику ярости. Однако со свистом рассекающий воздух палаш не произвел на противника должного впечатления. Тот просто уклонился от атаки, причем таким образом, что теперь Казаков закрывал его от Данилова. Новый удар – малыш опять ушел в сторону, не поднимая клинка. И вдруг Николай отчетливо почувствовал, что противник отступает не потому, что его страшат удары, и что следующий выпад точно станет для Казакова последним, может быть, даже в жизни. По почерку движений штаб-ротмистр понял, что теперь от удара малыш ускользнет не назад, а вбок. Отчаянным рывком, метнувшись вперед, Данилов успел из-за спины подпрапорщика высунуть руку, отводя острие шпаги своим палашом от беззащитного живота драгуна. И тут же почувствовал острый взгляд – то ли злой, то ли уважительный. А скорее всего и то, и другое вместе.

Тем временем слегка раненный в зад драгун поднялся и так же, пылая жаждой мести, начал подступать к месту основных событий. Малыш вяло отреагировал на увеличение неприятельских единиц, хотя его шпага выглядела довольно несерьезно против двух палашей и сабли.

– С разных сторон, окружай его! Атаковать одновременно! Любое ранение, лишь бы он не умер сразу!

Данилов отдавал команды, осторожно заходя за спину лазутчику. Казаков и рядовой нанесли по удару, которые легко, и даже небрежно, были отражены. Новые выпады также не принесли успеха, но Николай наконец занял удобную позицию практически за спиной у соперника, с которой он был уверен, что не промахнется.

Увидев начало следующей атаки своих товарищей, Данилов рванулся вперед, целясь нанести сильный удар по незащищенному бедру противника. Описав короткую петлю, клинок со свистом полетел к ноге, но в следующую долю секунды все изменилось. Палаш Казакова и сабля рядового на этот раз не встретили сталь шпаги. Движение малыша оказалось настолько стремительным, что показалось, будто он исчез. В последнее мгновение Николай увидел, что драгуны атакуют пустоту, а верткий противник стоит совсем в другом месте. И острие шпаги, летящее в его незащищенную грудь.

Ноги подгибались не в состоянии держать разом отяжелевшее тело, многопудовый палаш выворачивался из руки. Штаб-ротмистр Данилов понял, что сейчас умрет, и последняя мысль, пролетевшая в голове, была о том, как трудно без него придется товарищам в схватке с этим маленьким врагом, владеющим такими сказочными приемами фехтования.

VII

– Так значит, ты утверждаешь, что русские обнаружили тебя?

Наполеон расхаживал по гостиной в своей временной резиденции во Фридланде.

– Это немного странно, Луи! Надеюсь, ты был осторожен?

– Более чем, ваше величество! Но русские удивили меня. После того как я подстрелил офицера, отряд сразу бросился искать того, кто это сделал. Причем их даже не остановила невероятная дистанция выстрела. В прицел я видел командира отряда – он явно искал место, откуда прилетела пуля. И это его взвод, перебравшись по мосту во Фридланде, атаковал нас.

– Вот как? И что стало с этим офицером?

– Доминик убил его.

– Это хорошо. Ладно, Луи! Оставим пока это. Больше ничего не случилось незапланированного?

– Нет. Все остальное прошло, как и предполагалось и…

– Что?

– И я восхищен, ваше величество, вашим гениальным планом. Одним письмом лишить противника всех преимуществ, оставить его на гибельной позиции…

– Понимаешь, Луи, это, наверное, самое главное – знать не только численность армии противника, ее состав, но и кто стоит во главе. Стадо баранов, возглавляемое львом, всегда победит стадо львов, возглавляемое бараном. Важно понимать, как поведет себя командующий в той или иной ситуации.

– Вам, ваше величество, это удается просто гениально.

Бонапарт разгуливал по комнате, заложив руки за спину. Наконец проговорил.

– Конечно, Луи, любой подданный Франции должен боготворить императора. И у меня полно генералов, маршалов, придворных, епископов, и даже родственников, готовых это делать денно и нощно. Но тебя, по крайней мере, когда мы одни, хочу попросить избавить меня от этой трескотни. Ты понимаешь?

Темные глаза Бонапарта внимательно смотрели на Каранелли.

– Постарайся хотя бы иногда вспоминать, что ты был моим соседом в лучшем в мире городе Аяччо. Мне больше некого попросить об этой услуге, Луи.

– Хорошо…

– Вот и славно. А теперь поговорим о дальнейших делах. Я отправляюсь в Тильзит. Там, за Неманом, начинается Россия. Думаю, отступающая армия Беннингсена остановится только за рекой.

– Мы будем преследовать его в России?

– В этом нет необходимости. Царь Александр умеет правильно оценить положение дел. Надеюсь, его послы с предложением мира будут ждать меня в Тильзите.

– А Кенигсберг? Честно говоря, я думал, что будет какое-нибудь новое задание.

– С этим великолепно справится Мюрат. Тем более что, узнав о поражении русских здесь, Лесток уже покинул Кенигсберг и тоже спешит в Тильзит. А ты, мой друг, поедешь в Испанию. Точнее, почти в Испанию. Я решил подарить тебе еще один небольшой замок в Пиренеях, на самой границе.

– Благодарю, ваше величество!

– Ты заслужил это последней вылазкой в русский тыл. Вообще, я хотел бы разобраться с твоим отрядом. Итак, все офицеры носят мундиры лейтенантов, но на самом деле им давно присвоено звание капитанов. Разумеется, им платят как капитанам, с учетом специальной надбавки.

– Да, а те, кто ходит в унтер-офицерах, имеют звание лейтенанта.

– Сколько их?

– Шестеро.

– Тебе хватает?

– Хорошо бы еще пару.

– Найди четверых. Теперь лаборатория. Что там?

– Десять человек под руководством Бусто занимаются наукой. Еще двадцать помогают ему скорее как мастеровые. У него есть еще один офицер, который следит за порядком.

– Давай подведем итог! – император подошел к бюро, макнул перо в чернильницу и начал чиркать по бумаге. – У тебя в подчинении шесть капитанов, которые носят лейтенантские мундиры. Четверо из них воюют, двое занимаются обеспечением их необходимым оружием и снаряжением.

– Это так, – ответил Каранелли.

– Присвоим всем майорские звания, кроме помощника Бусто. Он сейчас в Фонтенбло, если я не ошибаюсь?

– Да.

– Дальше. У тебя шесть лейтенантов, которых все считают унтер-офицерами. Скоро их станет десять. Так?

– Так.

– И, наконец, тридцать ученых и мастеровых под руководством Бусто, – Наполеон говорил и одновременно делал пометки на бумаге.

– Да.

– Отлично. А теперь, Луи, слушай, что тебе предстоит сделать. Завтра все твои офицеры, ученые, мастеровые отправляются в Фонтенбло. Работа здесь закончена, но дел еще немало. Она будут продолжена в твоем замке. Перментье поможет организовать передислокацию так, чтобы ни у кого не возникло лишних вопросов. Кстати, можешь его поздравить – он получил чин полковника и направлен мною в Париж. У него там будет немного работы, а затем он прибудет в твой замок.

Бонапарт замолчал, глядя на Каранелли, словно пытаясь понять, все ли тот успевает запомнить. Видимо, то внимание, с каким его слушал бывший сосед, императора вполне удовлетворило.

– В замке наконец соберется вся твоя команда, полтора года вы были расквартированы в разных концах Европы. Тебе нужно определить, чем станете заниматься в ближайшие два года. И начать эту работу, чтобы затем передать ее Перментье.

Каранелли удивленно вскинул голову, но промолчал. Не зря же император ведет этот разговор – значит, сам и расскажет, что задумал.

– А ты отправишься в свой второй замок, что поближе к Испании. На год. Только у тебя там снова будут гости.

– Опять? – Луи улыбнулся, он, кажется, уже понял, что задумал Бонапарт.

– Да, это накладывает определенные неудобства, но согласись, мой друг, пока в твоем замке находятся гости, все расходы несет казна.

– Это так. Но мое солидное генеральское жалованье за столько лет превратилось в весьма приличный капитал. Только некогда его тратить. Да и где? В лавках маркитантов?

– Ах, вот ты о чем? – Бонапарт слегка задумался. – Ну что ж, пожалуй, ты прав. Хорошо! Когда прибудете в Фонтенбло, всем, кто был здесь, двухмесячный отпуск. Мне так даже удобнее. А потом ты отправишься на юг. Там, в замке, тебя будут ждать двое весьма своеобразных мсье с Японских островов.

– Откуда? – Каранелли был удивлен по-настоящему. – Как вам удалось их привезти во Францию?

– Деньги, мой друг! За деньги можно многое, а за большие деньги – все! Так вот, эти мсье, намерены обучить тебя некоторым приемам боевого искусства, совсем неизвестного в Европе. Ты можешь взять с собой одного из офицеров.

– Доминик Левуазье, если не возражаете…

– Я так и думал. Возражаю. Доминик – и так отличный боец, лучший во всей Великой армии. Может, тебе стоит вырастить еще одного такого же сильного?

– Тогда Люка, – Каранелли не спорил, сознавая, что это не имеет смысла – Наполеон уже решил.

– Ну вот и хорошо! А теперь мне пора в Тильзит. На этот раз я отправляюсь туда один, но в следующий мы поедем вместе. Думаю, это случится через два года.

Император Франции Наполеон Бонапарт ошибся. Вместе с шестисоттысячной армией они с Каранелли действительно прибудут в Тильзит, но случится это только через пять лет!

Глава шестая

Вильно

I

Дивизионный генерал Луи Каранелли, одетый в форму кавалерийского майора, молча наблюдал за переправой. Лошадь, будто каменное изваяние, замерла под всадником и даже не пыталась поводить головой или всхрапывать. Близость водной глади и легкий ветерок смягчали жару, которая хозяйничала в приграничных районах Восточной Пруссии. Двадцать четвертого июня тысяча восемьсот двенадцатого года Великая армия форсировала Неман.

Маленький отряд насчитывал шестнадцать человек. Четыре полковника, одетых в капитанскую форму. Еще десять – в лейтенантских мундирах. Шестеро из них уже второй год, как стали майорами, остальные – капитанами. Пятнадцатым был Каранелли. Последний, бригадный генерал Шарль Перментье, который всегда носил именно генеральскую форму, в настоящий момент отсутствовал, поскольку находился при императоре.

Отряд числился специальной инспекцией кавалерийских частей Великой армии при штабе Наполеона, и командиром считался Перментье. Его официальное звание, реальная власть большая, чем у любого из адъютантов императора, помогали легко и незамедлительно решать любые проблемы. Кроме того, у каждого из членов отряда при себе имелись такие бумаги, подписанные лично Наполеоном, что вряд ли нашелся бы полковник, рискнувший перечить лейтенанту-инспектору. Но офицеры специальной инспекции не конфликтовали с полковниками. С момента ее создания никто и никогда не проводил ни одной проверки.

Каранелли, глядя на идущую без конца и края ленту пехотных и кавалерийских дивизий, переходящих мост, отчетливо понимал, что растянувшийся на пять лет период подготовки и реформации отряда закончился. Началась настоящая война, где выполнять задания придется каждый день. Это не разовые операции против испанцев и шведов, в которых больше отрабатывали новые приемы, испытывали новое оружие и снаряжение. Проведя почти два года в замке в Пиренеях с японцами, Луи и Люка освоили такие фантастические приемы боя, что Каранелли, к величайшему собственному удивлению, смог почти на равных бороться с Домиником. Хотя было видно, что тот старается изо всех сил. Наблюдавший за поединками Наполеон сказал тогда:

– А теперь займись обучением отряда. До начала настоящего дела у нас есть небольшой срок.

Каранелли выполнил приказ императора. За его спиной стояли четырнадцать человек, каждый из которых, в определенных условиях, стоил не меньше роты.

II

Любая война начинается с изучения противника. Силы и средства армии, численность и расположение пехоты и кавалерии, количество орудий и распределения их между соединениями, запасы пороха и фуража, коммуникации и укрепления. Изучается территория, на которой будут вестись военные действия, рельеф и населенные пункты, водные преграды и возможные места переправ, изучаются климатические условия. Император Франции Наполеон Бонапарт начинал изучение противника с полководцев. Тактика ведения сражения, особенности характера, любимые приемы построения войск.

В армии Александра I опасным соперником для своих маршалов он считал только Багратиона. Беннингсен после Фридланда всерьез не воспринимался не только французским, но и русским императором. Главнокомандующий армией Барклай де Толли не производил серьезного впечатления. Посмотрев его послужной список, Бонапарт не обнаружил ничего примечательного. Тем более, прибытие императора Александра в Вильно говорило, что царь вряд ли отдаст все войска под единоначалие Барклая. Кутузов же вызывал некоторые опасения, хотя Наполеону и удалось нанести ему тяжелое поражение под Аустерлицем. Но Кутузов был не у дел. Он воюет на юге с турками, и сведений, что война закончилась, пока не поступало. Впрочем, это ничего не значило.

Пять лет назад, с момента заключения Тильзитского мира с Россией, Наполеон начал готовиться к новой войне с ней. И начал с разведки, но порой ему казалось, что годы прошли напрасно. Хотя император, не считаясь со временем и силами, организовал два центра сбора информации, нужной эффективности добиться так и не удалось. Один из центров возглавлял суровый маршал Даву, поскольку информация стекалась в штаб его корпуса, расположенного в Гамбурге. Сотни лазутчиков под видом артистов, монахов, торговцев проникали на территорию России. Помогали собрать информацию и французы – гувернеры, врачи, прислуга русской аристократии. Но если у Даву, требующего от своих подчиненных безукоснительного исполнения приказов, был относительный порядок, то в парижском центре, возглавляемом министром иностранных дел Маре, дела шли отвратительно.

Работая в первую очередь с дипломатами и их агентами, министр зачастую оставался на голодном пайке – настолько скудная информация поступала из Санкт-Петербурга. И, к сожалению, Наполеон должен был винить себя сам за то, что назначил послом в России Коленкура. Видный французский аристократ, несомненно, презирал в глубине души шпионаж, который считал постыдным ремеслом, а соответственно, дела вел из рук вон плохо. Дошло до того, что в восемьсот десятом году Каранелли пришлось ехать в столицу России под видом отставного русского офицера со своим слугою, обязанности которого выполнял Доминик Левуазье. Только после этого удалось переправить «обозрение» русской армии, добытое через агента в Военном министерстве России.

Доклад Каранелли стоил Коленкуру места посла. Сменивший его Лористон не в пример резвее взялся за дело, однако изменить ситуацию в корне не смог – сильно уж запустил все его предшественник, не желавший поддерживать личные контакты с агентами. А потому императору оставалось только надеяться, что Кутузов на юге продолжает упорно сражаться с турками. Наверняка этого не знал никто в Великой армии.

Увы, надеждам не суждено было сбыться. Через четыре дня, триумфально вступив в Вильно под восторженные крики высыпавших на улицы поляков, Наполеон узнал от Балашова, присланного Александром I на переговоры, что русские заключили мир с турками, а Кутузов уже отдыхает в родовом поместье.

Французский император пробыл в Вильно больше двух недель. Здесь для него общая картина кампании неожиданно предстала совсем в другом свете. Надежды на то, что турки и шведы станут союзниками, не осталось. Русские войска усиленным маршем возвращались с юга. Весть о массовом падеже лошадей неприятно задела, заставляя задуматься обо всех проблемах, которые возникнут в глубине вражеской территории. Конечно, еще можно было все повернуть вспять – принять предложения, переданные русским царем через Балашова, потребовать выполнения континентальной блокады Англии (а Александр бы согласился, куда деваться!) и отвести войска за Неман. И снова оставаться лучшим другом России, дожидаясь следующего удобного случая опрокинуть ее на лопатки. Но сделать этого Бонапарт не мог. Его знаменитая фраза – «Надо ввязаться в драку, а там посмотрим» – была не больше, чем слова. Ввязавшись, он никуда не смотрел, всегда шел до конца, так ни разу и не остановившись.

III

– Эскадрон, марш!

Команда всколыхнула строй драгун, сдвигая их с места. Спокойный, уверенный майор пустил лошадь шагом, направляя третий эскадрон вслед за вторым. Московский драгунский полк получил приказ срочно передислоцироваться. Никто ничего не объяснял, начальство не имело ни малейшего представления, чем вызвана такая спешка, а потому хранило молчание. Послеполуденный зной владел полем, по которому медленно, чтобы не поднимать понапрасну дорожную пыль, шла кавалерия. То обгоняя полк, то стремительно мчась навстречу, непрерывно носились отдельные всадники – вестовые и ординарцы высокого начальства.

Через два часа на первом привале подполковник Залесский собрал командиров эскадронов. Похоже, у него за это время появились новые сведения.

– Скажу для тех, кто не догадался. Наполеон Бонапарт сегодня перешел Неман в районе Ковно.

И замолчал. Красноречием командир полка не отличался.

– Так это же война! – воскликнул кто-то из офицеров.

– Война.

Залесский по-прежнему оставался немногословным.

– И куда мы теперь? На Вильно? Будем оборонять город? Там же император!

– Пока на Вильно, – подполковник говорил с неохотой, – но не думаю, что будем оборонять. Армия растянута почти на двести верст. Багратион еще дальше. Нечем оборонять.

– А что делать будем?

Офицер докучал командиру полка вопросами не из праздного любопытства. Об умении Залесского предугадать замыслы начальства ходили легенды. Даром, что подполковник, – ему бы в фельдмаршалы да армиями командовать!

– Думаю, Вильно сдадим без боя и будем отходить дальше на Лиду, где Барклай попытается собрать всю армию. Туда же должен стремиться и князь Багратион.

Стратегический план командования русской армией был озвучен, и ни у кого не осталось сомнений, что именно так все и произойдет. Никого не смущало, что подполковник Залесский просто изложил собственное понимание ситуации. В его полководческий гений офицеры верили больше, чем в способности командующих.

– Теперь о нас, господа офицеры! Наполеон стремительно наступает и, возможно, уже сегодня вечером догонит нас. Подполковник Тимохин! Возьмите один эскадрон и займите позицию в арьергарде. Французы не должны атаковать нас неожиданно, будьте внимательны!

– Майор Данилов! – выбор Тимохина неожиданным назвать было нельзя. – Третьему эскадрону перейти в арьергард.

Николай чуть заметно улыбнулся. Тимохин, его первый ротный командир с тех самых времен, когда он, зеленый корнет, мечтающий о подвигах и славе, сразу по окончании Пажеского корпуса прибыл в армию Кутузова, направляющуюся в Австрию. И вот теперь, семь лет спустя, Тимохин по-прежнему командует им, и никого другого Данилов не хотел бы видеть на его месте.

Как же все-таки Николай рад, что сумел вернуться в родной полк! А ведь тогда, найденный у Фридланда местными жителями среди трупов драгун, он не претендовал на место среди живущих на Земле. Но молодой организм не хотел умирать, а местная юная знахарка, к счастью, посчитала делом чести – выходить русского офицера, которого признал бы безнадежным любой врач. Почти год пролежал он в беспамятстве, где редкие минуты яви перемежались с сутками бреда. Потом стало легче, и еще через три месяца Данилов начал заново учиться ходить. Но окончание этой истории трудно считать удачным.

Она сказала – помни, и Данилов помнил. Но она сказала – прощай, и он понял, что никогда и ничем не сможет отблагодарить свою спасительницу. Восемнадцатилетняя литовская девушка, родители которой вынуждены были искать место на чужбине, потому что ее мать обвинили в колдовстве, оказалась достойной продолжательницей рода. Он готов был на все – любые подарки, деньги, но это оказалось не нужным. Не задумываясь, Николай рискнул бы жизнью ради нее, но единственное, чего он не мог подарить ей – это свою любовь. Но он попытался, очень честно попытался влюбиться в красавицу-знахарку. И она благосклонно приняла эту попытку. Но как-то утром, глядя бездонными зеленоватыми глазами в лицо Данилова, неожиданно проговорила:

– Пора тебе домой, князь! Сегодня и поедешь.

– Но…

– Не спорь! Ты такой же несчастный человек, как и я. Четыре года она занозой сидит в твоем сердце. И тут ничего нельзя поделать. Мои снадобья могут вылечить рану, что нанесла сталь шпаги. Но они бессильны против того, что у тебя на душе.

– Тогда примени свои колдовские чары, Ирэна. Клянусь, я постараюсь тебе помочь…

– Ты же образованный человек, князь Данилов! У тебя два гувернера было, Пажеский корпус окончил, а темный, как деревенский пастух! Я знахарь, целитель, а не колдунья! Доктор, только меня учили по-другому. А колдовских чар у меня не больше, чем у других женщин. Даже меньше… С твоей зазнобой справиться не могу, хотя я здесь, а она за тысячу верст. Вот кто настоящая рагана, что тебя приворожила.

– Кто?

– Рагана! Ведьма злая!

– Графини ведьмами не бывают, – улыбнулся Данилов, пытаясь смягчить разговор.

– Зато Анны бывают! Они вообще сплошь ведьмы! Ее ведь Анной зовут?

– Да, но я, кажется, ни разу не говорил тебе о ней.

– Мне не говорил, а в бреду каждый день имя ее повторял!

– Она не любит меня, она вышла замуж за другого.

– Послушай, князь Данилов, разве это что-нибудь меняет?

И он уехал в этот же день, она настояла. Сказала перед расставанием – прощай и помни!

Без малого через два года после фридланского сражения Николай приехал домой, в родное имение под Дорогобужем, к неописуемой радости отца и матери. Еще полтора года спустя он вернулся на службу в Московский драгунский полк. Обстоятельств его ранения никто не помнил, тогда под Фридландом счет потерь шел на десятки тысяч. Самому говорить об этом Данилову не хотелось – непременно пришлось бы рассказывать, что во время сражения покинул поле битвы без приказа, – история с уничтожением взвода драгун тремя французскими лазутчиками канула в Лету. Хотя, конечно, нельзя было сказать так категорично. Разве можно забыть укол шпагой под сердце? Или забыть девушку, которая вытащила с того света? Но вспоминать об этом Николай не любил, ибо в обоих случаях у него был повод не уважать себя.

IV

Утро следующего дня встретило драгун обильной росой и ярко-голубым безоблачным небом, что предвещало жаркий день. Эскадрон Данилова опять замыкал полковую колонну, внимательно наблюдая за дорогой и полями. Небольшие проблемы создавали дубовые и кленовые рощи, куда периодически нырял тракт. Но в целом эскадрон успешно справлялся с задачей, о приближении неприятеля командир узнал бы за четверть часа.

Данилов стоял на небольшом пригорке, ожидая появления на поле последнего разъезда, оставленного для наблюдения на другой стороне небольшого леса. Но вместо драгун из-за высоченных корабельных сосен появились пятеро гусар, хорошей рысью двигающихся в сторону Вильно. Николай не обратил на них особого внимания, скользнув рассеянным взглядом, когда они проезжали мимо. К тому же появившийся наконец из леса разъезд полностью завладел вниманием. Лишь чуть позже, Данилов дал себе отчет, что его гложет какое-то смутное беспокойство, причину которого не удается объяснить.

Молнией мелькнувшая догадка потрясла командира эскадрона. Это же он! Тот гусар, что ехал предпоследним! Пять лет прошло, и Данилов скорее всего не узнал бы его в мундире русского офицера, но маленький рост и хрупкое телосложение, столь необычное для гусара, заставили напряженно работать мозг, выбрасывающий на поверхность из закоулков памяти фрагменты старых событий.

А ведь он видел его, этого малыша в форме русского офицера! Тогда, после Голлабруна, четверо гусар подъезжают к командиру полка, чтобы передать приказ Багратиона. Николай не помнит их лиц, но один маленького роста. Но не это главное! Через два года под Фридландом он же в форме прусского кавалериста против четверых опытных драгун, прошедших и Аустерлиц, и Прейсиш-Эллау, и Гейльсберг. В живых остался только Данилов, и то, видимо, случайно.

Мысли помчались вихрем, и Николай обнаружил вдруг, что он уже скачет к Тимохину, выискивая глазами на пыльной дороге гусар.

– Это наполеоновские лазутчики! – Данилов махнул в сторону пятерки, обгоняющей как раз головной эскадрон полка и подъезжающей к очередной роще.

– С чего ты взял, князь?

– Ты видел среди них одного маленького, похожего на ребенка?

– Да, ну и что?

– Он загнал мне шпагу под сердце, а тебе – пулю в спину!

Конечно, последнее командир третьего эскадрона не мог утверждать наверняка, но какое это имело сейчас значение? Даже если он и ошибался, то все выяснится, стоит только узнать, откуда гусары.

– Николай, ты уверен?

– Как никогда! – Данилов гнал прочь всякие сомнения.

– Тогда бери взвод и скачи за ними! Я здесь пока сам!

– Пять лет назад их было трое. Они уничтожили взвод. Сейчас пятеро!

– Тысяча чертей! Тогда оставайся здесь.

Тимохин взял с места в карьер.

– Осторожней, подполковник! – прокричал вслед Данилов.

Николай понимал, что даже если Тимохин согласится остаться в арьергарде, то роту чужого эскадрона ему никто не даст, а взять из своего, прикрывающего полк с тыла, он не мог.

V

– Ты же знаешь, у нас только когда водку надо пить, все быстро делается! А если команду исполнить, так все, что раки вареные!

Шрам на лице Тимохина потемнел, в голосе звучала досада. С нее он и возводил напраслину на драгун. Не так уж они плохи да нерасторопны.

– В общем, когда бросил в погоню роту, гусар и след простыл, видать, они тоже сильно торопились. Почти час роту гнал, пока не увидел их, но, к несчастью, уже въезжающими в Вильно. А там гусар на каждой улице два взвода. Ну едем, строй держим. Не могу же я отдать команду – рассыпаться и искать гусара маленького роста! Но знаешь, можно сказать, повезло. Двигаемся, сами не знаем куда, думаю, что пора уже назад поворачивать, полк встречать. Гляжу – в боковой улочке стоят двое, беседуют между собой. Одеты гусарами, один действительно два аршина будет вместе с кивером.

Николай, услышав эти слова, затаил дыхание, внимательно глядя на подполковника и боясь пропустить хоть слово.

– Зато второй здоровенный, сажень в плечах. В общем, поворачиваю роту в эту улочку, вроде как по надобности мы следуем. Деваться им теперь некуда – вся дорога драгунами занята. Да еще забор у них за спиной! Подъезжаю, значит, к гусарам, а сам чувствую, что-то не так! Может, если бы ты мне не сказал, так и не заметил бы ничего. И тут до меня доходит – доломаны коричневые, ташки тоже, отделка желтая! Каково?!

Тимохин торжествующе посмотрел на Данилова.

– Ахтырский гусарский полк?!

– Верно, князь! А где сейчас они? У Багратиона, за двести верст! Так что прав ты оказался – подозрительные гусары! Что им здесь делать, когда полк под Брестом?

– Ну а дальше что?

– А дальше? Эх, сто чертей! Да, если бы мы их в поле догнали! Куда б им тогда деваться?

– Не томи!

– Да не томлю я! Спрашиваю – соизвольте объяснить, милостивые государи, что вы делаете здесь, когда ваш полк так далеко на юге?

– А маленький мне так уверенно отвечает – мы, ваше высокоблагородие, привезли срочное донесение от князя Багратиона в штаб военного министра Барклая де Толли. И врет ведь, мерзавец! Скажи, как можно везти донесение из Бреста по дороге, идущей из Ковно?

– Никак! А скажи мне, вы по-русски разговаривали?

– Да.

– И как он?

– Как мы с тобой. Хотя нет! Знаешь, так гувернеры говорят. Те, что в России лет по десять прожили.

– Французские?

– Да черт их разберет!

– Ладно, а дальше что было?

– Пятьсот чертей, вспоминать даже не хочется! Говорю – отлично, господа, вы-то мне и нужны. Прошу пожаловать в штаб к военному министру – заберете пакет с приказом государя императора, отвезете Багратиону на обратном пути.

– Ну ты и выдумал! – усмехнулся Данилов, покачивая головой. – Приказ Его величества повезут обер-офицеры какого-то там полка.

– Да некогда мне было ничего выдумывать, князь! Лазутчик, он же в штаб не пойдет.

– Связал бы ты их сразу!

– Скажешь тоже! Если драгуны ни с того, ни с сего начнут вязать гусар, а кирасиры кавалергардов – что же тогда получится? В общем, отвечает мне малыш – слушаюсь, ваше высокоблагородие, а сам в ташку залезает и достает, я так и не понял, то ли сверток, то ли пакет. Тяжелый, вижу, хоть и небольшой. Спокойно так вынул, словно носовой платок. Я и не насторожился даже. Потом смотрю, падает у него из рук пакет этот. И пальцы. Точнее, маленькая палочка у него в пальцах, которую он из пакета резко выдернул, словно вырвал.

Тимохин замолк, только на секунду. Данилов нетерпеливо проговорил:

– А дальше что было?

– Упал пакет, и вдруг хлопок. Неожиданный, лошади попятились, а из пакета дым как повалит – будто бочка дегтя разом загорелась. Потом еще хлопок, и тут уж дымом совсем все заволокло. Пока с коней соскочили, в дыму уже только друг друга ловили. Через забор ушли, мерзавцы! Эх, догнать бы их в поле!

– А остальные?

– Остальных не видел. Мы потом во двор вбежали, а там хозяин – поляк. Спрашиваю – кто через забор прыгал?! Не разумею, говорит! А сам морду воротит, пся крев! Обещал им Наполеон государство польское, так сразу русский язык забыли. Дом, хлев, сарай перерыли, даже на огороде по картофельным грядкам прошлись. Хозяин крик поднял, но вахмистр дал ему зуботычину – сразу вспомнил, что Наполеон еще не пришел. Даже заговорил по-русски. Не видел он никого – дым как повалил, так бросился за дом к ведрам с водой. Пожара сильно боится.

– А другие дворы?

– Посмотрели. Никого.

– Так надо искать их…

– Ты в своем уме, Данилов?! Это же Вильно. Здесь всего нашего полка не хватит, чтобы их найти. Может, ты думаешь, что нам дивизию дадут город перерыть?

Николай задумался на несколько секунд, но, поняв, что дивизию действительно не дадут, немного растерянно спросил:

– А что делать? Здесь же государь-император! А не его ли они собираются убить?

– Отбыл государь-император. Вчера еще, вместе со всей свитой. А с чего ты решил, что они царя убить собираются?

Но ответить на вопрос Данилов не успел, штаб-трубач сыграл построение. Уже через три четверти часа полк выходил из города, направляясь на Лиду. Первая Западная армия под командованием военного министра Барклая де Толли сдавала город без боя, стремясь отойти в такое место, где растянутые по широкому фронту войска удалось бы собрать в единый кулак.

На следующий день французская армия вошла в Вильно. Высыпавшие на улицы поляки и литовцы восторженно приветствовали Наполеона Бонапарта, императора Франции и самого могущественного человека Европы.

VI

Рассказ Доминика Левуазье огорчил Каранелли. Мелочей в вопросах одежды быть не может. И все продумывалось очень тщательно. Получалось, что он, командир специального отряда, совершил грубую ошибку. Выбирая мундиры, Луи исходил из того, чтобы его люди во время выполнения задания не столкнулись со своими «однополчанами». А сейчас именно мундиры и подвели.

– А как ты думаешь, может, это просто случайность? Может, этот русский подполковник действительно хотел, чтобы ты отвез пакет Багратиону?

– Ты, наверное, шутишь, мой генерал? – Доминик любил так называть Каранелли в отсутствии посторонних. – Подполковник русских драгун на улице предлагает незнакомому гусарскому ротмистру проехать в штаб командующего армией, взять приказ императора и отвезти его Багратиону. Нам нужно было пойти с ними, где бы за две минуты выяснили, что ничего мы от Багратиона не привозили? Это ты хотел сказать?

– Нет! Хотел понять, почему этот подполковник зацепился за вас?

Луи посмотрел на Доминика. Со вчерашнего дня глаза его еще заметно красны.

– Давай, расскажи еще раз, как оно все случилось.

– Мы приехали вовремя. Лошадей и людей разместили, как и предполагали, у Йозефа.

Дом польского шляхтича Йозефа на окраине Вильно уже полгода использовался спецотрядом как базовая точка. Каранелли сам дважды приезжал сюда весной под видом немецкого гувернера, ищущего работу. А сам хозяин давно уже работал на французскую разведку, получая немалые деньги за собранную информацию и предоставление приюта без лишних вопросов.

– От хозяина узнали, что царь Александр уже уехал из Вильно. Багратиона здесь нет. Остался только Барклай, потому он стал нашей основной целью. Я решил не терять времени и вместе с Фико пошел осмотреться. Нужно было торопиться, русский штаб тоже не мог долго дислоцироваться в городе.

– Это понятно, мой полковник! Ты спрашивал дорогу у кого-нибудь?

– Нет! Вообще ни с кем не разговаривал, кроме Фико.

– Может, акцент?

– Да ты что! У меня акцент, как у половины русских, что французскими гувернерами воспитаны. Да и не слышал никто нашего разговора.

– А мог он тебя видеть где-нибудь раньше?

– Нас многие могли видеть. Ты даже вместе с пленными русскими сидел, только что из этого? Видел меня или Фико в другой одежде? Я его не помню. Тут хуже другое.

– Что?

– Понимаешь, если он меня видел раньше, пусть даже в пехотном мундире, то повел бы себя по-другому. Просто удивился бы. А у меня такое впечатление, что решил свернуть роту в эту улицу только после того, как увидел нас.

– Вот как? – Луи резко вскинул брови. – Хочешь сказать, что искал вас?

– Возможно. Только был не совсем уверен, что именно мы ему нужны.

– Хотел проверить что-то?

– А как ты еще можешь объяснить – «поехали в штаб», «передадите приказ императора князю Багратиону»?

– Пожалуй… Хотя, если разобраться…

– Нам тут уже не до нюансов стало – понятное дело, уходить надо. «Дымовые» бросили под ноги – и через забор. Дрянь, прямо скажу, приличная! Из чего только Бусто делает эти дымпакеты? Фико так наглотался, что целый час дышал через раз!

– Интересно, чтобы ты без них делал? Ну человек десять-пятнадцать вы бы положили. А дальше что?

– Не знаю, – беспечно рассмеялся Левуазье, – придумали бы что-нибудь.

– Хорошо, что потом произошло?

– Через дворы на другую улицу, потом на следующую. В дом зашли, поговорили о размещении на ночлег. Долго так говорили, пока на улице все не стихло. Потом осторожно вернулись к Йозефу. Понятно, что больше носа на улицу не высовывали.

– Это правильно. Ладно, Доминик, иди отдыхай.

Вечером маршал Даву вынужден был просидеть больше двух часов в огромном зале – в малой приемной, той, что вела в кабинет императора, было тесно от генералов и придворных, аудиенция которых задерживалась.

– Император никаких распоряжений не давал, – заученно повторял генерал-адъютант, – всем необходимо ожидать. У него специальная инспекция кавалерийских частей. Велено не беспокоить.

Между придворными то тут, то там пролетал шепот: «… большой падеж лошадей», «…фуража не хватает…», «… поляки не хотят помогать…». Но никто ничего конкретного не мог сказать, кроме того, что император за закрытыми дверями уже третий час совещается с начальником специальной инспекции бригадным генералом Перментье и его заместителем, Каранелли. Но если бы кому-нибудь из присутствующих в приемной случайно довелось послушать о чем идет речь, то он оказался бы крайне удивлен, поскольку о возникших у кавалерии трудностях никто не сказал ни слова.

Бонапарта новость о попытке захвата офицеров спецотряда взволновала не меньше, чем Каранелли. Он подробно расспросил Луи об инциденте, потом тоже начал высказывать предположения. При этом задавал такие вопросы, что Каранелли предложил пригласить Доминика. Но император пока воздержался. В конце концов, через два с половиной часа он принял решение убрать Доминика из Вильно. Восемь человек во главе с Левуазье отправлялись на юг, в армию Жерома Бонапарта, родного брата Наполеона. Основная задача Доминика понятна – самым опасным полководцем в русской армии Наполеон по-прежнему считал Багратиона. И император всерьез полагал, что именно Доминик и его товарищи станут основной силой, которая помешает второй Западной армии Багратиона соединиться с войсками Барклая де Толли.

VII

Московский драгунский полк двигался тем же порядком – Данилов отдавал распоряжения разъездам, организуя их движение так, что появление противника не застало бы полк врасплох. Тимохин ехал рядом, ни во что не вмешиваясь. Он считал, что теперь в организации боевого охранения нет необходимости. Позади полка, хоть и на отдалении, двигалась конная артиллерия, да и трудно представить, что сразу после взятия Вильно французы бросятся в погоню за ускользающей русской армией. Но приказ надо выполнять. Правда, не всегда нужно проявлять запредельное рвение.

Данилов оказался не сильно загруженным, и у офицеров нашлось достаточно времени обсудить последние события. Разумеется, разговор шел о французских лазутчиках. Николай подробно рассказывал командиру все, что знал. Об австрийском генерале Шмите, о неожиданной пуле, пролетевшей над ротой и ударившей в молодой клен рядом с Багратионом, о майоре Вяземском, единственном уцелевшем из посыльных Кутузова на аустерлицком поле, погибшем затем от шального ядра. А потом о Фридланде, где оба они получили тяжелейшие ранения, и о малыше, который легко уложил четверых драгун, в том числе и Данилова. А буквально несколько часов назад ушел от Тимохина, применив очередной дьявольский прием.

– Послушай, князь Данилов, я вот служу с тобой без малого семь лет. Хорошо, после Аустерлица полгода провалялся. Потом, после Фридланда, оба лечились – я год, а ты больше двух. Но все равно, четыре года, никак не меньше, мы с тобой вместе. Скажи, почему ты молчал? Почему ты ничего никому не говорил?

– Почему же – не говорил? Еще как говорил! Когда возле Багратиона пуля свистнула, я даже рапорт написал.

– И что?

– Бумагомарака, маменькин сынок, молоко на губах не обсохло, рвусь карьеру на рапортах делать, поближе к генералам устроиться хочу.

Николай проговорил это ровно, без интонации, даже немного позевывая.

– Да? И кто это?

– Чардынцев.

– Понятно. Да, не любил майор рапортов.

– А кто их любит, такие рапорта? Это я по-молодости лет вылез, за что и получил по заслугам.

– Но все равно так же нельзя. Ты мне почему не сказал?

– Сказал. Сегодня.

– Издеваешься, майор. Семь лет спустя…

– А когда было говорить-то, друг мой? После взбучки от Чардынцева у меня надолго желание пропало. Хотел с Вяземским поговорить, да не успел. Он бы понял, только не дожил майор до рассвета после Аустерлица. Ты тоже напрямую из боя в госпиталь отправился.

Данилов выразительно посмотрел на рваный шрам на щеке Тимохина, идущий до самого уха.

– Вот и пришлось главнокомандующему докладывать.

– Кутузову?

– Да. Только лучше бы я этого не делал.

– Это почему же?

– В принципе, он сказал то же самое, что и Чардынцев. Только повежливее.

– Понятно…

– Так что желание рассказывать еще кому-нибудь опять исчезло. Тем более, что вся эта чертовщина прекратилась. И только через полтора года я вновь увидел пулю, прилетевшую «ниоткуда». Она тебе в спину ударила. И опять поговорить не получилось. Уж очень ты неразговорчивый стал. Через час разобрался, откуда стреляли и кто, но сам на год лишился возможности внятно говорить. Потом, когда в полк возвращался, нужно было сказать – дорогие отцы-командиры, помните, как в битве при Фридланде покинул я строй без приказа и взвод за собой увел? А через полчаса весь взвод и положил! Как думаешь, вернули бы меня? А сейчас? Пойдем к Залесскому, и я все расскажу, по полочкам разложу. Знаешь, что он скажет?

– Что?

– Хорошо, майор Данилов, идите в эскадрон. А потом добавит, глядя вслед, – ты, Тимохин, за ним присматривай, видать, старая рана князя мучает, он же год без памяти пролежал – всякая чертовщина в бреду и намерещилась.

– А мне тоже гусары Ахтырского полка привиделись?

– А что – гусары? Стреляли в кого?! Да, полк их у Багратиона во второй армии! И что с того? А может, и правда, Багратион их отправил? Только не к Барклаю, а к Беннингсену. У него здесь родовое имение под Вильно. Багратион, он-то Барклая никогда не любил.

– А то, что они дым пустили да через забор убежали?

– А если Багратион не велел им говорить, куда ездили?

– Но ты же сам знаешь, что приехали они в Вильно не по той дороге! – в сердцах воскликнул Тимохин. – И этого, маленького, раньше видел!

– Вот мы и приехали опять ко мне.

Данилов вздохнул.

– Понимаешь, если все, что знаю, расскажу, то опять про мой бред разговоры пойдут. Это я тебе точно сказать могу. Мне ведь отец – старый драгун Смоленского полка – не поверил.

– Отец?

– Ну он так не сказал – врешь ты все, сын. Но спрашивает, – а целиться-то как? Ведь чтобы пуля за версту улетела, надо ружье высоко задирать. А сам смотрит так участливо.

– И что делать, князь?

– Не знаю. Только если этих лазутчиков за делами их черными захватить не удастся, то и говорить о них – себя ославлять. Думал, тебе сегодня повезет, да не вышло!

Данилов замолчал, покачиваясь в такт медленно идущей лошади. Тимохин тоже не нарушал молчания, размышляя над сказанным.

– Нет, ты можешь, конечно, доложить командиру о разговоре нашем. Прикажет – рапорт напишу со всеми подробностями. Только ему потом придется с этим рапортом что-то делать. Нужно ему это? Доказательств у нас – только столб дыма на улице, да и тот давно ветром унесло. А насмешников в каждом штабе больше, чем вершков в сажени.

– Да, прав ты во всем, командир славного третьего эскадрона! Не будет рапортов, пока не поймаем этих мерзавцев. Только где их ловить?

– Не волнуйся, подполковник, война началась, – теперь они часто мелькать станут. Их ко мне, как пчел на цветок тянет, – усмехнулся Николай.

VIII

Левуазье десять часов не вылезал из седла. По дороге в Вильно он впервые полностью воспользовался своими правами. Как только лошади уставали, он обращался к первому же попавшемуся командиру кавалерийского полка, предъявив удостоверение офицера специальной кавалерийской инспекции вместе с бумагой, подписанной лично императором, в которой предписывалось «подателю сего оказывать немедленно любую помощь, ибо он действует во благо Франции». Пожелание у «подателя» всегда было одно и то же – поменять лошадей на свежих. Желающих возразить не находилось даже среди генералов. Среди ночи Доминик разбудил Перментье, чтобы рассказать, почему он столь быстро вернулся из Гродно, так и не приступив к выполнению приказа Наполеона.

Они уехали одновременно – Каранелли, Люка, Арменьяк и еще три лейтенанта – в сторону Лиды, Доминик с остальными направился под Гродно к Жерому Бонапарту. Император четко определил задачи – Каранелли работает против армии Барклая де Толли, Левуазье против Багратиона. В письме, которое Доминик вез с собой, его рукой было начертано: «Брат мой, помогай этому человеку, как помогал бы мне. Его просьбы – это мои просьбы». Увы, даже это не помогло. Заносчивость короля Вестфальского, с детства считавшего себя более умным, чем старший брат, разрушила планы Наполеона.

Прибывший поутру к Жерому Левуазье, передал письмо и начал разбираться с диспозицией. Уже через четыре часа он вновь пришел на аудиенцию к Жерому и сообщил, что отрыв русских от передовых отрядов французов велик, что позволяет противнику организованно отходить в глубь страны, не испытывая каких-либо трудностей. Доминик попросил не останавливаться в Гродно на отдых, а хотя бы силами двух корпусов продолжать преследование Багратиона.

– Ваше величество, задачу, которую поставил перед нами император, нельзя решить без боевого соприкосновения армий.

Жером, который вошел в Гродно еще до обеда, меньше всего хотел ночевать в поле, намереваясь устроить небольшой прием в честь взятия города. А потому не имел ни малейшего желания продолжать преследование русской армии.

– Если бы не письмо моего брата, капитан, то я бы уже посадил вас под арест. Не вам решать – преследовать мне русских или нет.

Полковник Левуазье, который носил мундир капитана, давно привык к гневу сильных мира сего. Смутить его очень трудно и, уж если кого и уважал, то за ум и дела, а не титулы.

– Совершенно верно, ваше величество! Но это решение императора Франции. Отправляя меня сюда, он говорил, что ваши корпуса без устали будут преследовать Багратиона.

– А вы мне надоели, капитан! Приказываю вам немедленно покинуть расположение моих войск. Катитесь отсюда к черту, пока я добр!

– Во французской армии только три человека отдают мне приказания. К сожалению, вы не входите в их число.

Вбежавшая на крик Жерома охрана застала его взбешенным, в отличие от Доминика.

– Арестовать! Утром тебя расстреляют!

– Ваш брат будет недоволен.

Начальник караула подошел вплотную к Левуазье.

– Отдайте вашу шпагу!

Капитан просто не ответил. Двое гвардейцев, каждый из которых был на две головы выше Доминика, подступили и взяли его за руки. Еще трое лениво наблюдали – малыш не выглядел хоть сколько-нибудь опасным. Офицер протянул руку к шпаге.

Резкий удар в пах заставил его согнуться. Опускающаяся нога Доминика не вернулась на пол, а жестко стукнула шпорой по колену одного из стоящих рядом гвардейцев. Вопль, разом вырвавшийся из двух глоток, стряхнул налет расслабленности с остальных охранников, но это им не очень помогло. Непроизвольно схватившийся за колено солдат выпустил Доминика. Освободившейся рукой тот ткнул в шею другому, и мощный гвардеец вдруг превратился в тряпичную куклу, осевшую к ногам Жерома. Прошла секунда, а половина противников малыша уже утратили боеспособность.

Но в гвардию берут лучших из лучших. Несмотря на дикую боль, упустивший руку Доминика солдат вновь попытался схватить его, но получил еще один удар ногой, на этот раз в ухо, и выбыл до конца схватки. Трое оставшихся обнажили шпаги, и глядя на их лица, можно было понять, что они, не задумываясь, продырявят мундир Доминика, хотя это мундир офицера французской армии. Начальник караула, превозмогая боль, попытался распрямиться, но застонав, снова схватился руками за низ живота.

– Вам лучше присесть несколько раз, – участливо проговорил Левуазье, – а потом, когда станет легче, не стоит делать резких движений.

– Что вы стоите, – заорал взбешенный беспомощностью офицер, – взять его! И не церемоньтесь! Для чего у вас шпаги?!

Оценив ситуацию, Доминик пришел к выводу, что ему не стоит доставать свою, а метнувшись к бюро, схватил пресс-папье, которое вознамерился превратить в основное оружие, поскольку решил, что никого не собирается убивать. Выпад первого он пропустил, двигаясь навстречу шпаге, и, скользнув под клинок, уклонился в последний момент. Острый угол пресс-папье несильно, но точно ткнул нападавшего в локоть. Шпага покатилась по полу с дребезжащим звоном, а рука повисла, словно полотенце на веревке. Доминик высоко подпрыгнул, одновременно вращаясь вокруг своей оси. Он сделал это настолько легко, что со стороны могло показаться, что какая-то нечеловеческая сила поднимает его, ввинчивая в воздух. Носок сапога ударил гвардейца точно в челюсть, и тот рухнул, как срезанная косой трава, к ногам товарищей. Один из двоих оставшихся противников запнулся об упавшего, и, хотя и не растянулся на полу, вынужден был сделать быстрый шаг вперед, чтобы восстановить равновесие. Этого времени хватило Доминику, чтобы, скользнув к гвардейцу, переложить пресс-папье в левую руку и нанести широкий размашистый удар в правый бок на уровне пояса. Очередная шпага грохнула о пол; схватившись обеими руками за печень, медленно осел, будто куль с мукой, предпоследний противник Доминика, потерявший всякий интерес к происходящему. Оставшийся в одиночестве гвардеец продержался недолго. Непостижимым образом оконная портьера бросилась на него, полностью закрыв видимость, а сам он получил чувствительный удар в лоб все тем же злосчастным канцелярским инструментом, и потерял сознание. К счастью для него, Доминик наносил удар не в полную силу. Схватка закончилась меньше, чем за четверть минуты. Единственный, кто мог попытаться продолжить ее – офицер – не изъявлял ни малейшего желания, по-прежнему стоя посреди комнаты согнувшись. То ли впрямь неважно себя чувствовал, то ли проявлял таким образом благоразумие.

– Простите, ваше величество, но ваш брат оказался бы крайне огорчен, узнав, что я позволил арестовать себя. Впрочем, не думаю, что он обрадуется, когда ему станет известно, как вы отнеслись к его просьбе.

Аккуратно положив пресс-папье на бюро, Доминик поклонился оторопевшему Жерому и выскользнул из комнаты.

Шарль Перментье, довольно бодрый, хотя и спал этой ночью не более трех часов, внимательно слушал не менее бодрого Доминика, который вообще еще не ложился.

– Скажи, а Жером, не попал случайно под пресс-папье?

– Разумеется, нет!

– Тогда, думаю, это единственное, что огорчит императора в твоих действиях. Ему хорошо известны все «таланты» младшего брата. Бездарность – это пустота, которая заполняется глупостью, заносчивостью и ленью. Иди поспи немного, до рассвета всего час. Я постараюсь, чтобы его величество принял нас до завтрака.

Перментье оказался прав. Возвращение Доминика оказалось для императора событием из ряда вон выходящим, и он принял его вместе с Перментье сразу после утреннего туалета.

Выслушав доклад, Наполеон некоторое время задумчиво расхаживал по кабинету.

– Хорошо, Доминик! Что сделано, то сделано. Он все равно мало бы чем помог тебе. С самого детства был таким. Подойди сюда!

Бонапарт остановился около большой карты, висящей на стене.

– После того как Багратиону не удалось соединиться с армией Барклая в Лиде, он станет отступать на Минск. Маршал Даву уже отправился туда прямо из Вильно. Он опередит Багратиона и отрежет ему дорогу. Русская армия окажется между Даву и Жеромом. Сдаваться, конечно, Багратион не станет, но наши щипцы начнут сжиматься все сильнее и сильнее, и ему придется атаковать Даву, чтобы прорваться на восток. Так что отправляйся в Минск и жди. Багратион сам придет к тебе. И постарайся, чтобы он не ушел. Перментье сейчас передаст тебе письмо к маршалу. Можешь идти.

Левуазье молча поклонился и вышел. Наполеон начал задумчиво расхаживать по кабинету. Потом заговорил ровным голосом, то ли сам с собой, то ли обращаясь к Перментье.

– Главный недостаток, которым обладают родственники – это то, что их нельзя расстрелять. Из-за этого надутого индюка я просижу в Вильно лишнюю неделю, хотя мне уже пора следовать за Барклаем на Дриссу.

И вновь отправился гулять по кабинету, вышагивая в такт мыслям.

– Хорошо! – теперь император точно говорил с Перментье. – Садитесь за стол, мой друг, и пишите. Первое письмо – Даву. «Дорогой маршал! Все, что вы сделаете для капитана Доминика Левуазье, вы сделаете для Франции и меня лично. Прошу вас помнить это».

Император замолчал, давая возможность Перментье дописать сказанное.

– Второе письмо – Жерому. «Мой горячо любимый брат! Мне искренне жаль, что ты не понял, что все пожелания присланного мною Доминика Леауазье есть мои личные. Кроме того, к сожалению, ты не понимаешь, какую роль в этой кампании играют вверенные тебе четыре корпуса. Чтобы добиться победы, они обязаны неустанно преследовать армию Багратиона днем и ночью, навязывая ей новые и новые стычки, – Наполеон снова взял паузу, видя, что Перментье не успевает. – Хочу сообщить тебе, что я принял решение объединить все корпуса, действующие против Багратиона в единую армию под общим командованием маршала Даву. Будь так любезен выполнять любые его приказы немедленно».

IX

Командующий второй Западной армией князь Багратион метался как лев в западне. Огромная территория Полесья стала для его армии узкой клеткой, пространство которой постоянно уменьшалось из-за наступавших корпусов Жерома и Даву. Хотя, благодаря тупости и лени Жерома, а главное, помощи Игнатьева, теперь его преследовал только Даву. Но стоило лишь чуть-чуть замешкаться, как Жером тоже включился бы в эту гонку, главной ставкой в которой были сохранение или гибель русской армии.

Опаздывая в Лиду, князь сначала повернул на Минск. Конечно, он не собирался удерживать город, как хотел бы того царь. Только на Минск поздно, там уже Даву, пятьдесят тысяч у него есть и еще из Вильно дивизии подтягиваются. И получилось, что для того, чтобы пробиться на север для соединения с армией Барклая, Багратиону нужно уходить на юг. Вторая Западная армия пошла на Бобруйск.

Свежевыстроенная по последнему слову фортификационного искусства бобруйская крепость рассчитывалась на двадцать пять тысяч человек. Триста пятьдесят ее орудий представляли серьезную силу. Но у построившего крепость генерала Игнатьева было только восемь тысяч человек, зато запаса пороха и провианта на год. Взяв на себя обязанности военного губернатора, он обеспечил на каждой станции по пятьдесят подвод, что ускорило движение армии Багратиона почти в два раза. А главное – это переправа через Березину по мосту, не теряя времени и сил, которых русским и так не хватало.

Петр Иванович уходил из Бобруйска с чувством глубочайшей признательности к отважному генералу, которому выпало на этой войне оборонять крепость, только что им же построенную.

Князь Багратион сделал для него все, что мог – оставил расчеты четырех батарей для обучения строителей крепости артиллерийскому делу да пожелал удачи от всей души. Настоящая искренность напрасно не пропадает, как не пропало и пожелание Багратиона. За всю войну Наполеон так и не смог взять крепость. А двадцатитысячную армию держать около нее приходилось постоянно.

Второй же Западной армии предстоял еще длинный тяжелый путь. Жером отстал, но после перехода Березины на пути лежал Днепр, и Багратион повернул на Могилев, надеясь, что Даву не успеет. Но напрасно – французский маршал читал карту войны не хуже Багратиона и опередил его.

Русским пришлось снова повернуть, и армия вышла к Днепру верстах в шестидесяти южнее Могилева, у Нового Быхова.

Навстречу Даву на север вдоль реки Багратион отправил корпус под командованием Раевского с приказом атаковать, а сам начал наводить переправу.

X

– За Россию, за царя!

Громкий голос Раевского, казалось, перекрывал грохот артиллерийской канонады. Генерал шел туда, где под градом французских пуль смялась линия пехотинцев. Оба сына шагали рядом – справа и слева.

Можно быть умным командиром или не очень. Можно быть отважным или безрассудным. Можно быть заботливым к солдатам или придирчиво строгим. Генерал Раевский был любимым командиром, потому что сочетал в себе ум, отвагу и заботу о людях. Вместе с ним поднимались и шли на передовую линию даже дважды раненые нижние чины. Обгоняющая людская масса оставила командира корпуса позади, заткнув появившуюся брешь, вытесняя французов.

Доминик разочарованно оторвал взгляд от прицела – столь неожиданно появившийся в зоне обстрела генерал исчез в массе мелькающих мундиров.

Неожиданное столкновение с русскими не позволило Левуазье использовать что-нибудь, кроме старого надежного штуцера. Несколько выстрелов были крайне удачны, среди жертв оказался даже полковник. Но основная цель – Багратион – так и не появилась.

– Его, видимо, не было с атакующими – это просто авангард русских.

Маршал Даву относился к личному представителю императора намного лучше, чем Жером, но без тени заискивания. К тому же маршал, несколько лет возглавлявший центр разведки, знал явно больше других приближенных императора.

– Завтра, капитан, сюда подойдут главные силы багратионовской армии. Я уже отдал приказ об укреплении позиций. Русские никуда не денутся – им нужен Могилев, чтобы переправиться через Днепр. Завтра Багратион будет атаковать. Надеюсь, это облегчит выполнение задачи, которую поставил вам император.

Но Даву ошибся. Отчаянная атака корпуса Раевского оказалась отвлекающим маневром. Лишь только стемнело, русские войска бесшумно снялись с позиций и ускоренным маршем двинулись к Новому Быхову, где Багратион уже переправлял войска через Днепр.

Только ближе к полудню следующего дня французы поняли, что атаки не будет, противник исчез, а вместе с ним исчезла и последняя надежда разгромить армию Багратиона, выскользнувшую из мышеловки. Время безнадежно упущено.

Обычно спокойный, немногословный маршал с обидой в голосе на «неправильные» действия противника говорил Доминику:

– Скоро уже пятнадцать лет будет, как мы с ним воюем. И нет никакой возможности угадать, что он выкинет завтра.

– Не стоит так огорчаться, господин маршал! Что случилось, то уже случилось.

– Меня огорчает, что во французской армии, кроме императора, нет таких полководцев, как Багратион!

– Тогда вас должно порадовать, что и в русской армии такой только один.

– Вот здесь вы правы, капитан! – усмехнулся Даву. – Что теперь делать собираетесь?

– У нас нет выхода – мы идем вслед за русскими. Поможете немного с экипировкой?

– Все, что потребуется, капитан!

Глава седьмая

Смоленск

I

Карета, запряженная четверкой лошадей, выехала из Могилева, взяв курс на Витебск. Театральная примадонна мадемуазель Катрин покидала город. Война есть война, публике не до развлечений, когда грохочут орудия. Труппа, собранная из гастролирующих актеров-профессионалов, разъезжалась. Деревянное здание, возведенное над Днепром еще тридцать лет назад по проекту архитектора Бригонзи в честь посещения города Екатериной II, оставалось пустовать в сезоне тысяча восемьсот двенадцатого года.

Вместе с мадемуазель уехали личный гример, кучер и слуга. Катрин, направляясь в столицу через Витебск и Псков, полагала, что именно там ей будет легче найти применение собственному таланту. Хотя офицеры французской армии наперебой уверяли, что все наладится уже к осени и ей абсолютно не нужно бояться войны. В их лице она лишь приобретет новых поклонников. Однако мадемуазель решила бесповоротно, и карета выехала из города.

Проехав чуть больше десяти верст, экипаж неожиданно свернул на неприметную лесную дорогу, которая уходила на восток, и должна была вывести скорее к Смоленску, чем Витебску. Столь неожиданное решение можно объяснить взбалмошным характером актрисы, решившей ехать вместо Санкт-Петербурга в Москву, если бы не немаловажная деталь. Кучер повернул сам, не получив никаких указаний от мадемуазель. И можно сделать вывод, что он заранее знал этот странный маршрут.

После нескольких часов езды Катрин со спутниками остановилась на обед на большой поляне. Кучер распряг лошадей, слуга накрыл походный столик в тени высоких деревьев. Ветчина, французский сыр, хлеб, немного спелой клубники, бутылка «Бордо», холодная вода из родника – столь немудреный обед мог удивить любого, но слуги мадам, рассевшиеся около стола в вольных позах, изумляли еще больше. Никоим образом они не выражали той почтительности, какую принято оказывать госпоже. Впрочем, наблюдавшие из кустов за путешественниками люди, не страдали излишней осмотрительностью, больше рассчитывая не на ум, а на силу.

Выждав определенный момент, когда вино было разлито по бокалам, дюжина здоровых бородатых мужиков высыпала на поляну. И хотя они никак не объяснили цели своего визита, стало понятно, что пожелание приятного аппетита услышать от них не удастся.

– Этого нам еще не хватало! – слуга явно огорчился приходу незваных гостей. Видимо, имеющийся запас провианта не позволял встретить их с истинным русским размахом.

Кучер незаметно протянул руку к сапогу, но мадемуазель отрицательно покачала головой.

– Рано!

Вышедшие из леса, как положено настоящим разбойникам, имели совершенно разное вооружение. Три или четыре сабли, вилы, тесаки, пара тщательно отполированных дубин. У высокого широкоплечего мужика с недобрым взглядом за поясом торчал пистолет. Похоже, он и был главным.

Разбойники широким полукольцом охватывали мадемуазель и ее спутников, однако в их цепи отчетливо наблюдался широкий просвет. И, разумеется, неспроста, о чем Катрин сразу догадалась.

– Ох, и потеха сегодня будет! – воскликнул главарь, приближаясь. – Вяжи слуг!

Подойдя к столу, он запустил грязную лапу в тарелку с ветчиной, ухватил кусок побольше и засунул его в рот.

– Руки надо мыть перед едой! – спокойно выговорила мадемуазель.

– Что?!

Кусты затрещали, и на поляну вылезли еще три мужика, закидывая ружья за спину. Теперь, когда разбойники подошли вплотную к жертвам, их нахождение в лесу не имело смысла. А к дележке можно и опоздать.

Мадемуазель оглядела поляну – кучеру завели руки за спину и связывали толстой пеньковой веревкой, слуга стоял под деревом возле походной сумки с провиантом в окружении троих молодцов, гример отступал под натиском двоих разбойников с вилами, стараясь уходить так, чтобы его не отрезали от кареты. Остальные шли к столу, поближе к главарю, где ожидалось главное веселье.

– Начали! – громко по-французски крикнула Катрин, не отвечая на вопрос ошарашенного предводителя лихого люда, который между тем по инерции тянул руку к новому куску ветчины.

– Придется обойтись сыром! – скороговоркой прожурчала мадемуазель, выхватывая тарелку из-под руки главаря. Широким плавным движением она запустила фарфоровый диск точно в переносицу невысокому кряжистому мужику, еще не успевшему закинуть ружье за спину. Гример стремительно метнулся в карету и через секунду выскочил в другую дверь, взводя курки пистолетов. Оба противника получили по пуле, когда попытались достать его вилами. Слуга, сместившись немного в сторону одного из молодцов, резко ударил его пальцем в глаз, повернувшись при этом к другому спиной. Но это никак не помогло разбойникам, даже наоборот. Мощный удар пришелся в грудь все того же, теперь уже с поврежденным глазом, молодца, – дубина прошелестела над присевшим слугой. Вскакивая, он стремительным движением вогнал выхваченный из сумки стилет снизу вверх под подбородок своему невольному помощнику и осторожно, почти нежно, принял дубину из его слабеющих рук.

Связанный кучер коротким ударом ноги по надкостнице заставил взвыть здоровенного детину. Вырвавшись из рук разбойников, он побежал по какой-то немыслимой траектории, непрерывно меняя направление. Сделав два шага по стволу дуба, резко прыгнул в сторону, сильно ударил ногой в лицо ближайшему мужику, покатившись при этом по траве. Вскочил после четвертого кувырка, и связанные руки оказались уже впереди. Мгновенно наклонившись, вытащил из сапога нож.

Тем временем главарь, то ли огорчившись, что ветчина уплыла из рук, то ли обидевшись за приятеля, которому досталось тарелкой, двинулся на мадемуазель, намереваясь ухватить ее за горло. Однако столик неожиданно сдвинулся в сторону, угодив углом разбойнику в причинное место. Дальнейшее Катрин исполняла, словно классная актриса, играющая отлично отрепетированную роль, хотя все, разумеется, было импровизацией. Выхватив пистолет из-за пояса согнувшегося главаря, положила ему другую руку на затылок. Выстрел уложил ближайшего противника. Одновременно мадемуазель с неженской силой вогнала лицо разбойника в тарелку, проговорив при этом:

– Сказано – сыр, значит, сыр!

Вылетевший из руки пистолет попал в лицо еще одному противнику со шпагой в руке, находящемуся всего в нескольких шагах. Его маленькой заминки хватило даме, чтобы, подхватив чудом устоявшую на столе бутылку, разбить ее о затылок главаря. Затем, перегнувшись через спину, Катрин выдернула саблю из ножен, висящих на его бедре.

Гример вернулся в карету и через несколько секунд выскочил с заряженными пистолетами. Удивительно, но, оглядев поляну, он не бросился на защиту госпожи, хотя на нее наступали два разбойника со шпагами. Стремительно перемещаясь, он занял позицию, с которой ему удобнее всего можно было прикрыть кучера, разрезающего веревку на руках.

Слуга, теперь уже вооруженный дубиной, спешил расправиться с последним из своих оппонентов. Уклонившись от удара, он сделал ложный выпад, а затем его оружие точно в висок ударило разбойника. Ни в этом бое, ни в дальнейшей жизни, тот больше участия не принял.

Больше всего противников оказалось у кучера. Разбойникам явно нравились его связанные руки. Оба оставшихся в строю вооруженных ружьями мужика уже вытащили их из-за спины. Трое других с вилами и саблями осторожно подступали, стараясь, однако, не угодить под выстрел. Кучер, оценив ситуацию, прекратил резать веревку и спрятался за дерево. Но долго он там продержать не смог бы, стрелки расходились, чтобы все пространство оказалось в их поле зрения.

Выпад первого из противников Катрин оказался крайне неудачным. Удивительным образом он умудрился промахнуться мимо «мамзели», и ее, точнее, бывшая главаря разбойников сабля, вышла у него из спины, намертво застряв между ребрами. Его напарник, увидев, что Катрин безоружна, метнулся вперед, сверкая злобным оскалом. Последняя, не принимающая до сих пор участия в схватке тарелка, теряя клубнику, ударила в кадык. Шпага, еще пять секунд назад находившаяся в руках бандита, перекочевала к мадемуазель, а еще мгновение спустя проткнула его сердце.

Гример вступил в своеобразную перестрелку с вооруженными ружьями мужиками. Выстрелив с обеих рук, он не получил ничего в ответ, поскольку оказался предельно точен – обе пули угодили в лоб искателям счастья на большой дороге.

Слуга отменным броском послал дубину в затылок здоровенному детине с вилами, продемонстрировав тем самым хорошее знакомство с любимой игрой русского полководца Суворова. Наклонившись, он подобрал вторую, но больше исполнение приемов, позаимствованных из городков, не понадобилось. Кучер выскользнул из-за дерева, сложенные лодочкой руки выпустили нож, и хлюпающий звук вырвался из горла разбойника. Последнего заколол гример, показав высокий класс не только в стрельбе, но и в фехтовании на вилах.

– Ламбер! – в голосе мадемуазель Катрин слышалась сталь. – Добить всех! Никто не должен рассказать, что здесь произошло. Даже случайно. Да! И гильзы собери.

Потом, повернувшись к кучеру, который уже разрезал веревку ножом, вынутым из-за другого голенища, приказала:

– Запрягай!

II

Смоленск со своими пятнадцатью тысячами жителей выглядел просто муравейником. До поздней ночи по улицам катились экипажи, кареты, повозки. Слуги выносили корзины, дорожные сумки, баулы, ридикюли и другую поклажу. Знать собиралась. Все более-менее ценное загодя отправлялось в глубь России под присмотром слуг. Хозяева пока выжидали, готовые в любое время последовать за ними.

Все разговоры на улицах, в салонах, лавках, трактирах, банях сводились к одному – войне. Наполеон уже в Витебске, но русские армии наконец соединились, и теперь его ждет жесткий отпор. Чудовище, подмявшее под себя всю Европу, получит тяжелое поражение, поскольку ему придется иметь дело с учениками Суворова, не раз французов бившего. Аустерлиц и Фридланд в разговорах не присутствовали, поскольку даже думать о них считалось неприличным.

Накал антифранцузского настроения был настолько велик, что Доминик Левуазье решил сменить обличие актрисы мадемуазель Катрин. Теперь это была графиня Возьмитинская, прожившая в Париже почти пять лет, с тех самых пор, когда Россия и Франция стали друзьями после заключения Тильзитского мира. Теперь она возвращалась в родовое имение под Самарой. Вполне понятный французский акцент не только графини, но и ее слуг легко объяснялся этим фактом.

Графиня Татьяна Возьмитинская нашла временный приют в доме князя Огнинского, важного чиновника, отвечавшего за снабжение всей губернии. В молодости князь был знаком с графом Возьмитинским Александром Васильевичем, за сына которого и вышла замуж юная баронесса Татьяна Витон. А в восемьсот седьмом ее муж скончался во французском плену от смертельных ран, полученных под Прейсиш-Эйлау. Все было именно так, за исключением некоторых мелочей – настоящая Татьяна Возьмитинская так и жила в имении под Самарой. А все необходимые сведения о ней рассказал муж. Откуда он мог знать, что русский офицер, с которым он познакомился в плену, на самом деле француз Луи Каранелли?

Ужинали поздно, ждали князя, который задержался на совете, проводимом военным министром Барклаем де Толли.

– А скажите, ваше сиятельство, правда ли, что дед Багратиона – армянский царь? – вопрошала мужа княгиня Анна, в девичестве графиня Истомина.

– Нет, ангел мой, род Багратионов идет от грузинских царей.

– Ах, какая разница! Главное, он царских кровей. Говорят, это французское чудовище Наполеон очень боится князя Багратиона.

– Да, Петр Иванович громил его не раз!

– А почему не разгромил до сих пор?

– Видишь ли, ангел мой, у князя очень маленькая армия. Но все равно он не дал разбить себя и привел сюда полки и дивизии.

– Да. Я сегодня ездила по городу. В Смоленске теперь так много офицеров!

– О! Их настолько много, что ни я, ни весь мой департамент не знает, чем кормить этих офицеров. Просто ума не приложу! В армиях Багратиона и Барклая ровно в десять раз больше солдат, чем жителей Смоленска!

Князь Огнинский не заметил, как по нему вдруг скользнул острый взгляд графини, через долю секунды, впрочем, ставший спокойным и равнодушным.

– Но дорогой мой, теперь у князя Багратиона большая армия и он побьет Наполеона! – Анна всегда гордилась своим умением мыслить логически. – А где они будут сражаться? Хорошо бы в Краснинском предместье! Мы могли бы посмотреть с Королевского бастиона. Это, наверное, очень красиво!

– Нет, дорогая моя! Война – это не такое великолепное зрелище, как парад. Кровь и грязь. Сражение будет под Витебском. Обе армии послезавтра с утра выступают навстречу Наполеону. А что это наша гостья так молчалива? Вам не нравится ужин? Может, приказать подать что-нибудь?

– Нет-нет, князь! Все великолепно! После стольких дней в дороге ваш дом – это оазис в пустыне. Просто у меня немного болит голова.

– Графиня! Я знаю, что мы сделаем! После ужина мы отправимся с вами на прогулку по городу, и вы забудете про боль. Мне всегда это помогает. Дорогой, ты поедешь с нами?

– Увы! Я бы рад, но мне нужно еще посидеть с бумагами. Армии нужно снабдить провизией в дорогу.

Доминик только удивлялся, как удачно для него складывается сегодняшний день. Еще въезжая в город через Молоховские ворота, он обратил внимание на пару десятков разбросанных в грязи синих ленточек. Они валялись там, где и должны были быть – сразу за воротами. Офицеры Каранелли, идущие с армией Барклая, уже в городе. Слуги графини Возьмитинской «растеряли» три дюжины невзрачных черных ленточек.

От Сенной площади поехали вниз к Днепровским воротам. Несмотря на то, что солнце уже село и первые сумерки опустились на город, по улицам гуляло много народу. Графиня Возьмитинская попросила остановить карету возле Соборной лестницы, где на ступеньках, как обычно, собирали милостыню нищие. Слуга графини, спрыгнув с запяток, взял у госпожи монету. Ловко уворачиваясь от тянущихся рук попрошаек, он поднялся на первую лестничную площадку, где с безучастным видом сидел чернявый босой мужик в грязной рваной рубахе. Вложив подаяние прямо в руку, слуга вернулся к карете, не обращая ни малейшего внимания на остальных нищих.

Федьке, завсегдатаю этого места, чужак, который пришел после обеда и нагло уселся на лестнице, не спросив ничьего разрешения, не понравился сразу. Ему вообще не нравились чужаки, отбирающие долю законной добычи, но этот не понравился особенно. Когда Федька посоветовал подобру-поздорову убраться подальше, чернявый ничего не ответил, только резанул по лицу жестким взглядом, таким, что нехорошо как-то стало на душе. И решил он пока не связываться, подождать более удобного момента. Но теперь, когда воистину графская милостыня ускользнула из рук, терпеть больше не стало никакой возможности.

Крикнув товарищам, Федька начал подступать к чужаку, вознамерившись отобрать графскую монету. Тот спокойно поднялся и пошел вниз на шестерых нищих, злобно глядящих на него.

Драки между попрошайками – вещь обычная, никто и не обратил внимания на короткую яростную схватку на ступенях Соборной лестницы, напоминающую грызню уличных собак на заднем дворе трактира за выброшенную кость. Потому никто и не заметил, как легко, отточенными движениями чернявый раскидал нищих. Отбив о жесткие мраморные ступени бока и спины, до самой ночи попрошайки будут издавать самые искренние стоны, вымаливая подаяние.

Спустившись по освободившейся лестнице, чернявый остановился на секунду, затем бросил пятиалтынный на ступени к ногам Федьки. Записку, которую вложил в его руку слуга графини Возьмитинской, естественно, оставил себе. Торопливым шагом он пошел вслед за каретой к Днепровским воротам. Выйдя из крепости, перешел мост и углубился в неширокие улочки Петербургского предместья.

III

– Откуда сведения?

– От князя Огнинского, лично сообщил.

– Вот как? На тебя работают русские князья?

Наполеон снова устремил взгляд на карту.

– Когда не знают этого.

Каранелли чувствовал себя превосходно. Легкость, с которой удалось достать ценнейшую достоверную информацию, привела в отличное расположение духа.

– Значит, обе русские армии идут мне навстречу через Рудню.

– Да, ваше величество. И мы дадим генеральное сражение. Под Рудней можно найти отличную позицию. Много болот, как на аустерлицком поле. Если удачно расположить войска, то русские лишатся маневра и наш перевес в артиллерии, пехоте и кавалерии принесет нам победу.

– Это так. Но только, если русские хотят генерального сражения.

– А зачем они идут сюда двумя армиями сразу?

– Трудно сказать. Я ждал, что битва будет у Витебска, но Барклай ушел ночью. Возможно, хочет ударить по нашим передовым полкам и снова уйти, когда я соберу все силы в кулак. Нет, мы сделаем по-другому. Подойди сюда!

Луи обошел стол, встал рядом. Маленькая указка из красного дерева, инкрустированная рубинами, заскользила по карте.

– Вот здесь, в деревне Россасно, мы переправимся через Днепр. Разминемся с русскими, пройдем по разным берегам. Барклай с Багратионом через Рудню на Витебск, а мы через Красный на Смоленск. Ты понял мой замысел?

– Прекрасный план! Мы окажемся в тылу у русских армий.

– Да. И тогда уже никаких арьергардных боев. Русским станет некуда отступать.

– Ну, если они не начнут наступать на Париж.

Император засмеялся.

– Не начнут. С кем же тогда царь Александр останется? Решено. Мюрат, Ней, Даву. Следом за ними иду я. А здесь оставим небольшое прикрытие, чтобы Барклаю было с кем повоевать. Где Доминик?

– В Смоленске. С ним три человека. Четверо остались у маршала Даву по его приказу. Но он собирается уходить, чтобы снова найти возможность подобраться к Багратиону.

– Можешь связаться с ним?

– Да. Но понадобится время.

– Передай, пусть остается в Смоленске, ждет нашего прихода.

– Хорошо, ваше величество! Только зачем?

– Не знаю. Но чувствую, что может пригодиться.

– Хорошо, сейчас же отправлю приказ.

– Сколько у тебя бойцов?

– Четверо в Смоленске с Домиником, двое повезут приказ. Перментье при вас, четверо при маршале Даву. Остается пять, включая меня.

– Отлично! Отправляйся немедленно к Даву, забирай своих офицеров. Посмотри, как выполняется план. При необходимости показывай мое письмо и вмешивайся. Действуй исходя из обстановки.

– Не слишком ли много чести, ваше величество, вмешиваться в приказы ваших маршалов?

– Не слишком! Для соседа совсем не слишком! Мои маршалы погрязли в роскоши. И иногда выполняют свой долг недостаточно хорошо. Но ты прав!

Император задумался на секунду.

– Надень мундир полковника и носи его впредь. Все, отправляйся Луи! И помни: главное – Смоленск!

IV

Генерал-лейтенант Неверовский уже третий раз получил донесение, что французы «несметной тучей валом валят» через Ляды к Красному. Кто это мог быть? Откуда взялись? Не меньше корпуса, судя по донесениям. А значит, нужно оборонять Красный. До самого Смоленска больше нет войск, останавливать противника нужно здесь.

Дмитрию Петровичу не могло прийти в голову, что против него не корпус и не два. Три корпуса Мюрата, первый корпус Даву, третий корпус Нея, Богарне, Жюно, Понятовский, а следом Наполеон с гвардией – всего двести тысяч человек – шли на двадцать седьмую дивизию новобранцев, усиленную Харьковским драгунским и тремя казачьими полками. Но если б и знал, то что бы поменялось? Кроме него – оборонять Смоленск некому.

Два месяца по личному указу императора обучал только что набранную дивизию Неверовский. Целыми днями напролет возился с новобранцами, не брезгуя взять солдатское ружье и показать, какой должна быть точность стрельбы. Ну, что ж, чему научил, то они сейчас и покажут. И сетовать не на кого.

Гонцы умчались к Смоленску сообщить о приближении врага. Один егерский полк с двумя конными орудиями последовал за ними к Капотне. Капля в озере, но чтобы ни случилось, на час задержат любого противника, пока тот речушку форсировать будет. Второй полк егерей в Красном остался. Больше нельзя – овраг и река за спиной. Если отступать, то дивизию в реке утопят да в овраге в упор расстреляют. А полк – он ничего, он по дамбе отойдет и еще противника потреплет. Харьковских драгун на левый фланг вместе с орудиями, казаков – на правый. А новобранцев всех – на смоленский тракт, за Красный, за овраг, больше места им нет на позиции.

Генерал не думал о численности противника. Во-первых, бесполезно, меньше французов не станет, во-вторых, точных данных у него нет, начнется бой, понятно будет, куда новобранцев определить.

Удар кавалерии Мюрата оказался стремителен и беспощаден. Драгуны, видя огромные силы противника, бросились в отчаянную атаку, но их опрокинули и рассеяли в считанные минуты. Орудия, лишенные прикрытия кавалерии, оказались легкой добычей французов. Чуть дольше продержались казаки, но вскоре и их постигла судьба драгун. Полчаса, и Неверовский остался без кавалерии и артиллерии, с одной только пехотой, где на каждого опытного бойца приходилось семь новобранцев, для которых этот бой стал первым.

Мюрат стал обходить Красный, пехотная дивизия Ледрю, идущая в авангарде корпуса Нея, ударила по егерям. Еще через четверть часа подошла вторая дивизия – и сорок девятый егерский полк начал отступать к дамбе. Генерал строил полки на широком почтовом тракте в плотную колонну, занимая все пространство от одной придорожной канавы до другой. По бокам дороги росли деревья, прикрывая дивизию надежным щитом от кавалерийских атак.

– Никто не смей начинать стрельбу без моей команды! – выкрикнул генерал и замолчал, прислушиваясь, как приказ передается по полкам и ротам. «Вот сейчас и узнаешь, Дмитрий Петрович, чему научил солдат своих», – подумал Неверовский. Дивизия стояла, дожидаясь егерей, переходящих дамбу и занимающих первый ряд колонны.

Первым появился кавалерийский корпус Монбрена, обогнувший Красный. Он имел приказ Мюрата рассеять русскую пехоту, чтобы расчистить дорогу на Смоленск. Атака выглядела устрашающе – летящая лавина всадников в красивых разноцветных мундирах, сверкающие, занесенные для смертельного удара клинки. Дивизия встретила французов безмолвно, и лишь когда несущаяся конница достигла расстояния ружейного выстрела – зазвучала барабанная дробь.

Залп, словно упавшая перед кавалерией невидимая стена, о которую ударились и рухнули наземь несколько десятков лошадей, остановил французских гусар. Второй последовал почти сразу, и новые лошади и люди усыпали землю перед колонной.

– Не торопиться! Стрелять метко, во фронт кавалерии! – голос высокого генерала, настоящего русского богатыря, казалось, перекрикивал ружейную стрельбу.

И команда возымела действие! Третий залп из ружей, переданных из глубины колонны, оказался особенно меток, и не менее сотни всадников свалилось под лавиной пуль. Кавалерия откатилась, барабаны сыграли: «Отбой!».

Кровь ударила в лицо короля неаполитанского Иоахима Мюрата. Три часа назад он откровенно потешался над другом, герцогом Эльхингенским Мишелем Неем, передовой полк которого отступил перед деревней Ляды и попросил подкрепления. Зато Ней, переставший наконец хмуриться, задорно тряхнул кудрявой головой.

– Нужна помощь, друг мой?

Никто не воспринимал дивизию, столь удачно отбившую кавалерийскую атаку, всерьез. Досадное недоразумение, повод подтрунить над товарищем.

Русские пехотинцы четко по команде развернулись, размеренным походным шагом полки и батальоны двинулись в направлении Смоленска. Они прошли почти версту, когда пришедшие в себя французы, перестроив ряды, вновь бросились в атаку. На этот раз нескольким гусарам удалось добраться до егерей, но почти все они погибли на штыках.

За второй атакой последовала третья, затем четвертая, пятая… восьмая… И каждый раз, наталкиваясь на рой свинца, колонна французов сминалась, теряла скорость и лишь отдельным смельчакам удавалось врубиться в русское каре только для того, чтобы быть добитыми прикладами. Затем русские аккуратно укладывали на обочине тяжелораненых и, сомкнув ряды, снова шли по дороге, чтобы через пятьсот шагов, обернувшись, встретить кавалерию залпом.

Мюрат безумствовал.

– Да остановите же их, раз не можете опрокинуть эту кучку пехотинцев! Загородите им дорогу! Атакуйте с двух сторон, раз вам мешают придорожные канавы и деревья!

Огромная пестрая река драгун, гусаров, кирасиров потекла по полю, обгоняя темно-зеленую змею полков Неверовского, медленно ползущую по обсаженному березами и дубами Смоленскому тракту.

Новую атаку французы провели одновременно с двух сторон. Но толку добиться не удалось. Идущий в авангарде Виленский полк показал, что его солдаты стреляют не хуже егерей и полтавцев, расположившихся в арьергарде. Отбив атаку, виленцы под прикрытием товарищей расчистили дорогу от трупов французов, и колонна снова двинулась вперед.

Рядовой симбирского полка Федор Антонов, два месяца назад ставший солдатом, оказался во время очередного перехода между атаками рядом с командиром батальона.

– Ваше высокоблагородие, – приложив пальцы к козырьку кивера, запекшимися от жары губами, молвил Федор, – дозвольте в первый ряд к егерям перейти. Четыре часа бьемся с супостатами, а я не выстрелил ни разу. А я метко стреляю, ваше высокоблагородие, меня даже командир дивизии похвалил на учениях.

– А я помню, солдат! – вдруг улыбнулся подполковник. – Рядом же стояли, когда Дмитрий Петрович тебя хвалил.

– Так дозвольте?

– Нет, не могу.

– Почему, ваше высокоблагородие?

– Ну, во-первых, это уже не только другой батальон, но и другой полк. И приказ такой отдать мне не по чину. Но не в этом дело, солдат.

– А в чем же?

– А в том, что егерский полк у нас почти полностью из ветеранов. А в солдатском деле, хоть на войне, хоть в казарме, он обязан новобранца защитить, научить да помочь службу понять. На том и стоит русская армия. А если ветераны начнут за спины молодых прятаться и работу свою на них перекладывать, то это уже не армия будет, а сброд быдла. Так что пока ветераны стоят, твое дело – быстро ружья заряжать и передавать их в первую шеренгу. А коль до тебя очередь дойдет, то тогда уж и постарайся не посрамить родной полк. А ружья для тебя другие заряжать станут.

Лошади французов уже изрядно устали, но, доведенный до исступления Мюрат, вновь бросал в бой полки, пытаясь смять упрямую дивизию. Однако русские успешно отбивались. Многие из атак заканчивались обычной перестрелкой, в которой солдаты Неверовского имели преимущество. Длинноствольные ружья пехотинцев стреляли дальше драгунских карабинов.

Каранелли, задержавшийся со своим отрядом на переправе через Днепр, прибыл к месту событий, когда французы готовились к очередной атаке. Бегло прочитав письмо Наполеона, маршал Даву вернул его Луи.

– Вы можете остаться здесь, полковник! – показал на место рядом с собой маршал уже вознамерившемуся отъехать к свите Каранелли. – Отсюда можно полюбоваться занятной картиной.

– А что происходит? – Луи озадачен, ему казалось, что французские войска должны были продвинулся несколько дальше. Он торопился, боясь, что не успеет догнать авангард до самого Смоленска.

– Что происходит? Пехотная дивизия русских шесть часов держит оборону. Мы продвинулись на четыре лье.

– Одна дивизия? – изумленно произнес Луи. – Но у нас же три корпуса кавалерии!

Немногословный, обычно мрачный Даву на этот раз изменил себе. Многочасовое бездействие допекло и его. Увидев, что кавалеристы пошли в очередную атаку, он приподнялся в стременах, вглядываясь в клубы пыли.

– Этьен?! – вопросительно крикнул маршал ординарцу.

– Двадцать третья, – отозвался тот, сразу поняв, о чем спрашивает Даву.

– Не забудь отметить, что атаку лично возглавил король Неаполитанский!

– Это двадцать третья атака? – в голосе Каранелли слышалось такое изумление, как будто ему сказали, что в русской армии служат дрессированные крокодилы. Он достал подзорную трубу.

Русские среагировали на атаку спокойно и уверенно. Задняя шеренга развернулась по команде и опустилась на колено. Вторая осталась стоять. Залп оказался дружным, и Луи увидел, как попадали французские уланы, однако присутствие Мюрата в рядах атакующих придало им решимости. На сей раз коннице удалось наконец вклиниться в ряды пехоты. Рассеченный на несколько частей батальон ждала неминуемая гибель. Но случилось невероятное. Другой батальон бросился на помощь товарищам. Пехота атаковала кавалерию! И этот яростный безумный штурм обратил в бегство французов, лошади которых перестали слушаться седоков. А русские вновь построились, и четкое каре неспешно двинулось к Смоленску.

– Им не надо дать уйти! – негромко, словно самому себе, сказал Луи. Но перестрелка уже стихла, и голос стал слышен маршалу.

– Конечно! Корпус Груши занял позицию на дороге, русские так же успешно отбивают его атаки.

– Но тогда нужно подтянуть артиллерию! Разве у нас нет орудий?

– Есть. Мишель предлагал шесть десятков пушек! Но Мюрат не стал слушать. А он его лучший друг!

Каранелли сразу сообразил, что речь идет о Нее.

– Почему?

– Я уже и не знаю, кто сильнее закусил удила – король Неаполитанский или его лошадь. Гасконец! Хочет раздавить дивизию только своими корпусами.

– Но это же глупо! – воскликнул Каранелли.

– Гениальные слова! Полковник, хотите, я дам вам дивизию? Последнее время мне так редко удается послушать умного человека.

– Ваше предложение крайне лестно, господин маршал, но у императора другие планы.

– Я догадался, жаль! Мне кажется, что у вас бы получилось. Ладно, раз уж не хотите командовать дивизией, тогда посоветуйте, что подарить императору? Послезавтра у него день рожденья.

– Подарите ему Смоленск!

– Прекрасная идея, только боюсь, что Йоахим против.

Он взглянул на дорогу, где русская колонна медленно уходила за поворот. И в эту секунду Луи, также посмотревший на пехотинцев противника, просто потерял дар речи.

Не совсем понятный звук, заставивший секундой раньше прислушаться, шел со стороны русской дивизии.

– Они, – после продолжительной паузы выдавил Луи, – они… поют!

– Уже четвертый раз, господин полковник! Вы можете понять слова?

Каранелли напряг слух, даже приложил ладонь к уху.

Мы Рассеюшки солдаты,

Ухнем пушкой по врагам,

Пули-дуры, аты-баты,

И штыки помогут нам!..

– неслось издалека.

Потрясенный Луи механически перевел, потом обескураженно добавил:

– Не понимаю… Они окружены тремя кавалерийскими корпусами… Они понимают, что у нас здесь еще и пехота, превосходящая в десять раз… А они… Они отступают и распевают марши!

– Нет, полковник! Они не отступают! Они наступают на стоящий у них на дороге корпус Груши!

Голос Даву, уже несколько часов наблюдавшего бесплодные атаки Мюрата, звучал спокойно, но нотки уважения к противнику явно присутствовали. А Каранелли, чье изумление невозможно описать, тронул поводья, и вороной жеребец медленно двинулся вперед.

Луи шагом ехал вдоль дороги. В голове никак не укладывалось – почему русская дивизия не сделала того, что, не задумываясь, совершила бы любая другая: австрийская, прусская, испанская, шведская и даже французская? Почему она не сдалась?

В одном месте Каранелли увидел возле пяти трупов французских гусар русского солдата в грязном мундире, лежащего на обочине. В откинутой руке он сжимал ружье с примкнутым окровавленным штыком. Темные неподвижные глаза смотрели в небо. Во всей его позе чудилось спокойствие, как у человека, который честно выполнил свой долг и прилег отдохнуть на минуту. Каранелли даже вздрогнул, представив, как поднимается этот русский богатырь, и, одернув мундир с красным погоном, на котором красуется число двадцать семь, вновь идет в атаку.

Прибывший поздним вечером император собрал маршалов на совет. Унылый, явно чувствующий себя виноватым, Мюрат сообщил о захвате семи русских орудий.

– Я разочарован. Вы преподносите мне только семь пушек вместо дивизии. Сегодня рассчитывал встретить ночь в Смоленске, а не в пяти лье от города. Почему здесь, а не в доме смоленского губернатора?

Наполеон смотрел на Мюрата, ожидая ответа.

– Никогда не видел большего мужества со стороны неприятеля, – это все, что смог вымолвить король Неаполитанский.

После окончания совета, несмотря на поздний час, Бонапарт уединился с Каранелли. В деревенском доме, определенном под ночлег императора, они рассматривали разложенную на столе карту.

– Кстати, почему ты не выполнил мой приказ? Я же велел тебе вмешаться, если что-то пойдет не так.

– Ошибка Мюрата понятна любому полковнику. После первых неудачных атак кавалерия должна была обойти русскую колонну и идти в Смоленск. А дивизию оставить Даву и артиллерии. Это видели все. И Ней, и Даву говорили об этом не раз. Но Мюрат никого не хотел слушать. Я приехал слишком поздно, чтобы вмешиваться. Не думаю, что мне бы удалось отправить его в Смоленск.

– Пожалуй… – Наполеон произнес это задумчиво. – Но день мы сегодня потеряли. Надеюсь, это еще не крушение плана.

Император наклонился над картой.

– Если я правильно понимаю дислокацию противника и данные твоей разведки абсолютно верны, то ближайшие войска русских сейчас находятся на другом берегу в десяти лье от города. Мы почти вдвое ближе. Несомненно, командир этой дивизии отправил гонцов, но это почти двадцать лье. Сейчас посыльные докладывают Барклаю о том, что мы на этом берегу. Русские уже встали на ночлег. Значит, выйдут часа через два. Утром Мюрат пойдет на Смоленск. Он опередит русских часов на пять. Задача у него несложная – взять город. Надеюсь, остатки русской дивизии не смогут оборонять большую территорию. Мы перережем дорогу на Москву. Наши пехотные дивизии подойдут вечером. А основные силы русских – только послезавтра. И генерального сражения им уже не избежать.

Наполеон замолчал, погрузившись ненадолго в свои мысли. Потом добавил задумчиво:

– Не нравится мне потеря сегодняшнего дня.

– Это случайная потеря. Думаю, что наши неприятности закончатся на этом.

– Надеюсь! Хотя на войне не бывает случайностей без последствий.

V

Наполеон, как всегда, оказался точен в расчетах. За исключением одной мелочи. Нет, разумеется, он был бы абсолютно прав в своих предположениях, если бы речь шла о любой европейской армии. Но не русской.

Воюя уже второй десяток лет, он никак не мог привыкнуть, что ее действия порой непредсказуемы по причинам, которых просто не может быть, исходя из обычной логики. Двигаясь на врага, имея за спиной город, в котором можно оставить раненых и больных, оставить все, что мешает двигаться в удобном темпе, нет никакого смысла растягивать войска. Основные силы должны быть сжаты в кулак. Но корпус Раевского, вопреки здравому смыслу, опоздал с выходом и покинул город, когда солнце уже клонилось к закату. А потому и расположился на ночлег всего в двенадцати верстах от Смоленска, а не в сорока, как полагал Наполеон.

В то время, когда император разговаривал с Луи, генерал Раевский, уже получил донесение, что французы идут по другому берегу Днепра. Отправив вестовых к Барклаю, он срочно поднял корпус и повел его назад в город. Эта вторая случайность – поздний выход Раевского из города – опять обернулась против французов. Две случайности превратились в серьезную неприятность. Смоленск теперь оказался занят не только полуразбитой дивизией Неверовского, которая просто не в состоянии была оборонять стены крепости протяженностью более шести верст, но и корпусом Раевского. И хотя силы Наполеона почти в десять раз превосходили число защитников Смоленска, войти в город походным маршем стало невозможно.

Но Бонапарт и Каранелли не знали этого. И вызванный тогда Мюрат получил строжайший приказ выступить со своими корпусами до рассвета, чтобы войти в город сразу после восхода солнца.

Встреченные в Краснинском предместье русские пехотинцы не смогли оказать сколько-нибудь серьезное сопротивление французам и отошли за стены крепости. Дозоры начали искать пути проникновения в город. Кавалерийская атака на крепостные стены высотой в шесть саженей – занятие малополезное. Потому для направления главного удара Мюрат выбрал Королевский бастион – единственный широкий пролом в стене в западной части города. Решающий удар должны были нанести спешившиеся драгуны. Остальные войска атаковали все приемлемые для прорыва места, чтобы распылить и без того малые силы русских.

Результаты штурма города, в который король Неаполитанский намеревался въехать под фанфары, изумили. По всему периметру стены раздавались ружейные залпы. Плотность огня явно превосходила ожидания. Мюрат заподозрил, что в Смоленске войск больше, чем потрепанная дивизия. Во многих местах французам даже не дали приблизиться к стене. А драгун остановили картечью орудия, установленные на бастионе. Кроме того, на стенах были замечены простые горожане, вооруженные топорами и вилами. И хотя это вызвало смех маршала, без артиллерии и пехоты он был бессилен.

Прибывшие к вечеру Даву и Ней, настороженные рассказом Мюрата, решили провести разведку, бросив по всему периметру стены в безнадежные атаки несколько батальонов. Результаты со всей очевидностью показали, что в Смоленске намного больше войск, чем дивизия Неверовского.

Костры расположившихся на ночлег солдат Нея, Даву и Мюрата казались сплошной огненной линией, идущей по холмам и охватывающей город с юга. Глядящий на эту картину генерал Раевский понимал, что здесь – основные силы наполеоновской армии. А еще он понимал, что до завтрашней ночи ни армия Багратиона, ни Барклай де Толли не успеют вернуться в Смоленск. И ему нужно пережить день, один только день, который для многих солдат его корпуса, а может, и для него самого станет последним. Они будут стоять и умирать, защищая этот город, потому что не могут отойти, не могут пропустить французов и обречь на гибель русские армии.

Со стороны противника глухо бухнула пушка. Ушедший в небо снаряд разорвался в вышине красным фейерверком. Следом за ним взлетел еще один, а потом еще и еще.

– Не иначе, как сам Бонапарт прибыл! – ординарец попытался проявить догадливость. Он не знал, что совсем недалеко, рядом с Королевским бастионом, стояли трое мужчин, одетых в форму русских офицеров, для которых Даву по просьбе Каранелли устроил этот салют. Графиня Возьмитинская уехала сегодня утром. Но карета была пуста – Смоленск покинул только кучер. Доминик, слуга и гример стали пехотными офицерами.

Снаряды продолжали лететь в небо, и все трое тщательно запоминали порядок цветов вспыхивающих в небе огней.

– Красный, красный, синий, красный, зеленый, желтый, синий, зеленый, красный…

Доминик и Ламбер молчали и только бывший слуга слегка бормотал, озвучивая цвета взлетающих петард.

Когда салют над французской позицией закончился, офицеры развернулись и пошли через весь город к его восточной стене. Мимо утопающего в садах государева дворца по бревенчатой мостовой Блонной улицы к главной магистрали – Молоховской. И потом дальше к Никольским воротам.

Пройти через них, запертых по случаю приближения врага и тщательно охраняемых, Доминик и не рассчитывал. Потому группа повернула на юг и двинулась к Днепру по дороге, идущей вдоль крепостной стены. Там в самом дальнем углу около Лучанской башни можно было не ожидать нападения. Сразу за высокой стеной начинался Чертов ров, через который подобраться к крепости чрезвычайно трудно. А уж подтащить орудия или подъехать на коне – просто невозможно.

Рядовой Сидор Перепелкин сменился в полночь. Он медленно ходил по широкой стене между башнями, вглядываясь в темноту через просветы между зубцами. Хотя увидеть что-нибудь вряд ли надеялся. Атаковать здесь мог только черт самолично. Большой участок крепости, версты в полторы, на котором располагались шесть башен, охраняла только одна рота. Но даже этого было более чем достаточно. И потому Сидор жутко удивился, когда вдруг разглядел в темноте три силуэта, приближающихся к нему со стороны Поздняковой башни. Но сказать Перепелкину ничего не довелось. Он даже не разглядел взмах руки идущего первым мальчишки. Под сердцем вдруг стало как-то пусто и неуютно, словно кусок льда случайно коснулся груди. Ноги перестали слушаться, и Сидор почувствовал, что садится. Неимоверная тяжесть навалилась на плечи, сгибая колени. Перепелкин сопротивлялся изо всех сил, стараясь устоять. Но весящее не менее двух пудов ружье зацепилось за плечо и валило на бок.

Две тени подошли вплотную и крепко подхватили солдата под руки, не давая упасть. Третья остановилась перед лицом, и он почувствовал, как вдруг горячо стало в груди, в том самом месте, где еще секунду назад мертвецкий холод сковывал сердце. Перепелкин улыбнулся с чувством благодарности к поддерживающим незнакомцам и услышал последние в жизни слова:

– Ружье не снимайте!

Доминик вытер нож о мундир солдата.

– Скидывайте так, во внутреннюю сторону, где зубцов нет. Подумают, что задремал на ходу и свалился со стены.

– Так рана от ножа останется…

– До утра все равно не разглядят. Кидайте!

Тело рядового глухо ударилось о землю, чуть звякнуло ружье, попавшее на камень, и все стихло.

Один из французов, тот, что раньше считался слугой графини Возьмитинской, накинул на зубец веревочную петлю.

– Все передашь лично Каранелли. И скажи, что я жду сигнала о том, что ты дошел. И постарайся побыстрее, времени немного.

Левуазье не зря беспокоился – гонцу предстоял длинный и непростой путь. Но командир задал вопрос, и Доминик обязан дать ответ.

За два часа до рассвета Каранелли попросил дежурного адъютанта разбудить Даву. Адъютант помнил, что маршал был приветлив с этим полковником, а потому после некоторого размышления решил не перечить. Он пришел к выводу, что тот, кто требует разбудить командира корпуса посреди ночи без веской на то причины, не может дослужиться до полковничьего чина. Действительно, маршал не проявил никакого неудовольствия, и через пять минут Каранелли пригласили в соседнюю со спальней комнату. Еще через пять минут Даву вызвал адъютанта и велел сообщить Мюрату, что поступили сведения чрезвычайной важности.

– Что-нибудь еще? – маршал вопросительно посмотрел на полковника, склонившегося над картой Смоленска.

– Нужно сделать еще два выстрела-фейерверка. Сначала красный, потом синий.

– Вы слышали? – спросил Даву. – Передайте артиллеристам как мой приказ.

Мюрат прибыл через полчаса.

– Если вам не трудно, повторите еще раз, полковник, – попросил Даву.

– Русские решили покинуть предместья и держать оборону в крепости. В их распоряжении имеется дивизия Неверовского, точнее, то, что от нее осталось – около пяти тысяч штыков, корпус Раевского – пятнадцать тысяч, и еще около пяти тысяч ополченцев. Но их нечем вооружать. В городе более пятидесяти пушек…

Даву жестом остановил Луи.

– Йоахим, ты уже хорошо выучил фамилию «Неверовский»?

Но Мюрат оставался спокойным.

– Если раньше, у Красного, мне хотелось разрубить на части этого генерала, то теперь очень хочу взять его в плен. Я еще вчера отдал приказ не убивать русских генералов. Ты не мог бы отдать такой же приказ в своем корпусе? С Мишелем я уже договорился.

– Хорошо. Тем более с генералом Раевским мне тоже очень хотелось бы побеседовать.

– Что так, Луи?

Каранелли было дернулся, среагировав на собственное имя, но сразу успокоился, увидев, что Мюрат смотрит на Даву.

– Раевский мне испортил много крови. Из-за него от меня ушел Багратион под Могилевом.

– От меня тоже Багратион уходил. Семь лет назад под Голлабруном. Тогда я потерпел первое поражение. До позавчерашнего дня это было мое единственное поражение. Теперь их два. И что следует заметить – оба раза приезжали вы, полковник! С письмом от императора! Я ведь не ошибаюсь, Луи, он опять приехал с письмом от императора?

– Успокойся, Йоахим! Как офицер инспекционной службы может повлиять на успех сражения?

– Он может принести неудачу! – упрямо, даже как-то по-детски проговорил Мюрат. – Полковник, надеюсь, еще до восхода солнца вы покинете расположение наших войск?

– Увы, ваше величество, это не в моих силах. К полудню прибудет император – попросите его, и я отправлюсь, куда он прикажет, хоть в преисподнюю. Но пока он велел находиться здесь.

– Кстати, – вмешался Даву, – у императора сегодня день рожденья. Если мы к его приезду возьмем Смоленск, то лучшего подарка и придумать невозможно!

– Да? Отличная идея, – воодушевился Мюрат, – тем более у нас личные счеты с Раевским и Неверовским!

– Это идея полковника! Видишь, он не так плох, как ты о нем думаешь!

– К тому же зря вы беспокоитесь, ваше величество. Там, возле Голлабруна, Багратион ушел и от меня, потому что в тот день правила просто фатальная неудача! А значит, ее принес кто-то другой.

VI

Драгуны Московского полка за всю ночь сделали лишь пару коротких привалов, на которых не удалось даже сомкнуть глаз. С рассветом полк въехал в Петербургское предместье Смоленска и расположился напротив моста у развилки, где одна дорога шла на Дорогобуж и Москву, а другая – на Витебск. Приказа входить в крепость не поступало – на левый берег через мост шли последние пехотные полки корпуса Раевского, которые драгуны обогнали уже у самого Смоленска.

Расположившийся возле забора палисадника, засаженного смородиной и крыжовником, пожилой, жилистый, с тронутыми сединой длинными усами подпрапорщик Миронов по привычке ворчал.

– То быстро вперед, то еще быстрее назад, то всю ночь скакать, то весь день лежать под забором. Лошадям пыль дорожную вместо овса, драгунам крыжовник для поносу.

– Успокойся, Прохорыч! – весело ответил Данилов.

Всю ночь, пока полк стремительно возвращался в Смоленск, его не покидало чувство тревоги, – а вдруг в городе уже французы? Но волнения оказались напрасными, и несмотря на усталость Николай находился в отличном настроении.

– Все, как на войне – стрельба для салюта, главное – маневры!

– Да я что? Я ничего, ваше сиятельство! Все понимаю, у Барклая свои резоны. Только кухня наша, кажись, в другую сторону поехала.

– Так на войне, Прохорыч, у каждого свой маневр! Должен же кто-то наступать, раз ты от самой Архиповки отступаешь!

– Так что, наша кухня в наступление пошла? – молодой драгун Алешка Семенцов, что состоял в эскадроне третий месяц, не понял шуток Данилова.

– Ага! – подхватил Миронов, сразу переставший ворчать. – Повара наши Бонапартия так напугали, что он через Днепр сиганул да намылился к Парижу чесать. Но велика Россеюшка, заблудился вражина, перепутал дорогу. Вот, Алешка, и бегаем мы за ним, чтобы дорогу домой подсказать.

Движение на мосту слегка потеряло стройность, колонна солдат взяла вправо, прижимаясь к перилам. Навстречу пехоте из города выехали четыре кареты и медленно начали двигаться по мосту, обтекаемые зеленой массой войсковых колонн. Последние дворяне, кроме тех, что оставались в Смоленске по долгу службы, покидали город.

Эскадрон Данилова, спешившись, не торопился расседлывать лошадей, ожидая приказа на дальнейшие действия. Многие сидели на траве, кое-кто лег на спину, глядя в утреннее небо перед тем, как вздремнуть несколько минут до очередной команды. Сам Николай стоял, прислонившись плечом к липе у дороги, лениво рассматривая кареты. Проехав мост, экипажи стали растягиваться – первые две ехали вместе, третья немного отстала, а четвертая оказалась далеко позади, не спеша двигаясь к развилке. Возница старался сбавить ход, чтобы не ехать в клубах пыли.

Проезжающие мимо кареты не вызывали никакого интереса у Данилова. Разве что легкое раздражение военного человека, на глазах которого произошла досадная заминка в движении колонн, заходящих в крепость.

Данилов практически дремал стоя, – усталость, накопленная минувшей ночью, давала знать. Происходящее перед глазами мало связывалось с течением мыслей, которые убегали далеко. Клубы пыли напомнили о пятерых гусарах Ахтырского полка, среди которых скакал к Вильно и малыш, едва не убивший его под Фридландом. И почти одновременно Николай видел, как подъехали к командиру его полка на следующий день после битвы под Голлабруном четыре гусара-павлоградца.

Данилов не замечал, как веки его опустились – он напряженно старался увидеть, разглядеть человека, который разговаривал с командиром полка, но картинка размыта и невнятна. Ни лицо, ни фигуру того человека он не мог представить, зато неожиданно отчетливо увидел того, что стоял рядом. И на другой картинке он же, да, конечно, это он (!) ехал первым среди ахтырских гусар по дороге на Вильно!

Удивительные изображения рисует мозг человека, засыпающего стоя с почти открытыми глазами. Лицо этого, только что узнанного лжегусара, проплыло перед Даниловым и сместилось куда-то в сторону, а его место заняла тоже уходящая дверца кареты с затейливым вензелем.

Резко вскинув голову, Николай с удивлением смотрел вслед удаляющемуся экипажу, пытаясь понять, где явь, а где сон. Но рефлексы солдата определи игру разума. Еще до конца не разобрав, что произошло, командир эскадрона, запрыгивая в седло, отдал команду:

– Первый, второй взводы первой роты! За мной!

Догоняя карету, Данилов выхватил заряженный пистолет и взвел курок.

– Остановить экипаж, оружие наизготовку!

Догнавшие драгуны выполнили приказ командира, заставив стать четверку лошадей. Николай подъезжал к кучеру, по-прежнему держа пистолет в руке. Тот, в свою очередь, проявил некоторую долю удивления, но держался, в общем, спокойно. Только незаметно для окружающих освободил от ножен стилет в правом рукаве да нащупал какую-то непонятную выпуклость за голенищем левого сапога.

– Кто такие? Куда едете?

Кучер отвечать не спешил, озираясь вокруг, что вполне естественно для напуганного человека. Только испуганным он не был, ибо уже много лет знал, что страх – в переделке самый плохой помощник.

– Я спрашиваю – кто такие и куда держите путь?!

– В родовое графское имение Возьмитинских.

– Графиня в карете?

– В карете, ваше высокоблагородие.

Данилов постучал в дверцу с плотно задернутым шторкой окошком. Он был готов к встрече с любой неожиданностью, но его стук остался без ответа. Тогда Николай постучал вновь, уже более настойчиво. А затем, пригнувшись, дотянулся до ручки и открыл дверь.

В этот момент кучер продолжал сидеть спокойно – все должно было начаться секундой позже, когда в голове у офицера отложилось бы, что карета пуста. Так и случилось. Сохраняя полную невозмутимость, не меняя посадки и положения плеч, одной лишь только кистью возница послал кончик хлыста в морду лошади ближайшего всадника, целя по глазам. Столь подлый удар заставил ее с диким ржаньем подняться на дыбы, создавая переполох и отвлекая внимание драгун.

Кучера словно сдуло. Далеко прыгнув с высоких козел, он резко выкинул в сторону вытянутую в струнку ногу, угодив в голову одному из драгун. Приземляясь, сложился в колобок и быстро покатился по траве, исчезнув с глаз большинства всадников.

Подпрапорщик Миронов, между ног лошади которого собирался прокатиться ловкач, увидел, что не успевает нанести удар слева от себя, и, вскинув палаш, ждал его появления с другой стороны. Но тот застрял под лошадью, и подпрапорщик с изумлением увидел, как тонкая сталь стилета вылезла из сапога рядом со стременем. Дикая боль пронзила стопу Миронова, ему стало не до выкатившегося из-под коня противника.

Между тем кучер вскочил на ноги. Легко уклонившись от двух сабельных ударов, он добежал до забора и головой вперед прыгнул в палисадник, вновь сворачиваясь в шарик при приземлении.

У него все бы получилось, до кустов смородины оставалось меньше сажени. Но, неожиданно вскочив, он метнулся к забору вновь. Размашистым движением закинул что-то в открытую дверь кареты. Этой потерянной секунды хватило Николаю, чтобы выстрелить через забор в колено шустрого беглеца. Но радость удачного выстрела через долю секунды сменилась досадой. Опоздав лишь на мгновение, в грудь кучеру юный Семенцов послал пулю из ружья, опрокинув того на спину.

Карета вспыхнула разом, почти мгновенно превратившись в огненный шар. Никто не решился стоять на пути рванувшихся лошадей – драгуны расступились. Горящая упряжка полетела по дороге.

– Пристрелить лошадей! – прокричал Данилов.

Сам же он, спешившись, бросился в палисадник. Кучер лежал на спине с откинутой в сторону рукой. Пуля Семенцова угодила точно в сердце. Рядом с разжатыми пальцами валялся небольшой синий стаканчик.

Драгуны успели пристрелить только двух лошадей, когда в карете прогремел первый взрыв, добивший остальных. Нескольких человек повалило с коней. Потом прозвучало еще несколько взрывов, правда, не таких сильных. Бушевавший огонь, над которым поднимался странный беловатый дым, через пару минут сжег карету дотла.

Тимохин влетел в палисадник прямо на лошади, перепрыгнув забор, высотой не меньше чем полсажени.

– Что у тебя здесь?

– Говорил же, что теперь они вокруг меня, как пчелы, станут виться!

Тимохин соскочил с лошади. Посмотрел на труп.

– А зачем ты его пристрелил?

– Не я. Мой выстрел в ногу.

– Жаль.

– Что – жаль?

– Что опять живым не взяли. А больше никого из них не было?

– Один.

– И ничего не осталось? Что можно начальству показать.

– Вон, карета сгоревшая.

– Сам понимаешь, – усмехнулся Тимохин, – что лучше уж звезды на небе.

– Тогда вот!

Данилов протянул синий стакан.

– Что это?

– Не знаю, у него в руке взял.

Тимохин аккуратно потрогал пальцем ткань внутри стакана.

– Да, похоже, из него не пили шампанское.

– Понимаешь, он бы ушел, точно ушел! – в голосе Данилова звучало хорошо сдерживаемое волнение. – Но вернулся от кустов к забору и закинул что-то в карету. И тогда она вспыхнула.

– Вот как? Видать, там было такое, за что жизнь не пожалел. Не мог ни понимать, что подстрелят.

Тимохин еще раз внимательно осмотрел стаканчик.

– А ведь это футляр. Точно! Крышка от футляра! Она в какой руке лежала?

– В левой.

– А кидал он в карету правой?

– Сейчас соображу. Да! Правой! Точно правой!

– Вот смотри, что получается, князь! Левой рукой сдернул крышку, а сам футляр, вместе с содержимым, закинул в карету. И она сгорела.

Николай молчал.

– О чем задумался, майор?

– Да есть о чем. Что это за солдаты такие странные у Наполеона? Втроем взвод положили…

– Какой взвод? – встрепенулся Тимохин.

– Под Фридландом!

– А…

– Этот, – Данилов кивнул в сторону кучера, – тоже мог уйти, как твои в Вильно. Я думаю, нам крупно повезло, что подстрелили. А оружие? Стреляют на версту, в дыму растворяются, гранаты кидают огненные, при этом никакой фитиль не поджигают.

– Да, одни загадки! Ладно, поеду начальству докладывать.

– А что докладывать-то?

– Придумаю что-нибудь!

VII

Кавалерия Мюрата за полчаса подавила очаги сопротивления в Краснинском предместье и начала сосредотачиваться напротив Молоховских ворот, отвлекая силы противника. Ней обходил город с востока и строил колонну, чтобы нанести удар через Рачевское предместье в той его части, где заканчивался Чертов ров и начиналось ровное поле. Полки нацелились на Никольскую башню, от ворот которой начиналась дорога на Ельню. Корпусу Даву пришлось ждать, пока остальные займут свои позиции. Ему предстояло нанести главный удар – с запада.

Атака Даву оказалась успешной. Одолев слабое сопротивление противника, французы перебрались через ров и овладели нижней частью Королевского бастиона. Передовые ряды уверенно продвигались вперед, не отвечая на ружейный огонь. До верхней точки оставалось совсем немного, когда плотная масса русских ударила в штыковую. И что удивительно, вместе с солдатами, одетыми в форму пехотинцев, в атаку шли ополченцы в льняных рубахах. Из оружия у них были только топоры и вилы, но решимостью они явно превосходили французов. Маршал Даву не верил глазам. Его отборные солдаты, перечисление побед которых заняло бы не меньше четверти часа, отступали под натиском бородатых мужиков!

Пехотинцы Даву оказались отброшенными за ров. Русские поднимались по бастиону, подбирая ружья убитых фузилеров. На этот раз они не оставили у рва никакого прикрытия.

Новая атака принесла маршалу еще большее разочарование. Теперь, когда у подножья бастиона обороняющихся не было совсем, два десятка «Единорогов» беглым картечным огнем не дали его полкам даже перебраться через ров.

Даву начал подтягивать артиллерию, чтобы уничтожить русские батареи, но занятие получилось крайне неблагодарным. Пушки с высокого бастиона стреляли почти на пятьсот шагов дальше, и чтобы задействовать свои орудия, французам нужно было пройти под их огнем.

Две попытки не удались, артиллеристы из крепости, умело сочетая залпы ядер и гранат, изрядно прорядили орудийную прислугу противника. Кроме того, две пушки оказались разбиты прямым попаданием.

Подоспевший вестовой доложил, что атаки Мюрата и Нея так же безуспешны – войска отброшены от крепостных ворот.

В новую атаку Даву бросил сразу восемь полков. Одновременно артиллеристы получили приказ выкатывать пушки на позиции. Русским пришлось большую часть орудий заряжать картечью, чтобы действовать против пехоты, и французские батареи сумели подобраться к Королевскому бастиону так близко, что могли обстреливать противника на его вершине. Пехота отступила, сделав свое дело. Теперь основной поединок разыгрывался между артиллеристами, где французы получали преимущество. Они не боялись потерять орудия в обмен на пушки русских. Без батарей оборонять бастион намного труднее, пехотные полки Даву рано или поздно прорвут оборону.

Ответный ход противника привел даже хладнокровного маршала в бешенство. Русские откатили орудия с бастиона в глубь крепости, и стрелять стало не по чему. Зато с верхней площадки Копытинской башни, расположенной рядом с бастионом, ударила другая батарея. И картина повторилась – русские начали прицельно поражать орудия французов, которые ничем не могли ответить. Их ядра лишь долетали до подножья башни.

Даву развернул отошедшие полки и вновь бросил их на бастион, пытаясь воспользоваться тем, что артиллерия противника отступила. Но тут выяснилось, что все не так легко. Оказалось, что батареи отступили не куда попало, а на заранее подготовленные позиции. И только французы начали переходить ров, как в их рядах стали рваться гранаты, которые по навесной траектории через бастион посылали невидимые русские пушки. Конечно, это не так эффективно, как залпы в упор картечью, но вред атакующей наполеоновской колонне нанесен был немалый. Добравшиеся до верхней трети бастиона французы вновь получили сокрушительный штыковой удар от солдат Ладожского полка, вместе с которыми вновь в атаку шли ополченцы и мастеровой люд города. Вымазанные кровью, с топорами в руках, плотники наводили такой страх, что пехотинцы Даву порой отступали целыми взводами, бросая ружья.

Тем временем артиллеристы, ведущие огонь с Копытинской башни, умудрились попасть брандскугелем в зарядный ящик. Взрыв практически полностью разметал прислугу батареи, опрокинув два орудия. И, хотя Даву начал подтягивать новые пушки, артиллеристы оказались деморализованными.

Сметенные с бастиона наполеоновские пехотинцы отступили. На этот раз русские быстро уходили обратно в крепость, потому что оставались единственной мишенью для несчастных французских батарей, обреченных на погибель.

К пушкам Копытенской башни присоседились несколько орудий, отошедших за бастион. Огонь их явно направлялся наблюдателями, и очень скоро гранаты начали разрываться рядом с позицией французов, осыпая прислугу осколками.

Даву бросил на штурм лучшее, что у него имелось. Атакующая колонна плотно и полностью заняла пространство Королевского бастиона, вторая подпирала ее следом, не давая отступать.

Но русские опять переиграли противника. Вновь вернувшиеся на бастион орудия, не обращая внимания на стрельбу агонизирующих французских батарей, картечью расстреливали медленно взбирающуюся по скользкой от крови траве пехоту. Идти быстрее мешали трупы, оставшиеся на склоне после нескольких предыдущих атак. Русские артиллеристы поддерживали очень высокий темп стрельбы, демонстрируя отменную выучку и несгибаемый дух. К ним присоединились пехотинцы всех полков, обороняющих рубеж, которые поставили в первую линию лучших стрелков, постоянно обеспечивая их заряженным ружьями. Несмотря на все усилия, на этот раз добраться до рукопашной французам не удалось. Остатки артиллерийских расчетов, в основном раненые, неспособные заряжать пушки канониры, отступили, бросив орудия.

Каранелли наблюдал за атаками, сидя на лошади впереди своего маленького отряда, расположившегося рядом со свитой маршала. После очередной неудачи Луи подъехал к Даву и, дождавшись, когда очередной адъютант ускакал, получив указывания, негромко произнес:

– Бастион становится все более неприступным, устилаясь телами ваших пехотинцев.

– Можете чем-нибудь помочь, полковник? – не скрывая раздражения, бросил маршал.

– Здесь и сейчас – нет! Кроме совета, – Каранелли еще больше понизил голос, – не уподобляйтесь гасконцу. Дождитесь императора, он должен прибыть с минуты на минуту. Вам не сравниться с его опытом взятия крепостей. Вспомните хотя бы Тулон!

Даву молча смотрел на Каранелли, постепенно справляясь со злостью.

– Мы уходим, чтобы помочь не только вашему корпусу, но и всей армии. Если император спросит, скажите, что мы отправились искать брод через Днепр, вернемся после полудня.

– Вы считаете, что мы не сможем взять город? – гнев снова охватил маршала.

– Нет, что вы! Я так не считаю. Просто может быть поздно, и Барклай опять ускользнет.

Даву задумчиво посмотрел на бастион, потом перевел взгляд на полковника.

– Пожалуй, я вас обидел, предложив командовать только дивизией. Надеюсь, вы меня простите.

Каранелли улыбнулся, трогая лошадь. Сделав короткий жест поднятыми вверх пальцами, он поскакал на восток, огибая Смоленск по широкой дуге, чтобы выйти к Днепру на несколько верст выше по течению. Отряд последовал за командиром и скоро превратился в небольшое облачко пыли, постепенно исчезающее в поле.

Еще через два часа десяток всадников ворвался в деревню Прудищево. Многие без доломанов, в изорванных рубахах со следами крови. Скачущий впереди офицер остановился около вышедшего со двора Порфирия Петрова и спрыгнул с коня.

– В армии служил? – спросил он, внимательно глядя на деда серыми глазами.

– Так точно, ваше высокоблагородие!

– Значит, понимать должен в военной службе! Горячее дело выдалось сейчас под Смоленском! Французов – туча! Но генерал Раевский держится, сдавать город не собирается. А князь Багратион опасается, что обойдут французы, перейдут через Днепр и пойдут на Москву. Посоветуй, старый солдат, куда лучше батареи «Единорогов» поставить, чтобы брод прикрыть?

Порфирий, обалдевший от такого обстоятельного и уважительного обращения штаб-офицера, ощутив собственную значимость, быстро заговорил:

– Брод? Так брод не здесь. Нет его в деревне. Он там, двумя верстами выше. Как болото кончится, там развилка будет. Средняя сначала прямо пойдет, а потом к реке повернет. А пушки лучше сразу за развилкой поставить, там холмик есть, в аккурат две батареи поместятся.

Но офицер уже не слушал так внимательно.

– Спасибо, старик! – сказал он, запрыгивая в стремена. – Ты настоящий солдат! Если французы придут и будут про нас спрашивать – ничего не говори!

– Как можно, ваше высокоблагородие! – проговорил вслед Порфирий.

VIII

– Луи, – скомандовал Наполеон, обращаясь к маршалу Даву, – отведи всех на пушечный выстрел.

Император всего четверть часа рассматривал крепость.

– Ты видишь, этот бастион только кажется самым легким местом для атаки. Это русская ловушка, у них здесь главные силы.

Наполеон сделал короткий жест рукой, и адъютант мгновенно подлетел к императору.

– Немедленно разыщите Фуше!

Командир сорокаорудийной батареи тяжелых гаубиц прибыл через десять минут.

– Пробейте стены в нескольких местах. Не тратьте ядра на башни, бейте по пряслам.

Через час ядра замолотили в стену между Топинской башней и Бублейкой. Но странное дело – двенадцатифунтовые снаряды отлетали, не причинив сколько-нибудь заметного ущерба. В подзорную трубу Наполеон видел, как ядро попало в зубец. Брызнули осколки кирпича, но сам, остался стоять, и человеку, спрятавшемуся за ним, вряд ли был нанесен какой-нибудь вред.

Часовая бомбардировка не принесла успеха. Русские молчали, не считая нужным зря тратить порох. Тогда Наполеон попытался нанести удар по Молоховским воротам. Он создал специальную колонну из гренадеров Даву и фузилеров Нея. Гаубицы Фуше выдвинулись для поддержки атаки. Оставляя без ответа артиллерийский огонь, русские дождались, пока солдаты противника подойдут вплотную к стене, и пушки их смолкнут. Четыре орудия, через бойницы нижнего и среднего яруса, выплюнули пару пудов картечи, еще две, с верхнего яруса, ударили по хвосту колонны. Мгновенно появившиеся на пряслах пехотинцы, ружейным огнем положили первые ряды атакующих. Ответный огонь фузилеров оказался менее эффективным – русских прикрывали зубцы. Гренадеры вообще не принесли никакой пользы – в первую очередь по ним вели огонь солдаты Раевского, не давая приблизиться на дистанцию броска гранаты.

Потеряв несколько сотен солдат, французы откатились. Наполеон послал за Фуше.

– Стрелять до тех пор, пока на стене не останется ни одного зубца. До соседних башен!

Фуше, на помощь которому пришла артиллерия Нея и Даву, справился с задачей, выпустив несколько тысяч ядер. Во второй половине дня атаки, проведенные французами, не позволили, однако, ворваться в крепость. Наиболее примечательным событием стал мощный взрыв, прозвучавший за стенами около Моховой башни. Осколки стекол и мелкие обломки кирпича разлетелись почти на полверсты, а двухэтажное каменное здание, в подвале которого хранился солидный запас пороха, сравнялось с землей. Еще через полтора часа, уже в сумерках, взрыв повторился. Второй, ближайший к Молоховским воротам, пороховой склад перестал существовать.

Император понял, что ночной штурм имеет еще меньше шансов на успех, и велел отправить солдат на ночлег, а маршалов собрать на совет. День рожденья в глубине России явно не получился удачным.

По дороге к своей палатке Бонапарту повстречался отряд во главе с Каранелли. Жестом император показал, чтобы Луи следовал рядом.

– Рассказывай!

– Мы нашли брод на расстоянии трех лье выше по течению. Можем перерезать тракт на Москву, который идет там вдоль Днепра.

Наполеон задумчиво молчал. Наконец разлепил губы.

– Я нахожусь в сомнении, Луи. Смоленск – это же символ России. Это город-ключ, дорога на Москву. Они не могут просто так отдать его. До Смоленска их армии были разъединены. Теперь они вместе. И где еще им устроить генеральное сражение, как не здесь? Тогда какой смысл мне распылять свои силы, отправляя корпуса на переправу?

– Мы ждали генерального сражения у Вильно, потом в Дрисском лагере, чуть позже у Витебска. Но русские отступали.

– Я повторю – тогда у них армии были разъединены. Но я учту твое мнение. Скажи, Доминик еще в городе? Я слышал два взрыва, очень похожих на взрывы пороховых складов.

– Да, он должен быть там. И он подтвердил это. Вряд ли склады расположены так, что в них можно попасть брандскугелем.

– Особенно, если учесть, что мы по городу еще не стреляли. Хорошо, дай ему сигнал, чтобы взорвал все, что еще сможет – и уходит. К рассвету он должен быть здесь. Тебе нужно, чтобы я дал какие-нибудь распоряжения?

– Нет. Маршал Даву очень благосклонно относится к моим просьбам.

– Хорошо, жду тебя через час.

Совет собрался в самом широком составе, но полковник присутствовал только один.

– Диспозиция завтрашнего дня.

Наполеон склонился над картой. Маршалы обступили стол, стараясь не пропустить ни слова. Каранелли остался тихо стоять в углу, понимая, что очередь до него еще не дошла.

– Корпус маршала Нея атакует Королевский бастион. Прорватся здесь невозможно, несмотря на то, что всем кажется, будто это самое слабое место в обороне. Напротив, тут сосредоточены лучшие силы русских. И потому ваша задача, маршал, убедить противника, что мы намерены войти в крепость именно здесь, и заставить его держать основные резервы поблизости.

Император по традиции сделал небольшую паузу, прежде чем обратиться к следующему командующему. Но Ней лишь молча наклонил голову, давая понять, что у него нет вопросов.

– Король Неаполитанский убедится, что в Краснинском предместье нет никаких очагов сопротивления, после чего станет атаковать две башни, ближе всего расположенные к Днепру, ниже Королевского бастиона. Соблюдайте меру, ваша задача – тоже только отвлекать русских.

– Я бы мог попробовать прорваться к северным воротам и захватить мост через Днепр.

– Это интересная идея, мой храбрейший из храбрейших маршалов! – в голосе императора сквозил сарказм, Наполеон еще был зол на Мюрата, по вине которого французы потеряли день. – Только я боюсь, что через эти северные ворота Неверовский выведет вам навстречу своих солдат. Ему не понадобится вся дивизия или даже полк. Одного-двух батальонов новобранцев будет достаточно, поскольку между стеной и берегом Днепра не больше двадцати шагов. Только у вас не будет возможности провести сорок атак. Когда три кавалерийских корпуса растянутся под северной стеной крепости, их закидают пустыми бутылками из-под шампанского русские уланы. А если им вздумается кидать гранаты, то Великая армия совсем останется без кавалерии. Странно, что урок, который вам преподнес Неверовский, не пошел впрок. Продолжим!

Отвернувшись от раздосадованного Мюрата, Бонапарт посмотрел в глаза Понятовскому.

– Вам предстоит атаковать с востока! Сначала вычистите все предместье, в Чертовом рву возможны засады. Потом сосредоточьте удар по Никольским воротам. Русские должны быть растянуты на запад и восток! И, наконец, вам, мой славный маршал Даву, предстоит нанести главный удар! Ваш корпус ударит с юга по Молоховским воротам. Сейчас в обороне Барклая это самое слабое место. Вас поддержит артиллерия, которой будет командовать генерал Фуше. И пусть сопутствует нам удача! Виват, Франция!

– Виват! – отозвались маршалы и генералы.

– Теперь о резервах, – продолжил император, когда вновь стало тихо. – Ваша диспозиция, вице-король Богранэ, позади корпуса Даву. А вы, генерал Жюно, будете находиться на самом востоке. Полковник Каранелли нашел брод выше города. Не исключено, что придется переправляться на тот берег.

IX

Пехотный корпус Раевского вошел в Смоленск пятнадцатого августа тысяча восемьсот двенадцатого года, опережая на несколько часов кавалерию Мюрата. На те несколько часов, что выиграла для русской армии двадцать седьмая дивизия Неверовского. Весь следующий день пятнадцатитысячный корпус, занявший позиции вместе с изрядно потрепанной дивизией, держал оборону против лучшей армии мира на участке в шесть с половиной верст. Что совершенно невозможно без высоких стен и башен, построенных еще два века назад при Борисе Годунове великим зодчим. Мог ли подумать тогда русский архитектор Федор, сын Савелия, по прозвищу Конь, что всего за шесть лет ему удастся не только воздвигнуть невиданный доселе по своему могуществу форпост земли Русской на ее западной границе, но и спасти Россию через два века?

Двести тысяч лучших солдат Европы, построенные в боевые колонны, будто огромные морские волны, сметающие все на пути, накатывались на крепость. Но разбиваясь, словно о скалу, раз за разом откатывались назад. И хотя высокие стены, умело выстроенные башни, гениально расположенные бойницы подошвенного и срединного ярусов играли немаловажную роль, неприступной крепость сделало беспримерное мужество ее защитников.

В России есть и будет немало дней славы русского оружия. Вполне заслуженные и объявленные таковыми в угоду власть предержащим. Но шестнадцатое августа восемьсот двенадцатого года – это не день славы. Это день спасения России. Это день командующего корпусом Раевского, генералов Неверовского, Паскевича и Скалона, всех офицеров, солдат и смоленских ополченцев, непоколебимо стоявших на Королевском бастионе, у Молоховских и Никольских ворот, на Топинской, Копытинской и Маховой башнях. Не имевших права отойти. И даже героически погибнуть, поскольку из всех прав, дарованных им когда-либо судьбой, в этот день у них осталось только одно – не пропустить Наполеона за Днепр. Что по сути своей означало спасти угодившие в ловушку русские армии, спасти Россию от разгрома в войне. И никто, кроме них, если не считать оставленного в резерве за рекой драгунского полка, не мог остановить французов.

Московский полк простоял весь день на развилке дорог в Петербургском предместье. Жаркая артиллерийская перестрелка, сопровождаемая россыпью сухих ружейных выстрелов, слышалась и у восточных, и у южных, и, конечно же, у западных стен крепости, где находился Королевский бастион. И только здесь у северной, примыкающей к Днепру стены, было тихо. Изредка из ворот выезжали подводы, как правило, пустые, еще реже экипажи. Сплошной поток мирных жителей, мешающий вчера вечером входить пехоте и артиллерии, иссяк. Война пришла в Смоленск; все его предместья, кроме Петербургского, расположенного на правом берегу, были захвачены неприятелем. Ядра и гранаты из наполеоновских орудий били по древним стенам. Сегодня город покидали те, кого задержали неотложные дела.

Роскошная белая карета выехала из Днепровских ворот и быстро понеслась по мосту, словно возница стремился нагнать уехавших вчера. У развилки экипаж вдруг снизил скорость, а затем и остановился. В открытом окошке показалось милое личико.

– Господин офицер, скажите…

Анна Огнинская, в девичестве Истомина, смотрела на майора Данилова, и на лице ее начало проступать изумление неожиданного узнавания.

– Это вы, князь… Николя… Как же вы изменились…

Она была права, он действительно изменился. Настолько сильно, что воспринял эту встречу, как само собой разумеющуюся. Неизбежную, поскольку куда же могут деваться друг от друга два человека на этой планете? Особенно, если один из них так часто думает о другом.

– Сколько лет…

Семь. Данилов знал это точно. Половина за границей – два года в полку и полтора – в доме у Ирэны. Затем еще полтора – в имении отца, где до усадьбы Истоминых нужно только реку переплыть. Потом еще два года службы в ставшем уже родным полку. Всего семь лет. Всего.

– А знаете, князь, я часто думала о вас…

Ах, вот как! Часто думала! За те полтора года, что Николай провел дома, она приезжала в имение отца девять раз. Но ни разу не прислала приглашение.

– Добрый день, графиня, – голос просто удивительно спокоен для человека, который столько лет не замечал других женщин, оставаясь верным юношеской мечте.

– Княгиня…

Да, конечно. Она вышла замуж за другого, только это не могло уложиться в его голове.

– Простите, Анна, когда мы виделись в последний раз, вы были еще графиней.

А еще и юной девушкой, но отнюдь не наивной, а точно знающей, что нужно в жизни. Неожиданно вышедшей замуж за сорокалетнего князя, невероятно богатого вдовца, самого завидного жениха во всей губернии.

– Ах, Николя, с тех пор столько воды утекло в Днепре…

И не только в Днепре. В Дунае, Немане, Березине, в прусской речке Алле, на берегу которой жила литовская девушка Ирэна. «Ты снимешь это заклятие сам! Тебе не понадобится помощь колдуньи». Давние слова юной целительницы четко всплыли в мозгу Николая. Он смотрел на ставшее еще более прекрасным лицо Анны, удивляясь тому, как эта женщина, которую он не успел толком рассмотреть, но странным образом сразу понявший, чем жила она все эти годы, отличается от того образа, что хранился в его душе.

– Да, княгиня, вы правы.

– Каким мужественным вы стали! Настоящий гусарский полковник!

– Я драгун, Анна, и еще даже не подполковник. Но вы совершенно правы в одном – мы стали другими.

Говоря это, Николай был абсолютно искренним. И хотя всего минуту назад он и представить не мог, что встреча с Анной не поднимет в душе нового урагана, – все действительно резко поменялось почти мгновенно. «Ты снимешь это заклятие сам». Нужен только случайный взгляд, мимолетная встреча с реальной женщиной, чтобы воспоминания перестали травить душу. И Данилов был совершенно честен, когда говорил, что изменился. И пусть это произошло несколько мгновений назад, но случилось именно так!

– С кем ты разговариваешь, душа моя? – раздался голос из кареты.

– Это друг моего детства князь Данилов. Мы не встречались много лет.

Из окна кареты показалось лицо вице-губернатора. Оценивающий взгляд устремился на майора. То, что он увидел, не очень понравилось князю Огнинскому. «А ведь ему часто так приходится смотреть на друзей жены, – подумал Николай, – что делать, если ты старше на двадцать три года?»

– Скажите, господин майор, – голос вице-губернатора был сух, – дороге на Дорогобуж французы еще не угрожают?

– Разумеется, нет! Русские войска самым надежнейшим образом защищают Смоленский тракт от неприятеля. Обеспечивая тем самым беспрепятственный проезд гражданских лиц, следующих по государственной надобности, – не удержался от легкой иронии Данилов.

– С удовольствием бы принял ваши заверения, если бы сейчас мы разговаривали в предместьях Варшавы, но не Смоленска! – парировал князь. И добавил, обращаясь к вознице:

– Трогай!

– Прощайте, Николя!

– Прощайте, княгиня!

Глядя вслед набирающей ход карете, Данилов вдруг подумал, что это была последняя ниточка, связывающая его с детством.

Ночью ему впервые приснилась Ирэна.

X

Поздним вечером атаки Наполеона прекратились, и Раевский облегченно вздохнул. Самому не верилось, что можно устоять, – а вот удержались. Солдаты, ополченцы с ног валились – откуда только силы брались воевать с раннего утра до самой темноты?

Ординарец Барклая де Толли передал распоряжение прибыть в штаб, расположенный на окраине Петербургского предместья. Армии вернулись к Смоленску, план Наполеона трещал по швам. Навязать генеральное сражение теперь он мог лишь в одном случае – взять Смоленск завтра до полудня. Иначе, уйдут русские, и опять эта опостылевшая гонка, арьергардные бои, засады.

На совете у Барклая князь Багратион требовал нанести удар по Наполеону объединенными силами двух армий. Большинство присутствующих генералов, психологически измотанные постоянными отступлениями, были на его стороне. Однако командующий первой армией проявил волю. А кроме того, и дальнозоркость. Откровенно опасаясь, что добровольно подчинившийся ему князь Багратион может не справиться с нервами и выкинуть какой-нибудь фортель, он приказал второй армии еще до рассвета начать движение на Дорогобуж. Включая измотанный дневным боем корпус Раевского. Его сменяли корпус Дохтурова, дивизия Коновицына, егерская бригада Полицына. Про двадцать седьмую дивизию Неверовского в суматохе просто забыли. И хотя Дмитрий Петрович присутствовал на совете, приказа на отступление вместе со второй армией, в составе которой числилась его дивизия, он не получил. Новобранцы, первыми встретившие Наполеона, оставалась на боевых позициях уже четвертый день. Вот только можно ли было считать их по-прежнему новобранцами? Разве день такого сражения не идет за год службы?

С рассветом французы вновь пошли в атаку. Основной удар наносил Даву по Молоховским воротам. Его поддерживала большая часть артиллерии, забрасывающая гранаты по навесной траектории за стену. Весь отряд Каранелли, включая прибывшего к рассвету Доминика, принял участие в штурме. Перментье, в очередной раз блеснув организаторским искусством, с помощью саперной роты подготовил ночью позиции. Отрыв окопы на каждого члена отряда и укрепив мощными бревнами, он замаскировал свежесрубленными кустами и деревцами, надежно укрыв как от чужих, так и от своих. С началом штурма офицеры Каранелли начали вести прицельный огонь по бойницам Молоховской и двух соседних башен. Несмотря на большое расстояние, задача не самая трудная для стрелков такого класса. Редкая пуля ударяла в кирпич, почти все влетали в башни, где находили жертвы среди артиллерийской прислуги.

Около семидесяти пуль в минуту, выпускаемых командой Каранелли, парализовали артиллерию крепостных башен. Вместо плотных картечных залпов башенные орудия огрызались отдельными выстрелами, которые были не в состоянии остановить пехоту Даву. Ударная колонна отборных гренадеров добралась до Молоховских ворот. Наблюдавший в подзорную трубу за атакой Наполеон удовлетворенно произнес:

– Ну, наконец-то! Пусть теперь попробуют русские уйти от генерального сражения!

То, что произошло через несколько минут, привело императора в состояние легкого шока. Контрудар защитников крепости через проломленные ворота отбросил гренадеров. Вырвавшиеся из-за стен полки, словно лист бумаги, смяли колонны наполеоновских солдат. Штыковую атаку лично возглавлял генерал, бесстрашно идущий в первом ряду. И хотя очень скоро он погиб, получив пулю от Фико или Доминика, прорыв корпуса Даву внутрь крепости был ликвидирован.

За весь день этот утренний успех, если его можно считать таковым, оказался единственным. Вернувшиеся в крепость пехотинцы мгновенно воздвигли в воротах мощную баррикаду, которую не смогли преодолеть французы во время многочисленных последующих атак.

К полудню Наполеон понял, что проиграл. Русские не собираются давать генеральное сражение. Они лишь станут удерживать город до того момента, когда основные силы смогут организованно отойти в сторону Москвы. Теперь он пожалел, что не отправил раньше войска переходить Днепр вброд, чтобы перерезать тракт. Посылая отряд Каранелли к Жюно, император понимал, что скорее всего опоздал.

Солнце начало уходить на запад, когда после очередной отбитой атаки Наполеона вдруг охватила волна бешенства. Такой гениальный план полетел ко всем чертям! Из-за нескольких мелочей, из-за глупости Мюрата, из-за неизвестно откуда взявшегося корпуса Раевского. Но даже не это стало главным. Как бы ни хотелось, но он вынужден был признать, что русские многократно превосходили его лучшую в мире армию в мужестве. В стойкости. В бесстрашии.

– Фишо ко мне!

Команда императора уже через полчаса воплотилась в изменение тактики штурма. Вся французская артиллерия перенесла огонь с фортификационных укреплений на мирные кварталы города. На дворцы, дома, лавки, трактиры, бани, торговые ряды, церкви жерла орудий выплевывали гранаты и зажигательные снаряды. Наполеон начал методично жечь город, стирая с лица Земли, уничтожая его жителей.

В силу собственного воспитания, образования, образа жизни складывающихся из европейской ограниченности, император не мог понять, что именно сейчас он совершил главную в жизни ошибку. Здесь не Западная Европа, где его встречали цветами, здесь не Вильно или Ковно, где поляки мечтали о собственном государстве, здесь не Мир или Несвиж, где Радзивиллы сразу присягнули ему на верность. Здесь Русь. Территория, на которой государство русское и возникло, место, на котором тысячу лет жили славяне. Испокон веков. И вовеки веков! Ударив по городу, французский император, сам того не понимая, теперь уже воевал не только против царя Александра, не только против командующих армиями Барклая де Толли, Багратиона, Тормасова, не только против пехоты, артиллерии, кавалерии, – он напал на русский народ! И в силу все той же европейской ограниченности он не смог понять, что теперь обречен, обречена его лучшая в мире непобедимая армия, обречена Франция, которой уже теперь совсем недолго оставалось быть владычицей Европы.

Поздней августовской ночью, с высокого холма, Наполеон смотрел на Смоленск. Зрелище, открывшееся его глазам, можно было назвать мистическим. Больше всего город походил на кратер вулкана, неизвестно почему вдруг выросший на Среднерусской возвышенности. Но если присмотреться, то становились видны стены и башни крепости, ограничивающие жерло, чего никак не могло быть у настоящего вулкана. И тогда приходили мысли о преисподней, поднявшейся на поверхность. Что во многом соответствовало действительности, ибо в городе творился кромешный ад. Горели не просто здания, горел город целиком. Огонь сжирал кварталы, сады, парки. По некоторым улицам стало невозможно пройти ни пешему, ни конному – жар не уступал тому, что в поддувале печи. Уцелевшие после бомбардировки жители шли через Днепровские ворота за реку. Пехотинцы Дохтурова, Коновицына, Неверовского организованно покидали позиции, егеря прикрывали отход. Впрочем, французы и не пытались организовать ночной штурм. К утру город опустел. Наполеона, въехавшего через Никольские ворота, встречали лишь попы, три дня отсиживавшиеся до этого за крепкими стенами Успенского собора. Только они пришли к императору с крестом в знак покорности.

Бонапарт медленно проехал через весь город к Днепровским воротам. Сразу за стеной из реки торчали обломки взорванного моста, окончательно похоронившие один из лучших стратегических планов Наполеона за всю кампанию.

XI

– Заходи, заходи, Луи! Возможно, ты будешь смеяться, но генерал Тучков попросил наградить тебя орденом.

– Вот как? – Каранелли плотно прикрыл дверь. – Мне показалось, что он обижен. Удар штыком оказался нешуточным.

– Да, рана у него серьезная, но ничего опасного. А на тебя он не обижен. Скорее восхищен. Говорит, что не видел таких храбрых офицеров, ты один встал у них на пути, у четверых. И сумел взять его в плен. А троих остальных уложил ты?

– Почти.

– Что значит, почти?

– Доминик одному ножик в горло метнул.

– Понятно, а штыком зачем?

– Так это не я, русский солдат. Он в меня метил.

Разговор шел в кабинете смоленской резиденции императора – одном из немногих чудом уцелевших домов, наспех приведенном в порядок. Плотно закрытые окна не спасали от проникающего повсюду запаха гари. Задернутые шторы скрывали безрадостный вид улицы – обгоревшие, разбитые остовы зданий, черные стволы парковых деревьев, заваленный битым кирпичом булыжник мостовой.

– Ну что же, мне придется выполнить просьбу русского генерала, восхищенного твоим умением сражаться. Завтра будет зачитан приказ о награждении тебя орденом Почетного легиона. Поздравляю!

– Благодарю, ваше величество!

– Расскажи мне еще раз, что там произошло с корпусом Жюно. Только теперь спокойно, по порядку.

– Сначала он не стал переправляться в темноте. Мне казалось, что это имело смысл, если переправа не разведана. Утром движение началось с задержкой, все делалось крайне медленно. Сразу видно, что в корпусе плохо отработано форсирование рек. Они возились весь день. Потом генерал наотрез отказался направить часть уже переправившихся войск на Валутину гору. Я говорил, что это ваш приказ, требовал немедленного выполнения. Но Жюно сказал, что сам будет отвечать перед вами. Вечером он не пошел дальше, сославшись на то, что не хочет утопить корпус в болотах.

– Индюк! – прокомментировал Бонапарт. – Хорошо, он ответит! С какими идиотами приходится иногда иметь дело! Жером упустил Багратиона в Полесье, а этот набитый дурак не смог переправиться вовремя и в результате ускользает Барклай.

Каранелли молчал, ожидая пока император выскажется. Но Наполеон уже успокоился.

– Потом, как я понимаю, ты со своими людьми ушел на Лубино?

– Да! Кто-то же должен показать, что болота не так страшны.

– И что?

– Они не представляли никакой трудности. Через два часа при лунном свете мы вышли к Валутиной горе.

– Да… А Ней никак не мог опрокинуть отряд Тучкова. Хотя не его вина. Ты, может, и не знаешь, но Барклай понял, что если Ней сомнет прикрытие, то он успеет к Соловьевой переправе раньше русских.

Наполеон встал и, заложив одну руку за борт сюртука, начал расхаживать по кабинету.

– Ты понимаешь, что получается, мой дорогой Луи! Даже не могу сказать, что в этой кампании мне не везет. Но глупые действия моих маршалов сводят на нет все усилия и лишают заслуженной победы. Жером упускает Багратиона, Мюрат теряет день, сражаясь с новобранцами, и не удается окружить русские армии. Наконец нам улыбается удача. Армия Барклая медленно отходит на Москву кружной дорогой, опасаясь, что мы выкатим батареи к Днепру там, где тракт вплотную подходит к реке. Нею, разумеется, нет смысла бояться наших орудий, и он идет напрямую. Передовые отряды сталкиваются с небольшим заслоном казаков. Ней подтягивает основные силы своего корпуса, но и русские усиливаются. Тучков, дивизия Коновицына, кавалеристы Орлова-Денисова.

Бонапарт постепенно увеличивал темп движения, чувствовалось, что произошедшее накануне серьезно задело самолюбие императора.

– Небольшое авангардное столкновение переросло в серьезное сражение. Прибывает сам Барклай. У Нея больше сил, но позиция русских лучше. И все, что нужно – это фланговый удар хотя бы одной дивизии. А вместо нее появляется дюжина офицеров. Да, Луи, я знаю, что это самые лучшие в мире бойцы! Но нужна дивизия! А этот… болот испугался… Он, наверное, думал, что его корпус будет всю войну маршировать по паркам!

Наполеон вдруг успокоился, решив, что не стоит махать оружием после битвы.

– Но ты, кажется, просил аудиенции не для того, чтобы обсудить вчерашний бой?

– Да, ваше величество.

– Я слушаю.

– Может, нам лучше послушать Доминика? Он видел намного больше, чем я.

– А где Доминик?

– В приемной.

– Пусть заходит.

Через минуту Левуазье четко докладывал.

– Когда русские пошли в атаку, мы оказались у них за спиной, спрятавшись в высоком кустарнике. На левом фланге впереди шел генерал. Мы сразу догадались – батальон бежал быстрее других. Солдаты стремились обогнать генерала, чтобы прикрыть его. Русские часто так делают.

Император посмотрел на Каранелли, и тот кивнул в знак согласия.

– Получилось, что генерал оказался позади батальона.

– Это был генерал Тучков, Доминик! Мне уже доложили о результатах допроса пленных. Кроме того, мы побеседовали уже с ним. Можешь не отвлекаться на подробности.

– Хорошо, ваше величество! Мы напали сзади. Около генерала было примерно два взвода пехотинцев…

– Екатеринославские гренадеры!

– Да. Атака получилась внезапной, они не смогли оказать сопротивления. Но потом, когда мы уходили с русским генералом, за нами погналась кавалерия. Отрядом командовал знакомый мне русский офицер.

– Что? Какой офицер? – брови Наполеона, который разом забыл, что удивление не красит императора, поползли вверх.

– Тот, которого я убил под Фридландом. По крайней мере, считал, что убил.

– Ты уверен? Ночь, лунный свет!

– Абсолютно, ваше величество. Я слышал, как он кричал: «Живьем! Маленького только живьем!»

– Вот как? Напомни, что было у Фридланда?

– Мы с удобной позиции отстреливали офицеров через реку, когда на нас напали русские драгуны…

– Да, я вспомнил! Это тот, который догадался, что стрельба ведется с тысячи шагов?

– Он самый.

На зов колокольчика мгновенно явился адъютант.

– Перментье ко мне!

Бригадный генерал, который догадался, что во время аудиенции Каранелли надо быть на всякий случай поближе к кабинету императора, появился мгновенно.

– Что у нас с пленением Тучкова? Его пытались выручить кавалеристы?

– Пытались, но Арменьяк взорвал четыре боевых заряда и шесть дымовых, – несколько удивленный отвечал Перментье.

– Я не об этом! Есть ли показания пленных: кто пытался отбить генерала?

– Да, мы подобрали раненого. Московский драгунский полк, третий эскадрон. Это они пытались атаковать наш отряд, захвативший Тучкова.

– Кто командир эскадрона?

– Мне нужно уточнить…

– Уточните!

Через четверть часа официальный командир отряда специальной инспекции докладывал:

– Эскадроном командует князь Данилов Николай Тимофеевич. Воинское звание – майор. Пока это все, что известно.

– Ну, что ж, господа генералы, – Наполеон сделал паузу, глядя на Левуазье, – я не оговорился, с сегодняшнего дня ты – генерал, Доминик! Так вот, господа генералы, запомните имя этого князя. И постарайтесь, чтобы он больше никогда не мешал вам! Считайте это приказом!

Глава восьмая

Бородино

I

Немного дальше, чем за сотню верст на запад от Москвы, небольшая речка Колоча, попетляв по полям, впадает в Москву-реку. Высокий берег в сочетании с водой – надежное укрепление. И если уж необходимо выбирать позицию для серьезного сражения, то ни один человек, мало-мальски знакомый с военным искусством, не скажет, что место здесь плохое.

Выше по течению Колочи, там, где Новая смоленская дорога пересекает реку, на дальнем от Москвы берегу стояла неприметная деревня, вдруг в одночасье ставшая известной всей Европе. Занявшая важное место в истории, ибо память о событиях, произошедших здесь в начале сентября тысяча восемьсот двенадцатого года, сохранилась на века. Обычная деревня с обычным русским названием – Бородино.

Несколькими верстами южнее Новой, через Утицу, шла Старая смоленская дорога. Русские войска, заняв позицию в этом месте, оседлали оба тракта, намертво закрыв путь на Москву. Это означало, что генеральное сражение, о котором с первого дня кампании мечтал Наполеон, состоится здесь.

Левый южный фланг позиции русских не имел мощных естественных укреплений – курган за Утицей да Семеновский овраг, за которым расположилось одноименное село. В центре, между дорогами, высокий холм, единственное удобное место для расположения батарей. Вот, пожалуй, и все.

Для усиления фланга силами ополченцев построили три флеши – укрепления, тупыми углами повернутые в сторону противника. А впереди, у деревни Шевардино, возвели мощный редут.

Михаил Илларионович Кутузов, занявший несколько дней назад вакантный пост главнокомандующего армией, получил титул князя со светлостью. Он понимал, что требуется от него. Как полководцу ему был очень симпатичен Барклай де Толли, который, хоть и шотландец, но России служит на славу, многим русским в пример. И то, что от шестисоттысячной армии Наполеона сюда, под Москву, добралось от силы сто сорок – сто шестьдесят тысяч солдат – это его заслуга. И армию сохранил, сто двадцать тысяч – вот они! Да еще и ополченцев тридцать тысяч. Ну этих, конечно, в бой бросать – только если самому в атаку идти! Ни умения, ни оружия – одни пики. Зато шестьсот сорок орудий – не меньше, чем у французов! Умница он, Барклай! Только когда у нас умных любили? Горлопанов, что орут на всех углах – разгромим Бонапарта, за патриотов держат, а вот тех, кто на самом деле Россию спасает, норовят предателями объявить. А все от того, что умного только умный может понять, а балаболка, он любому дураку понятен.

Но как бы ни умен был Барклай, как бы ни одобрял его стратегию генерал от инфантерии Кутузов, сражение придется принимать. Именно для того и назначил его император главнокомандующим. И в какой-то момент вновь почувствовал себя Михаил Илларионович как перед Аустерлицем, словно и не было этих семи лет. Умом понимал, надо отступать, может, через неделю сдать Москву, но отступать, собирая силы для решительного разгрома Наполеона, столь неосмотрительно забредшего в глубь России. Но тем же умом и понимал, что ни царь, ни кто другой не простят, если он без боя сдаст Москву. Как не простили Барклаю отступления.

Сходство с Аустерлицем придавала и позиция, выбранная для битвы. Возвышение в центре смутно напоминало Праценские высоты. Тот же противник, та же могущественная, обученная, отлично вооруженная армия. Семь лет назад Наполеон одержал победу. Убедительную, безоговорочную. Есть ли смысл отказываться от тактики, принесшей такую оглушительную викторию над этим же противником? Единственным аргументом, говорящим против такого выбора, будет лишь то, что однажды он уже применял эту тактику, с решительным ударом в центре, рассекающим русские армии. Странно, но именно этот же аргумент говорил, что Наполеон может повторить маневр. Потому что все помнят Аустерлиц и ждут других ходов.

Главнокомандующий, сидящий в горнице у стола с разложенной картой, выглядел пожилым человеком, дремлющим в кресле в ожидании ужина. Но работа мысли не поддавалась описанию. Сто двадцать тысяч пехотинцев, кавалеристов, артиллеристов расставлял на поле Кутузов, одновременно пытаясь понять, как поставит свою армию Наполеон. Направления ударов, пути перемещения резервов, оборонительные укрепления, запасные позиции для отхода, наиболее удобный рельеф для нанесения встречных атак, – все это утрясалось в голове, готовясь выплеснуться приказами и распоряжениями. Командами, превращающими многотысячную толпу вооруженных людей, в грозную силу, в Армию!

«Конечно, он должен ударить в центре! – размышлял Михаил Илларионович. – Покочевряжется, начнет атаку или слева, или справа, дождется, когда мы все резервы к флангам подтянем, да и ударит. Никуда не денется, болезный! Наполеон, он и в России Наполеон».

Как войска поставишь, так сражение и пойдет. Этой истине Кутузов учился всю жизнь, делая выводы из каждого преподнесенного противником урока, включая и тот, что получил от Бонапарта на Аустерлицком поле. И в основу плана русский главнокомандующий положил тот факт, что рано или поздно Наполеон ударит в центре. Всей мощью, бросив в решительный момент боя резервы. Что ж, надо ему помочь. На правый фланг – Барклая, шотландец не только позицию удержит, но и силы сбережет, а после прорыва французов ударит им в тыл. Слева – армия Багратиона. Там можно быть спокойным. Хотя князь всегда и везде выступал как сторонник наступательной тактики, равному ему в оборонительных боях просто не существовало.

В центре, конечно, нужно поставить кого-нибудь от Барклая де Толли. Армия у него в два раза больше. И нет других претендентов на это место – корпус Дохтурова. Однако с Наполеоном нужно еще в поддавки сыграть. И позиция в центре была отдана взятому у Багратиона корпусу Раевского.

Из артиллерии главнокомандующий выделил Раевскому только восемнадцать орудий, чтобы установить их на Курганной высоте. А триста пушек определил в артиллерийский резерв. Каково?! Раевскому восемнадцатью пушками Даву встречать, хотя нет, скорее Нея, – Даву по флешам ударит, а три сотни стволов будут простаивать в тылу у Псарево! В этом-то и был весь план. Когда французы опрокинут корпус Раевского и начнут вклиниваться в брешь между первой и второй армиями, то скоро упрутся в овраг, за которым их будет ждать половина русской артиллерии. И тогда наполеоновские солдаты поймут, чем триста орудийных стволов отличаются от восемнадцати, но будет уже поздно. Дохтуров запрет мышеловку и станет вместе с гвардией выжимать их на юг, на Багратиона. Тому, конечно, тяжеловато придется – и фронт держать, и окруженных французов не выпускать. Ну, да ему не привыкать. К тому же кавалерийский корпус Сиверса поможет, и вторая кирасирская дивизия. А понадобится, то и казаков Платова можно прислать. В общем, решено – Дохтурова в резерв.

Но самым главным звеном плана, конечно, был бы удар по корпусу Раевского. Французы должны смять и опрокинуть шестой пехотный корпус. «Прости меня, старика, – почти беззвучно проговаривал Кутузов, – не скажу я тебе, Николай Николаевич, что за задача у тебя. Не могу! И резервов не дам, когда адъютанты твои у меня в штабе хоровод водить станут».

II

– Жак! Как же я по тебе соскучился!

Вот кому был рад Каранелли, так это майору Бусто.

– Мы не виделись с самого начала кампании, друг мой любезный! Как там Париж?

– А я откуда знаю, Луи? Сплю шесть часов в сутки, остальное время или в лаборатории, или на полигоне.

– То есть работаешь по десять часов в день?

– Как это – десять часов? Если работаю десять, сплю – шесть, то…

– …то остальные восемь сидишь за столом, – со смехом закончил Луи, ласково проведя по солидно выпирающему животу Жака.

– Кстати, как там у нас с обедом? Эти конные прогулки так подогревают аппетит.

– Часа через три.

– Что? Так долго?

– А как ты хотел? У нас здесь трудновато с провиантом, обед не каждый день. Ты захватил что-нибудь из Парижа?

– О! Много чего! Но дорога так длинна. Мои запасы кончились еще в Польше.

– Это понятно! Но я имею в виду не продукты. Что новенького ты нам привез из вооружения? Или тоже все съел в Польше?

– Ты напрасно смеешься, Луи! Несколько новых образцов у меня с собой! А к вечеру придет обоз с солидным запасом!

– Ты немедленно их продемонстрируешь! Что тебе нужно для этого?

– Пообедать!

– Понял, что еще?

– Уединенное место.

– Отлично! У нас все есть, кроме обеда. Можно начинать.

Бусто вздохнул, поняв наконец, что кормить не будут.

– Хорошо, мой генерал! Только ради тебя я переношу эти муки. А как тут дела обстоят? Рассказал бы.

– Не только расскажу, но и покажу. Жаль, ты вчера не приехал. Жаркая была схватка за редут под Шевардино. Русские, словно звери, вцепились в него, не желая отдавать. Стоило бы посмотреть. Хотя, думаю, завтра тебе будет на что взглянуть. Можешь даже сходить в атаку. Я попрошу маршала Даву дать тебе батальон. Он ко мне хорошо относится, в просьбе не откажет.

– Луи! Я тебе больше не нужен? Меня же сразу убьют! В такую мишень даже слепой не промажет.

– Ну-ну! Не прибедняйся! Ты сам кого хочешь убьешь!

Для демонстрации последних достижений было выбрано поле вдали от деревень, огороженное с трех сторон перелесками. Отряд Каранелли в полном составе сгрудился у подвод, ожидая объяснений Бусто.

– Начнем с метателя гранат. Здесь все проще, чем бокал анжуйского. Обычный патрон от штуцера, который есть у каждого из вас, только вместо пули бумажный пыж.

Жак сделал небольшую паузу, убеждаясь, что он в центре внимания.

– Понятно, что если мы выстрелим таким патроном, то получим лишь небольшой столбик огня из дула. Теперь главное – граната.

Помощник Бусто достал из ящика увесистые оранжевые цилиндры в ладонь длиной. С одной стороны они были заостренными, а с другой торчал тонкий длинный стержень.

– А почему они оранжевые? – Арменьяку интересно все про предметы, которые могут взрываться.

– Они без заряда, это чтобы легче их найти.

Бусто зарядил штуцер, взял гранату, и выяснилось, что диаметр стержня в точности совпадает с диаметром ствола. Приподняв оружие, Жак выстрелил. Описав дугу, граната пролетела больше сотни шагов и зарылась в траве.

– Ловко! – восхищенно воскликнул кто-то.

– Граната для настоящего боя летит точно так же. В стержне у нее пороховая дорожка. Она поджигается в момент выстрела и горит ровно четыре секунды. На поверхности гранаты имеется насечка, которая помогает ей разорваться на семьдесят шесть осколков.

– Впечатляет, – проговорил Каранелли, – хотя, если подумать, все уже известно. Так всегда бывает – всем все известно, а чтобы применить – нужно быть гением.

– Луи, – с тоской в голосе отозвался Бусто, – меня лучше кормить, чем хвалить. Вы сейчас с гранатами упражняться начнете или все сразу показывать?

– Давай все! И сразу! Потом разберемся, кто чем заниматься станет!

– Как прикажешь, командир!

Жак достал деревянный куб, каждая сторона которого немного превышала длину ладони. Глядя, с каким трудом Бусто поднимал ящичек, можно было сделать вывод о его изрядной тяжести.

– Здесь тоже ничего принципиально нового, – снимая широкую дощечку, немного возвышающуюся над ящиком, сказал Жак.

Выяснялось, что она может подниматься только вверх, поскольку из четырех отверстий по углам торчали небольшие шпильки. В центре дощечка опиралась на стержень, уходящий в глубь ящика.

– Здесь, – похлопывая ладонью по деревянному кубу, продолжил Бусто, – внизу много пороха, а в верхней части около тысячи маленьких кусочков железа. Для того, чтобы взорвать эту бомбу, используется специальный запал.

Жак вынул стрежень из отверстия.

– Хотя он и мал, но это тот же пистолет.

Бусто взял запал в руки и с видимым усилием начал растягивать его перед грудью. Раздался щелчок.

– Сейчас я взвел его как курок у пистолета. Чтобы спустить, нужно нажать здесь.

Палец Бусто уперся в торцевую поверхность стержня.

– Усилие должно быть большим. Если вы уже привыкли к русским мерам, то не менее двух пудов.

Жак вернул запал в отверстие, установил на место дощечку, поднял тяжелый молоток и с размаху ударил. Эффект получился впечатляющим. Самые отважные офицеры французской армии отшатнулись от бомбы, как новобранцы, услышавшие выстрел. Однако ничего не случилось, если не считать слегка треснувшей дощечки. Бусто, наслаждаясь общим замешательством, не спеша вынул запал.

– Бомба не взорвалась, потому что в гнезде пусто! – Жак медленно вел рукой, показывая отверстие на противоположном, не в том, по которому бил, торце стержня. – Но если бы здесь стоял патрон без пули, точно такой же, который используется в метателе гранат, то удар бойка пришелся бы не в пустоту, а по капсюлю. Сомневаюсь, что кто-нибудь из нас выжил бы.

– Да, Жак, – сказал пришедший в себя Каранелли, – умеешь ты привлечь внимание.

– А ящики на дороге закапывать? – куда-то в пространство, словно размышляя вслух, произнес Арменьяк.

– Не сомневался, мой друг, что ты первый это скажешь! Закапывать! Не только на дороге, а в любом месте, где это нужно! И присыпать землей, листьями, ветками. Скажи, Луи, ты сможешь закопать эту бомбу перед избой Барклая де Толли, чтобы русская армия осталась без главнокомандующего?

– Русской армией уже командует Кутузов.

– Вот как? В этой России все так плохо организовано. Мне не приходят свежие новости. Совсем не удается следить за ходом войны.

– Ничего, – улыбнулся в ответ Луи, – завтра ты ее увидишь. У тебя еще что-нибудь?

– Да, но принципиально новую игрушку я покажу вечером, нужна темнота. А сейчас еще одна бомба.

Огромный, окованный по углам ящик, Бусто с помощью трех офицеров стащил с подводы. Откинул крышку. Странный круг со стрелкой и деления по краю окружности навевали мысли о часах. Так и оказалось.

– Это часы, только с более мощной пружиной. Стрелка одна, совершает полный круг за сутки. Устанавливаем время по делениям, заводим, закрепляем нить, которая удерживает боек. Стрелка острая, как бритва – в заданное время перережет нить. Дальше все, как и в первой бомбе.

– То есть если мы ее где-нибудь оставим, то будем точно знать, когда она взорвется? – задал вопрос Арменьяк.

– Верно.

– А если там в это время никого не будет? – Фико бомба не очень понравилась.

– Это будет означать, мой друг, – отозвался Арменьяк, – что ставили ее полные болваны.

– Да ты не волнуйся, Анри, тебе их только носить придется, – съехидничал Левуазье, – а куда ставить и в какое время взрывать – не твоя забота.

Смех полетел над полем. Но Арменьяк остался серьезным.

– Меня больше волнует другое. Что будет, если противник найдет мину до назначенного времени?

– Почти уверен, что попытается открыть крышку, – ответил Бусто. – Тогда взрыва не избежать.

Каранелли подошел к Перментье.

– Отправляйтесь к императору, Шарль. Понимаю – это будет трудно, но обязательно найдите десять минут в его расписании, чтобы доложить обо всем, что рассказал Жак.

III

Едва небо на востоке стало светлым, как дивизия Дельзона из корпуса Евгения Богарне атаковала деревню, давшую свое имя этому историческому сражению. Лейб-гвардейский егерьский полк первым принял удар. Тем временем на противоположном южном фланге после непродолжительной артиллерийской перестрелки пехотный корпус Даву начал атаку флешей. Но дивизии Дессе и Компана, пробившись через Утицкий лес, попали под картечный огонь, и атака захлебнулась, так и не успев толком начаться.

Через час егеря в Бородино под натиском превосходящего в несколько раз противника вынуждены были отступить за Колочу. Один из полков Дельзона на плечах уходящих егерей прорвался за реку. Направленные на помощь войска создали четырехкратный перевес на правом берегу Колочи. Французов истребили быстро, сбросив остатки полка в реку. Мост сожгли, оставив противнику в качестве трофея Бородино, но начисто лишив возможности развивать успех.

Первая невнятная атака французов на южном фланге только укрепила уверенность Кутузова, что решающий удар Наполеон нанесет в центре. Только вот когда? Вряд ли сразу после начала сражения. Значит, следует ждать атаки на левом фланге русских. Или на правом? Решительно ударить через реку, в самом укрепленном месте – маневр достойный Бонапарта. Но нет! Разведка успела донести, что на северном фланге у французов Богарне. А вот Даву, Ней и Мюрат – лучшие французские маршалы – расположились на юге и в центре. Кутузову это о многом сказало, и он отправил посыльного с приказом к Багговуту, находящемуся в резерве – готовиться к передислокации к Багратиону.

Атаки флешей, стоящих перед деревней Семеновской, следовали одна за другой. По нарастанию их мощи, а также паузам между атаками Кутузов видел, как искусно вытягивает Наполеон резервы русской армии, как заставляет смещаться на юг, постепенно ослабляя центр. На Курганной высоте Раевский отбивал атаки только первой линией своего корпуса, не имея никого за спиной. По приказу князя Багратиона все остальные войска передвинулись на оборону флешей. Корпус Тучкова, брата захваченного в плен под Смоленском генерала, связал Понятовского – после сдачи Утицы пехота закрепилась на кургане позади деревни и полностью овладела ситуацией на Старой смоленской дороге. Жюно, брошенный Бонапартом вклиниться между флешами, атакуемыми Даву и Неем, и дорогой, по которой шел Понятовский, неожиданно напоролся на корпус Багговута, и об окружении Багратиона уже не могло быть и речи.

Солнце поднялось уже высоко, когда на Курганных высотах Кутузов заменил ослабленный корпус Раевского на двадцать четвертую дивизию в Лихачева. Вспомнив рассказы о том, как стоял Раевский в Смоленске, в какой-то момент показалось, что даже если у генерала отобрать всех солдат, то он все равно не пропустит французов. Официально седьмой корпус перебрасывался на укрепление южного фланга, и во многом это действительно было так. Солдаты покидали люнеты на Курганной высоте с чистой совестью – все атаки отбиты, французский генерал Монбрен убит, а Бонами взят в плен.

Кутузов, постоянно слушая доклады посыльных и адъютантов, делал пометки на карте, напряженно перебирая варианты. Даву, Ней, Мюрат атакуют флеши. Или уже без Даву? Видели, как он замертво рухнул вместе с лошадью. Наполеон собирается перебрасывать их в центр? Нет, глупо! Снять давление с Багратиона, у которого сейчас столько войск – это обречь на быстрый разгром Понятовского и Жюно на юге. Кому после этого нужен прорыв в центре?

Одно из главных качеств по-настоящему великих полководцев – умение признавать свои ошибки. Да, ни Мюрат, ни Даву, ни Ней не будут возглавлять прорыв в центре, как вначале думал Кутузов. Но кто тогда? Богарнэ? Он может перебросить часть своих сил через Колочу с севера в центр. Но поверить, что лучшие маршалы выполняют лишь вспомогательную роль, для того, чтобы решающий удар нанес вице-король – полководец хороший, но далеко не блестящий – Михаил Илларионович не мог. Так для кого же тогда стараются маршалы?

От догадки вспотели ладони. Ну конечно! Главным ударом будет командовать лично Наполеон! А при таком раскладе и маршалам не зазорно ядра подносить. Что же тогда получается? Брать Курганный холм станет Богарнэ. Что у него будет, кроме собственной пехоты? Кавалерия Груши. Артиллерия из резерва. Но этого мало, точнее, достаточно, чтобы только расчистить дорогу. Но нужны еще силы – нанести рассекающий удар, а затем, смещаясь на юг, охватить с тыла армию Багратиона и все остальные войска, которые Наполеон так искусно заставил русских перебросить на южный фланг. Ну и какими силами будет наноситься этот удар? Бонапарт считается командиром гвардии. Старой и Молодой. Неужели он решится бросить в бой главный и последний резерв, которым так дорожит? А почему бы и нет? Французский император стремился к генеральному сражению! Так вот оно, другого такого может и не быть.

Чего же ждать дальше? На северном фланге атак не будет. Сил для серьезного прорыва там нет ни у французов, ни у русских. На юге атаки будут продолжаться, пока Бонапарт не добьется успеха. Он постарается выбить Багратиона из флешей, возможно, пройти Семеновский овраг и захватить деревню за ним. И только когда русским придется бросить все резервы, чтобы залатать эту дыру, французы стремительно ударят в центре. Кавалерия, Богарнэ, а затем и гвардия.

Кутузов, поколдовав немного над картой, приказал сто орудий из резерва перебросить к Багратиону и расположить их за деревней Семеновское. Если противник проломит южный фланг, удар в центре уже не понадобится. А двухсот орудий у Псарево вполне достаточно, чтобы встретить наполеоновскую гвардию.

IV

Изучая Бородинское сражение, большинство историков пришли к выводу, что одним из блистательных маневров, проведенных Кутузовым, была атака Уварова и Платова на северном фланге. Переправившись через Колочу, отряды предприняли рейд по тылам противника.

Историки утверждают, что маневр во многом повлиял на ход сражения и это не вызывает ни малейшего сомнения. Атака французами Курганной высоты задержалась почти на два часа. Встревоженный неожиданным появлением русских, стремящихся обойти неприятеля с севера, Наполеон лично поскакал к Колоче, чтобы выяснить ситуацию на месте.

Оказалось выяснять нечего. Наткнувшись на корпус Орнано у Беззубово, казаки Платова и кавалеристы Уварова отступили, не в силах противостоять итальянской гвардии. Да и вряд ли отряд, насчитывающий четыре с половиной тысячи сабель, мог создать для французов какие-нибудь серьезные проблемы. Кроме ощутимого переполоха, который и удался в полной мере. Но Кутузов остался недоволен, очень недоволен. Чем? Тем, что Уваров и Платов не опрокинули северный фланг наполеоновской армии? А заодно и не разгромили центр, зайдя в тыл врагу? На что мог рассчитывать Кутузов, посылая казаков и уланов в рейд? Не более, чем на изрядную панику противника. В чем генералы вполне преуспели. Так что же так огорчило Кутузова? Может, этот рейд, который историки хором называют гениальнейшим маневром русского полководца, был исполнен без его приказа? А задержанная на два часа французская атака в центре, в конце концов, привела к тому, что наполеоновская гвардия не попала в уготовленную ей ловушку. Как знать! Но факт остается фактом: из всех генералов, участвовавших в сражении на Бородинском поле, только Платов и Уваров не были представлены Кутузовым к наградам.

V

Ближе к полудню оборона центра русской позиции легла на Барклая де Толли, поскольку Багратион сдерживал на левом фланге основные силы французов. Московский драгунский полк наконец-то из глубокого резерва передвинулся во вторую линию, заняв позицию в одной версте, позади батареи на Курганной высоте.

На южном фланге двадцать седьмая пехотная дивизия Неверовского вместе с гренадерами Воронцова отбила семь атак французов. Дивизия Неверовского! Безусые юнцы, которых месяц назад отправили в Красный прикрывать дорогу Орша – Смоленск. На всякий случай, считая, что никаких серьезных наполеоновских войск там ждать не придется. И что же стало за один только месяц с новобранцами?! Сорок отраженных атак Мюрата, отчаянное сражение на дороге, задержавшее на сутки всю наполеоновскую армию. Оборона Смоленска от первого штурма его стен до последнего выстрела наполеоновских солдат по охваченным сплошным огнем кварталам. Позавчера дивизия сутки удерживала Шевардинский редут, давая возможность закончить строительство флешей. А здесь, на бородинском поле, солдаты насмерть стояли в таком аду, из которого, задрав хвосты, разбежались бы все черти. Сколько времени нужно, чтобы из юного новобранца превратиться в опытного бесстрашного солдата? Оказывается, с таким командиром, как Неверовский, достаточно месяца. Да жаль, что нет его сейчас с солдатами. Унесли Дмитрия Петровича тяжело раненого. Но наука его осталась! И до чего тошно сейчас французам от этой науки.

Для восьмой атаки на флеши Наполеон сосредоточил почти четыре сотни орудий и около сорока тысяч штыков. Перед решающим ударом ему необходимо было выбить русских из флешей, смять фронт, лишить опорных пунктов.

Луи Каранелли вместе с тремя офицерами по заданию Наполеона отправился в тыл противника. Из утицкого леса на юг выехали четверо всадников в форме русских старших офицеров. Перебравшись через Старую смоленскую дорогу, по длинной дуге вокруг корпусов Понятовского и Тучкова, южнее кургана, лазутчики пробрались в тыл противника. В общей суете, которая всегда присутствует в ближнем тылу во время больших сражений, офицеры Каранелли походили на адъютантов высокого начальства, а потому не испытывали никаких проблем с перемещением по русским позициям.

Императора интересовал, что немного удивило Луи, не столько южный фланг обороны Кутузова, сколько центр. Какие силы расположены за Курганной высотой, во второй линии? Как быстро можно будет захватить Псарево? Есть ли какие-нибудь фортификационные сооружения перед этой деревней? Где лучше развернуть батареи, чтобы они могли вести огонь по южному флангу русских? Нет ли естественных препятствий для кавалерийских атак?

Каранелли ничего не отмечал на карте. Мало того, у него ее и не было. Перелески, кустарники, холмы и овраги легко держались в памяти и без проблем узнавались французом. Луи ни на секунду не сомневался, что, когда понадобится, он точно нанесет на карту все, что увидит: позиции русских батарей, расположение полков, оборонительные сооружения.

В тылу противника, как и ожидалось, царило слегка суматошное движение. С первых линий в тыл тек поток раненых. Некоторые, морщась от боли, шли сами, других вели под руки. Часто попадались носилки, которые несли вчетвером. Солдаты приводили или приносили раненых на Старую смоленскую дорогу за Утицким курганом, где передавали на руки ополченцам, а сами быстро уходили назад, к товарищам, продолжавшим держать оборону в первой линии.

Ополченцы рассаживали и укладывали раненых на подводы, которые отправлялись в сторону Можайска. Глядя на русских, выбывших из строя, Луи не переставал удивляться. Несмотря на раны, порой довольно тяжелые, основное настроение солдат выражалось досадой на преждевременный выход из боя и сожалением, что им приходится покидать позиции.

Убедившись, что позади пехоты, обороняющей Утицкий курган, только ополченцы, Каранелли направил лошадь в центр, забирая на восток, чтобы объехать многотысячную армию, собранную на южном фланге. В его план входило проехать через Псарево, заглянуть в Татариново и двигаться в сторону Курганной высоты, внимательно осматривая русские тылы.

Группа офицеров во главе с полковником никого не интересовала. Лишь однажды усталый ротмистр на взмыленном коне, подскакав вплотную, спросил, не знают ли господа офицеры, где сейчас дислоцируется Измайловский полк? И получив отрицательный ответ, поскакал дальше, лишь пыль летела вслед.

Восьмой атакой французам удалось выбить упрямых защитников из флешей, слишком велик был численный перевес наполеоновской пехоты, поддержанной сотнями артиллерийских стволов. Но, отступив к Семеновскому оврагу, обороняющиеся сомкнули ряды, а после подхода свежих полков бросились в атаку, которую возглавил сам Багратион.

Фико вместе с тем офицером, который исполнял обязанности гримера при мадемуазель Катрин, двигались чуть позади передней линии атакующих. Они испытывали метатель гранат в условиях боя. Несколько десятков снарядов составляли приличный вес. Однако этого нельзя было подумать, настолько легко нес ранец Фико. Выстрелив около дюжины раз, Анри и его товарищ нашли оптимальную траекторию полета, когда гранату удавалось запустить приблизительно на полторы сотни шагов. Что особенно понравилось французам – в этом случае взрыв часто происходил в воздухе, осыпая цель дождем металла.

После взятия флешей, русские неожиданно начали ответную атаку и очень быстро потеснили первую линию наполеоновской пехоты. Фико и его товарищ оказались в первых рядах, что никак не входило в их планы.

Прикрыв маневр парой дымовых гранат, создавших на и без того задымленном поле непроницаемую для глаз черную стену, офицеры ушли в сторону и скрылись в кустах.

Атака развивалась стремительно, но и французы не собирались отдавать флеши, бросив навстречу лучшие пехотные полки. Линия столкновения двух колонн образовалась так, что Фико с товарищем оказались на русской стороне в полусотне шагов от нее.

Раздвинув кусты, бывший гример, вдруг наклонившись к уху Фико, забормотал:

– Анри! Там Багратион, честное слово, Багратион!

Фико молча начал заряжать штуцер. Товарищ последовал его примеру. Выстрелы из кустов производились наспех, но, как оказалось, весьма успешно.

Осколки гранаты ударили по ноге командующего второй армией. Петр Иванович вскрикнул, однако изо всех сил постарался усидеть в седле. Но тщетно, сознание ускользало, звуки боя становились тише, словно уходили куда-то вдаль, а непослушное тело сползало на землю.

Весть о ранении Багратиона в считанные минуты облетела колонну русских войск и ударила страшнее, чем сотни наполеоновских пушек. Атака захлебнулась, французы отбились и сами пошли вперед, тесня русских к Семеновскому оврагу. Генерал Коновицын, который временно взял на себя командование армией, ничего не мог поделать. Слишком велик авторитет Багратиона, слишком тяжела весть о его ранении, которая, облетая войска, обрастала слухами.

Убит, убит, убит…

Но примчавшийся в штаб адъютант знал, что не убит, а лишь тяжело ранен.

– Кто командует армией? – глухо спросил Кутузов.

– Генерал Коновицын!

Отличный генерал, и дивизия у него образцовая. Но это даже не корпус. Удержал бы Семеновское. Кого же назначить? Тучков, Раевский, Багговут все при деле, нельзя их из своих корпусов сейчас убирать. Значит, придется от Барклая кого-нибудь послать! Кого? Эх, да что там гадать! Все ясно, а что очень не хочется – так что поделаешь!

– Возвращайся к Коновицыну, голубчик, да передай, что велел Кутузов зверем вцепиться в Семеновское! Пусть выигрывает время, командующего я сейчас пришлю.

Кутузов взял лист бумаги и быстро написал: «Приказываю вам взять на себя командование второй русской армией, поскольку князь Багратион тяжело ранен».

– Запечатать и немедленно доставить командиру шестого корпуса Дохтурову! – отдал распоряжение Кутузов одному из адъютантов. Потом взял со стола отдельно лежащий пакет, тот, что приготовил еще утром. Он помнил каждое слово, написанное на листе бумаги, лежащей внутри. «Войска противника совершили прорыв в центре наших позиций. Гвардия и артиллерийский резерв остановили противника возле деревни Псарево. Приказываю вам немедленно захватить Курганную высоту, дабы отрезать французам путь к отступлению, и всеми имеющимися силами наносить удары во фланг и тыл противника».

Кутузов помедлил немного, глядя на пакет. Ну ничего, Барклаюшка не хуже справится. Михаил Илларионович зачеркнул фамилию Дохтурова и решительно написал: «Командующему первой армией». Затем снова положил его на место дожидаться своего часа.

VI

Рейд Платова и Уварова заставил французского императора еще раз продумать план ведения боя. Что это было? Разведка, чтобы определить возможность атаки на северном фланге? Чем? После того как Наполеон выделил из молодой гвардии дивизию Фриана и бросил ее на Семеновское, русским не удалось удержать деревню. На южный фланг Кутузову пришлось срочно перебросить корпус Остермана-Толстого. Так что? Жест отчаяния? Скорее всего. Попытка любым способом отвлечь французов, чтобы снять давление с армии Багратиона, которой на помощь уже пришла большая часть войск Барклая де Толли. Русские сейчас сжаты на юге, отбиваясь от атак. Остался решающий удар.

Наполеону было жаль потерянных часов, но ничего принципиально не изменилось. Даже наоборот, дивизия Фриана, захватив Семеновское, подчеркнула его стратегическую инициативу.

– Генерал, я надеюсь на вас!

Огюст Коленкур, заменивший убитого Монбрена, стоял навытяжку перед императором.

– Ваше величество! Я буду на холме живым или мертвым!

Генерал не соврал. Не прошло и часа, как он был убит на Курганной возвышенности, позже получившей название «могила французской кавалерии».

Дивизия Коленкура прорвалась севернее холма и, разворачиваясь по спирали, атаковала позиции Лихачева почти с тыла. Следом за Коленкуром во фронт и во фланг, от флешей, ударил Богарнэ. Почти час отбивалась дивизия от превосходящих сил французов. Израненный Лихачев попал в плен.

Захватив орудия батареи, французы намеревались обратить их против русских, но не успели. Барклай де Толли, собрав в кулак имеющуюся у него конную артиллерию, пехоту и кавалерию, умело нанес ответный удар, сбросив противника с высоты.

Московский драгунский атаковал правее кургана, в том месте, где совсем недавно прорывались кирасиры Коленкура. Смятые французы отступали бегом, в их рядах царила паника. Со склона Данилов видел, как у подножья холма четыре зарядных ящика, перегородили путь отступающим кирасирам, заставляя их терять скорость и объезжать по длинной дуге. Ездовые безуспешно пытались развернуть лошадей. Николай решил воспользоваться заминкой и бросил драгун прямо на столпившихся у зарядных ящиков кавалеристов противника.

Холодный азарт наполнял душу, измученную долгим ожиданием. Копыта несущейся галопом лошади отстукивали ритм, который окончится пистолетными выстрелами, звоном железа и выплеснувшейся наружу яростью.

Но не один Данилов заметил заминку неприятеля. Первый эскадрон начал маневр раньше и теперь его драгуны скакали в сотне шагов впереди. «Ничего, дела всем хватит, – подумал Данилов, – не здесь, так дальше догоним французов».

Тем временем кирасиры, подгоняемые командами офицеров, смогли обогнуть препятствие. Ездовые зарядных ящиков наконец справились с лошадьми, и повозки двинулись, разъезжаясь веером. Но что-то опять не заладилось, и возницы посыпались с козел.

Данилов вдруг заметил, что рядом с повозками находится еще несколько лошадей и, кажется, пара всадников. Спустя несколько секунд шестеро наездников поскакали догонять кирасиров. Следом за ними мчался первый эскадрон.

Повозки теперь стояли с разных сторон дороги, и русские кавалеристы неслись напрямую, не снижая скорости. Примерно треть из них погибла сразу. И еще половина драгун эскадрона оказалась ранена или сильно ушиблена – многие падали с убитых лошадей. Залп вражеской артиллерии накрыл гранатами первый эскадрон.

– Стой! – истошно закричал Данилов, пытаясь поднять коня на дыбы. Он вдруг отчетливо увидел, как по телам раненых и побитых от ударов о землю товарищей проходит его эскадрон, и ужас возникшей картины заслонил остальные чувства. Но только на секунду, пока князь не понял, что лошади успевают остановиться. И сразу же, словно отделившись от эмоций, мозг начал разбираться в ситуации. Как?! Как такое могло произойти? Откуда стреляла вражеская батарея? Уж точно не с Курганного холма! Пехота успела вновь захватить орудия. Так откуда? И почему так точно? Ведь Николай не увидел ни одного взрыва в стороне. Сколько же пушек должно быть, чтобы одним залпом положить целый эскадрон? Или не было никакой батареи? Тогда что это?

Новый взрыв грохнул, прямо под лошадью одного из немногих остававшихся пока в живых – драгуна первого эскадрона. Упали еще с десяток всадников. Схватившись за грудь, медленно свалился с коня командир второй роты, стоящий рядом с Николаем. Левое плечо Данилова словно обожгло огнем. Да что же такое творится?

В этот момент Николай заметил, что шестерка французов, только что во весь опор улепетывающая от драгун, стоит в нескольких сотнях шагов, любуясь кровавым зрелищем, развернувшимся около брошенных повозок. С такого расстояния, конечно же, трудно увидеть, что один из всадников на две головы ниже остальных, но Данилов в этом случае смотрел не глазами. В доли секунды он понял, что не было никакого орудийного залпа – первый эскадрон каким-то дьявольским способом уничтожили эти французы! И ни на мгновение не возникло сомнения, что принадлежат они к давним знакомцам князя.

Волна безумного бешенства поднялась в груди Данилова. Объезжая убитых и раненых драгун позади повозок, он пустил лошадь в карьер. Без всяких команд эскадрон пошел вслед, точно выполняя маневр командира.

Яростная злоба, а не точно выверенное решение руководила сейчас Николаем. Мозг отчаянно протестовал. Шансов догнать противника нет никаких, хотя расстояние за то время, пока они разворачивали и разгоняли коней, существенно сократилось. Только овраг вот он, рядом! А что дальше? Там, за оврагом французы. Атаковать эскадроном дивизию кирасир? Или сказать: «Так нечестно! Отдайте нам ваших лазутчиков». Но ярость не давала Данилову прислушаться к голосу разума.

«Случай – вот кто истинный царь вселенной!» – сказал Наполеон во время Бородинского сражения. Историки, правда, не могут прийти к единому мнению, по какому поводу он это произнес. Во всяком случае, высказывание в полной мере подходит к тому, что произошло дальше.

В нижней части оврага, там, где невзрачный ручеек пытался найти дорогу к реке, лошадь одного из французов сломала ногу, поскользнувшись на мокром камне. У остальных было достаточно времени, чтобы подобрать товарища и выбраться наверх по длинному пологому склону, где они находились бы в полной безопасности. Но, к несчастью, он ехал последним, и его отсутствие заметили не сразу.

Словно коршуны на добычу бросились драгуны на одинокого француза, с трудом поднимающегося с земли. Маленький отряд заметил потерю товарища слишком поздно, теперь уже русские находились близко. По команде все пятеро выдернули ружья из-за спины. Трое как-то странно задрали стволы вверх и выстрелили. Двое других выжидали.

До француза оставались не больше четырех дюжин шагов, когда взрывы ударили прямо перед драгунами, свалив наземь с десяток самых быстрых. Осколок металла скользнул по щеке Данилова, кивер сорвало. Конь так резко остановился, что Николай чуть не перелетел через голову. Несколько всадников обогнали командира, и теперь мчались на француза, вскинув палаши.

Со склона выстрели. Двое драгун, ближайших к потерявшему лошадь противнику, рухнули на землю.

– Первая рота, атаковать! – крикнул Данилов, взмахнув рукой в сторону стоящего на склоне неприятеля. Французы развернули лошадей и поскакали к своим. Оставшийся, однако, не терял присутствия духа. Легко отбив удар палаша, он увернулся от другого и выстрелил в грудь ближнему драгуну из неожиданно появившегося в руке пистолета. При этом успел сместиться вниз по ручью, туда, где на лошадях достать его стало невозможно. Пока драгуны спешивались, он успел, воткнув саблю рядом с собой, что-то сделать с пистолетом. Данилов не понял, зачем ему это – не перезаряжать же он его собрался!

В другой руке у француза появился непонятный пакет, который он слегка подбросил вверх так, чтобы тот упал между ним и драгунами. Негромкий хлопок – и черный плотный дым широкой стеной загородил противника.

«Он пойдет к кустам!» – подумал Николай, бросаясь напрямую через ручей.

Еще один хлопок – и стена дыма расширилась, вставая на пути Данилова. Двое бегущих рядом драгун нырнули в черное облако, а Николай скользнул в сторону, вдоль ручья, чтобы раньше увидеть, что происходит там, за дымовой завесой. «А ведь, точно они! Понятно, почему Тимохин не поймал их!» – мелькнуло в голове у Данилова.

Француз действительно уже был недалеко от кустов. Выбравшиеся из дыма драгуны пошли в атаку. Оказавшийся сбоку Николай находился хоть и значительно дальше, но вне поля зрения француза.

Выстрел свалил еще одного русского, но даже в этот момент Данилов ничего не понял, решив, что неприятель достал второй пистолет.

«Теперь никуда не денется», – решил Николай, выцеливая ногу противника.

Но то, что сделал француз, потрясло его. Еще стреляя, он вновь воткнул саблю в землю, запуская освободившуюся руку в карман. Потом эта рука, выпорхнув наружу, коснулась пистолета. Через секунду раздался щелчок, что-то полетело в траву, а оружие француза уже поворачивалось в сторону второго драгуна.

Хоть этого не могло быть, но интуитивно Данилов почувствовал, что сейчас раздастся выстрел, что пистолет противника заряжен и сейчас погибнет еще один его товарищ.

Николай выстрелил, на долю секунды опережая неприятеля, как всегда в таких случаях мгновенно сосредоточившись, не целясь, а только глядя в точку, куда должна попасть пуля. Француз вскрикнул, пистолет выпал из перебитой руки, но он и не думал прекращать бой, хотя драгун уже заносил палаш для удара.

Мгновенно повернувшись спиной, он немного наклонился вбок, подставив под клинок висящее за спиной ружье. Здоровая рука ухватила рукоять торчащей из земли сабли, и, продолжая вращение, француз вогнал стальное лезвие в живот драгуна.

Рванувшийся сразу после выстрела к противнику Данилов споткнулся о валяющуюся ветку. Чтобы устоять, ему пришлось сделать пару быстрых шагов вперед. Влетев в ручей, князь окончательно потерял равновесие и, несмотря на отчаянную попытку удержаться на ногах, нелепо рухнул, пребольно ударив локоть и выронив палаш.

Когда Николай поднялся на ноги, француз уже исчез.

– Вы не ранены, ваше сиятельство?

Корнет Белов. Белокурый красавец ростом не вышел, а то служить бы ему в кавалергардах.

– Уходить надо, здесь мы уже впереди наших позиций. Кирасиры атакуют.

Да, конечно, он прав. Эскадрон оторвался от русских войск и может стать легкой добычей.

– Посмотрите, корнет, что с ними, – Данилов кивнул в сторону лежащих драгун, а сам поднял пистолет француза. Пошарив немного в траве, он нащупал небольшой, пустой внутри цилиндр.

– Может, объяснишь, зачем ты положил дюжину драгун? – встретил майора Тимохин, когда эскадрон вернулся.

Атаку французских кирасир остановила недавно отбитая батарея. Эскадрон Данилова отошел, не вступая в перестрелку. Но князь не мог отделаться от чувства, что дело не в батарее, – просто они убедились, что русским не удалось взять пленного, и прекратили атаку.

– Держи, только осторожно, он заряжен! – Николай протянул командиру пистолет француза. – Я пока не знаю, как его разрядить.

– Это они? – вопрос не подразумевал уточнения, о ком идет речь.

– Да! И первый эскадрон – их рук дело!

– Понятно! А чем?

– Не знаю. Я вот спросить хотел, да не случилось. Кирасир французских не вовремя принесло.

Тимохин, который об огнестрельном оружии знал немало, вертел в руках пистолет. Изогнутая больше обычного ручка, деревянная, с металлическими рифлеными пластинами по бокам. В ладони сидит, как продолжение руки. Довольно длинный ствол. Курок в центре, а сбоку какой-то рычажок. Подполковник подергал его в разные стороны, но тот не поддался.

– Может, потому, что взведен? – высказал предположение Данилов.

Тимохин направил ствол в землю, нажал на спуск, жестко обхватив пальцами курок. Медленно, затаив дыхание, опустил его.

– Наверное, ты прав! – Тимохин дернул за рычажок. Кончик ствола резко ушел вниз, обнажая обратную сторону. Подумав секунду, подполковник ухватил чуть торчащий цилиндрик и выдернул его. На конце находилась заостренная пуля. Тимохин заглянул в ствол.

– Винтовальный нарез, – произнес он удовлетворенно. И, взвесив цилиндрик на ладони, добавил:

– А здесь пороховой заряд.

– Я догадался, – отозвался Данилов, вытаскивая из кармана такой же, но без пули.

Тимохин повертел его в руках, осмотрел вмятинку на донышке. Потом понюхал.

– Я, конечно, могу ошибиться, но, кажется, это нитропорох.

– Что?

– Долго объяснять, да и не очень я в этом разбираюсь. Но если это так, то из этого пистоля можно шагов на сто стрелять.

Помедлив, Тимохин вернул находки Данилову.

– Вот что мы сейчас сделаем, князь! Отправляйся-ка в тыл, в лазарет. Ты ведь раненый…

– Да ты что?! Какой раненый? Две царапины. Да у меня в детстве каждый день больше было.

– А я и не сомневаюсь в твоем героическом детстве. Только сейчас ты отправишься в тыл…

– Нет!

– Что значит «нет»!

– Нет, нет и нет! Ты что, опозорить меня хочешь? Майор Данилов покинул поле боя, оставил эскадрон, потому что получил царапину. Да у меня вахмистр Шагин из атаки не вышел, когда ему кисть оторвало. Нет!

– Ну за эскадрон ты не волнуйся, я еще не забыл, как им командовать! А про остальное вот что тебе скажу. Стоять насмерть, защищая Родину, дело непростое. Но так уж получилось, что именно ты должен бросить…

Тимохин так и сказал «бросить», не подбирая более мягкие слова, чтобы ситуация выглядела предельно ясной.

– …своих товарищей и уйти в тыл, чтобы обязательно остаться в живых. Потому что у тебя нет права погибнуть!

Подполковник замолчал ненадолго. Молчал и Николай, понимая, куда клонит Тимохин.

– И, если честно, ваше сиятельство, не хотел бы я с тобой местами меняться. Тяжело тебе придется – и совесть не на месте будет, и в спину могут не лучшие слова сказать. Только выбора нет. Сейчас они в одночасье эскадрон истребили, завтра полк положат. А послезавтра что? Так что в лазарет ты, конечно, можешь не ходить, но к Кутузову прорваться обязан. Думаю, это будет не легче, чем сейчас Шевардинский редут отбить!

Николай по-прежнему молчал, поскольку возразить было нечего. И подполковник продолжил уже другим голосом.

– Николай Тимофеевич! Ты Аустерлиц помнишь? Когда к Тельницу прорывались?

– А что, можно забыть?

– Да нет! Я к тому, как бы дело ни повернулось, тебя в полку всегда будут знать как того корнета, что дорогу эскадрону во французский тыл проломил. А на все рты платок не накинешь.

Над полем понеслась, повторяясь и множась, команда на построение. Полк вновь передислоцировался во вторую линию.

– Ну все! Выполняйте приказ, майор Данилов! – произнес командным голосом Тимохин. – И удачи, Николай! Думаю, она тебе больше, чем нам понадобится.

VII

Четверка разведчиков двигалась к деревне Псарево, поднимаясь на небольшие пригорки и спускаясь в лощинки. Все складывалось удачно. Взбираясь на высокий холм, Каранелли, еще не доехав до вершины, увидел крыши домов, обычной русской деревни. Ничего особенного не наблюдалось и на улицах – отдельные небольшие группы военных сновали, подчиняясь какому-то внутреннему порядку. Но, проехав буквально полсотни шагов, всадники замерли, как статуи. С верхней точки холма открылась совершенно неожиданная картина, потрясшая Каранелли.

Неширокий, но глубокий овраг перед Псарево, покрытый кустарником, представлял собой серьезное препятствие не только для кавалерии, но и пехоты. Между оврагом и деревней, за небольшой рощей, стояло не менее полутора сотен орудий, готовых отправиться в любую точку поля битвы. Обычный артиллерийский резерв, но какой многочисленный! У русских еще столько незадействованных орудий! Дальше четкой колонной стояли еще какие-то войска.

– Гвардия! – произнес один из разведчиков, внимательно глядя в подзорную трубу.

Конечно, кто же еще!

Наполеон не ошибался, когда говорил, что в лице Каранелли Франция потеряла одного из лучших маршалов. Глядя с холма на развернувшуюся перед ним местность, Луи разобрался с замыслом императора, хотя тот ему ничего не говорил. Теперь, когда большая часть сил Барклая де Толли переброшена на южный фланг к Багратиону, чтобы сдерживать натиск основных сил противника, будет наноситься главный удар. После захвата Курганной высоты в бой будет брошена наполеоновская гвардия – других сил уже нет. Но и не нужно. Старая и Молодая, даже без дивизии Фриана, направленной брать Семеновское, составляют без малого четверть всех французских войск. Прорыв прямо с холма по лощине, обход оврага, захват Псарево и разворот атакующей колонны на юг остановить невозможно. Понадобится только полчаса, за это время нельзя подтянуть войска. А потом удар по южному флангу, в тыл сдерживающим Нея и Мюрата дивизиям – и оборона русских рассыпается, как песчаный замок!

Буквально в несколько секунд общая картина сражения стала ясна Каранелли, и в очередной раз он восхитился гением императора. Но тут же понял, что кроме них она не является секретом и для еще одного человека. Главнокомандующего русской армией Кутузова. И холодный пот выступил на лбу Луи.

Пушки – это не готовый быть переброшенным на любой участок битвы резерв. Они уже на боевой позиции! Нужно лишь пять минут, чтобы развернуться во фронт. Русская гвардия и овраг прикроют их от прямой атаки. И здесь состоится поистине гвардейское сражение! Только русских поддержат полторы сотни орудий. И прежде чем французы доберутся до рукопашной, артиллерия положит две трети атакующей колонны. Это мышеловка. Наверняка еще и дверцу захлопнут, хотя это уже неважно.

Каранелли развернул лошадь. Время разведки закончилось. Осталось только время на спасение французской армии. Совсем немного.

Луи торопился, а потому выбрал кратчайший путь – сначала вниз с холма в объезд оврага, потом к Курганной высоте. Прорыв на французскую сторону в центре – занятие очень опасное. И те, и другие могли угостить изрядной порцией свинца. Каранелли уже решил, что, пройдя первую линию русских, нужно будет сорвать мундиры и скакать дальше в одних рубахах. Но и это не гарантировало, что какой-нибудь батальон не пустит по непонятным всадникам ружейный залп.

За оврагом разведчикам попался едущий навстречу офицер в форме драгуна. Мундир порван на плече, лицо в крови.

– Как там французы? – кивнув в сторону высоты, спросил Каранелли. – Не одолевают?

– Нет, господин полковник! – рассеяно ответил драгун, думая явно о своем. – Отбили батарею обратно.

Разведчики поехали дальше, однако вскоре остановились. Оглянувшийся Каранелли убедился, что офицер скрылся в складках местности. Отряд повернул на юг. Раз русские отбили батарею, то час точно продержатся. Время, пусть и немного, но все-таки есть. Нет смысла в излишнем риске – очень уж ценные сведения везли разведчики.

VIII

Вот и все! Основные русские силы – армия Багратиона, больше половины армии Барклая де Толли – сжаты на южном фланге. Они потеряли главные опорные пункты – флеши, Семеновское, Утицкий курган. Стоящий напротив Бонапарта адъютант Богарнэ докладывал, что войска вице-короля теперь уже окончательно овладели Курганной высотой, захватив злосчастную русскую батарею. Ней, Мюрат, Понятовский, Жюно, продолжая давить на юге, теперь исполнят роль наковальни. А молот уже давно ждет своего часа.

Император наслаждался. Минута триумфа – триумфа, который затмит даже Аустерлиц, – уже близка. Сейчас он отдаст приказ – и гвардия, сметая все на своем пути, рассеет русские войска. Величайшая победа в истории человечества в его руках!

Полковник специальной кавалерийской инспекции, в расстегнутом мундире, взлетел на холм, непочтительно близко подъехав к сидящему императору. Спрыгивая, он почти оттолкнул закончившего доклад адъютанта. По свите пролетел возмущенный ропот, однако Наполеон не проявил ни малейшего недовольства. Жестом он отправил адъютанта и перевел внимательный взгляд на полковника. Тот, убедившись, что свита находится на достаточном расстоянии, начал что-то негромко, но быстро говорить Бонапарту.

Император изменился в лице. Вскочив, он буквально впился глазами в лицо полковника.

– Карту!

Порученец, споткнувшись, распластался на земле. Каранелли поднял выпавшую из его рук карту и подал Наполеону. Секунду спустя тот держал ее перед собой, а Луи, тыкая пальцем, продолжал рассказ.

– Коня! – сминая бумагу и отбрасывая в сторону, скомандовал император.

Через минуту вместе со свитой Наполеон мчался к захваченной русской батарее. Подниматься на холм было очень трудно. Кругом лежали, часто в несколько слоев, убитые и умирающие солдаты.

На вершине Бонапарт остановился и, достав подзорную трубу, стал внимательно обозревать местность. Стоящий рядом Каранелли негромко произнес:

– Отсюда ничего не удастся увидеть. Это ловушка, подготовлена настоящим мастером военного дела.

Император убрал трубу. Молча и задумчиво он смотрел на восток. Это продолжалось долго. Настолько долго, что один из генералов рискнул. Подъехав вплотную, он громко, так, чтобы услышала вся свита, проговорил:

– Ваше величество! Гвардия готова выполнить приказ!

Наполеон посмотрел на генерала, потом перевел взгляд на Каранелли. Тот почти незаметно покачал головой. Император еще немного подержал паузу, потом ответил. Тоже достаточно громко:

– Нет! Здесь, в восьмистах лье от Парижа, я не могу рисковать последним резервом.

После этого, жестом приказав всем сопровождающим оставаться на месте, Бонапарт отъехал вместе с Каранелли.

– Признаться, я был зол на тебя за Смоленск, Луи! Ты ошибся, корпус Раевского оказался в крепости на сутки раньше. И я злился, почти как на Мюрата. Но сегодня ты спас французскую армию от разгрома! А меня от позора! И мое не императорское, а соседское тебе спасибо, Луи!

– Пожалуйста, Набулио! – тихо произнес Каранелли. – Соседи должны помогать друг другу.

Наполеон улыбнулся, однако глаза не смеялись. Слишком тяжелый день выдался.

– А скажи мне, Луи, как ты считаешь, если мы сейчас отступим на исходную позицию, что сделают русские?

– Как «отступим»?

– А что делать? Солдаты должны отдохнуть, их нужно покормить. Кому-то надо отойти. Что-то мне подсказывает, что русские не собираются этого делать. Так что? Спать будем под артиллерийским огнем?

– Нет, но можно отступить только на четверть лье, чтобы не отдавать завоеванные укрепления.

– А если все-таки назад отойдем, к Шевардино, что они сделают?

– Ну атаковать нас, конечно, не станут, но флеши займут. Сюда тоже новую батарею затащат.

– Вот и я так думаю. А значит, завтра нам их снова брать придется.

– Так зачем же отдавать?

– Сейчас объясню. Перментье вчера докладывал мне о новых игрушках, которые привез Бусто. Недавно где-то здесь Доминик испытал их. Очень успешно.

Наполеон замолчал, думая о своем. Каранелли терпеливо ждал продолжения.

– У тебя будет не больше трех часов, – наконец промолвил император. – Запомни, в восемь я отдам приказ на отвод войск. Мне нужно, чтобы здесь и на флешах, утром, ровно в шесть тридцать, взорвалось так, чтобы в живых не осталось ни одного русского.

– Я понял.

– У тебя есть вопросы?

– Да, только один.

– Слушаю.

– Вы когда, ваше величество, все это придумали?

– Минут пять назад. А что?

Луи лишь покачал головой.

IX

– Оставьте меня! – Данилов пытался оторвать руку полковника – адъютанта Кутузова, вцепившегося в левое предплечье. Боль острой иглой отдавала в раненое плечо, что бесило еще больше. – И будьте любезны обращаться ко мне «ваше сиятельство»! Ведь я говорил, что я князь Данилов!

Эта безобразная сцена происходила на пороге большой комнаты, в которой главнокомандующий находился во время сражения. Просидев почти полтора часа перед дверью, ведущей к Кутузову, услышав десять раз: «Ждите, майор!», Николай догадался, что никто и не собирается пропускать его к главнокомандующему. Тогда, улучив момент, когда в комнате не было никого кроме Кутузова, он встал и несмотря на протесты адъютанта открыл дверь.

– Что за шум?

Михаил Илларионович с недовольным видом оторвался от карты. В голосе звучало раздражение, вызванное досадой и разочарованием. Теперь уже становилось очевидным, что Наполеон отказался от удара в центре. Ловушка не сработала.

Ото всех командиров корпусов поступали донесения: французы прекратили атаки, все дело теперь сводилось только к артиллерийской перестрелке. Лишь на самом юге Понятовский начал наступление на Багговута, который после гибели Тучкова взял командование и его корпусом.

– Так что здесь происходит?

– Ваша светлость! – опережая адъютанта, громко произнес Данилов. – Вы можете приказать меня расстрелять, но пока станут ходить за конвоем, я буду говорить. Это очень важно!

Теперь трудно было сказать чего больше присутствовало во взгляде Кутузова – недоумения или досады.

– Вы отдаете себе отчет, что сейчас идет генеральное сражение?

– Да! Я даже принимаю в нем участие!

Ответ дерзкий, лицо решительное, запекшаяся кровь на щеке. Кутузов внимательно смотрел на драгунского офицера, словно и вправду решал, а не стоит ли его расстрелять? Тот не отвел взгляда.

– И вы уверены, что у вас есть сведения, которые нужно сообщить мне прямо сейчас?

– Да, ваша светлость!

Данилов понимал, что от решительности его ответа зависит все.

– Тогда постарайтесь коротко.

Николай подошел к столу и прямо на карту положил переломленный пистолет француза.

– Что это?

Данилов не ответил, лишь повернул голову в сторону адъютанта, который по-прежнему стоял в дверях.

– Закрой, голубчик, – попросил Кутузов, – и не пускай никого две минуты.

– Такими пистолетами вооружен отряд французов.

Николай взял со стола оружие, быстро вставил пустую гильзу, поднял ствол и щелкнул курком.

– Вот так быстро заряжается этот пистолет. Из него можно убить на сто шагов.

Главнокомандующий заинтересованно посмотрел на оружие, взял в руки, а Данилов продолжал говорить, понимая, что времени у него мало, что диковинкой можно лишь ненадолго завладеть вниманием.

– У этого отряда еще много всякого необычного снаряжения, которым французы владеют просто сказочно. Возле Фридланда они втроем победили взвод. Сегодня шесть человек уничтожили эскадрон Московского драгунского полка. Но даже не это главное. Наполеон использует их, чтобы решить исход сражения. Я это точно знаю, ваша светлость!

– Прямо уж – сражения! Знаете, майор, после каждой битвы, если она не выиграна вчистую, обязательно найдется умник, который точно знает, почему неприятеля не разгромили так, что от него пух и перья летели. Дело до смешного доходит! После Аустерлица мне корнет, представьте себе – корнет, сказал, что он знает, почему мы проиграли сражение! Каково?!

– На аустерлицком поле левый фланг остался без управления. Буксгевден не смог сам принять решение об отступлении. Боялся трусом прослыть. И это предвидел Наполеон. Ему нужно было только перехватывать посыльных, причем незаметно. И его отряд блестяще справился с этой задачей.

Кутузов удивленно посмотрел на майора. Не все генералы порой на таком уровне способны анализировать сражение.

– Да, здесь вы правы! Удивительным образом мои приказы не доходили до Буксгевдена.

– За вашими адъютантами специально охотились. Скорее всего стреляли через болото с французской стороны.

– Это невозможно! Там без малого верста.

– У Фридланда я видел, как они стреляли с неменьшего расстояния.

– И тогда решили, что на посыльных велась охота?

– Не тогда! Сразу на аустерлицком поле догадался. Тот корнет, о котором вы говорили, – это я.

Теперь Кутузов казался смущенным по-настоящему.

– Ну прости, голубчик! Не узнал, сильно ты изменился. И не гневайся на старика, что не стал слушать тебя тогда. Давай-ка мы, вот как сделаем.

Главнокомандующий кивнул в сторону двери.

– Там сейчас ото всех корпусов с докладами. Ты сходи пока в лазарет, пусть плечо перевяжут, а то, неровен час, кровь заразишь. Потом возвращайся, и сразу ко мне! Вот тогда расскажешь мне все по порядку и с самого начала.

Вызванный адъютант явился через мгновение.

– Покажи… – Кутузов сделал маленькую паузу, – подполковнику лазарет. А как он вернется – сразу ко мне! Да! И бумаги не забудь на его новое звание оформить прямо сегодня!

X

Когда Данилов закончил свой рассказ за окнами стемнело. Приходилось прерываться, когда прибывали командиры корпусов, но Кутузов не терял общую нить разговора, что лучше всего свидетельствовало о его интересе.

Ближе к девяти часам начали поступать доклады о том, что французы покидают позиции, отходя к Шевардино. Вторая армия под командованием Дохтурова без боя заняла Семеновское и флеши. Барклай де Толли направил разведчиков на Курганную высоту, и они прибыли с донесением, что французов нет.

– Знаешь, князь, я ведь постарше твоего отца буду. Это ничего, что с тобою на «ты»?

– Конечно, ваша светлость!

– Ну кто же тебя, Данилов, знает! Еще дашь мне укорот, как полковнику! Извольте говорить мне ваше сиятельство! – с хитринкой в голосе сказал Кутузов. Верный признак того, что Николай ему понравился.

Кровь бросилась в лицо. Стало стыдно. Полковник, он всего-то делал свою работу. А Данилов с таким великосветским хамством. Хорошо, что отец не видел!

– Простите, ваша светлость! Сильно плечо дернуло, когда адъютант за локоть взял.

– Мог бы и потерпеть. Ладно! Ты мне вот сейчас что расскажешь! В стратегии понимаешь, а глаз у тебя свежий. Может, и подскажешь что-нибудь дельное.

Кутузов рассказал Данилову о своей ловушке, в которую не пошел Бонапарт.

– Ты как думаешь, подполковник, почему? Он ведь все делал, как и задумал – заставил наши войска на юг перекинуть, центр расчистил. А от решающего удара отказался! Дело-то было на полчаса! Ударь гвардией в наш тыл – и виктория в руках! Почему не ударил? Чего испугался вражина?

– Может, лазутчик у него в вашем штабе есть?

– Думал! Не получается. Я тебе первому рассказываю про задумку эту. У меня даже на карте артиллерийский резерв обозначен не там, где он стоит. Да и Наполеона как понять? Он весь день только и делал, что к решающему удару готовился. А потом, словно остановился, замахнувшись. С чего так?

– А если увидел? Например, с Курганного холма.

– Нет, я сам еще вчера поднимался к Раевскому. Ничего нельзя увидеть.

– Тогда кто-то другой увидел. Может, из самого Псарево. Для отряда наполеоновских лазутчиков задача в самый раз.

– Так ты же, князь, говорил, что в центре они были, у батареи.

– Но я не говорил, что у французов одна такая группа.

Сказал и осекся. Ведь до этой самой секунды и Данилову в голову не приходило, что у Наполеона может быть много таких отрядов. Нет, не может быть! Ведь везде он встречал маленького, похожего на ребенка француза. Или не везде?

Кутузов внимательно смотрел на Данилова, словно читал его мысли.

– Ну хорошо! Пусть он узнал. Или догадался. Но что делает потом? Целый день укладывает солдат полками, с огромным трудом захватывает флеши, батарею в центре, Семеновский овраг. Да, он почуял ловушку! Но зачем же уходить с поля боя, оставляя его нам? То есть признавать нашу победу?

Главнокомандующий сделал небольшую паузу, но чувствовалось, что он сейчас продолжит.

– Разве это в характере Наполеона – признать поражение в генеральной битве, когда все сложилось так удачно?

– Нет!

– Тогда в чем же дело?

– Не знаю, ваша светлость!

– Вот и я не знаю! Но сдается мне, это неспроста! Ой, неспроста! Понять не могу, какую же пакость затеял французишко! Вот ты бы что, подполковник, делал, если бы узнал, что чуть-чуть не угодил в западню?

– Не знаю. Стал бы осторожнее. И, наверное, постарался отплатить той же монетой.

– Вот! Вот и мне так кажется!

Кутузов снова задумчиво смотрел на карту, освещаемую двумя канделябрами.

– Он же понимает, мы не сможем завтра принять сражение в той диспозиции, что остались сегодня. У нас нет укреплений, мы вынуждены отойти. Победа за ним. Но ему не нужна победа, когда у нас остается неразбитая армия. Хоть она и сократилась на треть, но и французы потеряли не меньше. Хочет продолжить битву, чтобы истребить нашу армию? И для этого отдает укрепления? Чтобы завтра вновь штурмовать их? Чтобы потерять своих солдат не меньше, чем потеряем мы? Чего он добьется? Останется один посреди России?

Кутузов словно рассуждал вслух, однако понимал, что Данилов молчит лишь потому, что согласен. А вот если у него будет другое мнение, то обязательно выскажет. Поскольку не из той он породы, что штабные подхалимы.

– Нет! Что-то задумал похитрее! Он отдает укрепления, чтобы разгромить нашу армию! И я не знаю как. А ты, подполковник, не знаешь?

– Только могу предположить, что это что-нибудь похожее на то, как был уничтожен первый эскадрон моего полка.

– Вполне возможно. После всего, что ты здесь рассказал, я просто опасаюсь оставлять войска в укреплениях, где наполеоновские солдаты провели несколько часов.

– Вас могут не понять, ваша светлость.

– Ничего. Мне полезно немного побыть в шкуре Барклая. Сделаем так. Сейчас я отдам приказ на отступление. Сам иди, отдохни. Адъютант, с которым ты здесь дрался, определит на ночлег. Назови ему двоих из твоего эскадрона, он распорядится, их пришлют к тебе. Что?

Кутузов увидел, что Данилов хочет что-то сказать, но не решается перебить.

– А можно не из моего эскадрона?

– Можно, только таких, что болтать не станут. Я и из штабных никого не хочу привлекать – потом разговоров не оберешься. В общем, останешься здесь, посмотришь, что необычного случилось на укреплениях. Потом сразу ко мне. Все понял?

– Все!

– Тогда иди. Мне здесь надобно еще совет провести, порядок отхода объяснить.

ХI

Слезы душили. Уже полтора часа с того момента, как корнет Белов разбудил Данилова и рассказал о последних событиях, произошедших в полку, тот не мог успокоиться. С огромным трудом Николай заставлял держать себя в руках.

Поздним вечером адъютант, уже в виде приказа главнокомандующего, передал пожелание, чтобы к утру из Московского драгунского полка явились в штаб Кутузова подполковник Тимохин и корнет Белов. На рассвете Данилова разбудил корнет, который прибыл один. Вчера, около четырех часов, спасая полк от окружения, третий эскадрон принял на себя атаку французов. В этой отчаянной схватке русские кавалеристы не пропустили в тыл полка впятеро превосходящих мюратовских кирасир. Эскадрон потерял треть драгун убитыми, в том числе и своего временного командира – подполковника Тимохина.

Данилов и Белов выбрались на небольшой холм, с которого в сероватых сумерках просматривались как флеши, так и Курганная высота. Поле одной из самых кровопролитных битв в истории человечества выглядело очень странно – затихшим и безлюдным, если иметь в виду живых.

За несколько минут до шести артиллерия Наполеона одновременно открыла огонь в центре и на южном фланге. Но русские пушки молчали, и очень скоро стало ясно, что в укреплениях никого нет. Однако построенные в атакующие колонны французы оставались на месте. Орудия смолкли, наступила тишина. И стало слышно первое робкое карканье ворон, хотя казалось, что после вчерашнего ада они не вернутся сюда никогда.

Картина, воцарившаяся на поле, теперь выглядела еще более странно. Словно на место битвы двух самых сильных армий Европы один из противников забыл прийти. А второй не знает, что делать: то ли подождать еще, вдруг запаздывает, то ли объявить себя победителем.

Так продолжалось более получаса. Данилова нисколько не удивило странное поведение французов. Он ждал какой-нибудь хитрости. И дождался.

Первый взрыв ударил на средней флеши. Такой мощный, будто на воздух взлетел зарядный ящик. Потом еще и еще. Новые взрывы – на южной флеши, на северной, снова на средней. Минутой позже на Курганной высоте. Когда рвануло за лесом на Старой смоленской дороге, Данилов не сомневался, что это на Утицком кургане.

Николай развернул коня, попутно сделав знак Белову. Здесь делать больше нечего. Кони пошли рысью, унося седоков в сторону Можайска. И хотя Данилову не все было понятно с загадочными взрывами, он знал, что станет докладывать Кутузову. Дело, несомненно, приобретало скверный оборот. У французов действительно имелось оружие, которым они могли уничтожать целые полки, ничего не подозревающие о засаде.

На другом холме, сидя на лошади, Наполеон смотрел в подзорную трубу на пустые укрепления русских. Рядом с ним по обе стороны стояли Каранелли и Перментье. Свита располагалась поодаль.

– Кутузов не пошел в ловушку, – опуская трубу, проговорил император.

– Да. Причем сначала они заняли укрепления, но ночью все ушли.

– Может, нашли один из ящиков Бусто?

– Нет, ваше величество! Если нашли, то попытались бы открыть. Тогда мы обязательно должны были услышать взрыв! Хоть один.

– Верно мыслишь, Луи! Но не до конца. Никак не могу поверить, что Кутузов сам, ни с того, ни с сего, догадался о нашем подарке.

Наполеон перевел вопросительный взгляд на Каранелли, ожидая, что тот скажет.

– Вы считаете, что ему кто-то подсказал?

– Скорее всего. Помнишь, Луи, после Смоленска был ночной бой на Валутиной горе.

– Да, помню.

– А помнишь, как я приказал допросить пленного русского? У тебя сохранилось описание его командира?

– Конечно.

– А тот из твоих офицеров, которого ранили, рассказал, кто прострелил ему руку?

– Я не успел поговорить с ним.

– Так езжай прямо сейчас! У меня предчувствие, что тебя ждет неприятный сюрприз.

– Почему?

– Потому, что если это один и тот же человек, то можешь считать, что русские уже начали охоту на тебя. И тогда вполне возможно, что он следит за тобой. А я тебя предупреждал! Этот русский князь, из драгун, до сих пор жив еще?

– Я не могу утверждать наверняка, но вполне возможно.

– Я ведь приказывал убить его!

– Русские так быстро отступали от Смоленска… Но я займусь этим немедленно, ваше величество!

Глава девятая

Москва

I

Москва пылала. Запах гари неотступно преследовал императора. Пожары потушить не удавалось, все новые и новые очаги появлялись, словно грибы после дождя. Даже приказ расстреливать всех, кто уличен в поджогах, не смог остановить огонь, каждый день все ближе и ближе подбирающийся к высоким кирпичным стенам Кремля.

Последнее время император стал ненавидеть пожары, что очень странно для военачальника – дым и огонь постоянно сопровождают его. Но после Смоленска эти верные «друзья» стали «неприятелями». Они уже не следовали за ним, а встречали в пустых деревнях, сообщая, что на трофеи и пополнение запасов рассчитывать не приходится. Вот и здесь, в пустом городе, огонь и дым временами доводили до исступления.

Наполеон не знал, что делать. Если бы в июне сказали, что после взятия Москвы Россия не попросит мира, он просто бы отмахнулся. Он и не собирался брать ее. Решительный бой должен был состояться в Полесье или у Минска, в крайнем случае, у Бобруйска или Витебска. А после этого царь Александр станет вынужден прислать прошение о мире, и Бонапарту останется только продиктовать условия. Но русские поступили по-другому, они предпочли бороться за победу любой ценой. Ценой сожженных городов и деревень, ценой разорения собственной земли, ценой сдачи Москвы, пусть хоть и не столицы, но на сегодняшний день одного из двух главных городов России. И они добились своего! Бородинское сражение показало, что у французской армии уже нет того подавляющего перевеса, который имелся в начале войны. И куда же все подевалось? Да, двадцать тысяч потеряли в Смоленске, еще сорок у Бородина. Но разве это много для армии, где более полумиллиона солдат? Русские потеряли не намного меньше, но теперь их армия почти не уступает наполеоновской. Пятикратный перевес в живой силе испарился вместе с растянутыми на сотни лье батальонами, полками, дивизиями, вынужденными дислоцироваться на разоренной земле.

Император задумчиво прохаживался по кабинету, из окон которого было видно пасмурное вечернее московское небо, отражающее всполохи пожаров. До встречи с Каранелли оставалось десять минут.

В довершение всех неприятностей появилась еще одна, которой Наполеон сначала не придал значения. Но затем мнение изменил и на борьбу с ней император решил бросить своего лучшего бойца.

Луи прибыл вовремя. Поздоровавшись, он по привычке замолчал, ожидая, когда Наполеон начнет разговор.

– Хочешь вина, Луи?

– Да, и лучше, если оно будет горячим. Очень промерз сегодня.

– Тогда, наверное, и ужин?

– Не откажусь, не ел с утра.

Наполеон позвонил в колокольчик.

Когда слуги получили распоряжения, дверь вновь затворилась. Император и Каранелли сели к столу.

– Как продвигаются твои поиски, Луи?

– Мы зашли в тупик. Удалось найти Московский драгунский полк, но третьим эскадроном командует заместитель.

– А где князь Данилов?

– Неизвестно.

– Тебе придется оставить это задание. Вернешься к нему, когда появится время.

– Как прикажете, ваше величество.

– Скажи, Луи, кто сейчас главный враг моей армии?

– Наиболее очевидный ответ, ваше величество, это Кутузов. Но вы бы не стали вызывать меня сюда, чтобы задать простой вопрос и получить на него простой ответ. Не так ли?

– Так. Конечно, не Кутузов, который сейчас где-то под Калугой. И не русская армия, которая станет атаковать нас в Москве.

– Атаковать в Москве? Нет, не станет. Это глупо.

– Рад, что мнение у нас сходится. А вот блокировать в городе он может попытаться?

– Привести сюда русскую армию? По-моему, после Бородино у него пропало всякое желание к новым баталиям. Даже Москву отдал без боя.

– Все ты верно понимаешь, Луи! Но ему нет смысла сюда армию вести. Он на нас более серьезного врага бросил. Надвигается зима, холода. Но главное – нас ждет голод. Запасы продовольствия в Москве оказались значительно скромнее, чем виделось мне. Фуража почти нет. Что ты предлагаешь в такой ситуации?

Каранелли давно привык, что при отсутствии других император часто обращается к нему за советом. Хотя это вряд ли можно было назвать обращением. Скорее просто проверял результаты размышлений.

– Надо зимовать. Привести в порядок армию, подтянуть резервы. А весной продолжить кампанию.

– Так говорит логика, мой друг, есть два весьма существенных обстоятельства.

Наполеон подошел к окну, выходящему на запад. Оставил одну руку за спиной, заложил другую за борт сюртука и замер. Высоко вскинутая голова оставалась неподвижной почти полминуты. Казалось, император обозревал отсюда всю Европу, от Московского Кремля до Елисейских Полей. Кто знает, может, так и было? И перед его внутренним взором прошли Смоленск и Вильно, Варшава и Вена, Берлин и Рим?

– Во-первых, меня не будет в Париже еще год. А я чувствую, что мое присутствие там уже необходимо. Но даже не это главное. Нам очень трудно будет перезимовать здесь.

– Почему? Хотя город и сожжен частично, здесь вполне можно разместить армию. Князь Московский, маршал Даву, наведет здесь образцовый порядок. Подтянем резервы. Вторую армию нужно собрать и разместить в Витебске. А весной обе двинутся на Санкт-Петербург: одна – через Псков, другая – через Тверь и Новгород. Пусть тогда русские гоняются за нами. Только им не догнать. Мы уйдем, едва появятся первые признаки распутицы. Но дорога идет на север. Это значит, что мы пойдем по хорошей, твердой почве, схваченной морозом. А Кутузову достанутся грязь и лужи.

– Так, – с явным интересом сказал Наполеон, – продолжай!

– Русские ушли в сторону Калуги, на юг, но они ошиблись. Дорога на столицу открыта. Конечно, сейчас мы не пойдем на Санкт-Петербург, надо отдохнуть, а через месяц за Новгородом уже будет снега выше колена. Но о весне Кутузов не подумал. А когда он поймет свою ошибку, то ему останется атаковать только Париж.

Последнюю фразу Каранелли произнес, не меняя серьезного тона, которым излагал план весенней кампании, но Наполеон оценил шутку. Смеялся он весело, но совсем недолго, как-то сразу посуровев.

– Да, ты прав! Я думал об этом. Весеннюю кампанию можно закончить за полтора месяца. И если все получится, как ты говоришь, честное мое императорское слово – вторую армию поведешь ты! Я серьезно! Сдашь отряд Доминику и станешь во главе армии.

– Благодарю за честь! Только, может, мне сначала с дивизией поупражняться?

– Это лишнее. Только твой прекрасный стратегический план под серьезной угрозой. Именно для этого я вызвал тебя.

Раздался стук в дверь, внесли ужин. Бонапарт велел поставить блюда на стол.

– Придется обойтись без прислуги, Луи!

– Это не страшно, – улыбнулся Каранелли, наливая вкусно пахнущее темно-красное вино, над которым вился легкий пар, – хуже без еды.

– Это выстрел точно под кивер! Именно без еды! Мне коньяк, Луи! – заметив вопросительный взгляд Каранелли, проговорил император.

Отпив глоток, он продолжил:

– С нами воюют по другим правилам! Не по тем, что приняты в цивилизованной Европе. Война идет не за победу одной из армий. Русские воюют на уничтожение, полное уничтожение нашей армии! Я хочу подчеркнуть – русские, а не только их армия! Царь Александр отказывается от переговоров, хотя я еще месяц назад отправил к нему Тучкова с письмом. Он не ответил, и теперь понятно, что и не собирается. У нас осталось немного вариантов. Мы должны поставить Александра в безвыходное положение. Можно разгромить Кутузова, но боюсь, для этого придется гоняться за ним по Сибири. Твой план проще и надежнее. Только…

Бонапарт отхлебнул еще глоток, взял дольку лимона.

– Ты ешь, Луи! – сказал он, заметив, что Каранелли не решается прикоснуться к еде раньше императора. – Я сыт! Ешь и слушай.

Допив рюмку, Наполеон наконец отправил лимон в рот. Немного поморщился – то ли от кислого привкуса, то ли от собственных мыслей.

– Похоже, Кутузов учел все. И даже возможный наш поход на Санкт-Петербург. Он… Он считает, что весной у нас не будет армии!

Луи даже поперхнулся. Нарушая собственное правило, перебил императора.

– Как это, не будет армии?

– Он надеется ее уничтожить за зиму.

– Вот как? Он надеется зимой, в холод и метели, привести сюда не только кавалерию, но и пехоту, что значительно сложнее. Кроме того, он собирается тащить сюда пушки?

– Он собирается уморить нас голодом! Они уничтожат припасы, сожгут все деревни на двадцать лье от Москвы!

– Это не беда! У нас огромные запасы провианта и фуража в Витебске! Можно создать склады в Смоленске, Дорогобуже, Сычевке, Вязьме, Можайске. Мы не первый раз занимаем зимние квартиры в стране неприятеля. Можно вспомнить Пруссию.

– Можно! Только здесь не Пруссия. На следующий день после того, как мы взяли редут при Шевардино, Багратион отправил к нам в тыл адъютанта с отрядом.

– Большой отряд?

– Не больше двух сотен сабель, кажется, гусары Ахтырского полка. Но эти сведения неточные. А вот дата точная! Понимаешь, русские готовятся к генеральному сражению. Кутузов не знает, чем оно закончится, но отряд уходит в наш тыл!

Наполеон остановил свою речь, пытливо вглядываясь в лицо Каранелли. Но на Луи двести гусарских сабель не произвели впечатления.

– Вижу, ты не понял! Хорошо, сейчас объясню. Не генеральное сражение, не битва двух армий является для них самым главным. Русские ведут войну по другим, понимаешь, Луи, по другим правилам! Они отдают нам села и города, некоторые, как Москву, без боя! Потому, что намерены задушить нас голодом и холодом. В их войне это важнее, чем победа на поле брани. И они отправляют отряды для перехвата наших обозов. Нет, не случайно Кутузов открыл нам дорогу на Петербург. Он просто делает ставку на то, что к весне мы все помрем с голоду.

Наполеон замолчал, и Каранелли решился на вопрос.

– Моя задача – уничтожить отряд этого адъютанта Багратиона?

– В первую очередь! Но будут и другие. Тебе нужно уничтожать всех, кто встретится на дороге с оружием в руках. Даже если это будут обычные крестьянские вилы.

II

Последние недели для Данилова стали крайне тяжелыми. После доклада о взрывах на укреплениях Николай попросил Кутузова отпустить его в полк, однако тот отказал. Залесскому, командиру драгунского полка, отослали письмо, что подполковник Данилов временно будет находиться при штабе главнокомандующего. Тот, лишившийся на Бородинском поле командиров первого и четвертого эскадронов, девять ротных и Тимохина, философски отнесся еще к одной потере. Опытный командир, он понимал, что если покинувший свой эскадрон майор Данилов называется теперь подполковником, состоящим при штабе армии, то для этого есть нешуточные причины. А потому и не стал никому говорить о депеше.

Николай не очень хорошо себя чувствовал на новом месте – другая, совсем не та, что в полку обстановка, другие люди, многим из которых он не нравился тем, что почти каждый вечер беседовал с Кутузовым с глазу на глаз. Все же остальное время, не имея никаких обязанностей, Данилов не знал, чем себя занять.

Особо длинный разговор произошел у Николая с главнокомандующим накануне совета в Филях. Еще раз, во всех подробностях, стараясь не пропустить никаких деталей, Данилов рассказывал все, что знал об отряде французских лазутчиков.

– Да, нагнал ты на меня страху! Не станем Москву оборонять! – то ли в шутку, то ли всерьез сказал Кутузов. – Ты, князь, все еще в полк хочешь или привык уже в штабе?

– Нет, ваша светлость, не привык. Да и не привыкну, наверное, никогда.

– Тогда поезжай к своим. Только помни, если понадобишься, сразу тебя и выдерну, как репку из грядки.

– Спасибо!

– И поменьше рассказывай о том, что знаешь.

– Да я давно уже никому ничего не рассказываю. Не хочу, чтобы говорили, будто бы умом тронулся.

– Ну это не велика беда! У меня треть штаба «тронутых». А вот если сплетни всякие пойдут, которые у нас раздувать горазды, то это уж настоящая напасть. Нет ничего страшнее для армии, чем досужие слухи. А корнет твой как?

– Нет, лишнего не скажет. Я велел молчать. Да и не знает он ничего, только взрывы видел.

– Это хорошо. Теперь вот что, ваше сиятельство, возьми-ка ты за правило в чужие полки наведываться. Особенно сейчас, на марше, когда на Калугу пойдем. Или встань где-нибудь на дороге да смотри, кто мимо прошел, кто проехал. Глядишь, может, и увидишь кого из своих знакомцев. Я командиру твоему отпишу, чтобы помогал тебе во всем.

– А мы идем на Калугу? Сдадим Москву?

– Сегодня совет примет такое решение. Только об этом никому пока, князь!

В полку стало особенно грустно, хотя командир порадовался возвращению Данилова и сердечно поздравил его с повышением в звании. Но, прочитав письмо Кутузова, вздохнул.

– Чувствую, Николай Тимофеевич, ненадолго вы к нам. Что делать, ветераны покидают свои полки. Закон войны. Лучше уж на повышение, чем… чем, как Тимохин.

Николай вспыхнул. Скрытый упрек послышался в словах Залесского.

– Я ушел по его приказу!

– Не кипятитесь, подполковник Данилов, я знаю. Он успел мне перед атакой французов сказать, что отправил вас в тыл с важным заданием. И судя по тому, что вы вернулись с письмом от главнокомандующего и в новом звании, то выполнили его успешно. Можете мне как вашему командиру рассказать суть дела? А то я Тимохина не успел расспросить.

– Простите, господин подполковник, – извиняющимся тоном произнес Николай, которого грыз стыд за нелепую вспышку, – не могу. Прямой приказ Кутузова.

– Понятно. Тогда вопросов больше не имею. Если у вас будут какие-нибудь просьбы, обращайтесь. Приму как приказ главнокомандующего. А сейчас отправляйтесь в эскадрон, там заждались уже.

– Слушаюсь.

– И еще, Николай Тимофеевич… вы не принимайте гибель Тимохина на свой счет. Это судьба. Конечно, история с уходом выглядит немного странно, только знаете, я когда в полк пришел, то мне первым делом рассказали про взятие Тельница. Так что вы не думайте, в этом полку про вас слово недоброе никому сказать не дадут.

– Спасибо. Извините за несдержанность.

– Не стоит того, пустое. Вы в чем себя казните, Николай Тимофеевич? Что не погибли на Бородинском поле? Так на войне это дело поправимое.

В эскадроне откровенно обрадовались возвращению Данилова. Рутинная работа как-то захватила Николая. Тем более, ежедневно он тратил пять-шесть часов на выполнение приказа Кутузова. И только вечерами, лежа в той постели, какая подвернулась на сегодняшний день, Данилов вспоминал Тимохина. И как-то заново осознавал, кем был для него этот человек, которого не суждено теперь увидеть. Никогда. Какое это страшное слово – никогда…

III

Отряд поручика Яловского терпеливо сидел в засаде, ожидая добычу. Первый раз по дороге в сторону Вязьмы прошли кирасиры, численностью не меньше эскадрона. Затем большой обоз, который явно был не зубам отряду в три дюжины сабель. Наконец, во второй половине дня появилось несколько повозок, нагруженных доверху мешками, в сопровождении шести конных. Едва русские вылетел из рощи, как французы, побросав повозки, бросились наутек. Лишь один немного замешкался, кажется, что-то пытаясь найти в телеге. Но, увидев, что русские уже близко, пустился вслед за товарищами. Догонять их в лесу на противоположной стороне дороги кавалеристы не имели никакого желания. Тем более добычу нужно было срочно убирать, – не ровен час, поедет кто-нибудь из французов.

Повозки быстро двинулись по тракту, но уже через полверсты свернули на неприметную дорогу, ведущую к одному из многочисленных хуторов. Наблюдавший из леса француз сложил подзорную трубу и стремительно зашагал через лес к полю, где под присмотром еще двоих человек стояли лошади. Вскоре туда вышли сопровождающие обоз всадники, которые бежали с поля несостоявшейся битвы.

– У нас всего четверть часа, – произнес один из них.

– Да, – подтвердил тот, что уходил от повозок последним.

– Нужно торопиться.

Лошади пошли рысью вдоль кромки леса. Французы торопились перехватить русских, захвативших повозки.

Поручик Яловской находился в состоянии радостного возбуждения. Обоз удалось отбить без единого выстрела. Отряду сейчас нужно все – оружие, порох, провиант…

Взрыв страшной силы раскидал наездников. Лежа на спине, поручик с удивлением смотрел на летящее высоко в небе колесо. А потом он потерял сознание.

Выстрел грохнул рядом.

– Кажется, все.

– А этот?

– Готов. Смотри крови сколько из головы натекло.

Говорили по-французски. Слова звучали словно через вату. Яловской чувствовал, что не в силах ни пошевелиться, ни сказать что-нибудь, ни даже разомкнуть веки.

– Ладно, пошли. Генерал торопит.

Прямо над головой раздались негромкие металлические щелчки. Что-то твердое, но не тяжелое упало на щеку возле самого носа и скатилось на землю, тихонько звякнув. На долю секунды пахнуло порохом. Поручик снова провалился в небытие.

Тело ныло от боли. Холод пронизывал насквозь. Яловский открыл глаза. Низкое серое небо с быстро летящими тяжелыми облаками начало проливаться дождем. Холодные капли шлепались на лицо, размывая запекшуюся кровь на лбу, с которого была содрана половина кожи.

Помогая себе руками, поручик сел. Под ладонь попалось что-то жесткое. Металлический пустой цилиндр пах порохом. Не задумываясь, Яловский сунул его в карман. Поднявшись, почувствовал, как с шумом ударила в голову кровь, снова потемнело в глазах. Попытался удержать равновесие, но нет, упал на колено, уперся ладонью в землю. Постоял так с полминуты, снова медленно попытался подняться. На этот раз получилось. Черная пелена, что неотступно стояла перед глазами, почти исчезла.

Кругом лежали трупы лошадей и людей. Разбитые телеги стояли брошенными на дороге. Поручик медленно обходил обочины дороги. Среди трупов иногда попадались такие, где рана груди, рук или ног не выглядела смертельной. Но у всех обязательно была прострелена голова. Яловский вдруг понял, что их добивали уже лежачих. Вдруг всплыл тот непонятный разговор, что слышал он, лежа на земле, и поручику снова стало нехорошо. Мог ведь вот так же лежать рядом с простреленным черепом!

Не понимая, зачем он это делает, Яловский считал убитых. «Тридцать четыре, – сказал он себе, когда обошел все место побоища, – кто-то один смог уйти. Надо найти его, может, он расскажет, что здесь произошло». Поручик ошибся, он не сосчитал себя.

IV

Посыльный от Кутузова привез короткую записку командиру Московского драгунского полка. Через час, передав дела, Николай ехал по раскисшей дороге к штабу. Несомненно, у главнокомандующего появились новые сведения о французах-лазутчиках. Иначе зачем ему Данилов? А раз так, то почти наверняка ждет его приказ, и чем он обернется, узнать заранее невозможно. Но это потом, а пока у Николая есть полчаса. Он абсолютно свободен, он может посвятить эти минуты чему угодно. Не отклоняясь от маршрута движения, разумеется.

Несмотря на мелкий моросящий дождик лес, тянущийся в стороне от дороги, выглядел просто сказочно. Ярко-желтые березы и клены оттеняли бледно-желтые тополя. Редкие темно-зеленые ели смотрелись, как благородная отделка солнечного бархата, небрежно брошенного на все еще дышащую свежестью траву. Конечно, для завершения картины не хватало небесной синевы, но и так природа выглядела потрясающе.

Вот дорога, вот река, вот седые облака.

Где-то там, за поворотом, ждет меня судьбы рука…

Рифма, под стать настроению, сложилась сама. «Давно я не пытался писать настоящие стихи, – подумал Данилов, – вот и лезет в голову ерунда всякая».

В штабе подполковника сразу провели к Кутузову.

– А, князь! Давненько тебя не видел! Проходи!

– Добрый день, ваша светлость!

– Добрый, добрый! А скажи-ка мне сразу, пока разговор не начали, останется Наполеон в Москве на зимние квартиры или еще чего придумает?

– Откуда же мне знать? У вас для того, чтобы такие загадки отгадывать, начальник штаба есть.

– А-а, Леонтий Леонтьевич! Ему волю дай, так полезет Наполеона из Москвы выкуривать. Все Прейсиш-Эйлау забыть не может, мнит себя победителем Бонапарта. А про Фридланд начисто память отбило. Ладно, посмотрим, что позже скажешь. Смотри, что у меня есть.

Кутузов достал из походного ящика пистолет, который принес ему Данилов с Бородинского поля, цилиндр с пулей, пустой цилиндр и… еще один!

– Я проверял, он подходит к этому пистолету.

– Где его нашли? Как? – разом забыв обо всем, спросил Данилов.

– О, это целая история! Но расскажу, затем и вызвал! Подобрал Денис Давыдов под Вязьмой на хуторе поручика контуженого. Рассказал тот ему, как с отрядом отбил подводы у французов, а подводы возьми да взорвись! А тех, кто жив остался, французы перестреляли, раненых добили. Давыдов сначала отмахнулся, чего с контуженого возьмешь? А на следующий день перехватили они на тракте офицеров, что в Москву направлялись. У одного – убитого – нашли письмо. Вот, прочитай.

Кутузов протянул сложенный лист. Николай, взяв письмо, подошел к окну.

«Его величеству

Императору Франции

Наполеону Бонапарту

Ваше величество! За последнюю неделю уничтожено четыре отряда русских. Два из них почти полностью состояли из местных крестьян. Дерутся неумело, но ожесточенно. Обоз от Бусто добрался успешно. Продолжаю поиск Гусара.

Луи».

Заметив, что Данилов дочитал, главнокомандующий продолжил:

– Давыдов – умница. Прочитал и снова поговорил с контуженым поручиком, по-другому взглянул на его слова. Потом забрал у него оболочку от заряда и отправил мне вместе с письмом.

Кутузов поднялся с кресла и неспешно начал прохаживаться по комнате.

– Видишь, князь, какой крендель выписывается? Я надеюсь, что лучше этого отряда у Наполеона нет. И вроде место ему сейчас здесь, в наших краях. Только хитер Бонапарт! Мы пытаемся единственную дорогу оседлать, а он своих бойцов, что лучше Старой гвардии, бросает в тыл к себе порядок наводить. Видишь, куда центр сражения переместился! На Смоленскую дорогу. Так вот ответь мне теперь на первый вопрос – останется Наполеон в Москве?

– Если расчистит дорогу, то останется, а если – нет, то, что же ему, с голоду подыхать?

– Верно. А потому догадываешься, куда будет твоя дорога, подполковник?

– Под Вязьму?

– Верно. К своим знакомцам. И попробуй защитить Давыдова, уж больно хорош он сейчас! Сдается мне, что в письме Гусаром Дениса называют! Только самому ничего не говори, а то сразу бросится искать этого Луи! И получится, как с тобой под Фридландом!

Ничего не забывает главнокомандующий. Сколько недель прошло, а будто только сейчас рассказал Николай свою историю.

– Как прикажете, ваша светлость!

– Прикажу! С кем пойдешь, сам реши. Можешь со своим эскадроном. А хочешь, полк дам? Твой Московский драгунский. Залесский в штабе дивизии очень бы кстати пришелся.

– Нет. У Давыдова сейчас от силы полторы сотни сабель, а об охоте на него лично Наполеону докладывают. А если под Вязьмой полк объявится, то целую дивизию французы отрядят на поиски. Я взвод возьму, и потихонечку, незаметно пойду. В войне с лазутчиками французскими лишний шум ни к чему.

– Тоже правильно. Только рассказывал ты мне, как они втроем твой взвод положили.

– Так я теперь на рожон лезть не стану. За одного битого двух небитых дают.

– На том и порешили. Подожди, я сейчас письма напишу Давыдову и Залесскому. А потом уж поторапливайся. Чтобы сегодня к вечеру выехал.

Глава десятая

Родное имение

I

«Нечестно! – подумал Данилов, поднимая пистолет. – Они не знают, что я делал это уже тысячу раз. Но не стреляться же мне с этим бесшабашным гусаром».

После разговора с главнокомандующим Данилов вернулся в полк и уже через час ускакал на Юхнов, чтобы подъехать к Вязьме с юга. По пути ночевали в деревнях, французов не встречали, что и неудивительно, – на все дороги никаких сил не хватит. Подъезжая к Вязьме, у Митюшкино, драгуны натолкнулись на небольшой отряд, который, едва завидев всадников, сразу же развернулся и умчался восвояси. Причины такого странного поведения противника открылись, когда Данилов поговорил с селянами. Оказывается, неделю назад французские фуражиры, которые до этого беспрепятственно шныряли по деревням, натолкнулись на многочисленный отряд русских. Не всем удалось унести ноги, а награбленное, и не только в Митюшкино, осталось в деревне. В ответ французы прислали целый полк, но поздно – все добро, фураж и провиант попрятали жители деревни в лесных тайниках. Жизнь быстро научила – что не спрячешь, то отберут.

– Порыскали оне, значит, тут да там, меня расспрашивать стали, – степенно объяснял кузнец.

– Как они тебя расспрашивать стали? По-французски?

– Нет, был у них один в плаще! По-русски лучше меня говорит, как вы, ваше благородие.

– Ну и что же ты ему сказал?

– А что сказал? Что надо, то и сказал. Дескать, угнали гусары повозки на Калугу…

– Гусары? – интерес к рассказу кузнеца сразу повысился в несколько раз.

– Я, барин, не очень-то разбираюсь, мое дело – кузнецкое, а дед Семен, он в кавалерии служил. Так сказал – точно гусары!

– Понятно! А куда они подевались потом?

– На тракт Смоленский пошли.

– Как? На Вязьму, что ли? Так там французы!

– По што на Вязьму-то? Напрямки, на тракт за Семлево, – кузнец махнул рукой на запад.

– Так здесь же одни болота!

– Верно, ваше благородие, на двадцать верст одни болота. Сгинуть в два счета! Но пастух наш тропинки знает, он и провел.

– А сейчас где пастух? В деревне?

– В деревне, где ж ему еще быть? Скотины-то теперь не осталось.

– Корнет! – обратился Данилов к стоящему рядом Белову. – Найдите пастуха! Так что там дальше французы делать стали?

Внимание Николая снова переключилось на кузнеца.

– Поехали на Калугу, думали, видать, догнать гусар, – усмехнулся тот, – но не все. Этот, что по-русски шпарит, остался, и с ним еще дюжина. Пошарили вокруг, повынюхивали, даже в лес сунулись. Один с дедом Семеном поговорил. А потом уехали.

Данилов задумался. Надо же, как повезло! Только приехал и, кажется, сразу же напал на след Давыдова. Или нет? В любом случае нужно проверить.

– Скажи мне, а не видел ли ты среди них никого маленького роста?

– Видел, – кивнул кузнец, – двоих.

– Двоих? – растерялся Николай.

– Двоих. Один – это командир русский. Шустрый, голосистый. Как крикнет, что в колокол бухнет! Маленький, но это нешто! Другой – француз, все рядом стоял, с тотешним, что по-русски понимает. Да он и сам понимает! Это ж он с дедом Семеном говорил!

– Тоже шустрый?

– Нет, этот тихий. Будто спит на ходу. И еще меньше русского. Аршина два, не боле.

Теперь Данилов был уверен, что повезло по-настоящему. Он сразу нашел следы всех, за кем отправил его Кутузов.

Пастух вывел драгун на тракт за Семлево уже затемно. Распрощавшись, отправился ночевать к родственникам в деревню, расположенную в стороне, а Данилов повел взвод, стремясь как можно дальше уйти до рассвета. Николай был уверен, что Давыдов пойдет к Дорогобужу. В другую сторону по тракту можно прийти только в Вязьму. Но, чтобы добраться до нее, не имело смысла совершать бросок на двадцать верст по топким болотам.

К ночи похолодало, ветер разогнал облака. Видимая половина диска луны давала достаточно света, чтобы уверенно двигаться по пустынной дороге. Данилов приказал выставить вперед дозор, понимая, что предосторожность не лишняя.

Тракт, по которому князю и верхом, и в коляске приходилось не раз ездить в Вязьму или в Москву, теперь разительно отличался даже от той дороги, по которой меньше двух месяцев назад он отступал вместе с полком. О приближении к деревням первым сообщал ветер, принося легкий запах гари. Сами же деревни встречали обугленными остовами домов и хозяйственных построек. Кладбищенская тишина – ни мычания коров, ни лая собак.

Далеко за полночь, немного не доезжая до Дорогобужа, отряд свернул с дороги. Ночевали на еловом лапнике, разводить костры Данилов запретил – лес, зажатый между Днепром и трактом, невелик. Но именно здесь находился брод, позволяющий подойти к Дорогобужу не со стороны Смоленской дороги, где, несомненно, город прикрывают французские посты. Кроме того, Николай надеялся, что если позволят обстоятельства, если имение не сгорело, то разместить там свой отряд. Удобное место – дальше всего расположено от тракта, рядом огромный лес, в котором легко затеряться.

В трех верстах от места ночлега, западнее по тракту, находилось имение Истоминых. То, что там находится французский форпост, Данилов не сомневался.

Выпив свою долю водки, тщательно отмеренной вахмистром, Николай улегся на лапник, укрывшись с головой плащом. Тепло из желудка разошлось по телу, и дремота потихоньку охватила подполковника. Однако медленно ползущие мысли не давали полностью погрузиться в сон. Его уже не удивляло, что об усадьбе Истоминых он думает в первую очередь как о фортификационном сооружении, в котором могут разместиться французы. Расколдован, так расколдован. А вот о своем доме он вдруг подумал совсем с неожиданной стороны. Не будь он дураком, так уже четыре года жила бы в его имении красавица Ирэна, о которой он вспоминал все чаще. Нет, конечно, сейчас она бы не ждала его дома. А вот тогда, два месяца назад…

Соловьеву переправу Московский драгунский преодолевал уже под вечер. На ночь остановились в Усвятье. Спросив разрешения отлучиться до утра, Данилов появился в усадьбе почти в полночь. Он опоздал совсем немного: родители уехали утром к родственникам матери во Владимирскую губернию, забрав с собой библиотеку – главную ценность семьи. За домом оставлен был присматривать Порфирич, превратившийся за последние годы в седого старика, однако по-прежнему жилистого и крепкого. Дворовые, кроме тех, что уехали с господами, были отправлены в ближайшие деревни. Четверо из них каждое утро приходили в усадьбу помочь по хозяйству.

Все получилось неудачно, увидеть родителей очень хотелось. Именно тогда ему и пришла эта странная мысль – Ирэна бы ждала его до того момента, пока французская артиллерия не начала бить по городу. Хотя это было бы безумно глупо.

Дворецкий тоже очень расстроился. Целый час они проболтали в гостиной, куда был принесен ужин. Николай узнал, что все живы и здоровы. Но отец последнее время ходил очень мрачный. Он в очередной раз пытался записаться в ополчение, и вновь ему отказали. Нога хоть и не болела, но пройти полверсты без трости не удавалось.

Утром, выйдя из дома, по пути к конюшне Николай остановился у беседки. В шестидесяти шагах стояла широкая и высокая стена, сложенная из толстых бревен. Между беседкой и стеной на разной дистанции из земли торчали жерди. Здесь они с отцом частенько стреляли по горшкам. Вот и сейчас на самых дальних висели вверх дном два из них. Николай вдруг вспомнил, как весной, в последний день отпуска, они не успели добить последние мишени.

– Давно висят? – Данилов кивнул в сторону горшков.

– А вы разве не помните, Николай Тимофеевич? Ваш отец не велел их снимать. Сказали – вернется сын и собьет! Так и висят полгода.

– Хорошо, пусть висят дальше. Раз отец сказал, то обязательно вернусь и расстреляю эти горшки.

С этими мыслями Данилов заснул. Его разбудили до рассвета, едва только небо стало светлым на востоке. Замерзший, не выспавшийся Николай с трудом продрал глаза. Ясное небо предвещало хороший день, но сейчас, до восхода, холод добирался до костей. Взвод поднимался тихо, хотя настроение у всех было отвратительным, никто не издавал лишних слов – сказывалась выучка. Сложив вещи, подполковник взял пистолеты, закутался в плащ и вместе с двумя драгунами пошел к реке. Они вышли на берег Днепра, и Николай понял, что утро сулит не только одни неприятности. Брод находился прямо перед ним. Результаты столь уверенного ориентирования в темном лесу очень порадовали Данилова, поменяв настроение к лучшему.

Переправившись через реку, Данилов уверенно повел взвод в лес, который, несмотря на значительные размеры, был отлично знаком Николаю. На переправе весь взвод вымок, и подполковник приказал спешиться и вести лошадей в узде по узким лесным тропинкам. Шли быстро, порой сбивая дыхание, не давая себе замерзнуть. Через час, взвод выбрался на поляну, где Данилов велел разводить костер, готовить кашу и сушиться. Сам же, переодевшись в сухое и оставив мокрую одежду на попечение вахмистра, вместе с Беловым и еще одним драгуном отправился в родную усадьбу, до которой оставалось не больше двух верст. Проехав половину пути, Данилов свернул с тропинки, уже превратившуюся в узкую дорогу, и вскоре наездники оказались на небольшой полянке, в центре которой возвышалась могучая высокая сосна. Она явно не относилась к корабельным, мощные ветки разлаписто простирались над поляной, но ближайшая из них – толстая и короткая, располагалась на высоте четырех саженей. Сам же ствол – в два охвата толщиной – выглядел неприступно. Но это не смутило Данилова. Достав веревку, свернутую клубком, он легко перекинул ее через ветку. Во всех движениях скользила уверенность и выверенная точность. Через минуту Николай сидел верхом на ветке.

– Славно у вас получается, господин подполковник, – восхищенно произнес Белов.

– У вас с пятидесятого раза получится не хуже, – отозвался князь.

С вершины сосны, что возвышалась над окружающим лесом, просматривалась половина усадьбы. Понаблюдав в подзорную трубу, Данилов пришел к выводу, что обычно капризная дама – удача на этот раз удивительно благосклонна к нему. Кто же еще, кроме офицеров Дениса Давыдова, мог разгуливать во французском тылу в мундирах гусарского Ахтырского полка?

Полчаса спустя драгуны въехали в усадьбу со стороны леса, неожиданно появившись из-за конюшни, чем произвели изрядный переполох среди гусар. Те полагали и, видимо, вполне справедливо, что необходимо присматривать только за дорогой, ведущей к имению от Дорогобужа.

– Стой, кто такие? – закричал поручик, на всякий случай нащупывая пистолет.

– Подполковник Данилов с поручением от генерал-фельдмаршала Кутузова к подполковнику Давыдову.

Закончив представление, Николай спрыгнул с лошади и, не обращая больше внимания на поручика, направился к беседке, где среди офицеров сидел командир отряда.

– Штабной! – чуть скривив губы, произнес небрежно Давыдов. Хоть и негромко, но достаточно, чтобы Николай мог услышать.

– Ага! Сейчас начнет порядок наводить! – усмехнулся майор Ружецкий.

Но Данилов не мог слышать его слов, поскольку тот сидел спиной. А вот причину небрежно брошенного Давыдовым он понял сразу. Здесь командир гусар – и царь, и Бог, и воинский начальник. И вдруг появляется человек, который разом объясняет, что у главнокомандующего русской армией таких начальников не одна сотня. Ну что ж! Николай и не ждал царского приема, но ему нужно, чтобы этот избалованный вольницей человек при необходимости точно выполнял его приказы. И он прекрасно понимал, что одного письма Кутузова будет мало.

– Штабной, теперь я штабной! – улыбаясь, радостно проговорил Николай, сразу бросаясь в атаку. – Я знаю, Денис Васильевич, вы очень любите штабных. Еще бы! Столько лет при штабе.

А что делать? Любой ценой необходимо убедить его в беспрекословности подчинения.

– Вам пакет от Кутузова!

– Благодарю, – Давыдов взял конверт, небрежно положил его на стол, – но я не только при штабе служил! Ахтырский полк мне родной!

– Да, конечно, величайшие сражения истории – Аустерлиц, Бородино!

Николай отлично знал, что в Аустерлицком сражении Давыдов не участвовал, а под Бородино только в первый день – в бою за шевардинский редут.

Неловкая тишина повисла над беседкой.

– Сдается мне, здесь кто-то ищет ссоры, – глядя в сторону леса, проговорил Ружецкий. Давыдов молчал, хотя его слово с оттенком презрения и неуважительное отношение к письму главнокомандующего при желании можно было принять за вызов.

– Вы говорите о дуэли? Что вы! Ни в коем случае! Во-первых, император запретил.

– Император далеко!

– Во-вторых, майор, согласитесь, стреляться можно только в том случае, когда у обоих противников есть хоть какие-нибудь шансы. Иначе это убийство.

– Что вы имеете в виду?

Николай молча снял плащ, небрежно кинул на перила. Из-за борта темно-зеленой куртки выглядывала ручка пистолета. Взводя курок, Данилов задумчиво смотрел в лицо Ружецкому, будто размышляя о чем-то. Потом, словно приняв решение, переложил оружие в левую руку. Отворачиваясь в сторону бревенчатой стены, он успел заметить ироничный взгляд Давыдова и необычное положение усов, видимо, говорящее о том, что под ними спрятана усмешка.

Горшки висели на месте, Николай заметил это, еще когда въезжал в усадьбу.

«Нечестно! – подумал Данилов, поднимая пистолет. – Они не знают, что я делал это уже тысячу раз. Но не стреляться же мне с этим бесшабашным гусаром».

II

– Может, лучше я или Арменьяк?

– Нет, Доминик! Я сам.

– Как прикажете, мой генерал, – Левуазье растянул губы в улыбке, хотя было видно, что ему не по себе.

Задумка Каранелли, конечно, хороша. Но риск велик. Сидеть в телеге неподвижно, связанным, когда вокруг перестрелка, занятие не самое приятное.

– А может, сделаем по-другому? – неожиданно промолвил Фико.

– О, я не сомневаюсь, мой друг, – не упустил возможности позубоскалить Левуазье, – что ты легко сможешь забросить командира из леса прямо во двор усадьбы. Только боюсь, что Луи может сильно удариться.

Доминик опрометчиво отвернулся. Анри сгреб в кулак мундир французского пехотинца на его спине и поднял над землей в вытянутой руке. Такой захват лишал малыша всех преимуществ в ловкости.

– Ты дашь мне сказать?!

– Говори, Анри! И отпусти, его! Он будет молчать!

Шутки шутками, но это приказ, который ослушаться нельзя.

– Мы ведь знаем, где на обоз нападут русские.

– Да, они уже в засаде, я видел, – отпущенный Доминик стал серьезным.

– Так зачем нам везти связанного командира туда?

– Анри! Это же главная часть плана. Русские должны отбить пленного капитана. Чтобы он мог попасть в усадьбу.

– Что они станут делать, если обоз развернется и помчится назад в деревню?

– Если останутся без добычи, то наверняка будут преследовать, – вмешался Каранелли.

– Вот здесь за домом и будет стоять подвода, в которой они найдут связанного русского офицера. И остальные подводы, за которыми охотятся. А мы уйдем в лес.

– А если будут преследовать и дальше? – спросил Луи, который уже все понял. Но было интересно, как представляет ситуацию Фико.

– Нет. Им по полю скакать, а мы в лесу за толстыми стволами. Подстрелим с десяток – и вся охота пропадет.

– Ну что ж, отлично! Риск, и правда, снижается. Спасибо, Анри! Так и сделаем.

– Нет, я не понял, – заявил Доминик, – если Луи сядет на подводу только здесь, то у русских появится вопрос – откуда он взялся?

– Как жаль, мой дорогой, – рука полковника Фико на этот раз очень нежно легла на плечо бригадного генерала Левуазье, – что соображаешь ты значительно хуже, чем фехтуешь. Мы повезем на подводе огородное пугало в плаще русского офицера.

III

Раздался выстрел, и горшок, висящий на жерди на немыслимом расстоянии, разлетелся в разные стороны мелкими осколками. Ни у кого не осталось сомнения, что пуля попала в центр цели, а не только зацепила ее.

– Господа гусары могут тоже попробовать, там еще висит один кувшин.

Однако никто не схватился за пистолет.

– Впечатлительно! – произнес Ружецкий.

– Но есть еще и третье обстоятельство, мешающее проведению дуэли…

– Опять! – грозный крик летел со стороны дома. К беседке по дорожке приближался Порфирич, сердито шевеля усами. – Это сколько же можно бедокурить! Управы на вас нет!

– А, это снова ты! – голос Давыдова не предвещал ничего хорошего. – Я тебе говорил сидеть тихо?! Последний раз предупреждаю – еще раз явишься без приглашения, велю выпороть!

– Не ваше это дело, ваше благородие, чужих слуг пороть! У нас свой барин есть! А вы, уж если приспичило, своих гусаров и порите!

«Однако! – подумал Николай, которого Порфирич до сих пор не заметил среди офицеров. – Представить невозможно, чтобы он так мог разговаривать с господами. В званиях-то разбирается, а Давыдова благородием вместо высокоблагородия назвал. Считай, на две ступени понизил! Как быстро война меняет характеры людей».

– Что случилось?

Старик словно натолкнулся на невидимую стену.

– Ой… Батюшки! Князь! Князь вернулся! Николай Тимофеевич…

Из грозного старика словно выпустили пар. Он сделал два шага вперед, и вдруг Николай отчетливо понял, что тот собирается грохнуться на колени и целовать его руку. «Ужас какой! – мелькнуло в голове. – Кажется, довели старика». Стремительно шагнув навстречу, он обнял Порфирича, не давая ему упасть.

– Что же это творится, ваше сиятельство, – чуть всхлипывая, изо всех сил стараясь держаться, негромко бормотал тот.

– Ну, ну, Порфирич! Господа офицеры – гости в нашем доме.

– Гости?! Какие ж это гости? Курят в спальне! Погреб винный растащили! Стреляют где попало! Стрелять совсем не умеют, а стреляют! С пятнадцати шагов попасть в бутылку шампанского не могут!

Да, сильно расстроили старика!

– Что делать, нужно же им как-то учиться.

Гусары – народ вспыльчивый, но Данилов понимал, что его выстрел выписал ему индульгенцию на подобное ерничанье.

– Вот как? – волнение Порфирича разом сменилось на озадаченность. Видно, подобная мысль не приходила в голову. – Ну… тогда, наверное.

Майор Ружецкий и другие офицеры были растеряны. Что в полной мере удалось князю, так это ошарашить гусар. И вопросительные взгляды устремились на Дениса Давыдова.

Тот размышлял. С одной стороны, он, если честно, никогда не сталкивался со столь, мягко говоря, непочтительным отношением. Слава забияки летела далеко впереди него. Он просто не мог представить, что кто-нибудь решится на такое. С другой стороны, как ни крути, виновником ссоры является он сам. Пренебрежительно брошенное слово и недостаточное внимание к письму главнокомандующего – еще не повод считать его зачинщиком скандала. Но оказалось, что слово он бросил хозяину, в дом которого явился без приглашения! А это совсем уже другой оборот.

– Простите нас, ваше сиятельство, – твердо, но все-таки обозначив почтение в голосе, произнес Давыдов, – если что сделали не так. Я плохо расслышал вашу фамилию. А майор Ружецкий у нас бывает иногда излишне горяч.

– Пустое, Денис Васильевич! Чувствуйте себя как дома, господа, – на лице князя уже заиграла радушная улыбка, – мне самому неловко, что не могу оказать достойную встречу. Война сильно уменьшает мои возможности. Но, тем не менее, мы можем рассчитывать на ужин. Не так ли?

Последний вопрос был адресован Порфиричу, который буквально на глазах обрел обычное спокойствие и невозмутимость. Так всегда случается, когда с человека снимают непомерную ответственность. Вот и сейчас, присутствие князя сразу освободило его от принятия важных решений.

– Будет исполнено! – с достоинством ответил дворецкий. – Как обычно, на семь часов?

– Пожалуй.

Данилов вновь повернулся к гусарам.

– Кстати, о дуэлях, господа!

В воздухе вновь запахло грозой. Все замерли, подарив внимание князю.

– Я слышал, что вы, Денис Васильевич, неплохо сочиняете стихи. Почему бы за ужином нам не скрестить наши рифмы. Против такой дуэли не будет возражать и сам император.

Отчетливый вздох облегчения пролетел над беседкой.

– Ну знаете, князь! – произнес Ружецкий. – Вы сами говорили, что дуэль имеет смысл, если шансы есть у обоих противников.

– А я от своих слов не отказываюсь. Смею вас уверить, ваше высокоблагородие, мои стихи всегда очень нравились постояльцам нашей конюшни.

Одобрительный смех гусар говорил, что князь им начал нравиться. А Николай уже подошел к своим – корнету и драгуну, которые так и не слезли с лошадей, флегматично наблюдая за происходящим.

– Дорогу назад найдете?

– Разумеется, – уверенно ответил Белов, – мы же драгуны, а не какие-нибудь…

Заметив, что встретивший их поручик напряженно ждет, что будет сказано дальше, продолжил после короткой заминки.

– … артиллеристы!

– Тогда ведите сюда взвод!

Князь снова вернулся к беседке.

– Господин майор, – сказал он Ружецкому, – не будете ли так любезны ужать ваших гусар? Не могли бы вы освободить одну из изб, сейчас сюда прибудет взвод.

– Конечно, ваше сиятельство, – беспрекословно отозвался Ружецкий. Уже хорошо.

Николай подошел к Давыдову и негромко, чтобы никто не слышал, произнес:

– Вы письмо все-таки прочитайте, Денис Васильевич! А через полчаса я жду вас в кабинете моего отца. Порфирич покажет, если не знаете.

И не дожидаясь ответа, пошел к дому. Не оборачиваясь. У гусар не должно оставаться сомнений, кто хозяин. И не только в доме.

IV

– Знакомьтесь, князь, майор Азаров Андрей Сергеевич. Кстати, за Аустерлиц награжден!

В голосе Давыдова сквозил легкий налет сарказма, подчеркивающий, что утренний разговор он не забыл. Ну ничего, пусть попереживает немного. Главное, чтобы глупостей не наделал.

– Очень приятно! А где вы были во время сражения?

Высокий светловолосый Азаров, одетый в форму французского кирасира, не очень-то похож на француза.

– На Праценских высотах. Я служу в Кавалергардском полку. И тогда тоже служил.

– Атака Депрерадовича?

– Да. Эскадрон полковника Репнина.

Николай немного помолчал, подбирая слова, чтобы не получилось фальшиво.

– Я хоть и был далеко, у Буксгевдена, но про сражение знаю почти все. Уверен, что если бы не ваш полк, битва могла закончиться к полудню.

– Это приятно слышать, ваше сиятельство, но вы меня в конфуз вгоняете.

– Хорошо, не буду. А как сюда попали?

– Самым глупейшим образом. Под Гжатском угодил под ливень, плаща с собой не оказалось. Простудился, горячка. Меня отвезли на хутор. А когда выздоровел, туда зашел Денис Васильевич со своими гусарами. С тех пор я при нем и состою.

– А сейчас почему в таком виде? – произнес князь, имея в виду мундир Азарова, который, если приглядеться, был ему маловат.

– Ездил в город посмотреть, что там у французов.

– Есть у нас идея захватить Дорогобуж на день-два, чтобы дорогу заткнуть. А Андрей Сергеевич французский знает, словно в Париже родился, – сказал Давыдов.

– Откуда? Гувернеры хорошие?

– Скорее два плена помогли.

– Хорошо. Теперь у вас все на месте, Денис Васильевич?

– Еще нет. Отряд поручика Граневского. Затемно ушел на северную дорогу, что к деревням ведет. Там частенько фуражиры шастают. Но к вечеру в любом случае должен вернуться.

– Вот и славно, давайте подождем. Благодарю, что с пониманием отнеслись к моей просьбе.

Давыдов чуть улыбнулся, однако подумал совсем другое. В письме Кутузова написано: «прошу любую просьбу подполковника Данилова исполнять как мою». Глупости все это, а не просьбы. Удвоить посты на дороге – еще куда ни шло! Но зарядить все оружие: ружья, штуцеры, пистолеты! Зачем? На нас что, французский полк наступает? Или выставить усиленные посты со стороны леса? Да французы нашего леса боятся больше, чем черт ладана!

Все это Давыдов довольно эмоционально высказал в кабинете, но князь остался спокоен.

– Поверьте, фельдмаршал предвидел вашу реакцию и, тем не менее, просил беспрекословно выполнять мои распоряжения.

– Так что же такое происходит? Вы можете объяснить?

– Я тоже выполняю приказ. Кутузов велел ничего не объяснять. Никому! Вы настаиваете, чтобы я нарушил приказ главнокомандующего?

Давыдов замолчал, но воздух буквально запах обидой, излучаемой гусаром.

– Это продлится не очень долго, я надеюсь, Денис Васильевич. Поверьте, меня самого тяготит ситуация.

После разговора с Азаровым, Николай вернулся в кабинет, где уселся в любимое кресло отца. Это кресло-качалка помнится ему с детства. Еще маленьким он любил забираться на колени к отцу и, положив голову на грудь, раскачиваться вместе с ним. Сейчас же подполковник размышлял.

Что ему известно о французских лазутчиках? Во-первых, конечно, это удивительные бойцы. Во-вторых, они знают о миссии Давыдова и, несомненно, охотятся за ним. В-третьих, они умеют добывать информацию – переодеваются в мундиры русских офицеров, хорошо говорят по-русски. А значит, вполне возможно, что они где-то рядом.

А что есть у Данилова? Одного он точно узнает. И все? Нет, не все. Он знает, какое у них оружие. И он знает, что надо быть очень осторожным. А это не мало. И еще. А знают ли они, сколько знает о французах Николай? Конечно, это козырь мелкий. Но все-таки козырь!

Мысли князя постепенно успокаивались, укладывались в голове. Почти бессонная ночь и напряжение дня брали свое. Дрема тихо накатывала. История Азарова, провалявшегося пару недель на хуторе, навеяла воспоминание о своей. Николай спал, и ему снилась Ирэна. Черные волосы заплетены в косу, на голове венок из ромашек. Девушка смеялась, раскинув руки и подняв лицо к солнцу.

– Ирэна…

– Что, Коля?

Она опустила голову и посмотрела ему в глаза.

– Я люблю тебя!

– Я знаю. Теперь ты расколдован.

– Да, расколдован! Я буду любить тебя, и только тебя! Целый век!

– Нет… Нет, князь! Ты будешь любить меня дольше, чем век. Намного дольше!

Смех Ирэны отдается серебристым звоном. Все громче и громче.

– Николай Тимофеевич! Просыпайтесь! Уже пора! – Порфирич, покачивая колокольчиком, стоял возле кресла. – Ужин через четверть часа. У нас гости, ваше сиятельство!

За окном стемнело. На столе горела свеча. Крепко спал Николай, не слышал ничего.

– Спасибо!

– Я воду принес, умыться не желаете, Николай Тимофеевич?

«Да, это Порфирич».

– Конечно! Спасибо. Что бы я делал без тебя!

Вытирая лицо, на всякий случай Николай спросил:

– Ничего особенного не случилось?

– Нет, ваше сиятельство! Поручик гусарский только что вернулся, отбили небольшой обоз. Да, чуть не забыл, они капитана привезли.

– Какого капитана? – сразу встрепенулся князь.

– Русского. Тоже отбили.

Эта новость не понравилось Данилову. Ему вообще не могли сейчас нравиться новости, поскольку хороших ждать неоткуда.

V

Стол выглядел просто восхитительно. Капуста квашеная, грузди соленые, огурчики малосольные, яблоки моченые, клюква, брусника, слива, груши. На горячее у дворецкого предполагалось подать рассыпчатую вареную картошку, жареные подосиновики и окуньков, запеченных на углях. На десерт, если бы дело дошло до него, кисель из сушеной вишни и пироги с черничным вареньем.

Для приготовления всего этого дворецкий отправил двоих мужиков на рыбалку, а двое других ходили в деревню с наказом принести припрятанный провиант и привести черную кухарку – ту, что готовила для дворовых крестьян. Белая, к величайшей досаде Порфирича, уехала вместе с господами. А шампанское и вино поставили на стол из княжеского погреба, точнее, из тайников, в которые еще до прихода отряда Давыдова дворецкий успел перетащить две трети бутылок.

Капитан, отбитый поручиком Граневским, приводил себя в порядок. Николай отправил к нему Белова передать приглашение на ужин, и вскоре офицеры вошли в зал, освещенный множеством свечей, которые Порфирич достал неизвестно откуда.

– Разрешите представиться, капитан…

Удача просто поселилась в усадьбе князя Данилова, и теперь помогала всем подряд, без разбора. Вмешайся она хоть на секунду позже, все бы наверняка закончилось для Луи Каранелли, одетого в форму русского капитана, совсем по-другому.

– Граф! Не может быть! Это вы?! Какая неожиданная встреча!!

Широко раскинув руки, Азаров шел к капитану. Луи мгновенно узнал майора, но изобразил легкое недоумение на лице, понимая, что ему необходимы секунды, чтобы оценить ситуацию.

Удивительно, но свое имя, точнее, то, которым собирался представиться здесь, он еще не назвал никому. Во время скачки к усадьбе было не до этого, а здесь, не успел он умыться, как явился корнет с приглашением.

– Граф, вы меня не узнаете? Я Азаров! Помните ночь после Аустерлица? Лазарет Наполеона?

– Азаров? Андрей?!

– Он самый!

– Андрей!! – радостно воскликнул капитан, обнимая майора. – Вот это встреча!

– Извините, князь! Позвольте представить графа Каранеева, моего товарища по несчастью, вместе с которым мы угодили в плен к Наполеону на аустерлицком поле. А это хозяин дома, князь Данилов, Николай Тимофеевич.

– Для меня большая честь быть представленным вам, ваше сиятельство!

Внимательный взгляд капитана, произносящего обычную любезность, не совсем вязался с голосом, который дрогнул. Даже столь хладнокровный человек, как Каранелли, может оказаться не готовым к ударам удачи. Он нашел Давыдова и разработал план уничтожения его отряда. А тут оказалось, что гусары квартируют в усадьбе Данилова, того самого, на уничтожение которого Луи получил приказ Наполеона. И самое удивительное, хозяин находится здесь!

Продолжая знакомиться с офицерами, безошибочно запоминая имена, Каранелли лихорадочно размышлял. Что здесь делает Данилов? Несмотря на напряженность ситуации, Луи не мог не отметить идиотизм вопроса – что делает хозяин в своем доме? Но Бонапарт подозревает, что князь охотится за отрядом Каранелли. И что тогда делает князь в своем доме? Это ловушка? Капкан, поставленный на него? Денис Давыдов – приманка? А не слишком ли? Русские отправляют гусар в тыл, заставляя бросить против них лучшее, что есть у французского императора. Уничтожив несколько мелких, стихийно возникших партизанских отрядов, Каранелли добирается наконец до гусар, и выясняется, что это засада. Да это просто бред! Полный бред! Но если это бред, то остается идиотский вопрос – что делает в своем доме князь Данилов, когда его Московский драгунский полк где-то под Калугой?

В то же самое время в голове Николая складывалась совсем другая картина. Он успокаивался. Вновь прибывший капитан оказался давним знакомым Азарова, а значит, Денису Давыдову ничего не угрожало. В том, что в гусарском отряде нет вражеских лазутчиков, князь вполне уверен. Последний раз к нему присоединялись больше недели назад. Давыдов не прожил бы столько, «поселись» в его отряде давние знакомые Николая. Только немного смущала уверенность, что лицо капитана ему знакомо. Он где-то видел его, причем не в те давние времена Аустерлица. Хотя мало ли лиц приходится видеть на войне?

– Прошу к столу, господа! – голосом радушного хозяина произнес Данилов. – Не обессудьте, чем богаты! Но я надеюсь увидеть всех вас в этом доме снова после победы над французами. Прошу считать мои слова приглашением на следующий званый ужин!

Усаживаясь за стол, Каранелли продолжал напряженно размышлять. Что-то не так! Луи чувствовал, что растерян, чего не мог вспомнить за собой уже много лет. Он начал оглядываться, стараясь не привлекать внимания, но ничего подозрительного не заметил. Про него практически забыли, лишь Азаров, радующийся такой встрече, продолжал разговор, к которому остальные потеряли интерес, направив внимание на бутылки вина и шампанского.

– А я смотрю, граф, служба не задалась. Раньше в драгунских ротмистрах ходили, а теперь в капитанах пехотных.

Каранелли мгновенно напрягся, прикидывая, как он будет перемещаться. Жаль, что оружия нет! Или так скажем – почти нет. Сейчас будут пытаться взять живым. Азаров сказал главное – он помнит, что раньше Луи считался ротмистром того самого полка, в котором Данилов служил командиром эскадрона. И, понятное дело, не о каком графе Каранееве никогда не слышал.

Но ничего не случилось. Никого за спиной, Луи по-прежнему сидит ближе всех к двери. Что же происходит? Что происходит?

– Увы! Так случилось. Я ведь ушел тогда со службы, после ранения. Если бы не Наполеон, то так бы и жил дальше в своем имении. Но вот вернулся в армию три месяца назад. Только в кавалерию мне теперь нельзя – спина болит, если час в седле провести.

Отвечая спокойным голосом, Каранелли изо всех сил пытался обрести внутреннее равновесие. Может, Данилов недавно в Московском драгунском? Тогда откуда ему знать, кто служил там семь лет назад? И вообще, если это ловушка, то зачем здесь Азаров, тем более, зачем ему вспоминать дела давно минувших лет? Специально, чтобы насторожить Луи? Глупость! Или это не западня? А что тогда? Просто стечение обстоятельств?

Итак, что же получается? Пусть Данилов охотится за моим отрядом. Но меня он не знает в лицо. А что он знает? Точно знает Доминика, атака на Валутинской горе показала это. Что еще? Неизвестно.

– Скажи, а хозяин дома тоже из драгун? – негромко спросил у Азарова Каранелли.

– Я не знаю. Давыдов сказал, что прибыл к нам из штаба Кутузова с приказом.

А может, и правда, Азаров не знает, что князь служил в Московском драгунском полку?

– Я даже и не знал, что мы четыре дня живем в его усадьбе, – продолжал Андрей.

– Штабной? – совсем тихо спросил Луи.

– Штабной, но стреляет, как дьявол! Сам не видел, но лучший наш стрелок, майор Ружецкий, сказал, что счел бы за честь ему пистолеты заряжать. Если позволит.

Разговор прервался, после первых тостов изголодавшиеся за день офицеры усиленно налегали на закуску.

– А скажите-ка, граф, – Каранелли поднял голову и увидел, что Давыдов обращается к нему, – как так случилось, что вы угодили в плен к французам?

– Ужасная история, Денис Васильевич! Я ведь здесь отряд сколотил из мужиков, человек в десять. Крепкие есть, а трое, так в солдатах служили. Вот решили мы на фуражиров напасть. Смотрю, проехали три подводы через Смолково и дальше, на хутора. Пошел в деревню порасспросить, сколько французов да что за оружие у них. А потом уж за своими в лес, засаду устроить. Только не доехали фуражиры до хуторов, быстро назад повернули. В общем, выхожу я из избы, а меня тут же и повязали. Если бы не ваш поручик с товарищами, то сидел бы я сейчас у французов в подвале.

– Вот как? У вас есть отряд?

– Да, я их уже даже обучать начал штыковому бою.

– Прекрасно. А может, стоит его присоединить к нашему?

– Почему бы и нет? Сочту за честь, Денис Васильевич.

– Договорились. Тогда поутру отправляйтесь вместе с вашим избавителем, поручиком Граневским, за своими мужиками. Если нет возражений.

Произнося последние слова, Давыдов повернул голову в сторону Николая. Тот молча кивнул, занятый своими мыслями.

VI

Ужин удался. Развеселившиеся офицеры оказались довольными.

– Господа, минуточку, – поднимая очередной бокал с шампанским, попросил поручик Граневский, – господа! Я предлагаю выпить за хозяина дома! За его радушие, за великолепный ужин. Нет, я не шучу, господа! Всем нам приходилось сидеть и за другими столами, накрытыми обильней и пышней. Но здесь, глубоко в тылу у французов, это поистине царское угощение, о котором мы могли бы только мечтать!

– За князя! Гусары! Стоя! – Давыдову и впрямь начал нравиться хозяин дома.

– Право, князь, – проговорил Ружецкий, когда бокалы опустели, – вы открыли для меня новую сторону жизни, которую невозможно постичь ни на одном из светских приемов. Я никогда не пробовал ничего более изысканного, чем закусить бокал темного густого русильонского «Фронтиньяка» порцией сочной квашеной капусты. Благодарю вас, князь! Долог будет мой век или короток, до самой смерти я не забуду этот прекрасный ужин!

Веселый смех пронесся по залу. Даже Каранелли, весь вечер просидевший в напряжении, ожидая подвоха, засмеялся. Действительно, надо будет при случае угостить Бонапарта. Хоть он и не до конца понял все происходящее, но стало ясно, что присутствующие в зале не знают, кто он. Даже князь Данилов, который, кажется, и вправду, охотится за его отрядом.

А вот что нужно будет сделать обязательно, так это предупредить Доминика, чтобы он не появлялся, когда завтра Луи приедет за крестьянским отрядом. Ну, что ж, ему дело и за усадьбой найдется. План Каранелли основывался на том, что его офицеры проникают в усадьбу под видом мужиков. С собой привозят две подводы, которые набиты взрывчаткой. За десять минут французы должны расставить ящики так, чтобы при взрывах они поразили как можно больше гусар. Понятно, что те могли заинтересоваться, содержимым ящиков. На этот случай «мужики» должны отвечать: «Не знаем, вчера вечером у французов отбили! Покажем нашему капитану, он решит, что делать!» Бесхитростно, конечно, но нужно-то всего десять минут. А потом пистолеты и сабли закончат дело. Жаль, конечно, что в усадьбе не будет Доминика, он в таких делах просто великолепен.

Левуазье должен появиться на окраине леса примерно через час. Каранелли сообщит ему, что завтра в условленном месте, спешившись по малой нужде, он оставит записку с подробными указаниями. Лазутчик, подобравший ее, по лесной тропинке приедет на хутор, где будут все остальные, на четверть часа раньше, чем Луи с гусарами, поскольку поедет по дороге. Если все пройдет удачно, то завтра до полудня он выполнит оба приказа императора: гусар Давыдов с отрядом и «охотник» Данилов перестанут существовать.

– Но господа, – Ружецкий сделал паузу, привлекая общее внимание, – у нас осталось одно незаконченное дело… дуэль!

– Дуэль?! Какая дуэль? – Азаров поднялся во весь немалый рост. – Какие могут быть дуэли на войне?!

– Стихотворная. Пока вы отсутствовали, господин майор, князь вызвал Дениса Васильевича помериться рифмами. Не так ли, Николай Тимофеевич?

– Так. От слов своих отказываться не привык.

– Отлично! А вы, Денис Васильевич?

– Ну что ж, я готов. Надеюсь, что вы стреляете лучше, чем пишете стихи.

Давыдов улыбался. Все-таки надо немного укоротить прыть этого князя. Хотя бы в мелочи.

– А вам, Андрей Сергеевич, хочу предложить роль судьи, – продолжал Ружецкий.

– Почему? – опешил Азаров.

– Видите ли… Рифмы – это не пули. Кто-то должен оценивать, чья точнее. А мне хорошо известно, что вы любите стихи и отлично разбираетесь в них.

– А почему не вы? Вы тоже разбираетесь.

– Мне нельзя. Я давний поклонник Дениса Васильевича. Надеюсь, ваше сиятельство, вы не обидитесь, если я буду желать удачи вашему противнику?

– Отчего ж, ваше высокоблагородие? Я сам буду желать ему удачи, – улыбнулся князь.

– Но это как-то неожиданно, может быть, граф? – Азаров был по-прежнему смущен предложением Ружецкого. – Граф, вы любите стихи?

– Только хорошие.

– А можете продекламировать что-нибудь из хороших стихов?

Каранелли задумался на несколько секунд. Какие задачи ставит иногда жизнь!

На всех ярится смерть – царя, любимца славы,

Всех ищет грозная… и некогда найдет;

Всемощные судьбы незыблемы уставы;

И путь величия ко гробу нас ведет.

– Однако! У вас отменный вкус, граф!

– Жуковский – мой кумир! – ответил Луи. А про себя подумал: «Что удивительно, я не сильно покривил душой».

– Ну, вот и славно! Оба будете судьями! – Ружецкий делал все, чтобы поединок состоялся.

– Если вместе с графом, то я согласен.

Посовещавшись с капитаном, Азаров объявил:

– Вначале, господа дуэлянты, вы должны представиться. В стихотворной форме, разумеется. Ваше представление мы будем считать за выпад, который противник должен отразить. Если условия понятны, то прошу вас, Денис Васильевич!

– А вы затейник, Андрей Сергеевич! А еще пытались отказаться, – довольный таким предложением произнес Ружецкий.

Давыдов встал из-за стола и прошел по комнате, чуть покусывая ус.

– Хорошо. Пусть будет это:

Я люблю кровавый бой,

Я рожден для службы царской.

Сабля, водка, конь гусарский,

С вами век мой золотой.

– Браво! – крикнул поручик Граневский, захлопав. Гусары поддержали товарища, также ударив в ладоши.

– Отлично, Денис Васильевич! – князь был искренне рад. – Я думал, вы прочитаете нам что-нибудь известное. Давно написали?

– Еще не написал, но как-нибудь закончу на досуге.

– Обязательно, обязательно надо закончить! Уверен, это будет великолепное стихотворение.

– Ваш ответ, Николай Тимофеевич! – Азаров старался быть невозмутимым.

– Теперь я должен представиться?

– Нет, вы должны отразить выпад.

– Как?

– Как сумеете. А мы оценим.

– Хорошо, – через полминуты проговорил князь, – попробую так:

Но к утру затихнет бой,

В голове чугун баварский…

Водку выпил конь гусарский

И храпит друг дорогой.

Аплодисменты и смех превзошли все ожидания. Даже Азаров потерял свое подчеркнутое спокойствие. Лишь Николай и капитан с удивлением смотрели на гусар.

– Вы знаете эту историю? – сквозь смех проговорил Ружецкий.

– Какую?

– Когда конь подполковника вместе с овсом употребил литр водки?

– Нет.

– О! Слышали бы вы, как он храпел! Ваше сиятельство, это длинная история. Позвольте, я расскажу ее в следующий раз, если не возражаете.

Гусары с трудом справились со смехом. Азаров обрел прежнюю невозмутимость.

– Теперь представьтесь вы, князь!

Выдержав паузу, которая украсила бы выступление любого актера, Николай продекламировал:

Я драгун. Это значит – дракон.

И мундир мой неяркой расцветки.

Нет усов. А гитарные отзвуки струн

Из моих не несутся окон.

Не люблю мишуры разноцветные метки.

Я дракон. Это значит – драгун.

В зале воцарилась такая тишина, что казалось можно услышать уханье совы в лесу. Раздался отчетливый хлопок в ладоши. Потом второй, третий, и все присутствующие принялись аплодировать.

– Однако! – качнул головой Ружецкий. – После вашего первого стишка, князь, создалось впечатление, что вы способны лишь на незатейливые шутки. Но вам легко удалось развеять это мнение.

Давыдов явно не ожидал такого.

– Сколько у меня есть времени на ответ?

– Вас не торопят, ваше высокоблагородие, – спокойно сказал Азаров, – но вас ждут.

Пара минут прошла в тишине. Никто не хотел мешать складывать рифмы. Наконец Давыдов промолвил:

Пусть загремят войны перуны,

Я в этой песне виртуоз!

Но виртуозны и драгуны…

На сей раз аплодисменты гусар были не столь оглушительны. Хотя и прозвучало ценимое уважение к противнику, но строфа показалась незаконченной. К тому же командир, в чьей легкой победе не сомневался никто, наткнулся на серьезного противника, и стихотворная дуэль превратилась в интересный поединок, а не избиение младенца.

– Ничья! – провозгласил Азаров. – Но, Денис Васильевич, прошу учесть, что ваш мундир порван драгунским палашом.

– Господа, – проговорил князь, – а не испить ли нам вина? Так ведь может горло пересохнуть. Прошу наполнить бокалы, пока судьи готовят нам следующее испытание.

Призыв был поддержан с воодушевлением, однако скоро все потребовали продолжения схватки, понимая, что подобный поединок может быть увиден в жизни только раз.

– Мы решили, что ответ противнику только затягивает дуэль, – сообщил Азаров, – просто читайте ваши стихи по очереди.

– Тема первая – любовь, – добавил капитан, внимательно глядя на князя. – Прошу вас, ваше сиятельство.

Своей любви давно не жду ответа,

Жар сердца моего тебя не обожжет,

Не тронет струн души, не запоет

Мелодия, что топит жесткий лед.

Ты не моя, ты достоянье света.

Уходит вдаль за поворот карета,

Удел моей любви – зима средь лета,

Обочина дорог и прерванный полет.

– Браво, князь! У вас такой необычный ритм! Даже и не знаю, что мне делать, – Давыдов был откровенен.

– Спасибо, похвала такого мастера – дорогая награда! Только с моим ритмом не надо ничего делать, – засмеялся Николай.

– Ладно, не буду. Что ж, попытаюсь ответить.

Я – ваш! И кто ни воспылает!

Кому ни пишется любовью приговор,

Как длинные она ресницы подымает,

И пышет страстью взор!

Когда харитой улыбнется,

Или в ночной тиши

Воздушным призраком несется,

Иль, непреклонная, над чувствами смеется

Обуреваемой души!

– Увы, поэты не поведали нам о легких победах в любви, о чем мечтает каждый из нас! Огласим приговор, господин капитан?

– Да. Вы ранены, Денис Васильевич!

– Не смею возражать, я почувствовал это, едва уважаемый хозяин дома прочитал свой стих.

– Тогда последняя тема, господа, – Азаров выдержал паузу, – друзья-товарищи!

– Отличная тема! Держитесь, Николай Тимофеевич! Кажется, у меня появился хороший шанс!

Ради бога, трубку дай!

Ставь бутылки перед нами,

Всех наездников сзывай

С закрученными усами!

Чтобы хором здесь гремел

Эскадрон гусар летучих,

Чтоб до неба возлетел

Я на их руках могучих!

В громких криках «ура!», звуке аплодисментов и радостном смехе потонули последние слова Давыдова. Но почти сразу все взоры обратились к Николаю. Сегодня он столько раз изумлял гусар, что во многих глазах читалось любопытство – неужели и сейчас он сможет взять верх?

Твое имя узнать – не судьба.

Холод. Поле моравской земли.

Ты привез к отступленью приказ,

Но назад для тебя нет пути.

Твое имя узнать – не судьба.

За спиною замерзший Сачан.

Орудийные залпы, стрельба,

Глухо оземь копыта стучат.

Твое имя узнать – не судьба.

В этот день ты роднее, чем брат.

А багровый закат, как беда.

В пистолете последний заряд.

Твое имя узнать – не судьба.

В том бою ты не раз меня спас,

Но шальной режет воздух снаряд…

Твое имя узнать – не судьба.

Князь закончил чтение в полной тишине, только на этот раз вызванной не изумлением от неожиданного мастерства автора. Просто каждый задумался о своем, а им, офицерам, не раз побывавшим в тяжелых боях, есть что вспомнить.

Прошло не меньше чем полминуты, когда Азаров наконец произнес:

– Я полагаю, что мы должны назвать победителя.

– Это лишнее, господин майор! – Давыдов плеснул вина в бокал. – Все ясно без слов. За князя Данилова!

VII

Окно малой гостиной, что на втором этаже, выходило на лес. Лучше место найти трудно, это окно практически не видно со двора. Каранелли медленно, словно гуляя по дому, обходил комнаты, отсутствие прислуги существенно упрощало задачу. Темные коридоры и комнаты были пусты, как и гостиная, только разожженный камин немного подсвечивал стены и кресла.

Отметив, что на каминной полке стоит одинокий подсвечник с огарком, Луи вернулся в коридор, где замер, прислушиваясь. Смех и громкие голоса доносились с первого этажа, гусары устали сидеть за столом, некоторые вышли во двор, вдохнуть свежего воздуха. Каранелли вернулся в гостиную. Зажженную свечу поставил на подоконник. Выждав минуту, начал медленно поднимать ее до самого верха окна. Повторив, поставил свечу на каминную полку и сел в кресло, дожидаясь ответа. «Завтра я убью двух русских поэтов. Возможно, великих», – подумал Луи. Мысль огорчила. Почему в этой стране воюют все, даже поэты?

Данилов вышел во двор вместе с Беловым.

– Давайте проверим посты, корнет!

– Как прикажете, ваше высокоблагородие. Разрешите спросить?

– Спрашивайте.

Вышедшая из-за туч луна освещала лицо Белова с одной стороны, превращая в забавную полумаску – одна сторона серебристая, а другой не видно вовсе.

– Зачем мы поставили посты со стороны реки? Здесь даже нет брода.

– По единственной причине – никто не ждет, что отсюда может быть совершено нападение.

– На нас собираются нападать?

– Не знаю. На нас – вряд ли, но за гусарами охотятся.

– Кто?

– Если бы я знал, все было бы намного проще.

– Вы хотите сказать, что мы прошли двести верст, чтобы защитить отряд Давыдова от нападения?

– Вы удивительно точно ухватываете самую суть, корнет! – иронично проговорил князь. И вдруг ему стало неловко. «А чем я лучше Чардынцева? Тогда, семь лет назад, когда пришел к нему с рапортом? А ведь Белов не в пример мне, тогдашнему, толков и грамотен. Стыдно, князь! Он ведь тебя за учителя держит».

– Ты не обижайся, Михаил! Не в духе я, сам терзаюсь от неизвестности, – меняя тон, проговорил Николай, – да и говорить много не могу – приказ Кутузова.

– Но что мы против гусар Давыдова? Нас две дюжины, а у него двести сабель.

– Только их командир никогда не поверит, что за его партией охотится дюжина французов, которые намного страшнее полка кирасиров. И полезет на рожон. А тогда жить и ему, и его гусарам – считанные часы.

Не прерывая разговора, подполковник и корнет спустились к Днепру.

– Кто идет? – раздался окрик из темноты.

Офицеры стояли, освещенные луной, как и большая часть берега, а часовых не было видно. Николай признал, что не может даже сказать, откуда раздался голос.

– Подполковник Данилов и корнет Белов.

Уже поднимаясь от реки, Николай произнес:

– Толковые у тебя, Михаил, драгуны во взводе. А это, как ни крути, заслуга командира. И не возражай! Так вот! Все, что я сейчас скажу, должно умереть вместе с тобой.

Знай Николай, что случится через несколько минут, наверное, сказал бы по-другому. И хотя никакой вины за ним не было, много дней не мог отделаться князь от ощущения, что именно эта фраза оказалась роковой.

– Помнишь Бородино? Атаку на Курганном холме?

– Конечно!

– А что с первым эскадроном стало, помнишь?

– Попал под батарейный залп…

– О чем ты, корнет? Какой залп? Где могла стоять эта батарея? И сколько должно быть орудий, чтобы одним залпом положить эскадрон?

– Мне тоже тогда показалось странным это, но все говорили – артиллерия!

– Шесть французов, за которыми мы гнались, расправились с эскадроном!

– Я отстал тогда! – с досадой произнес Белов.

– Но ты же знаешь, что один упал с лошади, и мы хотели его взять. А чем закончилось? Потеряли девять человек, а француз ушел.

– Да, повезло ему!

– Ему?! Это нам повезло, корнет! Что не потеряли роту!

– Ну… прямо уж и роту! – в голосе Белова слышалось откровенное недоверие.

Но князь не ответил, лишь повернув голову, приложил палец к губам. От крыльца к ним шел Азаров.

– Ваше сиятельство!

– Слушаю вас.

– Я хотел спросить. О последнем стихотворении. Оно просто замечательное.

– Спасибо.

– Но мне показалось, что оно связано с событиями на аустерлицком поле.

– Так и есть. Майор Вяземский привез Дохтурову приказ на отступление к Праценским высотам. Только было уже поздно, пришлось отходить к Сачану. Вот он и остался при моей роте.

– Вы командовали ротой при Аустерлице? – Белов не знал этого.

– С обеда. Только к вечеру он стала не больше взвода.

– Простите, как вы сказали фамилия майора?

– Вяземский.

– Его звали Иван Алексеевич.

– Что?

– Майор Вяземский, Иван Алексеевич, служил со мной в одном эскадроне. За три дня до сражения его перевели в штаб Кутузова.

Данилов остановился. Перед глазами, как живой, стоял высокий стройный Вяземский. Аксельбант и грудь белого мундира забрызганы каплями крови. Ясные глаза цвета осеннего неба.

– Иван Алексеевич… Иван. О, это удивительно, до чего же тесен мир!

Николай снова двинулся вперед. Теперь они все втроем обходили барский дом, направляясь к самому дальнему посту.

– Да, ваше сиятельство! А наша встреча с графом чего стоит! А вы знаете, раньше он тоже, как и мы, служил в кавалерии?

– Вот как? – рассеяно, думая о своем, спросил Николай. – И где?

– В драгунах! В Московском полку.

На этот раз Данилов остановился, будто налетел на стену.

– Тогда, в восемьсот пятом, он был ротмистром.

– Корнет! – Николай изо всех сил старался сохранить хладнокровие. – Продолжим проверку часовых позже. А сейчас пять человек с оружием сюда. Быстро!

Белов помчался во взвод, поняв, что задавать лишние вопросы не нужно.

– Что-нибудь случилось?

– Да, Андрей Сергеевич! Кажется, случилось. Сейчас мы это узнаем.

Спокойный голос – это главное! Нельзя вспугнуть Азарова. Сейчас его нужно схватить, а уже потом заняться графом. Или кто он там на самом деле? Стоп! Что-то не так. Да, Азаров, представив Каранеева, снял подозрения на его счет. Только умышленно ли он это сделал? Ведь если они заодно, то сейчас он фактически выдал лазутчика. В том, что здесь никакой путаницы, что граф и есть человек из того отряда, который охотится за гусарами, Николай не сомневался. Несколько секунд назад он вспомнил, где не очень давно видел его. На бородинском поле, около Псарево. Когда по приказу Тимохина ехал к Кутузову. Только тогда на «графе Каранееве» был мундир полковника.

– Скажите, Андрей Сергеевич, а почему вы решили, что граф раньше служил в Московском полку? Вы видели его в драгунском мундире?

– Видел. Да он и сам мне сказал, когда я в лазарете очнулся.

– То есть вы впервые увидели его в лазарете?

– Да.

– Понятно. А вы не знаете, где сейчас граф?

– Нет.

Едва заметный отблеск шевельнулся на траве за спиной Азарова. Николай поднял голову. В окне второго этажа вдоль стекла медленно всплывал огонек свечи. Добравшись почти до самого верха окна, он стал опускаться.

– А я, кажется, знаю.

Прибежал Белов с драгунами. «Если я ошибся, то до утра не доживу! – подумал Николай. – Да что там до утра, и четверти часа у меня не будет».

– Так, братцы! Без шума, вдоль стенки идите под то окно. Курки взведите. Если из окна кто-нибудь выпрыгнет – стреляйте сразу, не раздумывая. А вы, господа офицеры, за мной!

– Да что вдруг случилось?! – недоуменно спросил Азаров.

– Не вдруг! А семь лет назад. Я командир эскадрона Московского драгунского полка. Во время кампании восемьсот пятого года служил там же. Так вот, у нас никогда не было графа Каранеева!

Подходя к крыльцу, Николай сообразил – раз лазутчик подавал знаки, то в лесу их кто-то принимал.

– Денис Васильевич, – Давыдов стоял в вестибюле вместе с несколькими офицерами, – быстро поднимайте ваших гусар! Всех! Приготовиться к отражению атаки из леса!

– Что случилось? Что за спешка?

Громкий голос Давыдова зазвучал в вестибюле. Николай встревоженно кинул взгляд на лестницу.

– Тише, пожалуйста! И быстрее! Остальные, кто при оружии, за мной.

«Хорошо, что пистолеты заряжены», – думал Николай, шагая по коридору и взводя курки. Рядом шел Азаров, кипя гневом, следом три гусара. Замыкал шествие корнет.

Граф стоял у окна, свеча снова перекочевала на каминную полку. Николай держал пистолеты, направленные в грудь Каранеева.

– Вы мерзавец, граф! – делая шаг вперед, сказал Азаров.

– Спокойнее, Андрей Сергеевич! Господин капитан, у нас есть доказательства, что вы не тот человек, за которого себя выдаете.

– Вы правы, князь! У вас есть доказательства. Но главное – вот оно!

Спокойный голос завораживал, а плавное движение руки приковывало внимание.

Маленький, не больше вершка, брусочек шлепнулся поверх горящих в камине дров. И невольно все взгляды устремились на него. Никто не заметил, что Каранелли отвернул лицо.

Яркая, словно солнце, только не желтого, а белого цвета, вспышка ударила из камина. Луи увидел ее даже через плотно сжатые веки.

Когда Каранелли открыл глаза, офицеры выглядели более чем беспомощно. Кто одной, кто двумя руками держался за глаза. Некоторые с трудом сдерживали стон от невероятной рези. Только Данилов, закусив губу, слепо шарил пистолетами далеко в стороне от сменившего место француза.

«А я ведь не смогу вот так убить его, хоть и вооруженного, но абсолютно слепого, – подумал Каранелли, доставая стилет. – Да и некогда».

Резко толкнув Азарова на князя, Луи проскользнул между гусар и тут заметил, что Белов поднимает пистолет. По щекам текли слезы, но он явно видел! Может, потому, что от вспышки его прикрыли спины гусар.

Каранелли опередил корнета на доли секунды. Правая рука вогнала стилет точно в сердце, а левая вырвала пистолет из слабеющей руки.

Николай услышал негромкий горловой всхлип, а затем быстро удаляющиеся шаги по коридору. Бросив один пистолет, он нащупал стену и пошел вдоль нее к выходу. На пороге он споткнулся обо что-то мягкое и выпал в коридор.

Лежа на полу, Николай перевернулся на спину и выстрелил в потолок.

– Держите Каранеева! – крикнул он во всю мощь легких. В ответ из вестибюля раздался грохот, проклятия, звон металла и еще один выстрел.

Данилов поднялся и, чуть придерживаясь за стену, пошел по коридору. Подойдя к лестнице, он понял, что вестибюль опустел, и крики несутся со двора. Запах вонючего дыма расползался по комнатам, хотя большая часть его уходила через раскрытые настежь двери.

По-прежнему вслепую, благо, что дом родной, Николай вышел на крыльцо.

– Кто здесь есть?

Сапоги протопали по мрамору ступеней, и рядом раздался голос:

– Поручик Граневский!

– Где Давыдов?

– Разыскать?

От торца дома раздался крик бегущего человека.

– Ваше высокоблагородие!

Вахмистр, который вместе с товарищами стерег окно, торопился к крыльцу.

– Что случилось?

– Кто-то в лес ушел. Сам видел. Он там, по темному… Тихо бежал, будто лист на траву. А как у леса… Там луна светит. Быстро так шастнул – и в кусты.

– Ясно. Вахмистр, срочно всех в ружье! По левой стороне леса восемь залпов! Поручик Граневский! Срочно найдите Давыдова, пусть приходит сюда. Сами возьмите всех гусар с ружьями и по правой части леса!

– Будет исполнено, только ружей у нас…

– Поручик, я знаю, что по расписанию на эскадрон гусар положено только шестнадцать штуцеров! У вас есть еще что-нибудь?

– Десяток ружей французских.

– Отлично. Тоже восемь залпов. И быстрее, быстрее!

Данилов вернулся в вестибюль. Резь в глазах поутихла, хотя черные пятна, через которые с трудом удавалось различать окружающие предметы, никуда не исчезли.

Со второго этажа медленно, держась за перила, спускались офицеры.

– Ну, что там? – спросил Николай.

– Убит.

– Что? Кто убит?! Кто?! – Николай кричал, пытаясь задавить нехорошее предчувствие.

– Ваш корнет, – в голосе Азарова звучало искреннее сожаление.

– Черт! – сквозь зубы выругался Николай. Это все, что он мог себе позволить, хотя хотелось броситься на пол и молотить кулаками по дубовому паркету.

В дом, громко стуча сапогами, вбежал Денис Давыдов.

– Что происходит? – гусар был явно сердит. – Почему вы отдали приказ стрелять по лесу?

– Одну минуту, господин подполковник! Майор Ружецкий, начинайте собирать ваших людей, мы покидаем усадьбу через четверть часа, после восьмого залпа драгун.

– Это невозможно.

– Придется совершить невозможное! Иначе может случиться, что позже никто из нас уже не уйдет.

Конечно, князь не имел ни малейшего представления о планах противника, но ему некогда было заниматься убеждением.

– Азаров, могу я попросить вас передать моему вахмистру приказ собираться сразу после стрельбы.

– Конечно, ваше сиятельство!

– И пусть пришлет двоих сюда. Нужно забрать тело.

– Да что происходит? – в сердцах крикнул Давыдов, терпение которого кончилось. – Какое тело?

– Корнета Белова. Его убил французский лазутчик.

– Какой лазутчик, откуда мог взяться лазутчик?

– Граневский привез. Граф Каранеев – французский лазутчик. Да и не граф он!

– Вот как? Князь, вы этого опасались, когда приказали подготовить все оружие?

– Простите, Денис Васильевич! Нам нужно срочно уходить. Здесь побывал лазутчик отряда, который специально охотится за вами. Мы не смогли его задержать, и что теперь будет, предугадать невозможно. Остальное расскажу по дороге. Да! Уходим не лесом – вдоль реки. Надеюсь, ночь нам поможет! А вот лес – смертельно опасен.

Глаза уже пришли в нормальное состояние, и князь разглядел дворецкого, скромно стоящего в стороне.

– Что, Порфирич?

– Я так понимаю, ваше сиятельство, десерт не нужно подавать.

– Это уж точно! – усмехнулся Николай. – Кстати, собирайся, поедешь с нами!

– Николай Тимофеевич! Прибрать здесь надо. Да и стар я уже для лошади.

– Не прибедняйся, Порфирич! Кутузов старше будет, а на коне молодцом сидит. Убить здесь могут, собирайся!

VIII

Всадники спустились к Днепру и осторожно, стараясь создавать поменьше шума, двинулись вверх по течению. Николай облегченно вздохнул, когда они проехали овраг, где лес всего на расстояние пистолетного выстрела приближался к реке. Хотя расслабляться было рано, но не без оснований князь считал это место самым опасным. Дальше лес уходил в сторону, отступая почти на полверсты, чтобы опять вернуться к реке уже около брода. Природа тоже решила повоевать за русских – три-четыре облачка, гуляющие в небе, напрочь закрыли луну, скрывая отряд от посторонних глаз.

Давыдов и Данилов ехали, сразу за передовым дозором. Николай попросил Азарова занять арьергард вместе с его драгунами, на что кавалергард согласился с видимым удовольствием. Сомнения по поводу майора у князя рассеялись – именно он помог изобличить лазутчика. Да и в партии у партизан больше трех недель – был бы врагом, проявил себя.

– Денис Васильевич! Вы же сами перехватили письмо Наполеону. Помните: «Продолжаю поиск Гусара». Это про ваш отряд. А тот, кто писал письмо, докладывал Бонапарту, что уничтожил четыре отряда. Один из них – поручика, которого вы нашли на хуторе.

– Я полагал, что это бред контуженого. Слова его передал потому, что Кутузов просил сообщать обо всех удивительных случаях, даже если это может оказаться досужими вымыслами. Признаться, я не очень верю в эту историю с отрядом поручика Яловского.

– А зря. Уверен, что все так и было. А теперь он нашел вас.

– Не боюсь я французов!

– Именно это и смущает меня больше всего.

– Не понимаю, князь! Вас смущает, что русские гусары не боятся французов?

– Нет. Просто вы не можете оценить опасности. Потому прошу поверить мне на слово. Мне и Кутузову. Одного из них, «графа Каранеева», вы знаете в лицо. Мне хорошо известен еще один – маленький, скорее похож на ребенка. Всегда очень спокойный.

– Откуда вы его знаете?

– Он убил меня под Фридландом.

– Убил?

– Да, убил. Я здесь только потому, что одна девушка не захотела, чтобы я отправился на тот свет. А вместе со мной он легко убил еще троих драгун. Все, что рассказал поручик Яловский, не вызывает никакого сомнения. За ними числятся дела почище.

– Так вас прислал Кутузов, чтобы предупредить меня?

– Да, и не только.

– А что еще?

– Я должен уничтожить этот отряд французов.

– Вот как? Вы говорите, что с ними эскадрон не справится, а сами пришли с одним взводом?

– Увы, числом бороться бесполезно. Попробую хитростью.

К переправе приехали довольно быстро. Растянутый отряд собрался на берегу. Азаров подъехал и молча встал рядом, ожидая, не будет ли каких-нибудь распоряжений.

– Ну вот, Денис Васильевич, дальше сами. От этого места на тот одинокий дуб на поляне. Брод глубокий, но другого нет.

– А вы?

– А на мне еще много долгов. Последний – корнет Белов.

– Ваше сиятельство, а разрешите мне с вами? – неожиданно спросил Андрей.

– Куда «с нами»? – опешил Николай.

– У меня ведь тоже долги есть.

– А что Денис Васильевич скажет?

– А что скажу? Пусть идет. Вам ведь, Николай Тимофеевич, без офицеров совсем плохо.

– Это верно. Спасибо, господа! Только вам, Андрей Сергеевич, я не могу предложить больше взвода.

– Должен справиться, – чуть усмехнувшись, отозвался майор.

Давыдов направился к своим офицерам и начал давать распоряжения относительно переправы. Данилов с Азаровым подъехали к драгунам.

– Вахмистр, сообщите всем, ваш новый командир – майор Азаров. А сейчас выставьте посты на время переправы гусар. И Белова похороните, вон там, на холмике. Порфирич!

Князь подъехал к дворецкому, который спешился и стоял в сторонке, держа кобылу в поводу. Николай тоже спрыгнул с лошади, подошел вплотную и обнял старика.

– Дорогой мой, Порфирич! Не знаю, что будет дальше, но думаю, обязательно свидимся. А сейчас не теряй времени, отправляйся в деревню. В усадьбе раньше послезавтрашнего вечера не появляйся. И еще. На могиле крест поставь. Запомни: Белов Михаил Николаевич! Корнет! Все, прощай! Мне надо еще Давыдова успеть на этом берегу увидеть.

– Храни вас, князь, палаш и пистолет! – любимой присказкой отца Николая проводил дворецкий князя.

Гусары начали переправляться, соблюдая порядок; Николай подъехал к Давыдову. Некоторое время они стояли рядом, глядя на уходящих в реку всадников. Первые уже достигли противоположного берега.

– А еще я вот о чем попрошу вас, Денис Васильевич! Вы останьтесь живым, пожалуйста. России очень нужны ваши стихи.

– А ваши?

– Мои… Не знаю. Не умею я писать залихватские. Совсем не умею. Значит, ваши нужнее.

IX

Данилов вел отряд назад к усадьбе самыми незаметными тропинками. Часто он слезал с лошади и, держа пистолеты наизготовку, шел пешком, пытаясь определить, нет ли засады. Но ничто не нарушало тишину.

Николаю казалось, что раз лазутчики в ближнем лесу, то после ухода гусар они должны занять усадьбу. Потому подполковник вел драгун, пытаясь решить непростую задачу, – где лучше организовать засаду?

Но Данилов ошибался, французов не было – ни в имении, ни рядом.

«Сдав на руки» русским связанного Каранелли, Доминик с одним из офицеров, едва стемнело, поехали к усадьбе, где собирались провести время до полуночи, наблюдая, не сообщит ли командир что-нибудь.

После десяти часов напарник сообщил Левуазье, что заметил сигнал вызова, идущий из окна второго этажа. Ответный огонек свечи Доминика шел через длинную тонкую трубку, а потому не попал в поле зрения чужих глаз. Все складывалось удачно, но когда передача прервалась, а следом яркая белая вспышка колыхнулась в окне, французы поняли, что у командира неприятности. Зарядив штуцеры гранатами, они стали ждать дальнейшего развития событий. Выстрел на крыльце, крики и шум увеличили их беспокойство, но, к счастью, через пару минут Луи точно вышел на то место, откуда Левуазье подавал ответ.

– Они меня раскрыли, Доминик!

– Я догадался.

– Но ты никогда не догадаешься, кого еще, кроме Гусара, я встретил в усадьбе.

– Императора Александра.

– Нет.

– Кутузова.

– Нет.

– Неужели, папу римского?

– Майора Данилова из Московского драгунского полка!

– Вот это да! – Левуазье действительно был потрясен.

– Только теперь он подполковник, служит при штабе Кутузова. К тому же выяснилось, эта усадьба – его родовое имение.

– Не может быть!

– Я тоже думал, что не может. Только еще встретил кавалергарда Азарова. Это, помнишь, когда я после Аустерлица два дня у Ларрея в лазарете лежал, будто раненый?

– Помню. И его тоже?

– Да. И понял, что удивляться нечему. Мы уже столько лет воюем с русскими, что пора перед началом каждой схватки здороваться, называя друг друга по имени.

– А после окончания победитель должен устраивать бал, куда приглашать всех участников битвы. Как победителей, так и побежденных. Кто в живых остался.

– Это верно. Без одних нет других.

– Что теперь делаем?

– На рассвете придем сюда все. Ламбер, куда легче всего отступать из усадьбы?

– В лес. С дальнего двора ближе всего. К тому же там широкая дорога. Телега проехать может.

– Верно. Доминик, а откуда надо атаковать, чтобы русские без труда могли уйти в лес?

– Прямо отсюда.

– Ну вот, а вы спрашиваете, что делать. Будем атаковать отсюда, русские побегут в лес. А там…

Каранелли сделал паузу, положив руку на плечо Ламбера.

– … подарки Бусто, – продолжил тот.

– А если не побегут? – ехидно спросил Доминик. – Будем выбивать их штыками?

– Ламбер, ответь генералу!

– Гранатами из штуцеров! Особенно хороши последние, которыми мы подожжем избы.

– Достаточно! Пошли!

Луи не успел снять руку с плеча. Шальная пуля первого залпа драгун попала в висок Ламбера. Он умер раньше, чем упал на землю.

Через несколько часов, разозленный глупой потерей, Каранелли привел отряд к усадьбе в полном составе. Шестеро человек под руководством Арменьяка устанавливали мины на дороге, стараясь несильно шуметь; остальные готовили позиции, намереваясь прямо из леса запалить избы с гусарами «поджигательными» гранатами. А потом обстреливать обычными разрывными до тех пор, пока русские не побегут. Атаки русских Луи не опасался. Гусары не знают сил противника, но понимают, что через полчаса после начала перестрелки сюда подойдет из Дорогобужа пара французских батальонов. И выхода нет – только в лес, в западню, на усыпанную минами дорогу, которую обступает непролазный ельник. Мастер ловушек Луи Каранелли не мог представить, что на этот раз в сети угодит он сам.

Далеко за полночь Данилов привел драгун на маленькую поляну в стороне от основной дороги, разрезающей лес на две части. Отсюда оставалось около полверсты до усадьбы. Густой лес и овраг не позволяли дальше проехать лошадям, да и никакой необходимости в этом не было. Осторожно пробравшись сквозь кустарник, взвод выбрался к кромке леса. Въезд в усадьбу, тот самый, через который поутру Николай неожиданно появился во дворе, располагался шагах в трехстах. Левее берег Днепра, по которому он уходил вместе с гусарами. Намного правее, от все того же въезда, шла широкая дорога в лес. Еще дальше, можно сказать на другой стороне усадьбы, деревья вплотную подходили к господскому дому. Именно там, если верить вахмистру, скрылся «граф Каранеев». И, наконец, парадный въезд, от которого вдоль Днепра въезда уходила дорога на Дорогобуж.

Возвращаясь к имению, Николай не сомневался, что после ухода русских французы займут дом. Никакого определенного плана он не имел, но рассчитывал, что на рассвете с того места, где сейчас располагается взвод, возможно удастся произвести несколько залпов и поразить хотя бы одного-двух столь опасных лазутчитков. Но, потратив почти полчаса на наблюдение за усадьбой, Данилов начал сомневаться, что французы заняли ее. Ни звука, ни малейшего отблеска света.

– Надо идти в разведку, – сказал он на ухо Азарову.

– Я схожу.

– Нет. Я здесь могу с завязанными глазами ходить.

– Тогда пойдем вместе. Есть у меня одна мысль, если в усадьбе никого нет.

Конечно, это глупость, когда два офицера уходят, оставляя солдат, но Николаю не хотелось с самого начала командовать.

В усадьбе действительно никого не оказалось. Азаров, Данилов и еще два драгуна пробрались кружным путем и вышли во двор со стороны Днепра.

– Мне кажется, что здесь никого не было, – поднявшись на крыльцо, сказал Азаров.

– Почему вы так решили?

– Канделябр. Ваш дворецкий вышел последним из дома. Задул свечи, а потом поставил его перед дверью. Он так и стоит. А дверь нельзя открыть, чтобы не сдвинуть его.

– И что? Кто-то входил – отодвинул, а потом вышел, вернул на место.

– Зачем?

– Что «зачем»?

– Зачем ставить на место? Поймите, ваше сиятельство, это нужно только в том случае, если они уверены, что мы вернемся! Поставьте себя на их место. Вы бы поверили, что сбежавшая партия собирается снова прийти в усадьбу? И где тогда засада? Мы облазили весь двор и до сих пор еще живы!

– Да, Андрей Сергеевич, просто гениально. Получается, что нашими залпами мы заставили французов ретироваться. А потом сами в спешке сбежали?

– Именно так!

– Интересно, – задумчиво проговорил Данилов. – А что они теперь будут делать?

– Это несложно. Так называемый «граф Каранеев» пробрался в отряд. Не случайно, это не вызывает сомнений.

– Да.

– С какой целью? Полагаю, не для того, чтобы попробовать шампанское с моченой брусникой.

– Разумеется, – Данилов изумлялся способности Азарова разбирать ситуацию.

– Значит, он воюет против отряда Давыдова.

– Он охотится за этим отрядом.

– Тем более. А если охотится, то обязательно придет в то место, где последний раз видел дичь. А куда ему еще идти, чтобы взять след?

– То есть он придет сюда?

– Обязательно. И, думаю, скоро. Пока след не простыл.

Данилов задумчиво смотрел в сторону черного леса.

– Тогда, Андрей Сергеевич, получается, что мы знаем, что «граф Каранеев» придет сюда, а он не знает… что мы об этом знаем!

– Да.

– Жаль только, что он придет, а в усадьбе никого нет. Может и дальше уйти.

– А почему никого нет?

– Если мы здесь его ждать будем, то живыми точно не уйдем. Он же придет против отряда гусар воевать, а нас вдесятеро меньше.

– Это не беда. Вот послушайте, ваше сиятельство, что я предлагаю.

План Азарова очень не понравился Данилову. Не потому, что был плох, а потому, что очень рискован для майора. Но в одном он оказался прав – французские лазутчики точно бы пошли в усадьбу.

X

Николай вернулся в сопровождении одного драгуна. Второй остался с Азаровым. Расставался Данилов с тяжелым сердцем.

– Слушайте, Андрей Сергеевич! Может, все-таки не надо? Боюсь я за вас.

– Ничего со мной не случится, я кирасу надену.

– Какую кирасу?

– Старую, отцовскую еще. Латаную-перелатаную. Она мне два раза жизнь спасала. Я ее здесь чуть не забыл.

– Да какая кираса, майор?! Они с такого расстояния в любой глаз на выбор попадут.

– На это и надеюсь. Я кирасу под китель надену, чтобы видно не было. Тогда стрелять станут в грудь. Зачем в голову, грудь-то больше? Вот тут и важно, чтобы не промахнулись да в лоб не влепили.

Данилов покачал головой.

– Интересно вы мыслите, Андрей Сергеевич! Удивляюсь, почему не генерал еще?

– Не сложилось. То ранение, то плен. Мало на службе времени провожу. Но теперь все в порядке. Надеюсь, Николай Тимофеевич, вы теперь словечко замолвите перед Кутузовым – даст мне дивизию.

«Он еще и шутит, – подумал Данилов. – Везет же мне на кавалергардов!» Вспомнился Вяземский. Как почти сразу после начала боя забыли обращение на «вы». Чуть приподнявшись на носках, Николай обнял Азарова за плечи и негромко в ухо сказал:

– Два выстрела! Только два выстрела! Удачи тебе, Андрюша!

– Не волнуйся, Коля. Все будет хорошо. Иди!

«Все будет хорошо! Все будет хорошо! – стучало в голове Данилова. – Все будет хорошо, я знаю его имя!»

Взвод оказался на опушке леса, где ему и положено быть.

– Значит так, братцы! Сейчас берем ружья и начинаем готовиться. Заряжать пока не надо, чтобы порох не отсырел, но каждый должен найти позицию для стрельбы, чтобы ничего не мешало. Команду «целься!» буду подавать тихо, ее надо передавать по цепочке. Кто не понял, можно спрашивать, только тихо.

Но вопросов не последовало.

– Теперь самое главное! После залпа других команд не будет. Сразу быстро уходим к лошадям. Все идут следом за мной, вахмистр – замыкающий. И не отставать! Что бы ни случилось – из леса не высовываться. Все, упражняйтесь! У кого позиция готова, может отдыхать.

Когда даже не рассвет, а только его предчувствие появилось на востоке, Азаров и подпрапорщик, который остался вместе с ним, начали разжигать костры. В огонь клали сырые поленья, чтобы они давали побольше дыма.

Через полчаса восход захватил четверть неба, и в утренних сумерках неплохо стал просматриваться лес. Майор заметил в подзорную трубу, как качнулась ветка елки, стоящей на самой кромке леса. Потом еще. Конечно, это могло быть и крупное животное, лось например. Только что ему делать так близко от человеческого жилья?

Убрав трубу, майор подошел к подпрапорщику.

– Все! Начинаем! Как только первый выстрел услышишь – сразу бегом за конюшню и через крапиву на берег! Под обрыв спрячься и жди меня.

Подпрапорщик молча кивнул. Ему не хотелось оставлять командира одного, но все уже было говорено-переговорено, Азаров оставался непреклонным. «Будешь только мешать, – сказал он, – в таких делах одному сподручнее».

Подойдя к углу избы, Андрей глубоко вздохнул, словно перед нырком в воду и ленивой походкой, потягиваясь, вышел на открытое пространство. Шаг, другой, третий… Напряжение достигло такого предела, что казалось, внутри вырос стальной стержень.

– Ваше высокоблагородие, – закричал подпрапорщик, спрятанный за избами, – так кашу ставить?!

В утренней тишине голос разносился далеко по округе.

Азаров обернулся, поворачиваясь к лесу спиной, при этом поднятые руки невольно прикрыли затылок. «Убери!» – скомандовал себе Андрей.

– Да! Ставь! Два больших котла, – с трудом преодолевая ком в горле и опуская ладони, ответил майор. Сдерживая себя, чтобы не побежать, он вернулся за угол. Схватив трубу, выставил ее на высоте колена, между углом избы и бочкой для дождевой воды. Прошла минута, вторая. «Неужели я ошибся?» – подумал Азаров.

Маленькая огненная искра мелькнула в центре поля зрения трубы и пропала, уйдя вверх. Следом долетел звук выстрела. Негромкий шлепок по крыше соседней избы, еще секунду спустя что-то хлопнуло, и в тишине раздался характерный звук разгорающейся соломы.

Обернувшись, Андрей увидел, как юркнул в крапиву подпрапорщик. Вовремя, как выяснилось. Еще несколько выстрелов грохнуло в лесу. Что-то ударило в стену конюшни и отскочило в траву. Раздался взрыв, и свистящий металл разлетелся по двору. Новые взрывы ударили в разных местах, и свист осколков превратился в непрерывный.

Азаров лежал под стеной крайней избы, прижимаясь к крыльцу.

«Они что, пушки через лес притащили? Как? – мелькнуло в голове. – Но почему тогда стреляют гранатами? Эта дистанция для картечи».

Выждав момент, Андрей встал в рост и, высунув пистолет за угол, выстрелил. Новый взрыв ударил за спиной, осколок впилась в стену, рядом с головой майора, заставив снова присесть. Но через пару секунд он уже бежал за соседнюю избу, крыша которой разгоралась.

Новый выстрел Азаров произвел точно так же – не высовываясь из-за угла. Ну вот и все! Теперь нужно выбираться из этого кошмара.

Согнувшись, чтобы уменьшить свой немалый рост, Андрей стремительно помчался к конюшне. Он понимал, что дважды придется пробегать просветы между избами, но это тоже часть плана. Уже влетая в крапиву, Азаров почувствовал сильный удар в спину и понял, что отцовская кираса спасла ему жизнь в третий раз.

С первым же выстрелом Данилов подскочил с поваленного дерева, на котором просидел до рассвета, понимая, что ему все равно не уснуть. Он настолько тщательно вслушивался в лесные звуки, что под утро начал мерещиться стук лопаты, словно кто-то закапывал клад.

– Заряжай! – негромко, но отчетливо скомандовал Николай. – На позицию!

Теперь оставалось только ждать. И очень может случиться, безуспешно.

После нескольких залпов Каранелли, уверенный, что на этот раз накрыл русских, почувствовал, что не все развивается по задуманному сценарию. Крыши изб разгорелись не на шутку, но русские вели себя странно. Не было слышно криков во дворе, никто не пытался огрызнуться дружным огнем, лишь несколько неприцельных выстрелов прозвучало в ответ. В чем дело?

Позже, разбирая собственные ошибки, Каранелли понял, почему он насовершал их столько, таких обидных и глупых. Никто и никогда не ставил ловушки на него! И услышав, что драгуны собираются варить большие котлы каши, он даже не предполагал о подвохе. В голову не могло прийти, что слова русского офицера адресованы не драгуну, задавшему вопрос, а ему, Луи Каранелли, уверенному, что он незаметно подкрался к усадьбе.

Когда стихли разрывы гранат и наступила тишина, француз оставался завороженным магией слов русского майора. Избы горели, но русские уже покинули усадьбу. Они ушли. Но куда? В эту роковую секунду он все еще думал, что несколько минут назад гусары Давыдова спали, а теперь исчезли. У них был план мгновенного отступления в случае атаки! Да, именно так! Но куда можно уйти? Конечно, только к Днепру!

Опережая ход мыслей, Каранелли отдал приказ двум парам офицеров обогнуть усадьбу с разных сторон и выйти на берег, чтобы посмотреть, что русские станут делать дальше. Распоряжение командира выполнили мгновенно. Между тем, Каранелли продолжал размышлять.

Сейчас нужно определить, куда пойдут гусары. Конечно, вдоль берега. Но в какую сторону? Ведь можно двинуться и к Дорогобужу, а потом пересечь дорогу и уйти в лес.

Через минуту офицеры, что обходили усадьбу со стороны главного въезда, скрылись из виду. Другая пара огибала задний двор. Луи продолжал думать, и новые несуразицы одна за другой громоздились в голове. Где русские посты? Хорошо спрятаны? Ладно, можно договориться, что если раздадутся выстрелы, то надо сразу уходить. Но разве можно так быстро увести лошадей? В это мгновение Каранелли вдруг остро почувствовал опасность, сгущающуюся в воздухе. Но поздно! Ружейный залп из леса поставил точку в череде ошибок французского командира, потерявшего еще двоих бойцов лучшего отряда Наполеона. У корнета Белова был действительно отличный взвод. На дистанции в двести пятьдесят шагов девять пуль поразили цели.

Глава одиннадцатая

Филино

I

Серый моросящий дождь не прекращался с ночи. Мокрые деревья теряли листву, опадающую на траву, лужи, раскисшую глину дорог. Сочащаяся с неба вода загасила наконец тлеющие бревна, которые совсем недавно были стенами дворовых изб.

Промотавшись полдня, Каранелли вернулся в барский дом усадьбы Даниловых, которую теперь на всякий случай охраняла рота егерей. Вчера, ранним, так неудачно сложившимся утром, Луи был просто раздавлен. Когда под Смоленском пропал Николя, а возле Бородино пуля раздробила кисть Ришара, это не вызвало особых эмоций. Война есть война, без потерь не бывает. Но за одну ночь потерять троих!

Вчерашний день промчался, как пуля, выпущенная из пистолета. После похорон товарищей расстроенный Арменьяк не смог найти две мины на лесной дороге. Ставили ночью, а к утру они будто испарились. Каранелли решил, что потерь на сегодняшний день более чем достаточно, и запретил продолжать поиски. Просто приказал всем держаться подальше от дороги.

Только после обеда занялись изучением следов. Этьен, лучший следопыт отряда, до самой темноты ползал по берегу Днепра, затем по тропинкам леса. И поздним вечером Каранелли знал, как перемещались отряды Данилова и Давыдова. До того момента, когда после залпа взвод князя вернулся к лошадям на поляну.

– Стемнело в лесу рано. Завтра найду, куда они ушли.

Но дождь спутал все карты. Размытые тропинки и лужи спрятали следы Данилова и его драгун. Но из того маневра, что совершили два десятка наездников, можно легко догадаться, что русские специально поставили засаду. И не нужно быть провидцем, чтобы понять, на кого. Единственный вопрос, который мучил Каранелли: что это – попытка любой ценой отомстить за погибшего корнета или специальная охота, когда противнику известны силы и манера ведения боя его отрядом?

Судя по тому, что, обнаружив себя залпом, русские сразу же ушли, покинув выгодную позицию, им не хотелось вступать в бой. И связано ли это с тем, что Данилов знает реальную мощь противника? Наивный вопрос, а с чем же еще? Нужно просто вспомнить, кто ранил Ришара у Бородино. А стрельба по ночному лесу? Это ведь не вдогонку сбежавшему «графу Каранееву» – слишком поздно. Стрельба наугад велась, чтобы не допустить нападения, дать возможность уйти из усадьбы! Конечно, Данилов понимал, с кем имеет дело. И что? Устраивает засаду! Подумать только, устраивает засаду, вместо того чтобы бежать без оглядки!

И хотя злость захлестывала Каранелли, он не мог не признать, что Данилов просто мастерски использовал его ошибки. Которые сумел просчитать заранее.

Каранелли сидел в кресле у растопленного камина, в той самой малой гостиной на втором этаже, где его пытались схватить. Он не обращал внимания на картины, а потому не сразу сообразил, что со стены на него смотрит князь Данилов. На портрете, выполненном маслом, Николай выглядел значительно моложе, но, несомненно, это был тот человек, который позавчера принимал их в доме. С которым они, перекинувшись парой слов, разошлись у Псарево, на Бородинском поле. «Теперь уже без стрельбы не разойдемся, – мелькнула мысль. – Надо показать портрет всем».

Глядя на струйки воды, медленно ползущие по стеклу, Каранелли понимал – нужно принимать решение, что делать дальше. У него приказ императора на поиск и уничтожение двух противников. Тот удивительный шанс, когда они оказались вместе в одном доме, он бездарно упустил. За кем идти теперь?

Если за гусарами, то Данилов сам придет. Он же охотник. Только Давыдов дня три не появятся, князь наверняка посоветовал держаться подальше. Уходят гусары на запад, к Смоленску, и не найти их, пока себя не проявят. Ну, а раз так, не обессудь, подполковник Данилов, первым будешь.

II

Дождь нарушил все планы. Вчерашним ранним утром без всяких приключений Данилов ушел с драгунами в глубь леса, где по известной еще с детства тропе вышел к Днепру намного выше брода, проскользнув между двумя болотами. За ними стояло Филино, маленькая, самая дальняя деревенька поместья Даниловых. В объезд до нее пятнадцать верст.

Здесь Николай чувствовал себя в полной безопасности, два пути отхода создавали впечатление неуловимости драгун. Но отсиживаться в деревне Данилов не собирался. Удачный залп из леса около усадьбы показал, что лазутчиков тоже можно побеждать.

Прибытие князя вызвало немалый переполох. За всю жизнь Николай бывал здесь лишь несколько раз, но, естественно, стоило лишь только появиться, его немедленно узнали. Такого восторга крестьяне не испытывали много лет. Из слухов, что добрались до Филино, жители знали, что Дорогобуж занят французами, а их главный – то ли царь, то ли король – дошел вместе с армией до Москвы и теперь сидит в Кремле. А тут молодой князь приезжает вместе с драгунами.

– А знаешь, Николай Тимофеевич, если честно, напугался я там, в усадьбе, – сказал Азаров, когда они с Даниловым сидели за столом в охотничьем доме.

– Ну так уж и напугался! Кажется мне, что тебя пугать, как говорит Порфирич, только пугалки зря переводить.

– Нет, страшно было. От того, что непонятно. Вроде стреляют из леса, думаешь, что за дом спрятаться можно, а нет! Словно гренадеры гранаты во двор закидывают. Что это у них за оружие такое?

– Потом расскажу. А сейчас давай ложиться, чтобы к вечеру выспаться. Я за двое суток часа четыре всего поспал, глаза слипаются.

Данилов не соврал, сон наваливался, как снег в феврале. Но себя-то не обманешь – побоялся князь рассказывать. Глупости, конечно, суеверия, но слишком свежо еще было то, что случилось с корнетом Беловым.

К вечеру небо затянуло тучами. Лес изменился, укрытый совершенно непроглядной темнотой. Драгуны, проспавшие весь день, вышли с наступлением сумерек, чтобы вновь подобраться к усадьбе. Вернулись назад к полуночи – Данилов потерял тропу и, проплутав, с огромным трудом нашел дорогу на Филино. Прошлой ночью лес был намного приветливей, луна помогала искать путь.

Отправив драгун отдыхать, Николай решил снова выйти перед рассветом. Конечно, это опасней, чем ночью, но не сидеть же в уютной деревне всю войну! А значит, надо идти искать «графа Каранеева». Пошел дождь, капли с легким шумом посыпались на землю, словно приглашая ко сну. Но Данилову с Азаровым не спалось. Николай рассказывал все, что знал о французских лазутчиках. С самого начала, по порядку, с гибели Шмидта под Кремсом. Азаров слушал не перебивая, лишь изредка задавая вопросы, в которых не было ни изумления, ни недоверия.

– Знаешь, если бы сам не видел, никогда бы не поверил, – проговорил майор, когда князь закончил рассказ. – Спасибо, Николай!

– За что?

– За то, что взял с собой. Это то, что нужно.

С рассветом подполковник решил идти пешком, оставив лошадей в Филино, до усадьбы напрямую не более шести верст. Найти дорогу теперь оказалось делом несложным, однако двигались очень медленно. Пробираясь густым ельником, где-то на середине пути, Николай вдруг отчетливо услышал голоса и быстро расположил драгун в засаде на окраине полянки. Но, просидев больше двух часов за стволами толстых деревьев, драгуны так никого и не увидели, хотя голоса еще несколько раз звучали не очень далеко.

– Не удалась засада, командир, – негромко сказал майор.

– А не слишком ли мы размечтались – чтобы французы каждый день перед нашими ружьями хороводы водили?

Никогда не знаешь, где споткнешься и что упасть тебе не позволит. Кто мог знать, что противный мелкий дождь спасет взвод?

Данилов решил еще раз воспользоваться сосной на поляне, чтобы заглянуть в усадьбу. На этот раз, чтобы понять, что французы в барском доме, можно было не залезать на верхушку. Белесый дым из каминных труб поднимался над мокрым лесом, смешиваясь с облаками, покрывшими небо ровной серой мглой.

Светлого времени в запасе имелось еще несколько часов, и князь решил подобраться вплотную. Чем черт ни шутит, может, удастся еще кого-нибудь подстрелить.

Дорогу, идущую от заднего въезда в усадьбу, пересекали осторожно, ожидая подвоха. Очень густой ельник создавал серьезные трудности. Нужно было выйти в одном месте, пройти шагов тридцать по самой дороге, и только тогда появлялась возможность снова уйти в лес.

Первые двое драгун проскользнули легко и бесшумно. Следом решил идти Данилов, чтобы организовать прикрытие для остальных. Все внимание князя сосредоточилось на том месте, где дорога выходила из леса. Уши ловили каждый звук. Рука сжимала рукоять пистолета, который Николай прятал от дождя под плащом. Вдруг он обратил внимание на небольшие ямы, вырытые на дороге в полнейшем беспорядке. Хитро! В темноте что лошадь, что человек могут сломать ногу, если попадут в такую яму. И в этот момент в земле, под ногой Данилова, глухо грохнуло.

III

Щелчок, чуть громче, чем от горящего полена, раздался с улицы, но Луи безошибочно узнал, даже за закрытыми окнами, отдаленный выстрел.

Быстро поднявшись, Каранелли пошел на первый этаж. Едва он спустился с лестницы, как навстречу ему, с улицы, влетел Доминик.

– В лесу стреляли!

– Я слышал! Наши все на месте?

– Да. А за егерей не скажу.

– И не надо, у них свой командир есть. Кстати, вот он!

Капитан, командир роты егерей, показался из гостиной.

– Прошу вас, мой друг, – чуть копируя императора, проговорил Каранелли, – поднимите в ружье ваших людей. Потом приходите наверх, я объясню вам, что нужно сделать.

Через три минуты капитан уже стоял у стола на втором этаже. Луи водил по карте короткой указкой.

– Один взвод оставьте здесь. Двумя другими прочесывайте лес. Можно, и даже нужно, шуметь так, чтобы вас было слышно за пятьсот шагов. Вы должны выйти к этому хутору.

Указка уперлась в точку, обозначенную как Никольское. Если судить по карте – это несколько изб, зажатых между лесом и болотом, которое отмечено как непроходимое.

– А вот подходя к хутору, ведите себя тихо. Постарайтесь закрыть все отходы через лес, оставив только дорогу. Мы поедем по дороге. Надеюсь, что ваши егеря и болото не дадут уйти русским незаметно. Если они там есть.

– А если нет?

– Тогда нам придется уже в вечерних сумерках возвращаться в усадьбу. Вас это не пугает?

– Нет.

– Хорошо, капитан. А скажите, вы лично, где считаете может скрываться взвод русских драгун?

– В лесу.

– Слишком холодно, придется жечь костры и тем самым выдать себя. Лес не так уж велик.

– Тогда, пожалуй, вы правы, лучше, чем этот хутор, места нет.

– Ну вот и отлично. Выполняйте приказ.

Глядя вслед вышедшему офицеру, Каранелли произнес:

– Боюсь, что князь Данилов не так прост, как наш капитан. Прихвати, пожалуйста, теплую одежду на трех-четырех человек.

Выехав из-за поворота дороги, десять всадников галопом влетели на хутор, но ни одного выстрела не прозвучало им навстречу. Ни один солдат не метнулся между домами. Никого, кроме крестьян.

Вышедшие из леса егеря по приказу Каранелли сгоняли жителей, которых с трудом набралось два десятка, к колодцу, что стоял в центре. Неожиданно Луи увидел среди крестьян Порфирича.

– А что делает дворецкий на забытом Богом хуторе? – спросил француз, подходя к старику.

– Барин велел уйти с усадьбы, – невозмутимо и почтительно, словно разговаривая с гостем хозяина, ответил тот.

– Хорошо, Порфирич, сейчас мы побеседуем. Иди в дом.

Каранелли кивнул егерю, и тот, сразу поняв приказ, подтолкнул ружьем дворецкого в сторону ближайшей избы.

– Осторожней! – грозно крикнул по-французски Луи на солдата. – Твой дед, я думаю, моложе!

Затем подошел к Левуазье. На том же языке проговорил:

– Забирай остальных, Доминик! Всех допрашивай отдельно. Вопрос один, когда последний раз видели князя Данилова? Если вчера, то куда ушел?

– Понял.

– Никого не отпускай. Да! Поласковее, Доминик.

Луи направился в дом, где его уже дожидался дворецкий.

– Значит, князь велел тебе покинуть усадьбу?

– Да.

– Тогда мой вопрос – что ты здесь делаешь – не имеет смысла. Не в лесу же жить. Но у меня есть другие вопросы. Надеюсь, ты ответишь на них. И не придется расстреливать тебя. Тем более, дворецкий ты отменный.

«Не пугай, пуганые!» – подумал Порфирич. Однако показывать храбрость сейчас не к месту. Утром приходил Семен из Филино. Узнав, что дворецкий здесь, нашел его. Тихо, чтобы никто не услышал, рассказал, что князь ночевал сегодня у них, но до рассвета ушел и обещал вернуться к ночи. Порфирич отправил его восвояси, чтобы глаза не мозолил, со строгим наказом никому больше ничего не рассказывать.

Услышав слова Каранелли, дворецкий вздрогнул.

– Отвечу.

Голос прозвучал хрипло, сразу стало понятно, что Порфиричу не по себе.

– Что произошло в усадьбе, когда… когда я ее покинул?

– Стрельба поднялась, а князь мне и говорит: «Собирайся, Порфирич! С нами поедешь».

– А ты?

– А я говорю – мне старый князь велел при доме оставаться. Только Николай Тимофеевич и слушать ничего не желают. «Поедешь, – говорит, – опасно здесь, убить могут». Пришлось ехать.

– Дальше!

– Стрельба закончилась. Сели на лошадей и уехали.

– Все?

– Да, все.

– Хорошо. Куда поехали?

– На верхний брод.

– Брод? Здесь есть брод?

– Есть. Только глубокий, на стремнине с полсажени будет.

– Понятно, рассказывай дальше.

– Так чего рассказывать? Николай Тимофеевич приказал мне в деревню ехать. А гусары переправляться стали через Днепр.

– А князь?

– И князь с ними. Все ушли на тот берег.

– Ты сам видел?

– Да.

«Ну вот и все», – мелькнуло в голове Каранелли. Конечно, наивно было бы полагать, что дворецкий сдаст барина. И сейчас француз убедился, что он солгал, два десятка русских не пошли через реку, а вернулись к усадьбе. Скорее всего он что-то знает. Что ж, тогда поступим по-другому.

– Спасибо, Порфирич! Больше у меня вопросов нет. Посиди пока здесь, скоро мы уйдем.

В соседнем доме за столом в горнице Доминик расспрашивал крестьян. Вошедший Каранелли вопросительно посмотрел. Отрицательное покачивание головой его не удивило. Так же молча он сделал знак Этьену и вышел на улицу.

Через десять минут французы отправились в усадьбу по дороге. Но чуть раньше Этьен и два его товарища незаметно для крестьян скользнули в лес.

IV

Снизу чувствительно толкнуло в подошвы сапог. Грохот, похожий на выстрел, ударил по ушам. Мгновенно ставшая горячей кровь помчалась по венам, ноги, словно рессоры кареты, отбросили Николая в сторону. Выхваченный пистолет шарил в поисках цели, но не находил ее.

– Что? – появившийся на дороге Азаров увидел пистолет. – Ты в кого стрелял?!

Сердце Данилова колотилось, норовя выпрыгнуть, тело изготовилось к бою, но противника не было видно.

– Это не я стрелял!

– А кто?

– Не знаю. Кажется, выстрелили прямо из земли.

– Что?

Майор не тратил время понапрасну. Мгновенно обернувшись к вышедшим следом драгунам, скомандовал:

– Назад! Ружья к бою!

А через секунду подал новую команду двоим, ушедшим вперед:

– Наблюдать за дорогой!

И вновь обратившись к Николаю, попросил:

– Покажи, где.

Данилов указал рукой на немного взгорбившуюся кучу размокших листьев. Азаров осторожно перешел на другую сторону дороги.

– Постой пока на месте, Николай!

Вынув палаш, майор начал медленно разгребать кучу листьев. Железо глухо стукнуло по дереву, и Андрей стал еще осторожнее. Вскоре показалась свежеоструганная доска, которая не могла валяться здесь давно. Азаров попытался приподнять ее клинком, но, чуть двинувшись вверх, она перестала поддаваться. Нажать сильнее майор остерегался, потому положил палаш и мягко взял доску руками.

Дощечка поддалась, под ней оказалась еще одна. Странный стержень торчал посередине. Андрей потянул, и неожиданно легко тот пошел вверх. Пахнуло порохом.

– Дай мне! – Данилов протянул руку.

Повертев несколько секунд стержень в руках, он вытащил из него знакомый цилиндр.

– Что это? – спросил Азаров. Ты знаешь?

– Потом.

– Там еще один есть, наверное, – проговорил майор.

– Что?

– Ящик такой же.

– Где?

Азаров показал на желтое пятно на дороге.

– Почему ты так решил?

– Никогда не видел, чтобы с елок кленовые листья падали. Да еще в несколько слоев.

Осторожно, словно сгоняя муху с лица спящего ребенка, Данилов смахивал листья. Он не удивился, когда пальцы коснулись дерева. Руки двигались уверенно, через минуту патрон без пули, залитый воском, лежал на ладони. И здесь Николая пробрало по-настоящему. Ноги задрожали, горло вдруг пересохло. Он понял, этот патрон не может стрелять ничем, кроме снопа огня. А значит, выполняет то же самое, что и кремень в пистолете – поджигает порох. Князь Данилов должен был, разорвавшись на куски, взлететь к верхушкам деревьев. Но падающая целый день с неба вода вымочила порох. В родном лесу и дождь помогает!

– Андрей! Надо уходить, – справляясь с нервами, произнес Данилов.

– Как прикажешь, князь! Мне тоже не нравятся ни эти ящики, ни ямы на дороге.

– Это, кажется, была ловушка.

– На нас?

– Наверное. Надо спешить! Выкопайте один ящик, нужно разобраться с их устройством.

V

Хутор потихоньку просыпался, в крайнем дворе прокричал петух. В нескольких окнах заблистали отсветы лучин. Жизнь шла своим чередом, и вчерашний налет французов, которых интересовали не припасы продуктов, ничего не изменил.

Голодный, невыспавшийся Этьен не знал, чего хочет больше – спать или есть. Но приказ Каранелли предельно ясен: оставаться на посту до полудня. Если ничего не случится.

Высокий старик, тот самый, с которым командир разговаривал вчера, вышел со двора. Интуитивно Этьен почувствовал, что Каранелли не ошибся и на этот раз, оставляя его и товарищей в лесу у деревни.

Старик выглядел обыденно – крестьянская одежда, лапти. В руках длинная палка да лукошко. Ни дать ни взять – хуторянин, отправившийся по грибы. Но только Этьен уже знал, что это дворецкий князей Даниловых, и вчера он видел его в сапогах. Да и темно еще в лесу, раньше чем через полчаса ничего разглядеть не удастся.

Бесшумно француз скользнул к товарищу, приказ, произнесенный шепотом в ухо, определял дальнейшие действия. Одному из офицеров предстояла сложная задача – необходимо было пройти через предрассветный лес к усадьбе и доложить, что дворецкий, как и предупреждал Каранелли, покинул хутор. Двое других направлялись вслед за стариком.

Порфирич огляделся, входя в лес, который не нравился ему этим утром. Ни на хуторе, ни на дороге дворецкий не заметил ничего подозрительного. Дождь прекратился еще с вечера, но мокрые деревья и кусты выглядели неприветливо. Но не это настораживало. Смутная тревога никак не могла улечься после вчерашнего налета французов. Которых не интересовало ничего, кроме князя и его драгун.

Дворецкий уверенно ориентировался в лесу. Уходя знакомыми с детства тропинками, он понемногу успокаивался. Князь будет предупрежден.

Щелчок сучка за спиной заставил застыть на месте. Старик медленно повернулся. Чуть отступившая тревога вновь застучала в груди. Почти минуту всматривался он в темные кусты, но, казалось, ничего не смог разглядеть. И снова побрел по тропинке, легко находя дорогу в утренних сумерках.

Замерший за деревом Этьен мысленно проклинал напарника за допущенную оплошность. Он облегченно вздохнул, когда старик пошел дальше. Коснувшись рукой плеча товарища, Этьен приказал тому возвращаться к хутору, рисковать больше не хотелось. Не все офицеры отряда Каранелли могли двигаться в лесу как он, выросший в семье охотника. Хотя не так уж велика была вина коллеги – в темном лесу ошибиться мог каждый.

Рассвело через полчаса, Этьену пришлось увеличить дистанцию до дворецкого, по-прежнему неспешно, но уверенно продвигающегося между деревьями. Но особых трудностей он не испытывал, старик не отличался скоростью.

Лес стал редеть, светлое на востоке небо все чаще проглядывало между деревьями. И наконец Порфирич вышел к болоту с многочисленными островками, на которых росли невысокие березы и редкие кусты. Лукошко повесил на куст, достал из кармана кусок хлеба. Аккуратно раскрошив его сухими жилистыми пальцами, дворецкий раскидал крошки у воды. Слега проверила первую кочку. Глубоко вздохнув, Порфирич шагнул в покрытую листьями воду.

Он шел, не оглядываясь, сосредоточив все внимание на кочках. Ему очень нужно было пройти полверсты. Не оглянулся и тогда, когда через несколько минут услышал рассерженное карканье ворон в том месте, где рассыпал хлеб. Лишь усмешка слегка коснулась уголков губ.

На сухом островке Порфирич присел передохнуть. Что делать, силы уже не те. На следующем он обнаружил, что потерял лапти. Нужно было пройти еще двести шагов по болоту, а дорога становилась все хуже и хуже.

Этьен, тенью скользящий за стариком, уже давно догадался, что тот отправился не за грибами. Раз он идет такой трудной дорогой, то у него важные вести! Конечно, он несет их хозяину, князю Данилову. Только куда?

Осторожно выглянув в очередной раз из-за кустов, француз увидел дворецкого, который, стоя на небольшом островке, вдруг кинул слегу на другой. Затем взялся за тонкую березку, с сильно ободранными ветками. Наклоняя ее, Порфирич двинулся в сторону островка, на котором лежала слега. Этьен видел с каким трудом дается каждый шаг, ноги с трудом находили опору, соскальзывая с невидимых под водой кочек. И только наклоняющаяся береза, за которую крепко держался старик, не давала уйти в глубь болота. Один раз Этьену показалось, что дворецкий так и не нашел точку, куда поставить ноги, и продвинулся вперед, только переставив руки по изогнутому дугой стволу.

Наконец, судорожно захватывая легкими воздух, Порфирич выбрался на островок. Отпущенная березка, свистнув облезлой макушкой, вернулась на место. Долго еще над болотом слышалось хриплое стариковское дыхание.

Отдышавшись, дворецкий поднялся. Подобрав слегу, медленно скрылся за кустами. Этьен выждал несколько минут. Он не боялся, что измотанный старик может уйти от него.

Добравшись до березы, француз повторил прием Порфирича. Перебираясь через этот участок, он почувствовал, что ноги постоянно теряют опору, а иногда ее просто не удается нащупать. Мало того, порой неимоверно трудно вытащить ступни из зыбкой трясины, покрытой сверху водой.

Слегка отдышавшись, Этьен прислушался. Тишина. Никаких, даже отдаленных, звуков не доносилось с болота. Решив, что нужно поспешить, Этьен обогнул кусты и отпрянул назад. В нескольких шагах, спиной к нему, прямо на земле сидел Порфирич. Француз замер, лихорадочно пытаясь сообразить, что же происходит.

– Ты зачем сюда пришел? – громко, не оборачиваясь, спросил дворецкий. – Ну, что застыл, как холодец в погребе?

Этьен молчал. Порфирич поднялся, неспешно повернулся к кустам.

– Можешь не прятаться, теперь все равно. Так зачем ты сюда пришел?

Француз вышел к старику. Посмотрел в его спокойные глаза, ждущие ответа.

– Узнать хочу, куда это ты собрался с утра, – как и все офицеры отряда Каранелли, Этьен свободно говорил по-русски. – Князю своему вести несешь?

– Князю. Только не донесу уже. Я тебя не об этом спросил. Чего тебе не сиделось в своем Париже?

Этьен снова молчал, несколько ошарашенный вопросом.

– Тебе чего там не хватало? Хлеба? Вина? Девок? Зачем ты прошел тысячи верст? Чтобы утонуть в болоте под Дорогобужем?

– Я не собираюсь тонуть в болоте, – с некоторым волнением в голосе произнес Этьен.

– Я тоже не собирался, да судьба такая. Ты ведь отпустил березу-то?

Неожиданно жестким взглядом Порфирич посмотрел в глаза разом побледневшему французу. Усмешка вновь тронула уголки губ.

– Теперь отсюда выхода нет!

VI

Еще до сумерек, примерно в то же самое время, когда отряд Каранелли прибыл на хутор, драгуны добрались до Филино. Первым делом, поручив вахмистру расставить посты, офицеры удалились в охотничий домик. Тяжеленный ящик, который доставил много хлопот, водрузили на стол.

Принесли инструмент. Устройство мины привело Азарова в восторг своей простотой. Только с «поджигателем пороха» пришлось повозиться. Пока Данилов не догадался, что с ним нужно не осторожностью, а грубой силой.

– Порох мы всегда можем заменить на сухой, – задумчиво проговорил Николай, подводя итог исследованиям. – Тогда у нас есть один сюрприз для французов.

– А тебе не кажется, что можно использовать пистолет? Тогда их станет больше.

– Как?

– В горшок вставляешь мешочек с порохом. По бокам – пули. В мешочек через горлышко засовываешь пистолет. Он стреляет, взрыв – и пули разлетаются…

– А сам отбегаешь быстрее пули, – усмехнулся Николай.

– Ну зачем же? – засмеялся майор. – За курок веревочка дернет, которую можно между деревьями натянуть.

Данилов только кивнул в знак согласия. Он уже привык к тому, что идеи Азарова бывают двух видов: хорошие и очень хорошие.

Спать легли далеко за полночь, князь велел истопить все бани и вымыться драгунам. Бабы и девки стирали исподнее, а затем сушили над печками. Вахмистр провел ревизию запасов и обнаружил, что пороха и пуль не так много, как хотелось бы.

На утро поднялись поздно, князь решил отдохнуть, чтобы на следующий день вновь выехать рано до рассвета. Но покидать деревню пришлось значительно раньше.

Прибывший в усадьбу рано утром разведчик, один из тех троих, что Каранелли оставил вчера в лесу возле хутора, разбудил командира. Его доклад не удивил Луи.

– Так что Этьен? – спросил он, бодрым голосом, словно и не спал только что.

– Мне приказал идти сюда, а сам собирался вернуться на хутор, как только узнает, куда пошел дворецкий.

– Разумно, – произнес Каранелли, глядя на карту. – Доминик! Отправляйся в Дорогобуж, возьми роту кирасир. Нам необходимо еще разок наведаться во вчерашний хутор.

Через два часа колонна отправилась из усадьбы. Еще раньше половина егерей ушла к переправе. На всякий случай.

Возле хутора французов поджидал напарник Этьена. Расспросив его, Луи почувствовал беспокойство, следопыту пора было вернуться. Однако решил подождать.

Терпения хватило на час. В очередной раз, изучая карту, Каранелли рассуждал. Где мог спрятаться Данилов? На этом хуторе, в самом удобном месте, его нет. В лесу? Прижатый к непроходимому болоту? Или проходимому?

Эта мысль заставила по-другому взглянуть на ситуацию. Конечно! Он знает проход в болотах! И дворецкий тоже знает, Луи не сомневался, что тот шел к Данилову. Тогда… тогда князь за неприступной преградой, и всего в нескольких верстах от усадьбы!

– Доминик! Я, кажется, понял, где Данилов! В одной из этих двух деревень за болотом. Готов держать пари, что это Филино!

– Все равно. Там одна дорога, – даже не взглянув на карту, отозвался Левуазье, – мы утопим русских в болоте.

– Все не так просто, мой генерал, – передразнивая, ответил Каранелли. – Боюсь, что Данилов знает путь через болото. Потому ты пойдешь с кирасирами. А мы здесь попытаемся встретить его, когда он ускользнет от тебя.

– Не ускользнет.

– Уверен? Помню, как-то ему удалось.

– Больше не повторится, – чувствовалось, что намек неприятен Доминику.

– Ну, не сердись! Я пошутил. Но я прошу тебя – будь осторожен. Пусть все делают кирасиры.

– Командир! За мной долг, я заплачу его сам!

– Доминик! Ты не понял. Нельзя относиться к князю Данилову, как к обычному русскому офицеру. Он умен, он знает с кем воюет, он хитер. Это достойный противник, может быть, единственный, кто в состоянии оказать нам сопротивление. Только здесь он убил троих наших, и я не уверен, что Этьен вернется живым и здоровым. Слишком долго его нет.

– Все потому, что я не прикончил его под Фридландом. Я должен исправить ошибку!

– Нет! Данилов уже далеко не такой, каким был. И теперь уже не прошу быть осторожнее. Я приказываю! Не смей лезть впереди кирасир. Он хорошо знает кто ты. И убьет, не задумываясь. Полагаю, что у него есть немало причин не любить тебя.

Через четверть часа Левуазье уехал. Ему предстоял долгий путь в обход болот. Луи по-прежнему ломал голову над картой. Где проход? Куда поставить свой малочисленный отряд, чтобы встретить Данилова, отступающего под ударом кирасир? В конце концов, он провел прямую линию между Филино и хутором. Точка, где напарник Этьена повернул назад, находилась почти на этой прямой. Луи понимал, что это ничего не значит, что выбор почти наугад, но ничего другого не было.

Разумеется, он ошибся. Узкая сухая полоска земли, идущая сквозь болота, начиналась на версту южнее.

VII

Несущийся по дороге драгун выстрелил вверх. Он что-то кричал, но слов разобрать на таком расстоянии было невозможно. Да они и не нужны, все понятно и так – французы!

– Андрей! Быстрее! – крикнул Данилов, вбегая в дом.

В той суете, что разом возникла в Филино, однако ощущалась выучка драгун, которые действовали четко и слаженно. Отряд был готов к мгновенному отступлению. Каждый точно знал свой маневр. Уже через две минуты первые драгуны выехали за деревню.

Огромные сосны, спиленные заранее, нависали над дорогой, удерживаемые веревками. Сваленные на землю, они представляли препятствие, которое на несколько минут должно задержать французов.

Наблюдая, как из-за поворота выехал отряд неприятеля, численно в несколько раз превосходящий взвод драгун, Данилов отдал приказ уходить, не вступая в перестрелку. Теперь, когда маневр приходилось проводить вживую, а не мысленно, все его слабости стали очевидны. Главным узким местом, в прямом смысле слова, был перешеек между болотами. Он начинался примерно в полутора верстах от Филино. Ехать по нему можно только по одному, медленным шагом. А на небольшом участке, на настеленной узкой гати, нужно спешиваться. Теперь Николаю стало ясно, что отряд не успеет оторваться от французов. Придется оставлять прикрытие, у которого нет шансов выбраться из этой передряги. И хорошо, если удастся спастись половине взвода.

Мысли лихорадочно метались, ища выход. И вдруг!

– Андрей! – подлетая к Азарову, крикнул Данилов. – Ящик взяли?!

– Какой?

– Французский!

– Конечно! Впереди везут.

Теперь Николай знал, что делать.

На большой круглой поляне, что находилась всего в трех сотнях шагов от прохода через болото, Данилов спрыгнул с лошади, приказав также спешиться еще четырем драгунам. «У меня не больше трех минут! Не больше!» – думал он.

– Копать здесь! Быстрее! – указывая место, крикнул он. – Короб ко мне!

Тяжеленный французский ящик, заполненный свежим порохом, лег на землю.

– Траву! Майор Азаров! Уводи остальных! Скорее!

Майор молча поскакал дальше – не время выражать свое мнение.

– Андрей! – прокричал ему вслед Николай. – Шагов через двести прикажи ямку вырыть на дороге!

– Какую?!

– Любую! Главное, чтобы свежая земля валялась!

Сам Данилов метнулся в сторону и стелющимся широким взмахом палаша скосил изрядную охапку травы.

Ящик стал наперекосяк, углубившись не больше, чем наполовину в землю. Но время вышло. И Данилов лихорадочно подгребал землю руками, стараясь спрятать торчащий угол.

– Всем уходить!

– А вы, ваше высокоблагородие…

– Исполнять! – взревел Николай. Теперь ему никто не нужен. Только помешают.

Данилов завозился с верхней дощечкой – стерженьки никак не желали попадать в отверстия. Но когда он осыпал их отборными проклятиями, словно испугавшись, деревяшка легко провалилась вниз.

Несколькими движениями князь присыпал мину травой. Заодно прикрыл и свежевырытую землю. На поляне уже никого не было. Прыгнув в седло, Николай пустился вдогонку. Перед тем как нырнуть в лес, остановился и оглянулся.

С противоположной стороны на поляну вылетали кирасиры. Впереди мчался старинный знакомец князя – маленький француз.

«Куда же без тебя», – мысленно усмехнулся Николай, вытаскивая пистолет. Он отчетливо видел, как в ответ на его жест малыш нырнул за шею лошади. Понимая, что в любую секунду от него можно ждать подвоха, Данилов, чуть опустив прицел, выстрелил в коня. И скорее всего тем самым спас жизнь вылетевшему из седла Доминику Левуазье, нарушившему приказ Каранелли. Затем Николай исчез в лесу.

Теперь секунды потянулись нестерпимо медленно. Струна напряженного ожидания натянулась до предела. Князь уже доскакал до своих, когда за спиной, на поляне, грохнул громоподобный взрыв, заставив вздрогнуть даже видавших виды драгун.

С другой стороны болота Луи Каранелли, истомившийся ожиданием, которое выпало ему в этот день, тоже вздрогнул. Такие взрывы не вписывались в план сегодняшней охоты. И нехорошие предчувствия шевельнулись в груди.

Доминик, толком не пришедший в себя после падения с лошади, не успел подняться, когда рой металла со свистом скосил все вокруг. В этот момент он вдруг в полной мере оценил всю мощь «подарка от Бусто». Десятки убитых, стоны раненых, ржание лошадей. В долю секунды рота кирасиров превратилась в растрепанное стадо. Те, кто остался невредим, оказались полностью деморализованы.

О дальнейшем преследовании русских не могло идти и речи. За ту четверть часа, которая понадобилась драгунам, чтобы покинуть узкое место, их никто не побеспокоил. Глядя на последствия взрыва, Доминик неожиданно ощутил правоту слов командира. Этот русский князь не попадает под мерки обычного противника. Но, кажется, и сам Каранелли не представляет, до какой степени!

Пройдя болота и оторвавшись от кирасир, Данилов задумался, что делать дальше. Стало понятно – их ищут всерьез. Этот француз, «граф Каранеев», знает, что в усадьбе находилось два отряда: большой гусарский и маленький драгунский. О том, что Денис Давыдов ушел, догадаться нетрудно – лазутчики не дураки. Но они остались здесь. Кроме того, вместе с ними, по крайней мере, с одним из них, в забытую Богом деревеньку прибывает большой отряд тяжелой французской кавалерии. Зачем?

Лестно, конечно, должно быть, что на взвод русских драгун брошен такой элитный отряд, который поддерживают кирасиры и егеря. Только долго ли продержится Данилов? Лес не так велик, как хотелось бы. Конечно, здесь и пища, и кров найдется для князя на любом хуторе, но, кажется, французы об этом уже догадались. И любая деревня становится так же опасна, как мышеловка. Сколько удастся продержаться в лесу? День-два, а потом? Прижмут к Днепру и перестреляют, как рябчиков. Как ни верти, надо уходить. Главная задача – защитить Давыдова – выполнена, гусары продолжают рейд по тылам французов

Данилов не удивился, когда вахмистр, вернувшись из разведки, доложил, что у брода прячутся французские егеря.

– Сколько их там, понять нельзя, ваше высокоблагородие. Но, думаю, немало.

«Обложили, как волков, – подумал князь, – того гляди, и собак приведут. Остается один выход – исчезнуть».

– Ну что, князь, делать будем? – спросил Азаров.

– Думаю, обойти Дорогобуж и уйти на север подальше. Пересидим, пока здесь все уляжется.

– Да, плетью саблю не перешибешь. А скажи мне, ваше сиятельство, те егеря, что у брода в засаде сидят, как думаешь, какой дорогой назад пойдут?

– По берегу, конечно. Им-то прятаться не от кого.

– Вот и хорошо. А то надоело мне кувшин с порохом и пулями таскать. Не возражаешь, если я его французам оставлю?

Данилов рассеянно кивнул, думая о другом. С неожиданной ясностью он вдруг понял, что его схватка с французскими лазутчиками далека от завершения. На войне у каждого своя судьба. Кому-то суждено погибнуть в первой атаке, кому-то – триумфально вернуться домой. Ему же выпала смертельная битва с таинственным и страшным врагом. Ему лично. Ведь от судьбы, как известно, не уйдешь.

Content

Владимир Куницын
Спецназ его императорского величества

Глава первая Кремс

Глава вторая Дорогобуж

Глава третья Аяччо

Глава четвертая Аустерлиц

Глава пятая Фридланд

Глава шестая Вильно

Глава седьмая Смоленск

Глава восьмая Бородино

Глава девятая Москва

Глава десятая Родное имение

Глава одиннадцатая Филино