Валерий Поволяев

Охота на охотников

* * *

Он лежал на склоне взгорка, покрытом жесткой, редкой травой и, покусывая тонкую, отдающую чем-то сладким былинку, смотрел на поток машин, беспорядочно шедший по асфальту в двадцати метрах от него.

Машин было много. Их стало в Москве, наверное, в два раза больше, чем в ту пору, когда Женька Каукалов уходил в армию.

А ведь это было совсем недавно – всего два года четыре месяца назад. Очень много иномарок. Говорят, на восемьдесят процентов иномарки эти – краденые, угнаны из Европы, с перебитой маркировкой переброшены в Россию и здесь, соответственно, зарегистрированы по второму кругу… Впрочем, говорят, что кур доят, а коровы яйца несут – об этом Каукалов только слышал, но не больше. А ведь считается, что лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.

И сама Москва здорово изменилась. Стала похожа на некий большой европейский город – много вывесок на английском языке, полно красочных реклам разных «шарпов», «адидасов», «панасоников», «билайнов» и прочая, прочая. И все на английском либо каком-нибудь другом заморском языке, будто язык русский уже не существует и вся Москва говорит только на английском. Тем не менее такая Москва очень нравилась Каукалову, она была много лучше той, которую он покинул, когда уходил в армию.

От асфальта исходило тягучее, хорошо видимое в солнечных лучах испарение; оно струилось, извивалось, растворяясь в воздухе. На светофоре, бесстрашно кидаясь в поток машин, суетились двое мальчишек с тряпками и пенными очистителями, покрикивали весело, иногда по-птичьи резко, сорочьими неокрепшими голосами, и Каукалов невольно морщился – слишком уж горластыми были бывшие октябрята.

Неподалеку от Каукалова, на траве, лежали два круглоголовых студента в модных металлических очках. Уткнувшись в книги, они постигали какую-то мудреную науку и, похоже, ни на что не обращали внимания: ни на автомобильный рев, ни на сорочьи вскрики мальчишек, ни на припекающее августовское солнце. В отличие от Каукалова, они рубашки с себя не сняли и не устроились на земле в более удобной позе, а как сгорбились над книжками, так и сидели в таком положении.

Каукалов позавидовал им: занятые ребята, в университете либо в академии какой-нибудь учатся. Сейчас в Москве институтов почти не осталось – сплошь академии да университеты, хотя преподают в них много хуже, чем преподавали когда-то в обычных институтах. Каукалов отгрыз у травинки кончик, сплющил его зубами, выдавил сладковатый земляной сок. Еще раз позавидовал двум трудягам-студентам: они при деле, у них есть будущее, цель в жизни. А у него нет пока ничего. Он только что вернулся из армии, и ему еще предстоит определиться в жизни… Каукалов вздохнул.

У светофора, подчиняясь красному свету, затормозила очередная волна машин. Крайним к тротуару, прямо рядом со столбом светофора, остановился новый «жигуленок» престижной девяносто девятой модели. За рулем сидел хорошо откормленный молодой человек с пухлыми карминно-кирпичными, будто у девицы, попавшей с холода в тепло, щеками и кофейными, навыкате, глазами.

«Клерк из коммерческой конторы, – определил Каукалов, – неплохо получает, раз “девяносто девятую” купил…».

Мальчишки дружно кинулись к «девяносто девятой» – увидели выгодного клиента.

Студенты – оба сразу, дружно закрыли свои учебники. Один затолкал книжку за ремень, другой сунул в задний карман джинсов.

«Что-то сейчас будет, – понял Каукалов, – что-то сейчас произойдет…».

Студенты пружинисто, видать, занятия по физкультуре не пропускали, поднялись и широкими шагами поспешили по косому склону вниз.

Один из мальчишек прыснул из своего огнетушителя в ветровое стекло «жигуленка» белой пенной струей и стал стремительно обихаживать стекло мягкой губчатой салфеткой.

Щеки у молодого человека мигом сделались алыми, засветились, будто металл, раскалившийся на огне; он неуклюже, выкрутившись малоподвижным корпусом, завертел рукояткой стекла, опуская его, высунулся в окно едва ли не по пояс и прокричал визгливо, громко, так, что было слышно за два квартала от машины:

– А ну, пошли отсюда вон!

«Голосистый!» – Каукалов невольно усмехнулся.

Молодой человек раскрыл рот, намереваясь закричать еще громче, еще грознее, но к нему подскочил второй мальчишка и, размахивая перед собой грязной салфеткой, будто боевым штандартом, выразительно повозил губами, набрал побольше слюны и плюнул щекастому прямо в лицо. Да не просто в лицо, а попал в рот.

Каукалова невольно передернуло. Это было противно.

Щекастый подпрыгнул на сиденье, гулко всадился головой в потолок автомобиля – он опешил от такого поворота, громко заглотнул воздух и пулей вылетел из «жигуленка».

Студенты, спускавшиеся по травяному склону к светофору, перешли с широкого шага на бег.

Мальчишки стремительно бросились от оскорбленного владельца престижного «жигуленка» в разные стороны. Один, перемахнув через низенькую оградку, понесся по взгорку вверх, но догнать его молодому щекастому толстяку вряд ли было суждено, а другой, менее сообразительный, помчался по тротуару вдоль оградки.

Владелец машины, оправляя на ходу смятый модный костюм, явно из коллекции Джанни Версаче, побежал по тротуару следом, расстроенно крутя головой. Поскольку он плевался, то ругаться уже не мог; из горла вылетали нечленораздельные, давленые звуки, будто голос этого молодого толстяка угодил под каток; под мышками его дорогого шелкового костюма мигом обозначились мокрые темные пятна, поползли на спину, к лопаткам: владелец девяносто девятого «жигуленка» потел обильно.

Он бежал за улепетывавшим от него сорванцом по тротуару, напрягался, хрипел, но догнать его не мог. У мальчишки оставался хороший запас и в скорости, и в выносливости; он по-козлиному подпрыгивал, даже останавливался на бегу, дразня толстого преследователя: показывал ему язык, строил рожи, приделывал к своей круглой, коротко остриженной голове рожки, хохотал.

Студенты тем временем перемахнули через низкую трубчатую оградку, прыгнули в так неосмотрительно оставленную хозяином «девяносто девятую» с работающим мотором и, поскольку на фонаре автоматического светофора уже заполыхал зеленый свет, тут же дали газ.

Толстяк, спиной почуяв неладное, остановился, завизжал, кинулся было вслед родной машине, но куда там – он опоздал безнадежно: слишком далеко убежал от своего автомобиля.

Студент, усевшийся за руль «девяносто девятой», был настоящим гонщиком – он мигом набрал хорошую скорость, из крайнего левого ряда ушел в крайний правый, подрезая всем носы, нырнул в затененный проулок, сделал перегазовку и был таков.

Даже если бы какая-нибудь машина понеслась за угнанной «девяносто девятой», то вряд ли бы ее настигла, но за украденной машиной не свернул ни один автомобиль. Это Каукалова удивило: два с половиной года назад в такой лавине машин обязательно нашлось бы человек пять-шесть сочувствующих шоферов, которые взялись бы помочь толстяку, на всех парах кинулись бы вдогонку, а сейчас – ни одного человека.

Каукалов даже головой покачал в нехорошем изумлении: вон насколько почерствели люди, ныне каждый справляется со своей болью, со своей бедой в одиночку – никто не приходит на помощь, это перестало быть нормой жизни.

Толстяк, выпучив глаза, что-то кричал, размахивал руками, но все было тщетно – машину ему уже не вернуть.

Из глаз бедолаги полились обильные слезы. Он размазал их по лицу и, вспомнив о сорванце, которого преследовал, развернулся, чтобы дальше погнаться за ним, но куда там: пацаненок свое дело сделал – увел толстяка по тротуару подальше от машины. А сейчас игра была закончена: он свернул, перемахнул через загородку и понесся по взгорку вверх.

Толстяк тоже перелез через загородку, но сил у него хватило лишь на несколько метров. Он развернулся и поплелся к ревущему потоку машин. Его шатало, ноги подгибались, костюм весь промок от пота, полные щеки горестно обвисли, сделали лицо молодого толстяка дряхлым, старческим, губы задрожали.

– М-мэ-э-э! – немо промычал толстяк. Он был потрясен.

С трудом перевалив через оградку, щекастый монументом встал посреди тротуара, беспомощно поглядел в одну сторону, потом в другую; лицо его дрогнуло, он опустился прямо на тротуар, обхватил руками колени и горько заплакал.

Первой к толстяку подскочила какая-то сердобольная тетушка, склонилась над ним, заговорила участливым голосом. Она не видела, как у толстяка угнали машину. Толстяк продолжал трясти щеками, по лицу его текли слезы.

– Я ее… я ее… – он давился словами, но никак не мог выговорить фразу до конца, – я ее…

– Что «ее»? – озабоченно спрашивала тетушка. – Или кто это «ее»? Может, вам помочь?

– Не надо-о, – слезно протянул толстяк, удрученно покрутил головой. Слезы струились по щекам, скатывались на подбородок, с подбородка на костюм. – Я ее не застраховал.

Наконец-то ему удалось одолеть трудное слово и выговорить всю фразу. Непослушный рот продолжал плясать.

– М-мэ-э-э! – снова завыл он, но это Женьке Каукалову было уже неинтересно.

Вечером Каукалов купил бутылку столичной водки с нарядной, очень красочной этикеткой, колбасы, вкусно разложенной на пластиковой дощечке под плотной прозрачной пленкой, полкилограмма формованной бельгийской ветчины, банку испанских маслин и две длинные французские булки.

Придя домой, разложил это богатство на столе.

– Ма, я хочу отметить свой приход из армии! – прокричал он на кухню.

Мать, полная, с обрюзгшими формами, беззвучно выплыла из кухни:

– Да ты вроде бы уже наотмечался! – озабоченно произнесла она, поднесла руку к плоскому, с мелкими чертами, лицу. – Вчера отмечал, позавчера отмечал. И позапозавчера… Народу вон сколько у тебя перебывало!

Каукалов поморщился, хотел бросить матери пару резких фраз, чтобы не вмешивалась не в свои дела, но сдержался и вместо этого произнес, стараясь говорить как можно мягче:

– Сегодня последний раз, ма. Ко мне Илюха Аронов должен прийти. Мы с ним так ведь пока и не повидались. Он в отъезде был.

– А-а, Илюшенька! – лицо матери расплылось в улыбке. К школьному приятелю сына, живущему в соседнем подъезде, она относилась более чем хорошо, выделяла из всех Женькиных дружков – тот был парнем усидчивым, в школе учился хорошо, и Новелла Петровна очень хотела, чтобы сын Женька был таким же положительным, как и Илья Аронов. – Давненько его не видела, хотя живем, кажись, совсем рядом. Как он там?

– Ничего. Живет, хлеб жует, чихает, когда по Москве ходит грипп. Как и все, словом. Сегодня я с ним по телефону разговаривал.

– Понятно, – произнесла мать удовлетворенно, – Илюшку я завсегда рада видеть.

Вообще-то, фамилия у Аронова была не Аронов, а Аронович. Он был «полтинником» – наполовину русским, наполовину евреем. Отец его давным-давно, во время кампании против «врачей-вредителей», из Моисея Ароновича превратился в Михаила Аронова. Позже, когда все успокоилось, возвращаться к старому имени-отчеству не пожелал, справедливо посчитав, что страна наша непредсказуема: сегодня здесь активно борются с «душителями» в белых халатах, завтра такую же яростную кампанию поведут против жилищно-коммунальных контор, послезавтра доберутся до деятелей котлетного фронта, что имело к Моисею Наумовичу Ароновичу, работавшему заместителем заведующего одной большой столовой, прямое отношение.

Что было хорошо – в доме Илюшки Аронова никогда не страдали от недостатка продуктов. Моисей Наумович, он же Михаил Николаевич, по этой части был неутомимым тружеником.

– Посидишь с нами, ма? – спросил Каукалов.

Новелла Петровна изобразила плечом жеманное движение, будто девчонка, когда ее вызывают с танцев для важного разговора.

– Немного, минут десять, посижу, – сказала она и снова кокетливо повела плечом, – а если больше – вам со мною будет скучно! – Широкое лицо матери с выцветшими глазами сделалось расстроенным, словно Новелла Петровна вспомнила собственную молодость, которую никогда уже не вернуть, и, вяло махнув рукой, ушла на кухню.

– Ну а выпить-то выпьешь?! – прокричал Каукалов вдогонку.

– Самую малость. Стопочку, не больше. – Новелла Петровна вновь высунулась из кухни и внимательно посмотрела на сына, отмечая в который уж раз, что тот в армии похудел, омужичился, руки у него стали грубыми, в уголках рта залегли жесткие складки. Раньше их не было. – Для настроения, – добавила она с вполне понятным грустным смешком.

Илюшка Аронов пришел в семь часов вечера, черноглазый, белозубый, с обкладной смоляной бородкой, радостно раскинул руки в стороны, словно собирался обнять всю квартиру, и проревел громко:

– Же-ека-а! – оглядывая давнего школьного дружка с головы до ног, остался доволен: – Однако! Возмудел и похужал.

Каукалов засмеялся: не слышал ранее, чтобы так лихо переиначивали слова: «похудел» и «возмужал». Все-таки есть у Илюшки юмористический дар.

На кухне зашевелилась Новелла Петровна:

– Илюшенька!

Но ревущий от восторга Аронов не услышал ее. В правой руке он держал большую пузатую бутылку из матового стекла.

– Я принес свой напиток – очень вкусная водка, – Аронов показал бутылку приятелю, – «Кеглевич» называется. С моей исторической полуродины. А пьется… м-м-м! – он поднес сложенные в щепоть пальцы к губам, чмокнул их. – Цимус, а не водка!

– Цимес, наверное. – Каукалов засмеялся снова. Ему приятно было видеть своего старого дружка, в горле от полноты чувств даже что-то запершило.

– Цимус! – упрямо повторил Аронов, вторично поднес щепоть к губам и вновь звучно чмокнул ее. – Пить можно без всякой закуски, такая это мягкая и приятная водка. Видать, изобрел кто-то из наших, – Илья засмеялся счастливо, раскрепощенно. – «Кеглевич» бывает самый разный – абрикосовый, яблочный, даже дынный, но я больше всего люблю этот «Кеглевич», – он поднял бутылку еще выше, – напиток настоен на лимонных корочках… Вкус – божественный! – Тут Илья краем глаза засек, что из кухни вышла Новелла Петровна, повернулся к ней и церемонно поклонился: – Наше вашим, Новеллочка Петровна!

У Ильи была странная манера приветствовать людей – еще со школьной поры вместо «Здравствуйте!» он говорил: «Наше вашим!», и хотя Илюшка был всего лишь горластым великовозрастным юнцом, а Новелла Петровна Каукалова – серьезной, уже изрядно постаревшей тетей, она приняла Илюшкину манеру здороваться.

– И наше вашим, – так же церемонно поклонилась Новелла Петровна. Ткнула пальцем в бутылку, которую Илюшка держал в руке. – Я эту водочку пробовала. Вкусная.

– Да, Новеллочка Петровна, это ценный продукт! В одном флаконе и еда, и выпивка. И разбрызгиватель одеколона, и препарат, отгоняющий мух от наодеколоненной головы.

– Илюшка! – возмущенно воскликнула Новелла Петровна. – Солнце мое!

– Ничего страшного, Новеллочка Петровна! – предупреждающе произнес Аронов, стукнул ногтем по бутылке «Кеглевича». – Этот напиток смывает с желудка любую грязь. Поможет высушить голову и стать красивым, – говорил он возвышенно, привлекательно, хотя и незамысловато. Вообще-то, Илья предпочитал брать не мыслью, а голосом, интонацией. Новелла Петровна, поняв, что тягаться с Ароновым трудно, пробормотала сдавшимся голосом:

– Только у той водки был, по-моему, персиковый вкус.

– Персиковый «Кеглевич»… Есть и такая водка!

– А может, сливовый…

– Да они, буржуи недорезанные с моей исторической полуродины, все имеют! И приготовить все могут. Что хочешь: и «Кеглевич» со вкусом жареной картошки, маринованных грибов и малосольных огурчиков, и «Кеглевич» с духом свежего чеснока, и… да что хочешь! Еврейские водковары – большие мастера вводить в заблуждение российский пролетариат.

– Ах, и горазд ты говорить, Илюшка! – Новелла Петровна то ли восхищенно, то ли озадаченно качнула головой. – Ладно, пойду на кухню, чего-нибудь горячего вам разогрею. Чего хотите, господа? Есть рыба, есть котлеты… Заказывайте!

– Рыбу, – сказал Илья.

– Котлеты. Рыбы я в армии наелся на всю оставшуюся жизнь, – Каукалов не выдержал, поморщился, – видеть ее уже не могу!

– А я люблю рыбу. Век бы ее ел. Похоже, что у меня предки были рыбными людьми. Не знаю. Но что-то рыбное в моем прошлом было. Это совершенно точно.

Новелла Петровна загромыхала сковородками на кухне, Каукалов потащил приятеля к столу.

– Садись!

– Может, горячего подождем?

– Мы и на холодном, Илюшк, сумеем размяться.

– Как те спортсмены! – Аронов азартно хлопнул ладонью о ладонь, растер их. – Люблю, когда на столе еда с выпивкой стоит. Помнишь, такой композитор был – Соловьев-Седой?

– «Подмосковные вечера», – вспомнил Каукалов, – это его?

– Его. И кое-что еще, кроме «Подмосковных». Был Соловьев-Седой, значит, не дурак по части выпивки с закуской. Так его народ называл «Соловьев с едой. И выпивкой».

– Неплохо, – похмыкал в кулак Каукалов. – С чего начнем: с твоей хваленой водки или с моей обычной?

– Давай с обычной. А «Кеглевичем» закусим.

Выпили. Водку зажевали колбасой. Выпили по второй стопке, также заели ее колбасой, аккуратно отслаивая тоненькие наперчено-красные кружочки.

– Когда я уезжал в армию, в Москве этого еще не было, – сказал Каукалов, приподняв вилкой пару колбасных кружков.

– В Москве тогда много чего не было, – Илья весело ухмыльнулся, повел носом по воздуху: – Ух, как рыбкой божественно запахло! – он аппетитно почмокал губами. – Не было столько банков, как сейчас, не было автоматной стрельбы среди белого дня, не было забегаловок «Макдоналдс»… Много чего, Жека, не было, да появилось…

– Слушай, Илюшк, ты все знаешь на этом свете. Куда сейчас можно устроиться на работу? – неожиданно спросил Каукалов.

Оживленное лицо Аронова медленно угасло. Он поставил на стол стопку, потом приподнял ее и благодарно поцеловал в донышко, словно бы сказал «Спасибо», задумчиво помахал перед собой ладонью. Что-то Аронов стал делать слишком много движений. Каукалов внимательно смотрел на него.

– Даже не знаю, что тебе сказать, – пробормотал Аронов неуверенно.

– Что думаешь, то и скажи.

– Идти, например, работать на завод – бесполезно: там по полгода не выдают зарплату, да и зарплата такая, что не только на хлеб – на таблетки от головной боли не хватит. В палатку идти – обидно, ты палатку давно перерос, в челноки податься – это немного лучше, но все равно – промысел ломовой, только здоровье гробить…

Каукалов продолжал внимательно смотреть на своего гостя. Ему было интересно, что Илюшка скажет. Впрочем, не столько интересно, сколько важно.

– Сам-то ты где тугрики заколачиваешь?

– В конторе «куплю – продам».

– Так фирма называется?

– Нет, фирма называется по-другому, но суть ее от этого не меняется.

– Сколько имеешь в месяц?

– Я имею и рубли, и «зеленые»…

– Рубли – это тьфу, навоз.

– Если в баксах, то примерно восемьсот.

– В месяц или в день?

Глаза у Илюшки Аронова от этого вопроса округлились, сделались влажными.

– Ты что, в день… Конечно, в месяц.

– Небогато. – Каукалов озадаченно похмыкал в кулак. – Очень даже небогато.

– Другого у меня пока нет.

– А хотел бы ты иметь заработок по паре тысяч «зеленых» за вечер?

– Покажи мне такого человека, который бы этого не хотел, – Илюшкины глаза округлились еще более. – Пце! – выразительно воскликнул он.

– Ну, наверное, есть такие люди.

– Да. Те, кто получает по три тысячи за два часа. Или по четыре. – Аронов потянулся за бутылкой «Кеглевича». – Разговор такой крутой, что его трэба запиты. На сей раз жахнем по лимонной…

– Наливай!

– А ты, Жека, что, жилу золотую где-то обнаружил? А?

– Да вроде бы, – неохотно отозвался Каукалов, и по тону его Аронов понял, что расспрашивать Каукалова не стоит. Нынешнее время – это время коммерческих тайн. В иных семьях даже жена мужу не сообщает, сколько денег получает в частной фирме, и это считается нормой, правилом, а уж по части заработать – тут уж сам Бог запретил что-либо спрашивать и сообщать. – Ищу компаньона, – проговорил Каукалов, внимательно разглядывая своего старого дружка.

– Вот этот компаньон, вот! – Аронов с жаром стукнул себя кулаком по груди, восхищенно покрутил головой: – Пара тысяч баксов за вечер… М-м-м-м! Цимус!

– Пара тысяч баксов за вечер, – подтвердил Каукалов. – А мне на меньшее никак нельзя соглашаться. Я ведь только что из армии… Гол как сокол… Так что извини, батяня!

Аронов озадаченно почесал пальцами затылок, поднял глаза к потолку, соображая – он сейчас совсем не был похож на Илюшку Аронова, самого сообразительного человека в их классе, умевшего схватывать на лету что угодно: от сложных алгебраических формул до белых стихов Тургенева, – сейчас у него мозги работали почему-то медленно. Видимо, сумма, названная Каукаловым, никак не могла уложиться у него в голове. От прежнего жара и следа не осталось.

– Однако, – произнес Аронов многозначительное слово, с которого Ильф с Петровым предлагали начать одну из передовых статей в газете «Правда», – это дело трэба еще раз разжуваты и хорошенечко запиты.

– Нет проблем! – Каукалов налил в Илюшкину стопку «Кеглевича».

– Ну хотя бы одним словечком намекни, что это за дело? Что за проект?

– Автомобильный бизнес.

– Автомобильный – это хорошо. Людей, занимающихся этим бизнесом, у нас уважают, – он проворно подхватил пальцами стопку, выпил. Одобрил напиток коротким кивком и еще раз произнес: – Однако!

– И нас будут уважать, – рассудительно произнес Каукалов, – уважать и бояться.

– Бояться – это незачем. Лишнее.

– Как знать, как знать, – загадочно проговорил Каукалов, – может, совсем наоборот. Я сегодня видел, как у одного лоха угнали машину – примитивно до икоты, смотреть без смеха нельзя… Ан, угнали!

– Каждый день в Москве угоняют сто – сто двадцать машин. Находят же, дай бог, пять… Ну, десять от силы. И – все.

– Ну что, Илюш, по рукам?

– Давай! – словно бы очнувшись, с прежним жаром воскликнул Аронов, глянул исподлобья на приятеля. – А в детали этого бизнеса не посвятишь?

– Всему свое время, – назидательно произнес Каукалов. – Главное, чтобы потом ни ты, ни я от него не отступили.

– Отступать нам некуда, – сказал Илюшка, – позади Москва, а кушать очень хочется.

– Мальчики, вы не заждались меня? – пропела с кухни Новелла Петровна. Через минуту она появилась в дверях, держа в руках по сковороде. В правой была рыба, в левой – котлеты.

Илюшка, оживившись, скомандовал сам себе:

– Наливай! – и взялся за бутылку «Кеглевича».

Поздно вечером, проводив Аронова, Каукалов уединился в своей маленькой, до слез памятной еще со школьной поры комнатенке. Он долго лежал с открытыми глазами, ловил блики автомобильных фар, проносившиеся по потолку, прислушивался к звукам улицы и думал: дрогнет Илюшка, когда поймет, что за автомобильный бизнес предлагает ему школьный дружок Каукалов, или не дрогнет? Он давно и хорошо знал Аронова, но однозначно ответить на этот вопрос не мог.

В коридоре раздался шорох, послышалось легкое царапанье, потом дверь приотворилась, и в комнату просунула голову Новелла Петровна.

– Жека, не спишь?

– Нет.

– Что же ты все один да один? Девчонку бы себе нашел какую-нибудь, что ли!

– Не сегодня, ма.

– А когда? – настырным голосом спросила мать.

– Придет время.

– Ага, будет тебе белка, будет и свисток, значит, – вздохнув, проговорила Новелла Петровна. Ей не нравилось, что сын из армии пришел такой тихий, замкнутый, будто пришибленный.

– И девчонка с шампанским тоже, – добавил Каукалов.

– Лучше с мороженым.

– Мороженое, ма, – это несовременно. Нынешние девчонки хлещут спирт так же лихо, как мы когда-то в школе портвейн.

– Портвешок, – вспомнила Новелла Петровна, – так вы, по-моему, в школе звали портвейн.

– Убого мы живем, ма… – Каукалов вздохнул.

– Не банкиры, – Новелла Петровна тоже вздохнула, – это те делают в квартирах евроремонты, ставят мраморные полы с подогревом и зеркала во всю стену… А мы что? У нас таких денег нету. Один дурак вон – взял да развесил по всей Москве изображение своей конопатой Марфуты… Говорят, миллион долларов за это отвалил.

– У богатых свои причуды.

– Нет бы отдать эти деньги бедным, накормить стариков… Вместо этого Марфуту свою по всей столице растиражировал.

– Ничего, ма, мы тоже будем богатыми.

– О-ох! – Новелла Петровна вздохнула неверяще и затяжно. – Дай бог нашему теляти волка скушать. И как ты собираешься это осуществить?

Каукалов не ответил матери. То, что он задумал, обсуждению не подлежит. Если он обмолвится даже в малом, скажет хотя бы одно слово – то все, заранее можно протянуть руки милиционерам, чтобы те надели на них «браслеты».

– А? – Новелла Петровна повысила голос.

– Не все сразу, ма. Придет время – узнаешь.

– Лучше бы ты бабу себе, сынок, завел. Мягкую, чтобы бок грела, а по воскресеньям пекла пироги.

– И этого барахла, ма, будет сколько угодно. Хоть ложкой ешь. Как грязи, – пообещал Каукалов, переворачиваясь на другой бок, носом к стенке, и закрывая глаза. – Всему свое время… Я же сказал!

– Философ! – жалостливо произнесла Новелла Петровна, поглядела на сына, как на больного, и закрыла дверь бедно обставленной, давно не ремонтированной комнаты.

Илюшка Аронов не дрогнул, когда Каукалов рассказал ему, что за «автомобильный бизнес» имеется в виду. Лишь большие библейские глаза его повлажнели, словно он собирался кого-то оплакать, но в следующий миг Илюшка вздохнул и повеселел:

– Как там, Жека, у Маяковского, помнишь? И вообще, что нам дедушка Владим Владимыч завещал? Все работы хороши, выбирай себе на вкус.

– Все буду делать я, – заявил Каукалов, – твоя задача – лишь обеспечивать страховку. Ладно? И все будет тип-топ!

Вечерняя Москва стала малолюдной, но это касалось только окраин города: в каком-нибудь Зюзине, Чертанове или Орехово-Горохове люди вечером боялись показывать нос из дома, ночью эти районы вообще напрочь вымирали – ни одной живой души, все кемарили в своих глухих углах, страшась пули и ножа. Центр же, напротив, оживился. Появилось много ночных забегаловок, кафе и кафешек, бистро, ничем не отличающихся от парижских, стеклянных будок с «хот-догами», полно залов с игральными автоматами и казино, на каждом углу стоят девочки с длинными голыми ногами, в коротких юбочках, с зазывными улыбками на губах. Центр – не окраина. В центре Москвы и ночью все бурлит и пенится.

Именно сюда, в расцвеченный веселый центр, приехали со своей мрачной, плохо освещенной, разбитой трамваями и грузовиками рабочей улицы, расположенной недалеко от Павелецкого вокзала, Каукалов и Аронов.

Огляделись. Их сейчас интересовало одно: частный извоз. Как частники берут пассажиров, делают ли они отсев – этого, мол, седока возьму, а этого, извините, не возьму. Как обговаривают оплату, есть ли у «извозчиков» с собою оружие – в общем, важно было знать все-все. А разные длинноногие красавицы с банками пива и пепси-колы, тусующиеся у Макдоналдса, бывшего ресторана ВТО и отеля «Националь», пареньки-зазывалы, готовые сыграть во что угодно, начиная с тюремной «буры» и кончая благородным покером, наперсточники, кукольники и прочая местная «шелупонь» Каукалова с Ароновым не интересовали.

На все свои вопросы Каукалов довольно быстро получил ответы, а главное, ему стало ясно: извозчики действуют каждый по себе, единой организации у них нет, и вообще они соперничают друг с другом… Поразмышляв немного, Каукалов решил сегодня же устроить своему напарнику «боевое крещение».

Минут через сорок он высмотрел одного извозчика – вислоносого, с унылым взором дядю, притершегося к тротуару на ухоженной, блистающей свежим лаком «девятке» и неспешно заглушившего мотор, – дядя явно искал себе пассажира.

– Ну что, Илюшка? – Каукалов толкнул напарника и со вкусом произнес любимую фразу первого советского космонавта: – Поехали?

– Поехали!

Владелец приглянувшейся «девятки» был одет в вытертый костюм и рубашку-ковбойку, застегнутую на все пуговицы; большие, в старых блестках-порезах руки его спокойно лежали на руле. Он повернул голову к Каукалову, с первого взгляда определив в нем старшего, спросил глуховатым, совершенно лишенным красок голосом:

– Куда?

– В Марьину Рощу, – поспешно произнес, опережая Каукалова, Аронов и сел рядом с водителем. – Второй проезд…

Каукалов молча забрался на заднее сиденье, напружинил мышцы – ему захотелось ощутить тепло, которое излучало его тело, затем опустил пальцы в карман, нащупал там небольшой моток толстой рыболовной лески. Лучше бы, конечно, иметь стальку – стальной тонкий провод, острый, как бритва, или капроновый шнур, на котором можно запросто поднять автомобиль, но он решил пока обойтись леской.

Подумал, что водитель сейчас обязательно спросит, сколько они дадут ему за проезд. Про себя решил, что пообещает двадцать долларов, а если тот запросит больше, то добавит еще пять. И все. Двадцать пять долларов – это предел. Но водитель не спросил ничего.

Старчески сутулясь за рулем, он проехал немного вниз по Тверской. Около ярко освещенного Центрального телеграфа, украшенного памятным по детству глобусом, сделал левый поворот и нырнул в темный переулок, здорово проигрывавший купающейся в электрическом свете главной улице Москвы – столичному Бродвею… Каукалов, мрачно поглядывая в окно, неожиданно тронул водителя за плечо:

– Машина много ест бензина?

Водитель сгорбился еще больше и, не отвечая и вообще будто бы не слыша вопроса, проскочил в теснину, образованную двумя рядами автомобилей, плотно заставившими проезд – сделал это ювелирно, не сбрасывая скорости, спустился к площади, с одной стороны которой находился Петровский пассаж, с другой – ЦУМ, и резко затормозил.

«Профессионал, – неприязненно подумал Каукалов, – явно из бывших… Раньше было ничего, а сейчас выгнали с работы. Либо держат на работе, но денег не платят. На вопросы, гад, не отвечает… Ну, погоди, посмотрим, что с тобою будет через десять минут…». Он глянул на часы – старенький, купленный еще в школе «ориент-колледж». Было без четверти одиннадцать. Аронов, словно почувствовав, что приятель смотрит на часы, спросил, не оборачиваясь:

– Сколько там настукало?

– Десять сорок пять.

– Если по-нашему, то без четверти одиннадцать, – в голосе Илюшки проклюнулись скрипучие нервные нотки. Он волновался.

Впрочем, Каукалов тоже волновался, сердце у него иногда срывалось с места, устремлялось куда-то вверх, мешало дышать, в ушах возникал звон, он отчаянно кривился лицом, морщился, стараясь избавиться от досадной слабости.

В голове сам по себе, рождаясь буквально из ничего, возникал вопрос: «Может, не надо?» Каукалов, злясь, давил в себе это противненькое «может…» и крепко сжимал одну руку в кулак. Другую руку он держал в кармане, там, где находилась леска. Боялся, что леска запутается, петли слипнутся, и тогда все сорвется…

Улицы за пределами Садового кольца были пустынны и темны, совершенно безжизненны. Такое впечатление, что Каукалов с Ароновым ехали уже не по Москве, а совсем по иному городу, у которого половина жителей вымерла, дома опустели, а власти отчаянно экономили на электричестве. Настроение у Каукалова сделалось еще более угрюмым и злым. Он с ненавистью глянул на темную морщинистую шею шофера, плотно сжал зубы. Покосился в боковое стекло машины – справа проплыл тускло освещенный Дом Российской армии, прежде – Дом Советской армии…

Когда они свернули в один из многочисленных Марьинских проездов, Каукалов беззвучно достал из кармана леску, расправил ее, намотал на одну руку, потом на другую, поморщился от того, что в узком старом проулке оказалось все-таки много света, просматривается проезд насквозь. Но на самом деле это ему только казалось: проезд вообще никак не был освещен, на сто с лишним метров угрюмой темноты имелось лишь два тусклых фонаря и все, еще немного света давали окна домов…

Еще раз поморщившись, Каукалов примерился и ловко перекинул леску через голову водителя. Рванул на себя. Водитель, глухо вскрикнув, оторвал пальцы от круга руля, попытался схватиться за леску, отжать ее от шеи, но Каукалов не дал ему этого сделать, стянул леской шею наперехлест – один конец в одну сторону, другой – в другую, и водитель обмяк. Каукалов, почувствовав, как леска перерезает водителю жилы на шее, а потерявшая управление машина уходит в сторону, бросил предупреждающе:

– Илюшка!

Аронов, застывший в странном онемении на переднем сиденье, очнулся, перехватил руль машины, следом рванул вверх рукоятку ручного тормоза. Машина дернулась, будто налетела на бетонный пасынок – тормоза дядя, царствие ему небесное, держал в порядке, за автомобилем следил, как за собственным здоровьем. Сразу видно: любил это железо, не считал его бездушным. Каукалов стянул леску еще сильнее – показалось, что водитель ожил и дернулся, но водитель был неподвижен: как откинулся спиной на сиденье, так и остался в этой позе.

Каукалов ослабил удавку, выждал немного: вдруг тот все-таки начнет дергаться? Но водитель не дергался. Каукалов не знал, что у этого болезненного человека, мальчишкой в партизанах воевавшего с немцами, разорвалось сердце, и он умер до того, как испытал мучительную боль…

А сердце его было надорвано там, в далеком 1943 году, в Псковской области: пришлось трое суток просидеть по горло в болоте, в вонючей воде, пряча голову за кустом осоки, в ожидании, когда немцы снимут с партизан тройное кольцо блокады. Не много их тогда осталось. Владелец этого «жигуленка» в числе тех, кто выжил, был удостоен ордена Красного Знамени.

Потом, уже после войны, он честно учился, честно работал, стал доктором биологических наук, изобрел несколько лекарств, одним из которых Каукалов вылечился в армии – тогда болезнь мертво приковала его к койке и врачам была дана команда: «Сержанта Каукалова из госпиталя немедленно выпихнуть домой, пусть умирает там!». Но он не умер, его спасли чудодейственные таблетки неведомого доктора…

Так что владелец этой ухоженной, почти новой «девятки» не был профессиональным водителем. За машиной своей следил, как водитель-профессионал, что верно, то верно; он понимал, что никогда больше в жизни не сможет купить себе машину – не лавочник он и не служащий банка. А на жалкие крохи – заработок доктора наук, руководителя лаборатории с мировой известностью, он, максимум, что может купить – полбуханки хлеба в день да пакет молока. Да еще немного сахара.

Чтобы приобрести себе нужную книгу – а в последнее время появилось большое количество нужных, интересных книг – или полкилограмма вареной колбасы, он вынужден был садиться за руль своей «девятки» и заниматься извозом.

– Ну что? – запоздало вскинулся на своем сиденье Аронов, с испугом глядя на спокойное, не искаженное лицо водителя, на воротник его рубашки, набухавший кровью.

– Думал, что возни больше будет, – сказал Каукалов, – а он как куренок – сдох, даже не колыхнулся.

– Своей кровью он нам сиденья не испачкает?

– Замоем, – Каукалов освободил руки от лески, подул на вдавленные красные следы. Потом одной рукой дернул водителя за воротник, натягивая ему на голову пиджак.

– Может, документы посмотрим? Что там у него… Вдруг пригодятся?

– Зачем нам его жалкие ксивы? Мы же не менты.

– А вдруг? – голос у Ильи неожиданно просел, перешел на шепот. Аронов скорчился на сиденье и схватился обеими руками за горло. – Хх-х-х-хы! – родил он шипящий, какой-то змеиный звук, прикрыл рот. – Хх-х-хы! – Аронов едва сдержал рвоту.

Каукалов отпустил мертвеца – леску он не стал вытаскивать из полуперерезанной шеи, и она там окровавленными тараканьими усами торчала в разные стороны из распаха пиджака, – и со всего маху ударил Аронова кулаком по спине. У того что-то екнуло внутри, он дернул головой, застонал. В следующий миг ему сделалось легче.

– Слабак! – недовольно пробормотал Каукалов.

На него самого все происходящее никак не подействовало, и на мертвеца, высунувшего из распаха свой длинный унылый нос, он смотрел спокойно.

Приоткрыв дверцу машины, Каукалов выглянул наружу. В проезде – никого, ни единой живой души. «Вымуштровали марьинских лохов, – удовлетворенно отметил он, – они после восьми вечера на улицу уже носа не кажут, сидят, как тараканы, – каждый в своем мусорном ведре…».

– А ну, помоги мне перетянуть его на заднее сиденье, – попросил он Аронова. – И быстрей, быстрей! Если задержимся здесь – засветимся.

Аронов согласно покивал, сделал несколько судорожных глотательных движений, загоняя внутрь то, что попыталось вылезти наружу, просипел что-то невнятно и, стыдясь своей слабости, стыдясь Каукалова, взялся за ноги убитого водителя, сдернул их с педалей; Каукалов, засопев от натуги, подхватил мертвеца под мышки, переволок его на заднее сиденье. Тот медленно пополз набок.

– Сейчас все испачкает кровью! – Каукалов брезгливо поморщился. – Йэх! – он выровнял водителя, натянул ему на голову пиджак, приказал напарнику: – Держи его так, не давай заваливаться!

Илья послушно выполнил распоряжение. Он вообще с сегодняшнего вечера признал старшинство Каукалова над собой – тот был опытнее, злее, храбрее, сильнее Аронова. В глотке у Ильи что-то булькнуло. Он схватился одной рукой за горло, сделал несколько глотательных движений, другой крепко держал труп за плечо.

Каукалов проворно переместился за руль, вслепую пошарил внизу. В кармане двери у такого аккуратиста, как убитый владелец машины, обязательно должна быть тряпка, – и не ошибся, выдернул из пластмассового кармана тщательно сложенный чистый клетчатый платок, протер им круг руля, на котором чернело несколько капель крови, потом махнул тряпкой по сиденью и вновь выругался:

– Накровянил кругом, гад! – быстро толкнул рычажок скорости вперед, скомандовал сам себе: – Поехали!

Когда вырулили на Шереметьевскую улицу, освещенную немного лучше, чем проезды Марьиной Рощи, Илья испугался:

– А нас не засекут?

– Кто? Не боись, родимый, не засекут… На улице – глянь-ка, ни людей, ни машин, – Каукалов привычно отвернул обшлаг куртки, посмотрел на «ориент-колледж»: стрелки показывали десять минут двенадцатого. Оторвался от руля, развернулся всем корпусом, толкнул рукой в заваливавшегося владельца машины, прикрикнул на напарника: – Держи его крепче, сказал же тебе! Иначе хрен машину отмоем!

Аронов, который с трудом боролся с подступающим удушьем, тошнотой, не заметил, как выпустил убитого. Очнулся и, горячечно поблескивая влажными черными глазами, наклонился, схватил покойника за запястье, крепко сжал и вновь поспешно отодвинулся от него. Держал убитого на расстоянии, одной рукой. Каукалов грубо захохотал:

– Не бойся, он не кусачий!

Словно бы в ответ на его слова в убитом, родившись где-то внутри, раздался скрипучий могильный смех. Аронов ощутил, как от сильного, какого-то обморочного страха у него на голове дыбом поднялись волосы, и он еще дальше отодвинулся от убитого. Смех повторился – леденящий, тяжелый. Его испугался не только Аронов, испугался и Каукалов. Лицо его вытянулось, посинело, рот открылся сам по себе, он прилип к рулю и, если бы не рулевая колонка, наверное, вообще бы выдавил ветровое стекло.

Вслед за смехом из мертвеца вырвался стон – затяжной, живой, страшный. Аронов почувствовал, что его трясет – приподнимаются и опускаются плечи, дрожат руки, ноги, челюсть отвисла, на куртку течет слюна, пальцы просто пляшут, и ему сделалось невмоготу держать убитого – тот валился на него.

Аронов понял, что из него вот-вот выплеснется отчаянный крик, он уже не в силах сдерживать его. Сопротивляясь из последних сил, давясь, Аронов схватился за горло. Мертвец навалился на него еще плотнее, стал тяжелее, и Аронова вырвало.

Аронов ошеломленно помотал головой и попросил стиснутым чужим голосом:

– Останови машину!

– Тьфу! – отплюнулся Каукалов. Он, похоже, уже пришел в себя и вел теперь «девятку» уверенной рукой.

– Останови! – снова попросил Аронов.

Каукалов сбросил газ, перевел скорость на нейтралку и надавил на педаль тормоза. Аронов вслепую нащупал ручку двери, открыл, вывалился наружу. Выдернув из кармана платок, смахнул рвоту с брюк и склонился над выбоиной в асфальте.

Отвернувшись от напарника, Каукалов схватил убитого водителя за воротник натянутого на голову пиджака и попытался вернуть в сидячее положение. Каукалов был покрепче Илюшки, хотя тоже чувствовал себя паршиво.

Аронов с трудом влез в машину – он совершенно лишился сил. Вместо голоса у него теперь было слабенькое сипение.

– Терпи, – сказал ему Каукалов и оглянулся назад – нет ли кого, не приближается ли какая-нибудь подозрительная машина, патрульная из муниципальной милиции или гаишная, – нет, ничего опасного не было. Пронеслись лишь два «мерседеса» из ночного Останкино, один впритык к другому, и все. – Для первого раза это нормально. Говорят, так со всеми бывает.

– А с тобой почему не было? – с трудом выговаривал Аронов.

– Потому и не было… – Каукалов споткнулся на секунду, не знал, стоит об этом сообщать или не стоит, облизал губы и продолжил: – Потому и не было, что это не в первый раз.

В ответ Аронов неопределенно мотнул головой, он находился в том состоянии, когда люди совершенно не соображают, что говорят и что делают.

– Куда мы дальше? – отдышавшись, спросил Аронов.

– Все, уже почти приехали…

Через минуту машина вползла на длинный, круто выгнутый мост, аркой взметнувшийся над железнодорожными путями, и остановилась… Каукалов выбрался из автомобиля, огляделся, невольно хмыкнул: в том, что парализованная страхом Москва становится в поздние часы пустынной, будто по городу прошелся мор, есть свои положительные стороны.

– Вылезай! – скомандовал он Илюшке. – Освободимся от пассажира – и тебе сразу станет легче. – Каукалов усмехнулся.

Аронову было так жаль себя, что он готов был разрыдаться. И в ту же пору был очень далек от того, чтобы в чем-то обвинить своего приятеля. Жалобно скорчившись на сиденье, он продолжал держать обеими вытянутыми руками заваливавшегося на бок убитого человека.

Вдруг Каукалов рассмеялся. Аронов вздрогнул и пришел в себя, обвел пространство влажными черными глазами, потом вылез из машины.

– Надо же – никого кругом, ни единой души, – оглядевшись, проговорил он сдавленным голосом, тряхнул головой. – Вот так Москва – столица нашей Родины!

– А ты думал! За что боролись – на то и напоролись, – Каукалов ухватил убитого под мышки, развернул спиной к открытой двери. – Помогай! – натужившись, просипел он, пятясь, сделал несколько шагов к парапету моста. – Зар-раза, только что теплый был, а уже остыл. Неповоротливый, как бревно.

Аронов подцепил убитого под ноги, помог выволочь из машины. Вдвоем подтащили труп к парапету и с силой спихнули вниз, на смутно посвечивавшие в темноте сталью железнодорожные рельсы.

Труп кулем понесся вниз, почти беззвучно приземлился, звякнуло только что-то остро – то ли расколовшиеся в кармане очки, то ли выскочившая авторучка с металлическим колпачком, угодившая на рельсы, то ли ключи, то ли какая-нибудь железная побрякушка. Каукалов оттолкнулся от перил моста:

– Смываемся отсюда!

Он сел на водительское место, Аронов разместился сзади.

– А чего не рядом со мною? – удивленно спросил Каукалов.

– Да от меня пахнет сильно, – жалобно сморщившись, проговорил Аронов.

– Пахнуть будет везде одинаково, что на переднем сиденье, что на заднем… Пока ты не высохнешь. Гораздо сильнее твоей блевотины запах крови. Садись! – Каукалов хлопнул рукой по сиденью рядом.

– Нет, я пока тут отдышусь… А потом пересяду.

Каукалов лихо, прямо на мосту, развернул машину, понесся вниз. Резко затормозив, свернул вправо, в темный, без единого фонаря, переулок, с грохотом проскочил по нему, свернул влево, потом на полном газу, едва не опрокинувшись на бок, свернул.

– Ты чего? – встревожился Аронов.

– Да показалось, что сзади милицейская машина – решил оторваться, – Каукалов влетел в какой-то двор и остановился. Заглушил мотор.

– Ну как? – шепотом спросил Аронов, испуганно втянув голову в плечи.

– Тихо. Замри! Давай послушаем.

Минут десять они сидели неподвижно, с трудом сдерживая в себе тяжелое дыхание. Потом Каукалов тихо, по слогам, произнес: «Ни-ко-го» и включил мотор.

– Вообще-то, ты был прав, – сказал он Аронову. – У этого лоха надо было забрать документы. Чтобы машины подольше не хватились. А с другой стороны… – он включил скорость и тронулся с места, – с другой стороны, грех оставлять его без документов. Без документов его ведь похоронят, как НЛО – неопознанный летающий объект. – Каукалов хрипло рассмеялся.

– Посмотри-ка сюда, – Аронов тронул его пальцами за плечо.

Каукалов оглянулся. Илюшка держал в руке тощенькую пачечку денег – в основном мятые тысячерублевые бумажки.

– Что это?

– Результат побочного промысла. Это я у него в кармане взял. И это… – Аронов показал запаянный в пластик розовый прямоугольник – технический паспорт машины.

Каукалов одобрительно похмыкал в кулак – оказывается, корешок-то не только блевать способен.

– Молодец! – похвалил Каукалов и резко утопил педаль газа. Машина рванулась со двора прочь. – Хороша, кобылка! – восхитился Каукалов. – Себе бы ее оставить! Если бы да кабы… К сожалению, нельзя, не подоспел еще наш с тобою, Илюха, черед…

Через сорок минут, замыв предварительно мокрыми тряпками пятна крови, оставшиеся в машине после убийства, они были у деда Арнаутова, старого каукаловского знакомого: Арнаутов приезжал в армию к внуку, такому же, как и Каукалов, салаге, сопливому первогодку, познакомился с армейскими порядками, выпил с новобранцами водки и велел внуку держаться Каукалова. После чего отбыл в Первопрестольную.

Спустя два месяца арнаутовский внук был отозван в Москву – дед устроил его в институт, связанный с восточными языками и военной дипломатией, а еще через два месяца сделал внуку новый перевод – в Институт международных отношений.

Поехав в отпуск, Каукалов позвонил младшему Арнаутову, в разговоре поинтересовался: с чего была затеяна вся та чехарда? Ведь гораздо проще было устроиться сразу в престижный мидовский институт. Младший Арнаутов, относившийся к Каукалову открыто и сердечно, не стал ничего скрывать. Ответил, довольный собой и своим предприимчивым дедушкой:

– Раньше у моего дедухена не было столько денег.

Все понятно: раньше не было, а сейчас – есть.

Вот с дедом-то Каукалов и решил провернуть кое-какие дела – предварительная беседа на этот счет с ним уже состоялась.

Старик Арнаутов выглянул из двери: недовольный, с насупленными бровями, цепкий, быстроглазый.

– Чего так поздно, молодые люди?

Каукалов виновато переступил с ноги на ногу, потупился, будто нашкодивший школьник.

– Так получилось… Извините!

– Извините, извините… – пробурчал старик Арнаутов, кинул Каукалову связку ключей: – Забирайся в гараж, а я тем временем валенки надену. Где гараж, знаешь?

– Знаю.

Валенками у деда Арнаутова оказались модные дорогие кроссовки «рибок». Гаражом же – довольно дешевый металлический бокс, стоявший во дворе дома в длинном ряду таких же боксов, собранных наспех какими-то умельцами лет десять назад – часть дверей в боксах покрылась ржавчиной, стены просели, скособочились. Каукалов открыл замок арнаутовского бокса и быстро загнал машину внутрь. Радостно потер руки, толкнул локтем Аронова.

– Ну вот, Илюш, и конец нашим приключениям. Осталось только получить бабки и – привет, буфет! – Он снова толкнул локтем Аронова.

Тот выдернул из кармана пачку денег, взятую у убитого водителя.

– Это тоже надо разделить пополам.

Каукалов решительно отстранил деньги рукой.

– Это ты оставь себе! Как память о боевом крещении.

Старик Арнаутов вошел в бокс и тоже потер руки.

– Ну, что за колченогий дилижанс вы тут пригнали? Показывайте!

Каукалов преобразился на глазах. Аронов изумился – он не считал своего приятеля способным к лицедейству, а тот, словно актер из погорелого театра, изменился до неузнаваемости.

– Обижаете! Какой же это колченогий дилижанс? – Каукалов сделал рукой широкий жест. – Дилижанс этот может дать фору любому «мерседес-бенцу».

– Ага, «бемцу»! – не удержался от подковырки старик Арнаутов, хмыкнул в кулак. – По «бенцу» – «бемц»! Все смешалось в доме Облонских. Так, кажется, у Пушкина сказано?

– У Толстого, – вежливо поправил Аронов.

Старик, даже не глянув в его сторону, отрезал:

– А мне все равно! – Обошел машину кругом, просипел брюзгливо: – Старая!

– Побойтесь Бога! – не теряя веселого тона, вскричал Каукалов. – Лак еще не вытерся. Хозяин у автомобиля был редкостный чистюля, за автомобилем следил, как за собственным здоровьем…

– Ага, потому с машиной и расстался, – снова подковырнул Арнаутов.

– Новая это машина, новая!

– Новой она будет завтра, – сказал старик, вытащил из кармана очки и натянул их на нос. – А сегодня она еще старая, – внимательно посмотрел сквозь чистые толстые стекла очков на Каукалова. – Ну что, Евгений Витаминыч?

– Вениаминович, – машинально поправил Каукалов.

– Хорошо, пусть будет Витаминыч, – старик Арнаутов рассмеялся. – Ну что, хлопаем по рукам?

– Четыре тысячи долларов, как и договорились.

– Три. Товар не тот, – сказал Арнаутов, – да и с прицепом он…

– С каким прицепом?

– Сам знаешь. Объяснять не буду.

Каукалов понурился, низко опустил голову. «Вот актер!» – восхитился Аронов.

– Но вы же обещали четыре…

– Мало ли что я обещал. Так же легко я могу и разобещать, отработать назад, – старик усмехнулся, показал желтоватые прокуренные зубы, – я не ангел – краснеть не буду.

Покосившись в сторону Аронова, застывшего в смиренной позе у стенки, Каукалов вздохнул согласно:

– Ладно. Выхода у меня нет.

– Вот именно, нету. – Старик хмыкнул, сощурился недобро, затем, постукивая пальцем по железу, обошел машину кругом, похмыкал что-то про себя и вытащил из шелкового спортивного костюма пачку долларов. Все купюры в пачке были сотенного достоинства. Новенькие – казалось, они еще краской пахнут. Старик Арнаутов ударил пачкой о руку, будто веером и, тщательно слюнявя каждую бумажку, отсчитал три тысячи, протянул Каукалову: – Держи, орел!

Тот молча кивнул, не считая, сунул деньги в карман.

– И будь здоров! – Арнаутов протянул руку Каукалову. – Не кашляй, следи за температурой тела. Чтоб не падала. – Он снова засмеялся.

Рука у него была жесткая, крепкая, молодая – Каукалов не подозревал, что у старика может быть такое крепкое пожатие.

– Пошли! – Каукалов подтолкнул напарника к выходу, – нам только бы до метро добраться, а там мы, считай, дома.

– Постой-ка, – произнес тем временем старик Арнаутов, безразлично глядя куда-то в сторону, в темень ржавых боксов. Он беззвучно притворил дверь гаража и ловко, будто фокусник, защелкнул сложный замок. Когда Каукалов остановился, поманил его пальцем: – Подь-ка сюда!

Каукалов подошел.

– Ты, братец мой Иванушка, не обижайся, что я тебе столько заплатил, – сказал старик Арнаутов, – а заплатил я тебе много. Другие заплатили бы в два с половиной раза меньше, – это первое. Второе. Это я сделал только ради тебя. Третье. На будущее… Промышлять старайся не «жигулями», а бери иномарки. За иномарку получишь больше. И четвертое. Саньке моему не звони. Понял?

Не сразу дошло до Каукалова, что старик о внуке своем говорил. А ведь Санька – армейский корешок, закадычный друг по первому году службы. Хлебнули они тогда много – в основном горького, сладкое им не всегда даже к чаю перепадало. Их, двух москвичей, неизменно хотели унизить, называли «столичными лохами», посылали чистить гальюны, а потом, когда дед вызволил Саньку из армии и увез в Москву, Каукалову жить стало еще хуже.

– Не звони… Понял? – повторил дед Арнаутов.

– Понял, – произнес Каукалов тихо, – чем воробей ворону донял.

В проулке, когда вышли на свет, Каукалов достал из кармана деньги, отсчитал две тысячи, отдал напарнику.

– Держи! Как и договаривались.

Лицо Илюшкино едва приметно дернулось, взгляд сделался туманным.

– Так ведь же…

– Держи! – Каукалов снова ткнул ему деньги. – Дают – бери, бьют – беги!

– Давай поровну!

– Нет. Я же обещал, что ты заработаешь две штуки – две штуки тебе и даю.

– Ладно, – сказал Аронов, принимая деньги, – у меня найдется приемщик получше этого угря в галошах.

– А вот это – дело! – одобрил Каукалов. – Действительно, найди другого угря! Пусть он будет судаком, пусть будет щукой или язем, но более щедрой рыбой, чем старый мухомор.

Через два дня они взяли другую машину – «опель» редкого серебристого цвета, за рулем которого сидел улыбчивый редковолосый парень с красным носом и повадками «голубого» – он сразу положил глаз на Каукалова и очень внимательно следил за ним в висевшее над головой зеркальце заднего вида: поймав взгляд Каукалова, расцветал, словно красная девица. Каукалов сидел с непроницаемым, почти каменным лицом – делал вид, что не замечает. Аронов вальяжно развалился впереди, закинув на кожаное сиденье руку.

На этот раз направлялись в сторону Юго-Запада, ехали по угрюмой, пустынной набережной. Впрочем, пустота многолюдного города стала для Каукалова уже привычной; ошеломляла она лишь в первое время, а сейчас нет, сейчас уже не ошеломляла. Каукалов даже специально считал машины, попадавшиеся навстречу – их на всей длинной набережной оказалось лишь две: старая «Волга» с визгливыми тормозами и пьяно вихлявшая иномарка. Вел ее могучий битюг с тяжелым бритым затылком – явно чей-то охранник.

Каукалов неодобрительно покосился на битюга-охранника: «Вся Россия состоит из охранников, торговцев да бомжей. И еще – из банкиров. Никого больше в России, похоже, нет – только эти люди… Что происходит? – Он перевел взгляд на надушенный затылок водителя, чуть приподнял голову и встретился в зеркальце с источавшими сладкую тоску глазами «голубого», выругался про себя: – Тьфу, гнида!».

Машину «голубой» вел довольно ловко – имел опыт в этом деле, руль крутил едва ли не одним пальцем, поглядывая в зеркальце на Каукалова, двусмысленно хихикал. Каукалов сжимал в карманах куртки кулаки и мрачно отводил глаза в сторону черного немытого парапета, за которым тяжело плескалась вода невидимой реки.

«Ну, погоди-и, – думал он, мстительно стискивая зубы, – ну, погоди-и…»

Поймал себя на мысли, что почему-то испытывает к своим жертвам ненависть. И к первому водителю, несчастному, серому, как мышь, неприметному, и сейчас. Что это? Может, в его характере появилось нечто новое, то, чего раньше не было?

Водитель попытался с ним заговорить, но Каукалов сделал вид, что не слышит. Тот капризно надул губы и замолчал.

Когда машина приблизилась к железнодорожному мосту, Каукалов выхватил из кармана веревку и, лихо щелкнув ею в воздухе, будто бичом, перекинул через голову шофера. С силой дернул на себя, разом обрывая крик несчастного – послышалось лишь куриное сипение, «голубой» взвился над сиденьем, пытаясь выбраться из петли, Аронов поспешно перехватил руль, выровнял вильнувшую машину и дернул вверх рычаг ручного тормоза. Каукалова бросило вперед, он ослабил петлю на шее «голубого», и тот, захватив полным ртом воздух, заорал от ужаса, заметелил руками, задергал ногами. Каукалов, выматерившись, напрягаясь всем телом, передвинул петлю на шее водителя, потянул один конец в одну сторону, другой – в другую, и дикий крик разом превратился в задавленное сипение.

Каукалов стянул удавку посильнее, сипенье переросло в злой хрип, из-под взметнувшейся тяжелой пряди волос на Каукалова глянул один огромный, вылезший из орбиты глаз, опалил пламенем. У Каукалова даже мурашки по коже поползли. «Голубой» снова зашарил руками по воздуху, ухватился пальцами за воротник каукаловской куртки, больно впился ногтями в кожу на щеке.

– Илюха! – вскрикнул, морщась от боли, Каукалов.

Хорошо, Аронов оказался глазастым: засек железяку, валявшуюся под ногами «голубого», поспешно выхватил ее – железяка оказалась обычным шкворнем, тяжелым, неувертливым. Сразу видно, для обороны приспособлена, – и, коротко размахнувшись, ударил «голубого» по локтю, по самому больному месту – выступающей костяшке-чашечке. Тот замычал обреченно, страшно. Аронов ударил еще раз – уже сильнее, с оттяжкой. Рука «голубого», разом обессилев, оторвалась от шеи Каукалова.

Он не ожидал, что водитель будет так сопротивляться и вообще сумеет найти в себе столько силы, воли к жизни.

– Пидар! – повторил он брезгливо, зло, дернул головой. Каукалову было больно, по щеке у него текла кровь. – Сотри мне кровь с физиономии, – попросил он напарника, руки его были по-прежнему заняты, он продолжал стягивать удавку.

Аронов потянулся к нему за платком, промокнул кровь, обильно проступившую на щеке.

«Голубой», будто живой, повалился на руль машины, голова его глухо стукнулась о край баранки.

– Хорошо, что без крови, – Аронов стер рукой противный липкий пот, проступивший на лбу. – Машину замывать не придется. Он со страхом и уважением глянул на приятеля: – Вот что значит опыт!

Каукалов хрипло, полной грудью вздохнул, также стер пот со лба.

В следующий миг он вскинулся от резкого автомобильного гудка, оглушившего его, отпрянул в сторону, ударился головой о стекло, тоскливо выматерился, но быстро сообразил, в чем дело, вцепился рукой в воротник пиджака «голубого», дернул на себя, заваливая обмякшее тяжелое тело. Автомобильный рев, способный встревожить полрайона, прекратился.

– Фу! – Аронов невольно схватился за сердце. – Так ведь и родимчик может случиться.

А все было просто – «голубой», сползая неуправляемым телом под колонку руля, лбом вдавился в выпуклое посеребренное блюдце сигнала.

Каукалов не выдержал и со всего маху ударил мертвеца по голове.

– Тебе, Илюшк, придется кастетом обзавестись. Только кастетом можно размозжить голову человеку и не оставить никаких следов.

– А может, лучше камень в кармане держать? – опасливо выдохнул Аронов. – Тюк по темени – и нет товарища!

– Кастет, – упрямо повторил Каукалов. – Камень может из пальцев выскользнуть, и тогда ты сам получишь по темени.

– Кастет, так кастет, – сник Илюшка, скосил глаза на труп.

– Все, мотаем отсюда, – Каукалов ухватил «голубого» за шиворот, стянул с сиденья. Не выдержав, прикрикнул на напарника: – Чего сидишь? Помоги!

Набережная по-прежнему была пуста – ни одной машины. Когда «голубого» перебросили на заднее сиденье, Каукалов успокоился, вытащил из кармана пачку «мальборо», закурил. Покосился на убитого, «удобно разлегшегося» на заднем сиденье, опять ощутил, как внутри у него жарким костром вспыхнула ненависть к этому человеку.

Он понял, что все свои жертвы – и прошлые, и нынешние, и будущие – отныне станет ненавидеть. За то, что они есть. Видимо, таков закон «большой дороги». А он теперь человек с «большой дороги».

– Обыщи этого балеруна! – приказал он Аронову. – У таких артистов из погорелого театра обычно с собою бывают доллары.

Аронов, влажнея глазами, брезгливо, двумя пальцами, оттянул у «голубого» лацкан пиджака и засунул руки в карман. Пошарил там. Лицо его посветлело:

– Есть!

В кармане действительно оказались доллары – баксы, как их звал московский люд, – восемь бумажек по пятьдесят долларов каждая. Аронов извлек еще какое-то удостоверение, хотел было присовокупить к пачке долларов, но Каукалов остановил:

– Не надо! Пусть будет с ним.

Аронов с сожалением сунул удостоверение обратно, потом выдернул снова, открыл:

– А знаешь, ты угадал – он действительно балерун.

– Что, в Большом театре работает?

– В Большом, – Аронов пошарил в другом кармане, нашел какой-то картонный пропуск, сунул обратно. – Надо же, а наших родных, деревянных, ни копейки.

– Все. Поехали, – повелительно произнес Каукалов, сел за руль, похвалил «голубого»: – в чистоте, в порядке содержит машину.

– Содержал, – поправил Аронов, оглянулся на «голубого», лежавшего на заднем сиденье с задранным вверх острым подбородком, произнес с неожиданным уважением в голосе: – А ловко ты его! Ни одной кровинки… Как живой лежит.

– Живой… – Каукалов хмыкнул.

– Слушай, а нас за это… – Аронов не договорил, провел пальцем по горлу. – А?

Каукалов скосил на напарника насмешливые глаза.

– Да ты что, батяня! Кому мы нужны? Время советской власти, когда за это брали за хибос, кончилось. Все! Сейчас – другие времена, другие нравы. Ты думаешь, страной управляет президент? Во! – Каукалов сложил пальцы в фигу, показал Аронову, повторил азартно, хрипло, с торжеством: – Во! Его главы администраций? Во! – он тряхнул фигой в воздухе. – Мэры? Во! Мы управляем, мы! – он ткнул себя кулаком в грудь. – В каждом районе сидит свой пахан и решает, кто прав, кто виноват, творит суд, и к нему на прием ходит население. Как когда-то к первому секретарю райкома партии. Все, Илюшенька, кончилась власть Советов. Насоветовались. Сейчас наша власть наступила, наша!

Аронов несколько раз взмахнул рукой, пробуя что-то сказать, вставить хотя бы пару слов – не получилось. Каукалов говорил слишком азартно, слишком жестко. В таком состоянии люди обычно не слышат других, и Аронов сник. Оглянулся на «голубого», заваленного, подобно зверю на охоте, спокойно и равнодушно подумал о том, что раньше смертельно боялся трупов, крови, отворачивался от каждого «жмурика», провожаемого под погребальную музыку Шопена на кладбище, бледнел, а сейчас ничего – привык. «Со второго раза привык, надо же!» – лицо Аронова украсила слабая улыбка.

Впрочем, в следующий миг внутри у него что-то дернулось, в груди возникла далекая боль. Возникла и тут же исчезла.

Неожиданно совсем близко от них загрохотало что-то тяжелое, гулкое. Каукалов резко нажал на газ, собираясь отрываться от преследования, но в следующий миг сбросил ногу с педали и нервно рассмеялся. Прокричал громко, стараясь осилить железный грохот:

– Это поезд!

По металлическому мосту шел грузный, с нескончаемым хвостом вагонов товарняк.

– Как бомбежка в войну, – Аронов поежился, – слишком много грохота.

– Откуда знаешь, какая бомбежка была в войну? В войну еще не только тебя – даже твоих родителей не замышляли.

– Читал.

– Читатель! – Каукалов недобро усмехнулся.

Они проехали по набережной километра полтора, остановились в месте совсем глухом, где дыхание города уже почти не чувствовалось. Каукалов прижал «опель» к узкому тротуарчику, проложенному вдоль парапета, выбрался из машины, вгляделся в темноту.

– Никого!

Вдвоем они проворно вытащили «голубого» из салона, перевалили через парапет. «Голубой» вошел в воду, будто опытный пловец – головой вниз, почти без звука и брызг. Аронов отряхнул руки.

– Плавай, путешественник! Счастливого пути!

Через несколько минут они были уже далеко от той набережной и от того парапета. Аронов повеселел, отпускал шуточки, пробовал развеселить и напарника, но тот был угрюм, на розыгрыши не поддавался, и в конце концов Аронов тоже сник, устало откинулся на спинку сиденья.

– Ты чего, Жека?

– Думаю, что нам делать с этой машиной? Кому ее спихивать? Ты со своими толстосумами еще не связался?

– Пробовал, но дядек, на которого я рассчитывал, находится в отпуске, отдыхает в Греции. Через пару недель должен вернуться.

– Пара недель – это много. Значит, опять к деду Арнаутову? – Каукалов дернул головой. – Неприятен он мне…

– Мне тоже. Может, мы поспешили с этой машиной, а? – Аронов хлопнул ладонью по панели «опеля». – Может, нам надо было моего дядька подождать?

– Нет! – Каукалов взялся пальцами за рукав куртки, оттянул его, помял пальцами. – Я уже не могу, Илюшк, ходить в этом старом тряпье. Мне нужна новая одежда. Нормальная. Модная.

– Тогда что же делать?

– Ехать снова к деду Арнаутову. Ведь твой дядек тоже может оказаться несъедобным пряником. А дед Арнаутов хоть и ублюдок, но знакомый ублюдок.

Аронов зажал подбородок в кулак, кивнул, соглашаясь с напарником. Жека прав насчет пряника, ведь так все может случиться. Каукалов же думал сейчас о том, что наступит момент, когда ему станет важен сам процесс насилия, возвышения над людьми, а не результат. Сегодня он здорово ощутил, что убийство – это творчество, оно вдохновляет, добавляет бодрости. Не совсем понял, в чем дело, но когда давил балеруна и тот вздымался над сиденьем, пытаясь головой всадиться в потолок, скреб руками по воздуху, он ощущал, что силы, находившиеся в балеруне, перекачивались в него, им словно надо было найти нового хозяина, переместиться в новую оболочку.

Каукалов охотно раскрылся этой неожиданной подпитке, всосал в себя энергию, вытекавшую из умирающего, и сейчас чувствовал себя гораздо лучше, чем тридцать минут назад, до того, как они расправились с водителем.

Приятно осознавать, что ты сильнее своей жертвы. Это тоже добавляет сил. Каукалов не выдержал, улыбнулся, но в следующую секунду досадливо сморщился: все-таки этот тонкогубый вертлявый лох причинил ему боль, здорово разодрал щеку.

Но настроение все равно не испортилось. Он снова улыбнулся, остановившись перед красным фонарем светофора, скосил глаза на напарника и, не удержавшись от прилива чувств, ткнул его кулаком в плечо.

Тот косо глянул на Каукалова и пробормотал с нескрываемым восхищением:

– А ты, Жека, смотрю, ничего не боишься. Ни покойников, ни крови.

– Ничего, – спокойно подтвердил Каукалов. Про себя он подумал, что общество надо чистить от разных «голубых», «розовых», «зеленых» и прочих «цветных». Для этого в городе должны быть санитары. Так что он, Евгений Каукалов, – самый настоящий санитар.

Старик Арнаутов открыл дверь сразу же, едва Каукалов нажал на кнопку звонка – дед будто бы ждал гостей.

Не отвечая на вежливое каукаловское «здравствуйте» и вообще не говоря ни слова, старик зорко глянул на поздних гостей, словно проверял, не привели ли они за собою хвост, усмехнулся краем рта. Взял связку ключей и кинул Каукалову.

– Значит, машину я загоняю в гараж, как и в прошлый раз, да? – На лице Каукалова возникла улыбка, которую раньше Илюшка Аронов не видал у него – заискивающая, жалобная, ущербная. – Да? – И ничего не поймав во взгляде деда Арнаутова, не разглядев там ни запрета, ни разрешения, заторопился, зачастил: – На этот раз у нас иномарка. То, что надо. «Опель» модного серебристого цвета.

Арнаутов сделал рукой небрежное движение, словно бы отсылал мальчика-разносчика за сигаретами в лавку. Он так и не произнес ни одного слова…

Загнав машину в гараж, Каукалов выбрался из «опеля» и выругался.

– Такой карп схряпает нас без всякой музыки и не моргнет. Проглотит вместе с костями, – поддерживая напарника, озадаченно произнес Аронов и почесал затылок. Он хорошо понимал, почему ругается Каукалов, – даже магнитофон не надо будет включать. И мясорубку тоже.

Каукалов снова выругался, вскинул руку с блеснувшими на запястье часами, поморщился: время было позднее.

– Ну, где же этот старый пидар? – нетерпеливо проговорил он.

– Он нас заложить не может? – с опаской спросил Аронов. – Вдруг сейчас звонит в милицию и через пару минут сюда заявится взвод ментов с автоматами в руках?

– Нет, заложить он нас не может, – качнул головой Каукалов, – исключено. Он же повязан, он вместе с нами… Вот если бы он не выдал нам деньги за первую машину – тогда да…

Старик Арнаутов появился через десять минут, когда Каукалов уже и ругаться перестал, лишь тревожно поглядывал на дверь гаража да прислушивался к тому, что происходит на улице: а вдруг действительно там забряцают оружием крепкие парни в камуфляжной форме? Аронов, похоже, вообще отключился, замер у стены, откинув назад голову, закрыв глаза и засунув руки в карманы едва ли не по самые локти.

По-прежнему не говоря ни слова, Арнаутов начал обходить машину кругом, привычно цепляясь глазами за мелкие царапины.

– Хорошая машина, – тихим голосом проговорил Каукалов, просяще глянул на Арнаутова, сделал даже попытку остановить его, но опасливо отдернул пальцы и спрятал руку за спину. – Очень хорошая!

Арнаутов ничего не ответил, он словно бы не слышал Каукалова. Открыл дверцу со стороны водителя, выразительно шевельнул носом. Каукалов это засек, невольно подался вперед:

– Думаете, чем-то пахнет? Ничем не пахнет. Хотя машина и принадлежала одному «голубому» козлу из Большого театра… Но от него здесь ничего не осталось – ни следа, ни духа, ни даже отпечатков пальцев.

И на это Арнаутов ничего не сказал, лишь покосился на дверь гаража.

Судя по всему, он кого-то ждал.

Прошло еще несколько молчаливых, томительных минут. Послышалось фырканье хорошо отрегулированного автомобильного двигателя, сухое шуршание шин по гравию. Вскоре в гараж вошла высокая красивая женщина в черном приталенном костюме, под мышкой она непринужденно держала черную лакированную сумочку.

На кукольно-круглом, каком-то восковом лице ее вспыхивали яркими бликами, попадая в электрический свет, большие очки в розовой оправе, голова была тщательно причесана.

Женщина настороженно глянула на бледного, с запавшими щеками Аронова, которого уже потянуло в сон, перевела взгляд на Каукалова и лишь потом посмотрела на преобразившегося, неузнаваемо расцветшего радостной улыбкой старика Арнаутова. Сделала ему мах рукой. Старик расцвел еще больше, приложил к губам свои пальцы, звучно чмокнул их и ответно помахал рукой в воздухе – поприветствовал гостью.

– Вы не представляете, как я рад вас видеть, – произнес он восторженным, обретшим сахарные нотки голосом, боком продвинулся вдоль машины к гостье, наклонился и поцеловал ей руку. – Здрассте, Олечка Николаевна! – Затем, разворачиваясь в сторону Аронова и Каукалова, выпрямился.

Гостья тоже развернулась в их сторону.

– Это те самые молодые люди, о которых я вам, Олечка Николаевна, рассказывал…

Ольга Николаевна изучающе оглядела Каукалова – ощущение такое, словно бы она забралась к нему под одежду. Каукалов, почувствовав себя голым, зябко поежился.

– Это Каукалов, зовут Женькой, – представил его старик Арнаутов. – Евгений, значит… Служил когда-то вместе с моим внуком, – добавил он и тут же внес в дополнение оговорку: – Но к делу это отношения не имеет.

Гостья одобрительно наклонила голову, продолжая рассматривать Каукалова.

– А это… – старик протянул руку в сторону Аронова и раздраженно пощелкал пальцами, призывая Каукалова на помощь – он не помнил ни имени, ни фамилии Аронова.

Аронов молчал, и дед Арнаутов, еще немного пощелкав пальцами, опустил руку. Ольга Николаевна шагнула к Каукалову, громко щелкнула замком сумки и вытащила из нее красное кожаное удостоверение. Для нее, похоже, сейчас существовал только Каукалов, Илюшку Аронова она даже не замечала.

– Ты видел когда-нибудь такое удостоверение? – резко, на «ты», спросила она у Каукалова.

Каукалов почувствовал, как ноги у него делаются чужими, ватными, словно бы из них извлекли кости. На удостоверении было тиснуто золотом «Министерство внутренних дел», а вверху, над надписью, красовался новый российский герб – двуглавый орел. Каукалов широко открыл рот, сердце забилось оглушающе громко, от его сильного звука больно заломило виски. Воздуха ему не хватало, дышать стало совсем нечем, перед глазами образовалось дрожащее розовое пятно, в нем перемещались какие-то бескрылые мухи, вызывая оглушающий стук в ушах да отчаянную боль в затылке. Каукалов беспомощно глянул на дверь – дорогу ему перекрывал старик Арнаутов, стоял там в позе энкавэдэшника, смотрел на Каукалова сощуренными глазами и улыбался.

Конечно, можно сшибить старика с ног, но явно у него в кармане пистолет, и каким стремительным ни будет бросок Каукалова, пуля все равно окажется быстрее. Каукалов не выдержал, застонал от боли и досады: это надо же, так бездарно вляпаться! А с другой стороны, даже если сейчас он сможет уйти из гаража, его все равно найдут: у этих людей есть его адрес, его приметы, если его самого не смогут поймать, то арестуют и посадят в клетку Новеллу Петровну… У Каукалова невольно дернулись и задрожали щеки. Сразу обе.

Из далекого далека до него донесся грубоватый смех Ольги Николаевны.

– По-моему, надо врача вызывать, – сказала она, – из состояния столбняка выводить.

– Не понадобится врач, – убежденно произнес старик Арнаутов, – Женька – парень мужественный, я его в армии видел. Знаю, какой он есть. Санька мой до сих пор дает о нем самые лестные отзывы…

Ольга Николаевна развернула свое страшное удостоверение, заглянула внутрь, потом громко хлопнула жесткими корками и спрятала удостоверение в сумку. Каукалов облизнул сухие губы.

– А вы… вы… – попробовал он произнести что-нибудь складное, осмысленное, но из этой затеи ничего не получилось.

Он скосил глаза на Аронова и вновь облизал губы. Илюшка распластался по стене, вжался в нее, размазался и, чтобы не упасть, поддерживал себя обеими руками, откинув их, словно крылья, далеко в стороны.

– Вы… вы… – вновь начал Каукалов и опять затих. Сил у него не было.

– Что, испугался, бедняга? – безмятежно поинтересовалась Ольга Николаевна и добавила неожиданно нежным, совершенно обезоруживающим тоном: – Дур-рак!

Старик Арнаутов довольно захохотал.

– Ну как кадр, Олечка Николаевна?

– Годится, – Ольга Николаевна сделала шаг к Каукалову, открыла сумку, достала оттуда внушительную пачку долларов, отсчитала четыре тысячи, – делала это демонстративно, чтобы деньги считал и Каукалов. Затем, небрежно свернув их вдвое, сунула Каукалову в нагрудный карман куртки. – Гонорар за «опель», – сказала она и хлопнула ладонью по капоту машины. – Это первое. Второе – моего эмвэдэшного удостоверения можете не пугаться. Вам оно худа не сделает. – Ольга Николаевна широко и весело улыбнулась, показав свои великолепные зубы. Непонятно только было, искусственные они или естественные, уж слишком хороши были. – Во всяком случае, пока вы со мной, – добавила она, – а вот добро сделает. Стоит вам попасть в какую-нибудь неприятность, как оно придет на помощь.

– Оно… оно настоящее? – одолевая самого себя, с трудом выдавил Каукалов.

– Более чем. Выдано Министерством внутренних дел Российской Федерации, имеет номер, подпись генерала с тремя звездами на погонах – заместителя министра, красную печать, продлевается каждый год и все такое… – Ольга Николаевна небрежно взмахнула рукой. – А деньги спрячь! – добавила она приказным тоном, увидев, что Каукалов потянулся к нагрудному карману, намереваясь достать оттуда доллары. – И желательно поглубже!

Каукалов все-таки достал доллары из кармана, разделил их пополам, – две тысячи в одной половинке, две тысячи в другой, – отдал Илюшке. Аронов тоже немного пришел в себя, щеки его немного порозовели, он перестал отчаянно втискиваться в стену, руки опустил.

– Спасибо вам, – тихо поблагодарил Ольгу Николаевну Каукалов.

– Все это – мелочь, копейки, – Ольга Николаевна постучала пальцами по капоту «опеля», – а по мелочам работать – только силы впустую тратить. – Она перевела взгляд на старика Арнаутова. – Правильно я говорю?

– Так точно, Олечка Николаевна! – расплылся тот в улыбке, довольный тем, что элегантная гостья обратила на него свое внимание.

– А что надо делать… чтоб было по-крупному? – спросил Каукалов.

– Вот об этом-то мы и должны поговорить, – сказала Ольга Николаевна и вновь повернулась к старику. – Значит, так. Этого красавца-гусара я забираю с собою, – она тронула Каукалова за плечо, – а с напарником его, – она оглянулась на Аронова, – поступим так… Дайте ему денег на такси – пусть едет домой.

– Е-есть, Олечка Николаевна! – влюбленно вытянулся в солдатской стойке старик Арнаутов.

– Ну а мы с Евгением… как тебя по батюшке?

– Витаминович! – подсказал Арнаутов и засмеялся.

– Вениаминович! – поправил Каукалов.

– Ну а мы с Евгением Витаминовичем, – Ольга Николаевна тоже засмеялась, – обсудим некоторые проблемы расширения и укрупнения современного отечественного бизнеса. – Вдвоем – он и я.

Каукалов думал, что Ольга Николаевна ездит как минимум на «мерседесе» – если не шестисотой, то двести восьмидесятой модели, но машина ее оказалась обыкновенным «жигуленком» – новенькой, ухоженной, с сильным, хорошо отрегулированным мотором «пятеркой».

– А почему «жигули», а не «мерс» или «вольво»? – осмелев, спросил Каукалов. Он уже окончательно пришел в себя, от прежнего оцепенения не осталось и следа.

– А зачем мне «мерседес» или «вольво»? Хотя я могу купить их по пять штук каждой марки. Зачем мне светиться? А? – Она, не поворачиваясь, ласково хлопнула Каукалова ладонью по щеке, похвалила: – Молодой еще, необъезженный. Мустанг! Муж запретил мне покупать дорогие машины. И правильно, замечу, сделал.

«Муж», – невольно отметил Каукалов. Водила машину Ольга Николаевна мастерски, гораздо лучше Каукалова.

Ольга Николаевна привезла Каукалова в уютную тихую квартиру, расположенную в центре Москвы, около Патриарших прудов.

– Проходи! – пригласила Ольга Николаевна Каукалова и громко, беззастенчиво рассмеялась, – Витаминыч!

– Это меня дедок Арнаутов так прозвал, старый выдумщик. До него я не слышал, чтобы меня кто-нибудь так звал.

Только сейчас он смог хорошенько рассмотреть Ольгу Николаевну. Она была женщиной без возраста. Таким женщинам может быть и восемнадцать лет, и сорок. И шестьдесят. Фигура девичья, ноги длинные, с тонкими породистыми лодыжками и точеными пятками, колени узкие, обольстительные, глаза за стеклами очков – большие, безмятежно-детские, яркого голубого цвета, нос небольшой, ровный, волосы темные, густые, чуть в красноватость, тщательно причесанные…

– Ну что разглядываешь меня, будто цыган лошадь? – Ольга Николаевна усмехнулась, взяла с тумбочки, стоявшей в прихожей, пачку сигарет, щелкнула колпачком дорогой американской зажигалки «зиппо» – такую зажигалку Каукалов хотел купить себе, да денег пока на нее не накопил, – прикурила. – А, Евгений Витаминович?

Каукалов ничего не ответил, – слов не было, они куда-то подевались, – гулко сглотнул. Отвел глаза, увидел на стене портрет доброжелательного толстощекого человека. Человек был наряжен в парадную милицейскую форму с полковничьими погонами на плечах и большим набором разных юбилейных медалей на груди. И хотя орденов у этого человека не было, наградной ряд все равно выглядел очень внушительно.

– Кто это? – вновь сглотнув, спросил Каукалов.

– Мой муж, – спокойно ответила Ольга Николаевна, усмехнулась. – Что, нравится?

Каукалов отрицательно качнул головой, проговорил смято:

– Полковник…

– А что, полковник – не человек? – Ольга Николаевна рассмеялась.

– Да нет… – пробормотал Каукалов.

– Он – начальник одного из центральных отделений милиции… – Ольга Николаевна оборвала смех: смятение Каукалова ей понравилось. Она неожиданно поняла, что этот громоздкий, с неуклюжими мальчишескими движениями парень должен быть хорош во всем – и за рулем машины, и на кухне, когда будет жарить мясо и варить кофе, и в лесу, на «выездных» шашлыках, и в постели, и в деле… Впрочем, всякий мужчина бывает хорош только до тех пор, пока не приестся. Это Ольга Николаевна тоже хорошо знала. По себе. Она сбросила с ног туфли, приказала Каукалову:

– Разувайся-ка тоже и бери тапочки. В моем доме разуваться обязательно.

Каукалов послушно разулся, подцепил пальцами ног кожаные, с твердыми хлопающими задниками тапочки, прошел за Ольгой Николаевной в дальнюю комнату. По дороге увидел еще несколько портретов милицейского полковника, развешанных в разных местах на стенах, и, косясь на них, каждый раз ощущал себя неуютно, ежился. Ольга Николаевна это засекла – она вообще обладала свойством видеть все за своей спиной, – бросила на ходу, не оборачиваясь:

– Что, боишься?

– Да так… Немного не по себе, – признался Каукалов.

– Не бойся, он сегодня домой не явится.

– А где он? – осторожно поинтересовался Каукалов. Ему надо было определить собственную линию поведения, а для этого, естественно, необходимо было знать все.

– Дежурит. У нас ведь как дело поставлено: чуть что – сразу аврал. Москве исполнилось восемьсот пятьдесят лет – милицейский аврал, Государственная дума начала свою работу – аврал, какая-нибудь букашка в Кремле чихнула – аврал… Вся милиция во время этих авралов на два месяца переходит на казарменное положение. Так и мой… – Ольга Николаевна согнула длинный изящный палец крючком, показала Каукалову. – Везде – перегибы. Без перегибов наша страна жить не может.

В просторной комнате мебели было немного: широкая плоская тахта, поставленная почему-то посредине – видать, так захотелось Ольге Николаевне, и милицейский полковник не стал перечить ей, журнальный столик и два низких кожаных кресла, еще небольшой бар у стены – вот и все убранство. Каукалов и тут ожидал увидеть портрет мужа Ольги Николаевны, но, слава богу, портретов полковника здесь не было. На стене висели две простенькие цветные картинки, писанные под старый русский лубок. Такие картинки в большом количестве, как знал Каукалов, продаются на набережной около Крымского моста, где художники выставляют свои бессмертные творения.

Около тахты, по ту сторону, стоял магнитофон, Ольга Николаевна включила его – по комнате поплыла красивая печальная мелодия.

Подойдя к бару, Ольга Николаевна нажала пальцем на золоченую кнопку, украшенную монограммой «ММ». Плоская лакированная крышка бара медленно открылась. В баре стояли бутылки с напитками, много бутылок – Каукалов на глаз определил: не менее двадцати пяти. Напитки самые разные – от шампанского «Мадам Клико» до виски «Баллантайз»…

Каукалов почувствовал себя увереннее. Душу приятно теплила пачка долларов, и, надо полагать, если все будет в порядке, он получит еще. В будущем. У этой милицейской дамы есть, похоже, хорошие деньги. Каукалов нутром чувствовал: есть! Губы у него дрогнули, раздвинулись в спокойной, хотя и несколько неуверенной, улыбке – он понял капризный и одновременно жесткий характер Ольги Николаевны.

– Что будешь пить? – спросила Ольга Николаевна серебристым оттаявшим голосом.

Каукалов сделал неопределенный жест.

– Что дадите, то и буду.

– Есть виски шести сортов, французский коньяк четырех марок, шампанское, водка разная – финская, шведская, русская, немецкая, американская, есть джин с тоником и джин отдельно, тоник отдельно, естественно, тоже есть… Впрочем, что я спрашиваю?! – Ольга Николаевна усмехнулась, открыла бутылку «Лонг Джона», налила в широкий хрустальный стакан с тяжелым донышком немного золотистой жидкости, добавила содовой воды, из морозильника, расположенного тут же, в баре, достала несколько кусков льда, кинула в стакан.

Протянула стакан Каукалову.

– Развлекись пока этим, а я переоденусь.

Ольга Николаевна исчезла, оставив Каукалова одного в комнате. Он отпил из стакана немного виски, поболтал во рту, словно бы старался понять загадку этого напитка, проглотил, поставил стакан на полированный журнальный столик и, не удержавшись, восхищенно прицокнул языком. То, что происходило, ему нравилось.

Вернулась Ольга Николаевна в таком легком и прозрачном халатике, что у Каукалова вдруг перехватило горло и ему сделалось жарко. Ольга Николаевна, не обращая внимания на Каукалова, тоже плеснула себе виски, только из другой бутылки, с черной этикеткой. Это был «Джонни Уокер», – бросила в стакан два кусочка льда и опустилась в кресло. Сделала стаканом несколько круговых движений.

– Вот что, милый друг, расскажи-ка мне о себе. Абсолютно все. Ничего не утаивая.

Каукалов помял пальцами горло. Он рад бы рассказать, да говорить не может – так разогрело его переодевание Ольги Николаевны, ее привлекательная близость.

– Не хочешь рассказывать – не надо, – спокойно произнесла Ольга Николаевна и отпила из стакана. – Если мне что-то понадобится, сама узнаю. Слава богу, досье у нас заведено на каждого человека, – и добавила: – без исключения. А доступ к досье мне открыт.

– Я не… – Каукалов запнулся, отчаянно потряс головой, попробовал посмотреть Ольге Николаевне в лицо, но глаза его сами, без всякой команды, воровато скользнули вниз, к распаху халата, где виднелась ее голая нога.

Ольга Николаевна довольно усмехнулась. Изящно взмахнула рукой и вытянула свои длинные красивые ноги.

Каукалов не мог оторвать от них взгляда. Сглотнул слюну, собравшуюся во рту. Отметил невольно: «Ноги – по полтора километра. Не по километру, как у всяких там топ– и поп-моделей, а по полтора…» Промычал что-то невнятное про себя.

– Теперь несколько слов начистоту… – В серебристом голосе Ольги Николаевны появилась мужская жесткость. – Машина, которую вы сегодня пригнали, не стоит четырех тысяч долларов, ты сам понимаешь. И «жигули», за которые вам Арнаутов отвалил три тысячи, не стоят тех денег… Работаете, сударь, по-мелкому. Понятно? А надо работать по-крупному. Людей убивать приходилось? – неожиданно спросила она.

Дернув одним плечом, Каукалов отвернулся. Нехотя кивнул. Ольга Николаевна засмеялась.

– Благодарю за откровенность. Я почему задала этот вопрос… – Ольга Николаевна отпила из стакана еще немного виски, вкусно почмокала губами. – Хорошие деньги ныне уже не обходятся без крови. Время бескровного совка прошло.

По тому, как легко и спокойно говорила Ольга Николаевна, Каукалов понял: руки у нее – по локоть… И не в варенье, естественно. Разница только в том, что Каукалов убивает людей своими руками, а Ольга Николаевна – чужими. И еще в том, что если его поймают, то будут судить, если же поймают Ольгу Николаевну, – похвалят и продвинут дальше по службе. Как и многих других, ей подобных. Но, как бы там ни было, такое прикрытие – это хорошо. «Крыша» над головой никогда не помешает. Каукалов, не отрываясь, смотрел на точено-белую, очень соблазнительную ногу Ольги Николаевны, теперь едва ли не целиком высунувшуюся из разреза халата. Почувствовал: что-то мешает ему, не может он сделать последнего рывка… С трудом оторвал глаза от ног Ольги Николаевны и в ту же секунду поймал на себе испытующий, холодный взгляд хозяйки.

– А вообще, ты к крови готов? – тихо спросила она.

– Готов, – также тихо ответил Каукалов. – Ради больших денег готов. Только где взять их, большие деньги? В банке? Банков развелось в Москве, как тресковой икры в консервной жестянке, но ни к одному из них не подступишься. Где еще? В ювелирном магазине? В разменном пункте? В конторе Ленинградского рынка?

– Где? – задумчиво переспросила Ольга Николаевна, окинула Каукалова взглядом с головы до ног, в очередной раз оценивая его. Лицо чистое. Глаза – спокойные, темные, какие-то беспощадные. Разглядеть, что в них творится, невозможно: очень уж они темные. Рот прямой. Волосы – в тон глазам. Похож на кавказца, иногда его за кавказца, наверное, и принимают. Но главное – фигура, руки, посадка головы, плечи. Тут кавказского мало, кавказцы обычно с плоскими грудными клетками, под которыми от чрезмерной еды, от пресыщения, вырастают большие «трудовые мозоли», тонконогие и волосатые, а у этого грудная клетка крупная, костистая, плечи мощные, руки сильные, поросшие темным золотистым пушком… Ольга Николаевна неожиданно с наслаждением потянулась. Ей показалось, что этот парень гладит ее тело своими сильными тяжелыми руками и делает это очень бережно, едва прикасаясь к коже. Она ощутила яростное желание броситься в постель и увлечь за собой этого парня.

– Где? – вновь переспросила она. – На банк, конечно, нападать бесполезно, ты прав, но хорошие деньги взять можно и в другом месте. Даже на улице… Например, на главном шоссе России, ведущем на Запад.

– На шоссе? – удивился Каукалов.

– Да. Я имею в виду Минское шоссе. Сколько груженых фургонов каждый день проходит в Москву по этому шоссе? А? По моим подсчетам, от шестисот до тысячи. А каждая такая фура – это несколько сот тысяч долларов. А то порою и миллион, и даже больше миллиона, если там везут компьютеры, телевизоры, фотоаппараты или дорогую одежду.

Каукалов с восхищением посмотрел на Ольгу Николаевну, потом, неуклюже приподнявшись, поклонился и потянулся через столик к ее руке – захотелось поцеловать тонкие, длинные, вкусно пахнущие духами пальцы. Так, кажется, принято в высшем свете – целовать именно кончики пальцев. Ольга Николаевна усмехнулась и сама протянула Каукалову руку.

– Я все понял, – пробормотал Каукалов и неумело, излишне громко чмокнул руку Ольги Николаевны.

Получилось, конечно, неуклюже, но ничего – для первого раза должно сойти.

– Надо, конечно, основательно проработать детали, совершить несколько челночных поездок по Минскому шоссе, посмотреть, как идут грузовые фургоны, много ли одиноких машин, какой груз они везут, где любят останавливаться водители, где ночуют и так далее – в общем, нужен полный пакет информации по этому шоссе. Пол-ный! – подчеркнула Ольга Николаевна жестким командным голосом.

– Есть вопрос, – сказал Каукалов. – Нужна будет машина. Мне как… самому достать ее или уже где-нибудь есть готовые колеса?

– Самому достать. Обязательно «жигуленок» с хорошим мотором. Почему именно «жигули», а не «вольво» – объясню потом. Да вы с напарником и без меня все поймете, – Ольга Николаевна покрутила в руке стакан с напитком. Звонкие льдинки, касаясь хрустальных боков стакана, издавали тонкий печальный звук. – Особо надо обратить внимание на отбившихся шоферов и на машины, сломавшиеся в пути. Как их ремонтируют, кто ремонтирует, ждет ли весь караван сломавшийся автомобиль? Есть ли между машинами радиосвязь?

Ольга Николаевна разговаривала с Каукаловым не таясь, откровенно. Он у нее в руках, и, если вздумает сделать хотя бы маленький шажок в сторону, она прихлопнет его, как муху: мигом сдаст милиции. Каукалов понимал это и невольно ежился: недолго пробыл на вольной охоте. Он все время стрелял глазами на красивую обнаженную ногу Ольги Николаевны, сглатывал тягучую сладкую слюну.

В очередной раз поймав его взгляд, Ольга Николаевна приподнялась в кресле и поманила Каукалова изящным розовым пальцем:

– А теперь иди сюда!

Каукалов стремительно поднялся, шагнул было к ней, но Ольга Николаевна брезгливо поморщилась:

– Вначале в ванную, дурак, мыться, а потом уж ко мне.

Каукалов покорно опустил голову, стянул с себя куртку и пробормотал:

– Да-да, всякий овощ должен быть мытым.

Ольга Николаевна рассмеялась.

– Иначе – дизентерия.

– Или того хуже – холера, – добавил Каукалов.

Стоя в душе под сильными струями теплой воды, удивлялся: никогда бы раньше никакой бабе он не позволил бы командовать собой, и тем более – делать из себя вареную картошку, а сейчас позволил: Ольга Николаевна совершенно спокойно, без всяких усилий, сделала из него пюре. И ничего. Каукалов не сопротивляется, не протестует, не возникает.

В голове у него родилась далекая и очень слабая надежда, что это только сегодня он целиком зависит от Ольги Николаевны, завтра же все может быть по-другому – они поменяются местами и жизнь потечет по иному руслу. Хотя, как известно, от перемены мест слагаемых сумма не меняется. Возникшая было далекая мысль тихо угасла.

Насухо вытершись, так, что кожа начала приятно гореть, Каукалов в коротеньких спортивных трусиках вошел в комнату. Ольга Николаевна уже лежала в постели. Увидев Каукалова, она сняла очки и вновь поманила его пальцем…

Каукалов и Илюшка – оба расслабленные, напившиеся вкусного холодного пива, – неспешно двигались по Тверской от станции метро «Маяковская» вниз, к Центральному телеграфу, по дороге заглядывали в вещевые магазины. Каукалову надо было купить новую одежду – модную и желательно недорогую.

– Может, поедем в Лужу? – предложил Аронов. – Там всякого барахла полно.

– Зато качество товара… – ворчливо заметил Каукалов. – А мне после армии хочется натянуть на себя хорошие, фирменные, хотя и не самые дорогие шмотки.

– Знаешь, какой писк госпожи Моды публика ожидает услышать в этом году? Версаче, модный в прошлом году, – это уже только для «быков»…

– Да и нет его, Джанни Версаче этого кокнули, «голубым» оказался, – проговорил Каукалов, вспомнив последнего своего «клиента», балеруна из Большого театра.

– Вот именно – никакого Версаче! – подхватил Аронов. – Самое модное в этом году, Жека, – быть немодным. Выглядеть скромным, как Золушка, этаким затасканным и застиранным. Прическа – с постели: как встал, так и пошел. На штанах и куртке – никаких надписей. Не говоря уже о золоте и серебре. Кроссовки в моде будут старые, столетней давности, сработанные под китайские кеды наших бабушек… Вообще, кеды станут самой модной обувью. Половина Франции, я читал в «Московском комсомольце», ходит в дорогих костюмах от Кельвина Кляйна и белых кроссовках. Очень это модно. Последний крик. И еще в моду войдут авоськи. Вместо всяких портфелей – обычные продуктовые авоськи…

– Тьфу! – не выдержал Каукалов. – А лысые девушки…

– Ты угадал, Жека! Наголо обритые девушки будущим летом станут писком сезона. И еще они должны иметь мускулы, как у хорошо накачанного мужика.

– Еще раз тьфу!

– И маечки в сеточку, прозрачные, как стекло, чтоб сосочки были видны, – оживленно продолжал Аронов: разговор ему нравился, он вообще был готов вещать на тему моды сутки напролет, – этакая баба-трансвестит. Но при этом – очень сексуальная.

– Чушь на постном масле, Илюшк, – обрезал Каукалов, – ты рассуждаешь сейчас, как теоретик. А я – практик. Грубый, Илюшк, практик, который признает одно правило: «Берешь в руки – маешь вещь». А что берешь – это неважно, бабскую ли задницу или хороший костюм от Пьера Кардена. Главное – чтобы вещь!

– Понял! – воскликнул Аронов, зацепился взглядом за хорошенькую длинноногую девчонку – похоже, проституточку-одиночку, вышедшую на промысел. – А! – воскликнул он возбужденно. – Ничего, каналья!

– Нам таких каналий надо две.

– Да проще пареной репы! Только свистнем – набегут!

– Те, которые добровольно набегают, нам, Илюш, не нужны. Нам нужны девочки качественные. Понятно?

– И таких найдем! – воскликнул Аронов, потом поерзал плечами, изображая смятение, и задал вопрос, что давно вертелся у него на языке: – А как эта самая… Ну, которая с милицейским удостоверением? Дамочка с длинными ногами и холодным взглядом профессионала с Житной улицы?

На Житной улице находилось Министерство внутренних дел Российской Федерации.

– Работает, как сталевар, жарко, словно в горячем цеху. Из постели выскакиваешь скользким обмылком. А знаешь, кто у нее муж?

– Какой-нибудь дядя из банка.

– Ни фига подобного. Полковник милиции, начальник одного из центральных отделений города Москвы.

Аронов не удержался, присвистнул.

– Неслабо, однако!

– И я о том говорю. Только вот что приходит в голову: если в один прекрасный момент этот полкаш сядет мне на закорки, что я тогда буду делать?

– Главное в профессии пулеметчика – вовремя смыться, – бездумно ответил Аронов, покхекал в кулак, – и в профессии большого военачальника, любящего чужих жен, – тоже.

Помрачнев, Каукалов рубанул ладонью воздух, словно бы отсекая от себя приятеля, потяжелел всем своим чистым большеглазым лицом.

– Тебе все смехуечки…

– Вот именно, – радостно подтвердил Аронов.

Каукалов с досадой поморщился. У небольшого магазина одежды, расположенного недалеко от Пушкинской площади, он остановился:

– Давай-ка нырнем сюда!

Пока рассматривали костюмы, свитера, брюки, аккуратно развешенные на пластмассовых плечиках, Каукалов молчал и так же молча забраковал все, что подсовывал ему напарник, а когда вышли из магазина, сказал Аронову:

– Вообще-то, нам надо обзавестись одеждой, самой разной. Вплоть до плавок.

– А плавки зачем? Чтоб не обмочиться, когда станет страшно?

– У нас с тобой будет три или четыре двухнедельных отпуска в году. Как на тяжелом, вредном для здоровья производстве.

– Отдых с девочками – это круто, – обрадовался Аронов. – Четыре раза по две недели… Це-це-це! Две недели в Египте, две недели в Таиланде, две недели в Бахрейне… Це-це-це!

В следующем магазине они застряли надолго – Аронов увидел модные сверкающие майки из тактеля – особой синтетической ткани. Стоили майки дорого – по сто двадцать долларов штука.

– Покупаем! – призывно провозгласил Аронов. – Я давно мечтал о майке из тектеля! В Париже такая стоит пятьсот пятьдесят франков, в переводе на «зеленые» – сто с небольшим долларов. А здесь – сто двадцать… всего сто двадцать. Цена божеская, не намного дороже парижской.

– Дорого! – ворчливо произнес Каукалов. – Нам с тобой деньги достаются нелегко. Транжирить их мы не имеем права.

– Но это же последний скрип, последний писк моды! Дешевле майки не будут – будут только дороже. Ведь они же из ткани фирмы «Дюпон». Знаешь, чем хороши тактелевые майки? Человек в них никогда не потеет. В хэбэ потеет, в шелке потеет, в шерсти потеет, а в тактеле – нет. Ткань всю жидкость, весь пот выталкивает на поверхность, тело остается сухим.

Каукалов заинтересованно помял майку и неожиданно согласно наклонил голову.

– Ладно. Уговорил. Берем по одной штуке.

– По паре штук!

– Кому по паре, а кому – одну. Каждому – свое.

Помыкивая под нос незамысловатую мелодию, Каукалов выбрал майку с популярной надписью «Хуго Босс». Потом, немного подумав, решил все-таки взять и вторую майку, чтобы не отставать от напарника, – с изображением пляшущих, призывно мерцающих человечков – даже при самом малом движении человечки эти отбрасывали в пространство пучки света, вспыхивали разноцветным пламенем, играли радужно и гасли.

– Это называется «эффект дьявола», – пояснил Аронов.

В тот день они купили все, что требовалось пришедшему из армии Каукалову: костюм для парадных выходов и шелковую куртку, брюки с модными пузырями на бедрах и туфли из лаково поблескивающей добротной кожи – так называемой шлифованной, американские джинсы фирмы «Левис» и кроссовки «адидас», сработанные под китайские кеды – «крик, писк, стон», как восторженно отметил Илюшка Аронов.

Когда со свертками подъехали к дому, Каукалов со вздохом вывернул карманы брюк.

– Все! Пусто, как в почтовом ящике после новогодних праздников. Что у меня имелось – все спустил…

– А почему это в почтовых ящиках после новогодних праздников бывает пусто? – Аронов в недоумении потер лоб. – Не усеку никак.

– Да потому, что почтальон долго не приходил.

Старым, уже испытанным способом Каукалов с Ароновым добыли «жигули» – долго присматривались, выбирали, как на рынке, и наконец выбрали вишневую, с пластмассовыми широкими молдингами, наклеенными на корпус, «семерку» (попали в точку: и сама машина оказалась новая, и мотор у нее был что надо. Когда Каукалов нажимал ногой на газ, машина буквально выпрыгивала у него из-под зада, резко устремляясь вперед)…

– У тебя безошибочное чутье! – похвалил Каукалова напарник. – Все время попадаешь в яблочко!

– Похлебай в армии баланды с мое – и у тебя чутье появится, – довольно угрюмо отозвался на похвалу Каукалов.

– Ты чего, не с той ноги встал?

В ответ Каукалов пробурчал что-то невнятное, но когда подъехали к гаражу старика Арнаутова, оттаял и, загоняя «семерку» внутрь, похвалил машину:

– Нормальный агрегат!

– То, что доктор Коган прописал, – подхватил Аронов.

В следующий миг он неожиданно побелел осунувшимися щеками: на него накатила картина только что совершенного убийства. Ему пришлось какой-то черной, с облупленной краской железкой – деталью неведомого станка – глушить владельца «семерки» – краснолицего, с покатыми толстыми щеками, плохо выбритого человека, одетого в старенький костюм и такую же старенькую рубаху-ковбойку.

Аронов бил его железкой в висок, отчетливо слышал, как под ударами с тупым хряском лопается кость, слышал рвущееся дыхание водителя и не понимал, как можно после таких ударов еще дышать, сипеть, выворачивать усталые красные глаза, чтобы увидеть лицо своего убийцы. Нет, все-таки человек – чрезвычайно живучее создание. Такая живучесть не укладывалась в голове Аронова, сам бы он скончался после одного слабенького удара… А этот все живет и живет!

Тело убитого водителя сбросили в Яузу, там же в Яузе вымыли руки, ополоснули лица.

– То, что доктор Коган прописал! – повторил Аронов, глядя в глаза старику Арнаутову.

– Насчет доктора Когана не знаю, но что это за машина – покажет матушка-жизнь, – пробурчал старик Арнаутов, заглядывая в салон. – Ладно, завтра вечером можете забирать машину, на прежнюю «семерку» она будет похожа не более, чем юный ангел на меня.

– А документы?

– Олечка Николаевна распорядилась и насчет документов, – сказал Арнаутов. – Получите все, весь пакет – и номера новые, и техпаспорт, и даже чек об оплате автомобиля, – все, словом…

– Вот это класс! – восхитился Аронов, но тут же осекся, придавленный тяжелым взглядом напарника.

– Ты выпить не хочешь? – спросил Каукалов у Ильи, когда они очутились вдвоем в черной московской ночи.

– Я «за», – ответил напарник.

Они добрались до центра, заглянули в какой-то шумный крохотный кабачок. К ним подскочил официант, с глазами врастопыр, наряженный в красную, с косым стоячим воротником, как у трактирного полового, рубаху.

– По двести граммов холодной водки в граненых стаканах, – Каукалов устало поднял указательный палец, – обязательно в граненых, как это делали когда-то наши деды.

– А в круглом, хрустальном, чешского изготовления, разве не годится? – официант стремительно свел на переносице свои хитрющие глаза: он искал в этом заказе какой-то подвох, но не находил его.

– Не годится, – Каукалов повысил голос, – только в граненом стакане. Если у вас нет граненых стаканов, мы уйдем в другое место.

– В Греции все есть! – патетически провозгласил официант.

– И по соленому огурцу с куском черного хлеба, – увеличил заказ Каукалов.

– И огурчики тоже найдем. И хлеб найдем – черный, бородинский, посыпанный укропным семенем. В Греции есть все…

– Болтун! – осуждающе произнес Каукалов, когда официант, смешно подпрыгивая, унесся за занавеску, за которой находился «пищеблок». – Не люблю болтунов.

– Не нервничай! – посоветовал Аронов. – Нервные клетки не восстанавливаются.

Каукалов помолчал, повернул голову, увидел в углу двух смазливых проституток, по виду еще школьниц, очень юных, с точеными ногами и нежным персиковым румянцем на щеках, не испорченных пока пудрой и прочей косметикой. Заметив, что Каукалов смотрит на них, проститутки дружно поднялись с дивана, но Каукалов с суровым видом отвернулся, и проститутки вновь сели.

– Знаешь, чего не хватает к твоему прикиду, который мы купили вчера? – Аронов пальцами отбил на высокой черной стойке лихой маршевый ритм.

– Чего?

– «Свотча» – ярких часов, от которых чумеет вся Европа. Надо обязательно купить «свотч». Самые модные – «Артист» и «Студио Аззурро».

– М-да, особенно в нашем деле, – не удержался Каукалов от подковырки, – чтобы по часам этим нас запомнили, потом нашли и ломом проломили головы.

– Есть другая модель – неяркие, но зато с четырьмя циферблатами сразу. Японские часы, называются «Джи-Шок». С таким наворотом, что проститутки при виде «Джи-Шока» отдаются без всяких денег. А, Жека?

Каукалов не ответил. Он думал о том, как жить дальше, что будет с ним и с Илюшкой через месяц, через полгода, через год, сумеет ли он благополучно соскочить с крючка у Ольги Николаевны и нырнуть куда-нибудь в спасительную тень, залечь в глубоком месте. Мысли эти были мрачными, рождали внутри тяжесть, которая неприятным камнем оседала в животе, мешала дышать, даже думать. А ему хотелось разобраться в этих мыслях, увидеть впереди просвет, устремиться туда.

И Илюшку он втянул в это дело – тот поверил ему и пошел следом. Повязал бывшего одноклассника по рукам и ногам кровью трех убийств; теперь не сможет уйти, если захочет. Слишком крепко повязан. Но Илюшка – молодец, не куксится, не тяготится, наоборот, старается родить в себе что-нибудь веселое, легкое, пристает с этим к напарнику.

Водку Каукалов выпил молча, маленькими вкусными глоточками, от начала до конца, поставил стакан на стол и аккуратно подцепил тугой маринованный, – не соленый, как было заказано, огурчик.

Надо бы выговорить официанту за обман, но на это не было сил, и Каукалов промолчал. Аронов, подражая ему, так же мелкими глотками опустошил стакан, поморщился от одуряющей горечи, покрутил головой, потом, засопев сердито, понюхал рукав. На глазах у него проступили слезы. Прежде чем откусить от огурца, он вытер глаза и выдохнул из себя спертое, с мужицкой отрыжкой:

– Вот так пьют русские люди!

– Олечка Николаевна мне перо за вас в зад вставила, – пожаловался старик Арнаутов, когда Каукалов с Илюшкой приехали к нему за перекрашенной, переоформленной и вообще неузнаваемо изменившей свой вид «семеркой».

– Что мы не так сделали? – хмуро поинтересовался Каукалов.

– Не ту марку «жигулей» пригнали. Не «семерку», говорит, надо было брать, а «тройку». Или «шестерку».

– «Шестерку» вообще проще пареной репы взять. И «тройку» тоже… Только надо было об этом предупредить. Почему именно «тройка»?

– Дело в том, что эту машину потом будут перекрашивать в гаишную. Гаишники сейчас, правда, все больше на американских ездят, но тем не менее в их парке полно и «шестерок» с «тройками». А «семерок» – всего лишь четыре штуки. На всю Москву. Это только сегодня выяснилось.

– Тогда за что же перо в зад?

– На всякий случай. Для профилактики, – старик Арнаутов хихикнул, словно ребенок. – Вот держи документ, – старик Арнаутов сунул Каукалову в руки заклеенный в пластик новенький технический паспорт, – и получи заказ на «трешку». Могу оформить письменно, – старик засмеялся, – как на заводе.

– Не надо ничего письменного, – пробурчал Каукалов, – сказали бы раньше добыть «тройку», мы бы «тройку» и добыли.

– Хватит бурчать! – посуровел старик, приподнял полу шелковой спортивной куртки, подтянул сползающие штаны. – Покатайся пока на этой машине, а дальше видно будет.

Неведомые мастера не только перекрасили «семерку», но и подправили мотор – машина и раньше летала над землей, а сейчас и вовсе превратилась в птицу.

– Сто семьдесят выдаст свободно, – обрадовался Каукалов. В следующую минуту радость уступила место внутреннему мраку, какой-то далекой озабоченной печали, и он, дернув нервно щекой, сказал напарнику: – Завтра утром выезжаем на Минское шоссе. Будем наблюдать за движением.

Если в Москве, в суматохе улиц, среди движущегося, ревущего, плюющего дымом и бензиновым смрадом железа, среди каменных стен и заасфальтированной, гнусно пахнущей химическим дерьмом земли наступающая осень не чувствовалась совсем, то за городом, стоило только проехать поворот на Одинцово и знаменитое Переделкино – писательскую пристань, как осень подступила к дороге.

Совсем рядом с машинами – рукой дотянуться можно – проносились ярко желтеющие, страдающие от засухи березки, дубки с глянцево-темной, будто бы обваренной листвой, понурые ели, отравленные бензиновыми парами, всюду чувствовалось осеннее увядание, что рождало в душе невольную грусть.

Еще немного – и зарядят затяжные, противные дожди, земля набухнет, станет неприятной, птицы сгребутся в стаи и начнут улетать, останется лишь воронье с галками, и на душе у людей сделается совсем гадко.

Миновали длинную колонну строительных машин. Одна из них – гигантская, как несколько сцепленных железнодорожных вагонов, грохочущая, похожая на печь какого-нибудь концлагеря, Освенцима или Бухенвальда, стучала челюстями, взламывала шоссе, жадно заглатывала разломленные куски асфальта, тряслась от нетерпения и медленно продвигалась дальше, оставляя за собой влажно поблескивающую черную полосу нового покрытия.

– Настоящий Змей Горыныч, – отметил Аронов, – и пыхтит, и топает, и огнем пышет, и, главное, дело делает! – Он приподнялся на сиденье, с интересом поглядел, как из-под колес назад уползает влажная лента свежего асфальта.

Каукалов по обыкновению промолчал, он осторожно объезжал рабочих. Наряженные в непромокаемые оранжевые жилеты, они сновали вокруг «Змея Горыныча», будто блохи, проворно выпрыгивали с лопатами за ограждение, подгребали кучки горячего асфальта, тут же запрыгивали назад – словом, вели себя так, будто на Минском шоссе не было никакого движения. Еще он отметил, что шоссе расширяется на одну полосу в сторону Москвы и на одну полосу в сторону запада. Это значит, на трассе не будет так тесно, как раньше.

В прошлые годы Минское шоссе – в простонародье Минка, – как слышал Каукалов, было забито так, что между машинами не могла протиснуться даже селедка. Особенно по пятницам, когда народ устремлялся за город.

Впрочем, через несколько минут Каукалов на себе познал, что такое теснота: шоссе вдруг сузилось до одной полосы, на которой едва расходилась пара машин – автомобили почти цепляли бортами друг дружку, ползли медленно, с опаской. Каукалов выругался сквозь зубы.

– Значит, так. Сегодня вторник, – сказал Аронов, отвернул рукав куртки, мельком глянул на свои часы – горячо рекламируемый им яркий «свотч» со светящимся абстрактным рисунком на циферблате, – на данный момент в сторону Москвы прошли двадцать четыре фуры, в сторону Минска – ни одной.

– И одиночных фур пока ни одной?

– Ни одной, – подтвердил Аронов. – Машины идут кучно, будто привязанные друг к другу веревкой.

Проехали еще километров двадцать – ни одной отбившейся фуры не встретили. Фуры шли в Москву колоннами, боевым строем, по четыре-пять машин, почти впритык друг к другу, в запыленных стеклах высоких кабин виднелись суровые лица водителей. По выражению этих лиц можно было понять – столкновение с ними грозит неприятностями.

– Ладно, – произнес наконец Каукалов, сплюнул в окно машины, прижал «семерку» к обочине.

Из бардачка достал карту. Аронов посмотрел на него с уважением: вот что значит настоящий мужик – ко всякому делу относится серьезно, даже карту купил. Каукалов долго водил пальцем по зеленому, испещренному белыми и оранжевыми пятнами полю.

– Та-ак. Жаворонки, Ближние Вязёмы, Часцы, Гарь-Покровское, Кубинка… – он уперся пальцем в край карты, маленькие красные буквы – «Смоленск – 319 километров», хмыкнул: – Хоть и недалеко, но нам туда не надо.

Он еще некоторое время смотрел в карту, морщась от вонючей гари, влетавшей в раскрытое окошко «семерки», потом вздохнул и собрался было сложить карту, но его остановил Аронов.

– Погоди! – Он тоже вглядывался в карту, хлопая влажными библейскими глазами и что-то соображая про себя. Каукалов, не сумев подавить в себе внезапно вспыхнувшее раздражение, резким движением свернул карту.

– Что, уже и в карту глянуть нельзя?

– Наблюдай за дорогой! Твое дело – считать фуры, а не в карту глазеть. С картой я как-нибудь сам разберусь.

– Да ни одной фуры, пока мы стояли, не прошло мимо!

– А ты действуй, как в той присказке… «Жора, жарь рыбу!» – «А где рыба?» – «Ты жарь, а рыба будет!»

Пересилив себя, Аронов улыбнулся. Через три минуты они двинулись дальше. По мере удаления от Москвы осень чувствовалась все заметнее – в лесах по бокам шоссе преобладал желтый цвет. Иногда из глубины чащи, из-за стволов, выглядывало какое-нибудь убогое строеньице со слепыми бельмами вместо окон, таращилось на дорогу, вызывая недобрые чувства. По коже от такого страшного пустого взгляда невольно начинали бегать колючие, холодящие козявки. А то вдруг – гибельный завал, деревья вповалку громоздились на земле, задирали к небу толстые сучья, словно бы прося о помощи, и горестный вид их также рождал внутри холод.

– И долго мы так будем ехать? – недовольно, даже с вызовом, спросил Аронов.

Дорога утомляла его и, похоже, даже укачивала.

Каукалов в ответ усмехнулся.

– Для начала до поворота на Кубинку, а потом до границы Московской области со Смоленской. Ты следи за дорогой, следи!

– Слежу! – пробурчал Аронов.

Вскоре он отошел и вновь затараторил как ни в чем не бывало:

– А ты знаешь, что это шоссе собираются сделать коммерческим?

– Как «коммерческим»? – не понял Каукалов.

– А так. Будут брать с проезжающих машин деньги. Как за границей. Поэтому на трассе и работает шагающий дракон. – Аронову нравилось сравнение огнедышащей заморской машины с драконом.

Каукалов присвистнул.

– Однако хитрозадые правители сидят у нас в Москве. На кривой кобыле не объедешь.

Через три часа они вернулись в Москву. Итог поездки был следующий: в столицу прошло шестьдесят четыре груженых фуры, из столицы – всего семь. Семь – это две группы тяжелых грузовиков с прицепами, крытых брезентом, с фирменными надписями на боках. В одной группе было четыре машины, в другой – три. Отбившаяся была только одна. И та пустая – ее предусмотрительно разгрузили по дороге. Каукалов задумчиво потер рукой подбородок:

– Одна машина – это мало.

Аронов глянул на него виновато, будто это по его указанию вместо пятнадцати или двадцати грузовиков отбился только один, развел руки в стороны:

– Что имеем – то и имеем.

– Завтра снова выезжаем на разведку, – сказал Каукалов командирским тоном, и Илья в ответ как-то мелко, подобострастно кивнул. Каукалов окончательно взял над ним верх.

Илья подумал о том, что напарник мог бы поинтересоваться, какие у него планы на завтра – ведь дел у Аронова полным-полно: и работа спешная может подвернуться, и лекции в институте, но Каукалову на это было наплевать: похоже, он окончательно решил, что Аронов принадлежит ему. Целиком. Со всеми потрохами. И своего времени уже не имеет.

Результаты следующего дня оказались чуть лучше: за два с половиной часа наблюдения в Москву прошло восемьдесят две фуры, из Москвы двадцать семь. Отбившихся было шесть. Каукалов довольно воскликнул:

– Дело идет!

Аронов блеснул большими влажными глазами.

– Дела идут, контора пишет, кассирша деньги выдает.

В третий день результат был еще глуше: в Москву проследовало сто двадцать фур, из Москвы – шестьдесят пять, одиночных машин было двадцать две.

– Картина ясная? – Каукалов, поддаваясь мальчишескому азарту, потер ладони, потом ткнул одну под нос напарнику: – Понюхай, чем пахнет!

Тот звучно потянул носом.

– Вареной пластмассой?

– Не-а!

– Выпивкой?

– Не-а!

– Закуской? Бензином? Дождем? Порохом? Колбасой? Крапивой? Морошкой?

– Слова-то какие знаешь: морошка…

– Тогда чем же?

– Мог бы и догадаться! Двумя «д». Делом и деньгами. И еще добавь сюда два «х». Хорошими деньгами. И хорошим делом.

Засекли они и места, где фуры останавливаются на ночлег. Выяснили, какую охрану дальнобойщики выставляют в темноте, каких пассажиров подбирают на дороге, как держат между собой связь во время движения, как ведут себя, если одна из фур в караване ломается, разжигают ли по дороге костры, чтобы приготовить себе горячее, и так далее. Вопросов было не менее полусотни и на все ответ получить, к сожалению, не удалось.

Теперь надо было добывать «шестерку» и ждать сигнала Ольги Николаевны. Дальнейшее зависело от нее.

А Ольгу Николаевну Каукалов как раз и не видел, она словно бы провалилась сквозь землю. Пропала. Каукалов не знал, радоваться этому обстоятельству или печалиться. Вспоминая Ольгу Николаевну, он ругал старика Арнаутова: подсадил дедок своего юного коллегу, здорово подсадил… С другой стороны, Каукалов понимал: у старика свои интересы, своя жизнь, своя игра, Каукалов для этого хитрого деда – чужой.

После трех «разведывательных» дней Каукалов решил оставить машину около дома – раньше он загонял ее на платную стоянку, во дворе показываться с машиной не решался, чтобы не возникло никаких пересудов и пустых разговоров, а сейчас, немного освоившись, решил: «Плевать!». Никому до него нет дела, нет и не будет, даже если придет участковый – какой-нибудь замухрышка с лейтенантскими погонами на плечах – и будет пытать, откуда у Каукалова машина, в каком магазине он ее приобрел, все равно ничего не узнает. Более того, его можно будет просто послать на три буквы, и милицейский гриб этот пойдет, как миленький… Можно, конечно, его облагодетельствовать пряником – не кнутом, а пряником, – дать сто долларов, но результат все равно будет тот же.

Он поставил машину под своими окнами, одним боком загнав на тротуар, аккуратно закрыл двери на ключ, потом, ткнув в сторону «семерки» маленьким, вдвое меньше спичечной коробки, пультом, нажал на кнопку сигнализации. Машина отозвалась мяукающим звуком.

– Раму не перекособочит? – озабоченно спросил Аронов, взглянув на машину сзади.

– Ничего ей не сделается, – спокойно произнес Каукалов и в следующий миг, словно бы почувствовав что-то, приподнял одно плечо, потом другое, втянул голову в плечи и круто развернулся.

Около соседнего подъезда стояла Ольга Николаевна и внимательно смотрела на него. Каукалов, выпрямившись, неуверенно улыбнулся, произнес тихо, машинально – для самого себя, а не для Ольги Николаевны:

– Вы?

Ольга Николаевна продолжала хмуро и озабоченно глядеть на него, потом подняла руку и поманила пальцем.

Этот обидный жест уже был знаком Каукалову. Он рождал внутри боязнь, еще что-то, но Каукалов, покорно кивнув Ольге Николаевне, маленькой, противной ему самому трусцой побежал к ней. Повторил бесцветно:

– Вы?

Ольга Николаевна не удостоила его ответом, скомандовала коротко:

– В машину!

Она припарковала свой автомобиль на небольшом асфальтовом пятачке в торце дома.

Ольга Николаевна открыла дверь, втянула длинные ноги в машину, затем, перегнувшись через сиденье, приподняла пальцами стоячок дверного замка. Каукалов, поежившись, забрался вовнутрь. Ольга Николаевна завела мотор, с места дала газ. Была она чем-то здорово раздражена.

– Значит, так, – сказала Ольга Николаевна через несколько минут, когда они выехали на ревущий, плотно запруженный машинами проспект, – машину ты сегодня поставил у дома первый раз?

– Так точно, – тихо ответил Каукалов.

– Чтобы больше этого не было, – с яростью в голосе произнесла Ольга Николаевна. – Ясно?

Каукалов помолчал.

– Я спрашиваю, ясно?

– Так точно! – прежним тихим, подрагивающим от обиды и ощущения опасности голосом повторил Каукалов.

– Ты что, вздумал засветиться? – Ольга Николаевна чуть смягчила тон. – Дурак! Не светись, не светись! Все это, – она сделала круговое движение рукой, – машины, дорогая одежда, обновка – обязательно привлечет внимание бабушек, сидящих на скамейках, и участковых милиционеров.

– Да никому сегодня до этого дела нет! – Каукалов не удержался, осмелел и хлопнул себя кулаком по колену. – Все воруют, убивают друг друга, открыто похваляются этим и хоть бы хны. Что тут машина? Пустяк! Сущий пустяк по сравнению с миллиардами, которые украл какой-нибудь первый вице-премьер, а с десятками тысяч жизней, загубленных в Чечне, – и того меньше.

– Все равно! Раз я сказала – не надо светиться, значит, не надо светиться! – Ольга Николаевна назидательно подняла палец и погрозила им Каукалову. – Я предупредила один раз, первый и последний. Больше предупреждать не буду. Понял?

– Понял, – угрюмо подтвердил Каукалов.

Приехали на знакомую квартиру. «Полковника опять нет дома – проводит какие-нибудь плановые мероприятия по очистке города от пустых жестяных банок. Вот гриб рогатый! Лучше бы дома сидел! – Каукалов поморщился. На душе у него было муторно и темно. – Полкаш! А полкашиха в его отсутствие и рада раздвинуть ноги», – опасливо покосился на дверь ванной, за которой скрылась Ольга Николаевна.

– Как ты думаешь, чем мы сегодня будем заниматься? – весело спросила Ольга Николаевна, появившаяся через несколько минут в халатике, накинутом прямо на голое тело. – А?

– Интегралами, наверное, – Каукалов отвел взгляд в сторону, расстегнул куртку, – либо изучением жизни на Марсе.

Ответом Ольга Николаевна осталась довольна, хохотнула игриво:

– Хорошее предположение! – Оттаивая, она сощурила голубые глаза в ласковой улыбке. – Давай, раздевайся, ду-рак ты этакий… Быстрее!

Ольга Николаевна действовала на него, как удав на кролика. Что с ним происходит? Он покорно стянул брюки.

Скоро все было кончено – Ольга Николаевна выдохлась, пот лил с нее ручьями, Каукалов тоже был мокрым. И совершенно обессиленным, словно бы из него, как из тюбика с зубной пастой, выдавили содержимое.

Ольга Николаевна несколько минут лежала неподвижно, вздрагивая и тяжело дыша, потом перевернулась на бок и прошептала:

– Мне было хорошо…

– Мне тоже, – он едва выдавил два коротких слова – не было сил ни на что, даже на то, чтобы говорить.

Ольга Николаевна с трудом поднялась и, шатаясь, побрела в ванную.

Каукалов чувствовал себя отвратительно. Ему казалось, что от него пахнет чем-то приземленным, плохим, может быть, даже грязным. Пот у него, что ли, такой мерзкий? Во рту слиплась соленая горечь. Он пожевал губами, подумал, что неплохо бы эту горькую дрянь куда-нибудь сплюнуть, в следующий миг испугался своего желания и с гулким звуком проглотил комок слюны.

Вернувшись из ванной, Ольга Николаевна плашмя опрокинулась на тахту, подтолкнула маленьким, твердым, будто выточенным из камня кулачком Каукалова:

– Иди вымойся. А то ведь ты сегодня вообще не мылся. Воняет от тебя, как от козла! Чего стоишь?

– Не стоишь, а лежишь, – не выдержав, аккуратно поправил Каукалов.

– Хочешь получить по физиономии? – Ольга Николаевна потянулась к лакированному столику, взяла пачку сигарет – удлиненных, дорогих, – ловко щелкнула зажигалкой, произнесла удивленно, словно бы для самой себя: – Что-то больно смелым стал…

Каукалов в ответ натянуто рассмеялся, сполз с тахты и поплелся в ванную.

Когда он вернулся, Ольга Николаевна лежала сосредоточенная, хмурая, жестко поблескивала большими голубыми глазами. Коротким резким движением ткнув сигарету в хрустальную пепельницу, спросила:

– Ну, чего новенького на Минском шоссе? Давай рассказывай!

Каукалов тряхнул мокрыми волосами, торопливо пробормотал:

– Сейчас, сейчас… – неловко улегся рядом с Ольгой Николаевной и попросил: – Дай сигарету!

– Все-таки ты очень хочешь заработать по зубам, – холодно и лениво произнесла Ольга Николаевна. – Я не давала повода разговаривать со мною на «ты».

Невольно поперхнувшись, Каукалов пробормотал смятое извинение. Ольга Николаевна лениво протянула пачку с сигаретами, потом подала зажигалку. Каукалов закурил, шумно затянулся – вкус дорогих сигарет показался ему сладким, потом коротко, стараясь быть таким же жестким, как и Ольга Николаевна, рассказал, что принесли три дня «разведывательных полетов» по Минскому шоссе.

– Все ясно, – голос у Ольги Николаевны стал по-девчоночьи звонким, безмятежным, в ней словно бы что-то ожило, – будем готовиться к крупной операции… Пора брать отбившуюся фуру. Посмотрим, что нам это принесет. Десяти дней вам на подготовку хватит?

– Да меньше хватит, может, даже одного дня хватит, – взбодрившись, произнес Каукалов: он был рад, что Ольга Николаевне его доклад понравился.

– Легкомысленный ответ, – нахмурилась Ольга Николаевна. – Даже опытным людям, не чета вам, на подготовку надо не менее недели. Понятно? Поэтому отвожу вам с напарником десять дней. Теперь вот что – напиши мне на бумажке свои размеры. Обуви и одежды. И размеры своего приятеля. Кстати, как зовут его? У меня где-то записано, но где именно, я не помню. Такие вещи вообще в памяти не держу, – губы Ольги Николаевны тронула капризная усмешка, – чтобы мозги не замусоривать.

– Илья он, – сказал Каукалов, – зовут, как пророка, командующего громом и молниями.

– Размеры своего пророка мне тоже дай, – велела Ольга Николаевна, – и парочку фотографий три на четыре. Желательно цветных. Приятелю скажи – бороду пусть сбреет. Немедленно. Чтоб на фото был без бороды. Я вас кое-какими документами снабжу. С документами будете чувствовать себя спокойнее. – Она повернулась к Каукалову, приказала: – Иди сюда!

Он опасливо приподнялся на тахте.

– А муж… ваш муж… он не придет?

Ольга Николаевна засмеялась.

– Не бойся, не придет. У него сегодня дежурство по городу. А потом, я хоть и ниже его по званию, но зато выше по должности. – И она повелительно повторила: – Иди сюда!

В одиннадцать вечера Каукалов забеспокоился, приподнялся на тахте.

– Мне пора!

– Куда? Зачем? – расслабленно поинтересовалась Ольга Николаевна, потянулась к хрустальному стакану, в который был налит джин, встряхнула его.

– Оставайся… Ты мне не мешаешь.

– Нет, я все-таки пойду…

– Я же сказала: оставайся! Ты – первый человек, который пытается ослушаться меня. А это, знаешь ли… – Она улыбнулась одним краем рта. Улыбка ее была беспощадной. – Это чревато!

Каукалов остался.

Проснулся он рано утром от холода. Рядом с ним, укрывшись невесомым пуховым одеялом, сладко посапывала Ольга Николаевна. Лицо ее за ночь постарело, стало незнакомым. Около носа и рта пролегли морщины, губы сделались морщинистыми. Каукалов едва не присвистнул, увидев Ольгу Николаевну такой.

Но главное было не это. Он думал, что роскошные каштановые волосы у Ольги Николаевны – собственные, а оказалось – не свои. Ольга Николаевна носила парик. Парик сполз набок, распластался на подушке и обнажил лысоватую голову.

Каукалов поспешно отодвинулся от Ольги Николаевны. Натянул на себя плед, закрыл глаза. Постарался одолеть сложное ощущение, возникшее в нем, – тут были и страх, и брезгливость, и злость, и что-то еще – тоска, что ли; разложить это ощущение по полочкам Каукалов не сумел, вздохнул, жалея самого себя, и через несколько минут забылся.

Это был не сон, а некая одурь – перехода от яви к этой одури Каукалов не почувствовал: из тьмы тут же вытаяла Ольга Николаевна – морщинистая, старая, ехидно улыбающаяся. Морщины у нее были не только на лице, но и на шее и груди, под полными темными сосцами, на животе, даже на коленях. Потом Ольга Николаевна потянулась, распрямляясь, морщины исчезли буквально на глазах, она помолодела, мазнула чем-то по лицу, кажется, маленькой пуховочкой, которой смахивают со щек пудру, и лицо ее стало молодым. «Колдунья», – Каукалов похолодел от страха, потряс головой, стараясь прийти в себя, и в следующий миг ухнул в вязкую темноту.

Когда он проснулся в следующий раз, то снова увидел на подушке голову Ольги Николаевны. Ольга Николаевна была молодой, строгой, с румяным, хорошо отдохнувшим лицом. Никаких морщин, синяков под глазами и тем более лысины.

– Скажи, из автомата ты хорошо стреляешь? – спросила Ольга Николаевна, едва Каукалов открыл глаза.

– В армии стрелял хорошо. Есть даже грамоты за меткую стрельбу, – в голосе Каукалова возникли и тут же погасли хвастливые нотки.

– А из пистолета?

– Из пистолета хуже, но из тридцати двадцать пять выбить и сегодня сумею.

– Ах, да! – словно бы вспомнив, что Каукалов был в армии, воскликнула Ольга Николаевна. – Это офицерам положено стрелять из «макарова», как пробками из шампанского. – Она усмехнулась. – Суду все ясно! – Повернулась к Каукалову всем телом и произнесла повелительно: – Иди ко мне!

Ольга Николаевна и Каукалов по-разному понимали, что такое «подготовка к крупной операции»: Каукалов был готов действовать на «авось», а подполковник милиции Кличевская – только после предварительных прикидок, сопоставления фактов, «разведданных», различных сведений… Впрочем, то, что Ольга Николаевна выделила такой большой срок для подготовки, Каукалов расценил как некий положительный симптом, как очки в свою пользу: Ольга Николаевна хочет его сохранить, бережет его…

Два раза они с Илюшкой проехались по Минскому шоссе до поворота на Кубинку и обратно, потом до границы Московской области и обратно, но ничего нового для себя не выяснили.

Как-то днем Каукалову позвонил дед Арнаутов и шамкающим голосом, словно забыл в стакане с водой вставные челюсти, попросил срочно приехать к нему.

– Случилось что-нибудь? – недовольно спросил Каукалов.

Арнаутов это недовольство уловил.

– Твое дело – исполнять приказы, а не задавать глупых вопросов, – он повысил голос. – Понял? Еврейчика своего тоже возьми с собой.

К старику Арнаутову поехали на метро: машину Каукалов теперь оставлял у деда в гараже – рекомендациям Ольги Николаевны следовал неукоснительно. Вообще-то, Ольга Николаевна была права – если они с Илюшкой будут приезжать домой на машине, то это обязательно привлечет внимание окружающих: слишком уж много живет в их доме разных любопытных бабушек, тетушек, кумушек, и каждая обязательно сморщит лоб с озадаченным видом: «Откуда это у Женьки Каукалова персональное авто?» – и пойдет с этим вопросом доискиваться истины. На всякий роток ведь не накинешь платок.

Дед Арнаутов встретил гостей хмуро, бросив: «Пошли со мной!», повел Каукалова с Ароновым в гараж.

В гараже ткнул пальцем в багажник «семерки»:

– Открывай!

Каукалов открыл, мелькнула невольная мысль: «А вдруг в багажнике труп и его надо прямо сейчас, не медля ни минуты, вывозить из города? Тьфу!». Но трупа в багажнике не было. На чистом резиновом коврике лежал автомат. «Калаш», родной «калашников». Каукалов не сдержал улыбки, вопросительно глянул на старика Арнаутова, протянул руку к автомату. Арнаутов одобрительно наклонил голову, произнес сухо и бесстрастно:

– Под резиновым ковриком – второй.

Под резиновым ковриком действительно лежал второй «калашников». Если первый был уже тусклый, потертый, побывавший в деле, с царапинами на стволе и ложе, то второй автомат был новенький, еще в смазке и в прилипших к деревянному прикладу обрывках прозрачной оберточной бумаги.

– Поезжай куда-нибудь в лес, проверь, – старик хлопнул ладонью по ребру багажника, потом нажал пальцем на кнопку замка, словно бы проверяя, защелкнулся запор или нет, – а заодно и корешку своему малоопытному покажи, что это за сало в шоколаде – автомат и с чем его едят.

– Понял, – сказал Каукалов, – где патроны?

Старик Арнаутов, кряхтя, развернулся, подошел к железному шкафу, встроенному в кирпичную стенку – она была специально сложена с внутренней стороны дюралевого гаража, поковырялся ключом в сейфовом замке, со скрежетом открыл одну из тяжелых створок, вслепую пошарил на полке шкафа. Достал один рожок, кинул Каукалову: «Держи!» Каукалов ловко поймал рожок. За первым рожком старик достал второй, но кидать не стал – отдал прямо в руки с торжественными словами, будто награждал орденом:

– Вручаю еще один.

– Для пристрелки двух рожков мало будет. – Каукалов подкинул в руке один рожок, потом второй.

– Хватит этого. Патроны денег стоят, – проворчал Арнаутов, – а я даю бесплатно. Но в следующий раз буду высчитывать из твоего кармана… Ясно?

«Жмот! – выругался про себя Каукалов. – На такое дело денег жалеет. От этого автомата, может, жизнь моя будет зависеть… И твое, старый пехальщик, благополучие».

– Нет, так нет, – пробормотал угрюмо, – и нечего мне лекции читать!

– Пристрелять надо всего один автомат. Новый, – миролюбиво произнес старик Арнаутов, словно не замечая резкости Каукалова, – второй-то – пристрелянный… Чего на него в таком разе деньги тратить, спрашивается? Он зарабатывать деньги должен – за-ра-ба-ты-вать! – по слогам, медленно повторил старик и, будто учитель, недовольный своим подопечным двоешником, гневно вскинул голову. – А не тратить!

«Ладно, скажу лысой бабели, она тебе живо репку открутит, – решил про себя Каукалов, – не может быть, чтобы ты, старый пряник, был для нее дороже, чем я. За-ра-ба-ты-вать, – передразнил он старика. – Взять бы тебя один раз на дело вместо Илюшки – живо бы в штаны наделал».

– Не слышу восторга, – Арнаутов пытливо глянул на Каукалова, – видать, что-то почувствовал либо прочитал каукаловские мысли, смущенно прохрюкал что-то в кулак и снова распахнул дверцу своего тяжелого железного шкафа. Пошарил там и достал плоскую пол-литровую фляжку виски с косо приклеенной красной этикеткой, протянул Каукалову: – Держи! Когда отстреляетесь – глотнете по глоточку.

Все-таки иногда в старике возникало что-то положительное, способное растрогать собеседника.

Но Каукалов не растрогался, он хотел было вообще отвернуться от деда Арнаутова, но понял, что это слишком, и нехотя, медленно, нарочито медленно, протянул руку к фляжке.

– Это я от чистого сердца, – сказал старик Арнаутов, – от себя лично!

Решили ехать по Минскому шоссе, которое уже изучили, как детскую площадку перед собственным домом, когда под стол пешком ходили, – здесь им был известен каждый поворот, даже каждая отметина на асфальте. Огнедышащий «Змей Горыныч», лихо глотающий асфальт, исчез. Видимо, его передвинули на другое место, хотя дорожные строители, наряженные в яркие оранжевые жилетки, трудились, как и прежде, – сновали по шоссе, будто муравьи, что-то доделывали.

Осень за прошедшую неделю заполыхала вовсю, всеми красками, зеленых цветов в подмосковном лесу почти не осталось – даже ели с соснами покрылись каким-то коричневым старческим налетом, стали грустными, задумчивыми.

– Мы допустили ошибку, – качнул головой Каукалов, – что выехали на Минку, – привычка сработала. Вот черт!

– Привычка – вторая натура, – не замедлил вставить Илья.

Каукалов поморщился.

– Надо бы в сторону уйти, на Новорижское. Вот где глухих мест действительно полным-полно.

– Нет ничего проще – через Одинцово направо и дальше – обходными путями.

Так они и сделали. Через полчаса нашли глухое место в овраге, по сырому глинистому дну которого бежала мутная струйка воды. Было тихо, кругом словно бы все вымерло – ни одна птица не подавала голоса. Даже ворон и сорок, и тех не было слышно. Хотя от машины отошли всего ничего – метров двести, не больше. Каукалов забрал из багажника оба автомата.

Аронов с опаской покосился на оружие. Каукалов усмехнулся.

– Не смотри так, чтобы осечек не было. Кто знает, попадем в передрягу, и тогда у кого окажется такая вот пишущая машинка, конструкции господина Калашникова, тот и продвинется в дамки.

– Все ясно, – Аронов вздохнул, – что ничего не ясно. Хорошая жизнь нас ожидает.

– А попасть в дамки – значит выжить. Так-то, Илюша, – назидательно проговорил Каукалов. – А теперь слушай и запоминай. Вот это – предохранитель. А этой вот хреновиной ты можешь перевести автомат со стрельбы очередями на стрельбу одиночную. – Каукалов неспешно, словно инструктор на занятиях, рассказывал приятелю все, что знал про автомат Калашникова. Аронов, так и не преодолев в себе робость, страх перед оружием, с вытянутым лицом слушал своего друга.

Каукалов же вдруг с неясной тоской подумал о том, что когда-нибудь, в самый пиковый момент, Илюшка его подведет. И останется он тогда один на один со своей судьбой… Но другого напарника у Каукалова не было. Да и потом, если он подыщет другого, Илюшку придется убирать: слишком много видел, слишком много знает… Каукалов отгонял такие мысли подальше, ругался, стискивал зубы…

Но, с другой стороны, стискивай зубы – не стискивай, а помочь ничем не поможешь: слишком уж неприспособленным оказался Илья к делу, которое ему навязал Каукалов.

Выбрав в качестве мишени сырую черную корягу, мрачно возвышавшуюся над гнилой водой ручья, Каукалов с одной короткой очереди разнес ее в лохмотья. Аронов восхищенно захлопал в ладони.

– Ты – настоящий снайпер, Жека! Как в кино.

– Снайпер – не снайпер, а второй разряд по стрельбе имею. Могу даже птицу с ветки снять, – Каукалов протянул автомат напарнику. – Ну-ка, попробуй. Только не дави на спусковой крючок до посинения.

Радостное восхищение на лице Аронова сменилось испугом, большие темные глаза повлажнели, губы задрожали. Каукалов помрачнел, оттянул шпенек затвора.

– Показываю еще раз пример хорошей стрельбы, за которую в армии дают увольнение вне очереди.

Он вскинул автомат, коротко нажал на спусковой крючок, воздух задрожал от негромкого вспарывающего звука, – будто тупой нож всадился в ткань и сделал надрез, – вторая черная коряжка, расположенная метрах в тридцати от Каукалова, превратилась в ошмотья: была коряга – и не стало ее.

– Понял? – спросил он Аронова.

– Понял, – ответил тот, сглотнув слюну.

– На! – Каукалов вновь протянул автомат напарнику. – Покажи класс!

Класса Илья не показал – не было навыка. Он не попал ни в корягу, торчавшую из осыпавшейся боковины оврага, ни в перевернутый березовый комель, взметнувший в воздух свои оборванные корни, ни в глиняную голову, наподобие муравейника вспухшую на дне оврага.

Если до коряги было двадцать метров, до перевернутого комля двенадцать, то до глиняной головы всего ничего – метров семь. И все равно Аронов не попал. Каукалов даже крякнул от досады, сморщился, будто на зуб ему попало что-то кислое.

– Ну и ну! – только и сумел произнести он.

– Извини, – смущенно улыбнулся Аронов, – зато я незаменим в другом.

В чем был незаменим Аронов, Каукалов не знал и спрашивать не стал, перехватил у Ильи автомат, привычно вскинул его, нажал на спусковую собачку, но выстрелов не последовало – рожок был пуст. Каукалов выругался, вскинул второй автомат и короткой, в три выстрела, очередью разнес глиняный нарост. Тот лопнул, будто воздушный шар, превратился в сухие брызги.

Следом Каукалов разнес березовый комель с обрубленными щупальцами, за ними – корягу. Когда-то коряга была справным деревом, осиной или кленом, но овраг слизнул ее, уволок в преисподнюю – ничего не осталось от дерева, только гниль.

Новый автомат был неплохо сработан, бил точно, пули не «косили», мушка не была сбита набок. Единственное, что плохо, – на ложе и прикладе, сколько ни вытирай тряпкой, обязательно остается смазка, делает руки жирными, это вызвало у Каукалова некое раздраженно-брезгливое ощущение, будто он вляпался в какое-то дерьмо.

– Да, Илюша, дело твое – швах, – произнес он тусклым голосом, – стрелять ты совсем не умеешь.

Илья виновато развел руки в стороны:

– Чему не научен, тому не научен.

В рожке второго автомата оставалось еще патронов десять. Каукалов отдал автомат Илье. Развернул его на сто восемьдесят градусов, под уклон, показал на кривой кусок ствола, вросший в глину.

– Попробуй-ка попасть вон в ту кривулину. Только вначале тщательно прицелься, а потом уж нажимай на собачку. И не дергай ее, нажимай плавно. Пла-авно.

Он терпеливо, удивляясь, откуда у него взялись такие способности, объяснил Аронову, как надо целиться, как ловчее прижимать к себе приклад, как лучше держать автомат в момент передергивания затвора. Простые истины, которые отработались у сержанта Каукалова в армии до автоматизма, стали привычкой и совсем были неведомы необученному штатскому Илье Аронову.

Аронов из очереди в десять выстрелов сделал два попадания – над кривулиной в двух местах взвились черные ошмотья. Илья от радости даже подпрыгнул:

– Е-е-есть!

И все равно первое знакомство Аронова с оружием Каукалов оценил на единицу, если брать школьную, хорошо памятную им с Илюшкой систему оценок. А Аронов, напротив, был своей стрельбой доволен. У каждого свое.

Каукалов загнал машину в гараж, ключ от гаража отнес деду Арнаутову.

– Ты чего в молчанку играешь? – сощурившись так, что авоська морщин нырнула своими нитями не только под седину виска, а пошла и дальше, испещрила лоб, спросила Арнаутов.

– Я не играю, – произнес Каукалов, не глядя на деда. – Устал что-то…

– Все устали, – заметил дед. – Ты не один такой. Как машинки?

– Обе в норме. Очень хорошие. Шить одежду можно. Что на одном агрегате, что на другом.

– Ты, парень, это… – старик Арнаутов отвернул обшлаг спортивного костюма и близко к глазам поднес часы, поморгал недовольно, вглядываясь в стрелки, – сегодня вечером, в восемь часов, подрули к Олечке Николаевне домой, – не выдержал, подмигнул Каукалову, – велела обязательно быть… По очень важному делу.

Каукалов сощурился, будто смотрел в прорезь прицела, в упор глянул на деда. Дед зябко пошевелил плечами, словно бы ему холодно стало. Добавил, жуя слова больными сточенными зубами:

– Да, она так и велела передать: по очень важному делу. – Арнаутов приблизился к Каукалову, обхватил его руками за плечи, дохнул чем-то кислым – то ли брагой, то ли заплесневелым хлебом, спросил, будто в ухо выстрелил: – А еврейчик твой как?.. Двадцать очков из ста может выбить?

– Плохо, – не стал скрывать Каукалов, но больше ничего не сказал – ни к чему старику Арнаутову знать, что происходит у него с Ароновым, пусть выстраивает свою схему и в нее вписывает людей: самого себя, Илюшку Аронова, любвеобильную подполковничиху, его – Женьку Каукалова… И так далее.

– Не забудь – в восемь ноль-ноль, – старик постучал крепким прокуренным ногтем по стеклу своего модного хронометра.

Ровно в восемь, минута в минуту, Каукалов позвонил в дверь знакомой квартиры. Долго не открывали, и Каукалов, с досадой подергав одной щекой, подумал, что «мадама» еще не пришла, собрался было уходить, но что-то удержало его, и он снова надавил пальцем на кнопку звонка.

Наконец дверь распахнулась. На пороге стояла Ольга Николаевна, длинноногая, белокожая; розовый, аккуратно простеганный в косую клетку халатик едва прикрывал ее потрясающее тело. Она смотрела на Каукалова большими близорукими глазами по-девчоночьи доверчиво и как-то беспомощно – все-таки Ольга Николаевна умела быть очень разной. Каукалов невольно сглотнул слюну.

Густой, тяжелый, видать, очень дорогой парик плотно сидел у нее на голове и выглядел не менее своим, чем у иной дамочки родные волосы. Во всяком случае, если бы Каукалов не увидел рядом с собой на подушке лысеющую голову Ольги Николаевны, он ни за что бы не догадался, что она носит искусственные волосы. Каукалов вновь сглотнул: все-таки Ольга Николаевна была соблазнительной.

– Проходи, – произнесла она с легкой улыбкой и круто, как-то очень резко, по-солдатски развернувшись, двинулась в глубину квартиры. На ходу скомандовала: – Дверью только посильнее хлопни, а то замок начал что-то заедать.

Каукалов послушно хлопнул дверью – в ответ где-то тонко звякнуло стекло. Ольга Николаевна на ходу, не поворачивая головы, выругалась матом.

Как она это сделала, Каукалову понравилось, он не сдержался, растянул рот в одобрительной улыбке. Обычно мат не идет женщинам, но только не Ольге Николаевне.

– Я тут обнову тебе привезла, – и добавила строгим учительским тоном: – А пока марш в ванную!

Каукалов увидел, что на кровати лежит новенькая милицейская форма. На серой форменной куртке погоны капитана, а справа, к карману, куда обычно цепляют ордена, привинчен наградной милицейский значок.

– Одевайся! – приказала Ольга Николаевна Каукалову, и тот, подхватив с постели серые суконные штаны с красным кантом, торопливо натянул их на себя. Потом надел куртку с новенькими, плохо гнущимися погонами.

Впрочем, форма была новенькая, неглаженая, пахнущая резкой химией, отпугивающей разных мух, паучков, моль, прочих любителей полакомиться казенным добром, рукава мятые, на брюках вместо одной складки нарисовалось целых три. Ольга Николаевна обошла кругом босого, кривовато стоявшего на ковре Каукалова.

– Отгладить форму – это проще пареной репы… Ну-ка, подними руки! Фриц из Сталинграда… – Она пощупала Каукалова под мышками, спросила: – Не жмет? – Дернула куртку за полу, ответила сама себе: – Не жмет. Длина нормальная. – Ухватив пальцами складочку ткани на брюках, сильно потянула. Тонкие изящные пальцы Ольги Николаевны были цепкими, ткань на брюках затрещала, но не порвалась. – Ну что ж… – удовлетворенно заключила она и опять обошла Каукалова. – Все о’кей! Сам-то ты как ощущаешь себя в этой одежде?

– Нормально, – ответил Каукалов, хотя форма ему не нравилась – не только милицейская, а всякая вообще. Это присуще каждому человеку, прибывшему из армии: два года, проведенные там, способны отбить вкус ко всякой одежде, имеющей погоны, но высказываться по этому поводу не стал.

Из-под тахты Ольга Николаевна достала плотный полиэтиленовый пакет, кинула на ковер.

– Это – форма для твоего напарника, – потом вытащила еще один пакет, также кинула на ковер. – А здесь – полевая форма, пятнистая, два комплекта.

– Спасибо, – тихо, чуть растерянно, словно бы не зная, что сказать, поблагодарил Каукалов.

– Этот старый валенок Арнаутов зовет твоего напарника еврейчиком. Он что, действительно еврей?

– Да.

– Час от часу не легче, – с досадою поморщилась Ольга Николаевна.

Каукалов развел руки в стороны.

– Что есть, то есть. Мы с ним знакомы со школьной поры, – Каукалов, любопытствуя, какое же звание Ольга Николаевна «присвоила» Илюшке Аронову, нагнулся, приоткрыл пакет, увидел три лычки на погонах – сержант, значит, будет Илюшка, – пошевелил пальцами босых ног. Получилось смешно, и Ольга Николаевна невольно улыбнулась. Каукалов помял рукой ткань ароновской формы и спросил первое, что пришло в голову: – Мы в этой форме не запаримся?

– Не запаритесь! Наоборот, скоро зима, мерзнуть будете.

Подумав о том, что зима в Москве иногда выпадает жесткая, Каукалов согласно кивнул. А с другой стороны, слякотных, очень теплых зим тоже полно – сколько раз уже было, когда на первое января, в разгар самого лучшего зимнего праздника, шел нудный осенний дождь, обкладной, на весь день, как в каком-нибудь насморочном сыром ноябре. В природе все перемешалось, и какая будет зима, не предскажет уже никто.

Ольга Николаевна с маху упала на тахту, роскошный розовый халат расползся в стороны. Каукалов, глядя на обнажившееся тело, сглотнул слюну и медленно, будто во сне, прямо в форме повалился рядом…

А потом Ольга Николаевна давала наставления: в форме дома не появляться; исходной базой на первых порах считать гараж старика Арнаутова. А потом… потом надо будет подобрать специальное помещение – скорее всего квартиру, в которой Каукалову с напарником надлежит обосноваться, там они уже могут ходить в форме, поскольку для всех, кто будет их встречать, для соседей, знакомых из ближайших «точек». Словом «точки» Ольга Николаевна определила магазины, ларьки, скамейки, на которых бессменно дежурят бабульки с кульками семечек, – они будут сотрудниками милиции. Точнее, какого-нибудь ее подразделения: отряда быстрого реагирования, отдела по борьбе с незаконным оборотом наркотиков, такие тоже созданы в милиции, либо, что самое лучшее, – дорожно-патрульной службы ГАИ.

– Теперь вот что, – Ольга Николаевна нервным движением выдернула из кожаной сигаретницы длинную темную сигарету с золотым ободком. Каукалов отметил, что этой сигаретницы у нее в прошлый раз не было, – резко щелкнув зажигалкой, прикурила, – надо экспроприировать «шестерку». «Семерку» вам придется оставить.

– Нет проблем, – сказал Каукалов, – хоть «мерседес» шестисотой модели. Нам, татарам, все равно…

– Дурак, – выругалась Ольга Николаевна, добавив несколько матерных слов. Каукалов вновь подумал о том, что мат ей здорово идет. – С «мерсом» тебя загребут в десять минут. Если не наши, то чужие, из какой-нибудь солнцевской или коптевской группировки. Все шестисотые «мерседесы» расписаны по Москве – либо за президентской структурой числятся, либо за группировками.

– А банки? – спросил Каукалов и в тот же миг – жаль, что запоздало, – понял: он задал нелепый вопрос. – У банков же полно шестисотых «мерседесов».

– Банки и группировки – это одно и то же. Банки под группировками ходят. Думаешь, что экспроприировал «мерседес» у банка, а на деле оказывается – у воровского авторитета Петьки Золотые Зубы либо у Редьки, Фофана или Капитана…

А машина, повторяю, должна быть обычная «шестерка». – Голос у Ольги Николаевны сделался незнакомым, каким-то сдавленным. Поманила к себе Женьку. Она действительно была неутомимой женщиной. – Мы ее перекрасим в «канарейку».

Каукалов понял, что все люди, на чьи шеи он накинул и еще накинет удавку, навсегда останутся у него в памяти, никогда не исчезнут, не сотрутся, они наверняка будут приходить к нему по ночам и спрашивать, за что же он их убил… Ведь если бы он просто потребовал у них машины – они бы отдали их без всякого сопротивления. Жизнь, какой бы ни была худой и нищей, все равно дороже машины, но Каукалов убивал их…

Так получилось и с владельцем «шестерки», которую Ольга Николаевна собиралась перекрасить под «канарейку». Каукалов долго выбирал машину: стоял на Тверской улице с поднятой рукой, голосовал, останавливал машины, окидывал их взглядом и отправлял дальше – то машина оказывалась старой, то двигатель стоял не тот, то еще что-нибудь было…

Наконец рядом тормознула зеленая, сочного чайного цвета «шестерка» с угрюмым плечистым парнем за рулем. Машина была та, что требовалось, – с третьим двигателем, хотя определить, какой движок стоит в машине, всегда бывает мудрено, но эта точно имела третий двигатель: сзади к крышке багажника была приклеена табличка с цифрой «1500». Каукалов разглядел ее, потому что «шестерка» проскочила чуть вперед.

Вид угрюмого здоровяка был внушительным, и Каукалов заколебался: а вдруг не справится с ним, вдруг это какой-нибудь каратист из рабочего района, мастер башкой ломать кирпичи, а зубами перегрызать стальные тросы?

Он, наверное, еще колебался бы некоторое время, пребывая в нерешительности, если бы не Аронов. Илья, не раздумывая ни секунды, спокойно открыл дверь «жигулей», сел рядом с водителем. Каукалову ничего не оставалось, как сесть сзади.

– Куда? – хрипло прорычал водитель, глядя в зеркальце заднего вида на Каукалова.

Каукалов раздраженно дернул одним плечом: и чего это все они наблюдают за ним? Ну будто сговорились! Всегда так: только он усядется сзади, так тут же натыкается на взгляд водителя.

– В Марьину Рощу, – поспешно отозвался Аронов, – в Седьмой проезд Марьиной Рощи, дом номер шесть.

Мрачный здоровяк, кивнув, глыбой навис над рулем и с места взял хорошую скорость. Машина оказалась резвой, мигом обогнала два «мерседеса» и непонятную модель с красным дипломатическим номером, прикрученным к бамперу.

– Платить чем будете, коллеги? – хрипло поинтересовался здоровяк, вновь цепко и колко глянул в зеркальце на Каукалова. Он был опытным водителем, этот массивный дядя, знал, кому из пассажиров задавать вопросы насчет денег, наверняка чувствовал, от кого может исходить опасность. – «Деревянными» или «зелеными»?

– Какими хочешь, теми и заплатим, – стараясь выглядеть ленивым, медлительным, этаким добродушным увальнем, дружелюбно ответил Каукалов. – Хочешь – «деревянными», хочешь – «железными».

– Двадцать пять долларов.

– Двадцать пять – так двадцать пять, – согласно проговорил Каукалов, пытаясь, в свою очередь, разглядеть водителя в подвесном зеркальце, понять, что за человек.

Водитель был похож на бывшего спортсмена, не то борца, не то каратиста – никакое другое сравнение в голову Каукалову не пришло.

А тот все поглядывал в зеркальце заднего вида и небрежно крутил баранку одной рукой – вторую держал на рычаге скорости, а рядом с рычагом тяжелым стальным черенком вверх лежал увесистый заморский замок «солекс», которым замыкают педали, – и думал о том, что неплохо бы тряхнуть пассажиров. Если они так легко выбрасывают двадцать пять долларов, то явно «зеленые» у них есть. Отобрать деньги у этих лохов ничего не стоит, в крайнем случае мазнуть «солексом» по морде того, сзади, и все будет в порядке.

Водитель действительно был когда-то спортсменом – только не борцом и не каратистом, как предполагал Каукалов, а неуклюжим тяжеловесом, толкал штангу и ломал прочными ногами деревянные помосты во Дворце культуры автозавода имени Лихачева. Часто выезжал на соревнования, легко выполнил норму мастера спорта, правда, выдающихся результатов не показывал, но команду никогда не подводил, за что и был премирован автомобилем, за рулем которого сейчас сидел.

Закончив со спортом, тяжелоатлет примкнул к банде «быков», трясущих рынок в Замоскворечье, другие примкнули к соседним группировкам, а оставшиеся вели себя тихо, не светились, поэтому милиция их не тронула. В числе последних оказался и спортсмен.

Так он стал «быком»-одиночкой. Подрабатывал извозом, но не гнушался и иных способов добывать деньги.

Машина миновала затемненную площадь около громоздкого, похожего на пантеон, где хоронят героев, Театра Российской армии, взяла чуть левее трассы, потом ушла еще левее и покатила по узкой гулкой улице, тесно заставленной старыми кирпичными домами с узкими окнами.

Водитель переместил руку с рычага скорости на тяжелую рубчатую рукоятку «солекса», словно бы проверяя, здесь ли «инструмент», затем снова ухватился за украшенный нарядной головкой рычажок скорости.

– А чего не прямо поехали? – спросил Каукалов.

Что-что, а этот маршрут был и ему и Илюшке известен хорошо – уже проезжали по нему.

– Там дорога сегодня разрыта, – с трудом разжав крепкий рот, пояснил водитель, – канализацию прорвало.

Он врал, этот крепкоплечий битюг-водитель. Каукалов почувствовал, как по спине пополз холодок, поежился.

– Знака вроде бы никакого не было, – сказал он, – объезд не обозначен.

– Не обозначен, – согласился водитель и переместил свои железные пальцы на рукоять «солекса», – не успели еще.

«Как бы дело не обернулось не в нашу пользу… Двадцати пяти долларов, судя по аппетитам этого бульдозера, может не хватить, – с тревогой подумал Каукалов, – по-моему, он решил распотрошить нас на большее». Ему сделалось не по себе, в голове тревожно зазвенело, и неожиданно заныли зубы. Каукалов поморщился, с шипением втянул в себя воздух.

Сейчас выиграет тот, кто выступит первым. Главное, чтобы Илюшка не отстал, сообразил и вовремя выдернул из кармана кастет. Каукалов нащупал в кармане стальку.

Водитель сжал рукоять «солекса».

В это время под колеса машины попал камень, «жигуленок» вильнул в сторону, и спортсмен, чертыхнувшись, схватился обеими руками за руль. Выровнял машину. Эти несколько секунд и сработали против него, он потерял Каукалова из вида, сосредоточившись на дороге. Он не заметил, как Каукалов выдернул из кармана стальку, ловким, почти неуловимым движением закинул ее спортсмену за голову.

Водитель засек только скользящее щекотное движение некой серебристой паутины, отшатнулся от нее, уходя назад, и схватился рукой за «солекс». Каукалов рванул стальку на себя, почувствовал, как острая тонкая струна врезалась тяжеловесу в горло, тот, захрипев, вскинулся на сиденье и со всего маху ударил «солексом» по Каукалову.

Если бы он угодил этой массивной штуковиной в голову – точно снес бы половину черепа, но Каукалов, словно бы предугадав, резко нырнул в сторону, уходя за левое плечо тяжеловеса, а тот бил правой рукой через правое плечо, и это спасло Каукалова. «Солекс», тяжело просвистев в воздухе, врезался торцом в заднее стекло машины, превратив его в брызги.

– Илюшка! – отчаянно выкрикнул Каукалов.

Аронов резко дернул вверх рукоять ручного тормоза, машину повело в сторону, будто она катилась по льду. Каукалов чуть отпустил тяжелоатлета, тот всей тушей устремился вперед. Каукалов добавил ему кулаком по массивному плотному затылку – бил что было силы, – и спортсмен, задавленно всхрипнув, всадился головой в переднее стекло машины.

Стекло лопнуло с пистолетным звуком, словно в него выстрелили.

– Тьфу! – Каукалов выругался, добавил к ругани что-то бессвязное, лишенное смысла и заорал что было силы: – Илья!

Аронов выдернул из кармана нож, – не кастет, как ожидал, Каукалов, а нож, – и, зажмурившись, отчаянно побелев лицом, – так, что оно засветилось в темноте, ударил водителя в бок.

Тяжелоатлет лежал на руле и хрипел. Чтобы его убить, требовалось много сил, – все-таки не рассчитал Каукалов, когда сел в эту «шестерку», – да и машина с выбитыми стеклами уже ни на что не годилась.

– Уходим! – скомандовал он Илье.

Тот дико глянул на Каукалова вытаращенными черными глазами, заморгал непонимающе и скорчился в судорожном конвульсивном движении. Сквозь пальцы, прижатые к губам, полезла пузырчатая розовая масса.

– Уходим! – повторил Каукалов, с силой надавил на дверцу «жигуленка» и вывалился наружу.

В глубине улицы показались тусклые, залепленные грязью фары, – к ним шла машина.

– Быстрее! – рявкнул Каукалов на напарника.

Тот скорчился в кабине около хрипящего водителя, его рвало.

Каукалов обежал машину, рывком дернул на себя дверцу и выволок наружу замазавшегося кровью Илью. Потянул его за угол дома.

– Ноги делаем, ноги!

Они оказались в темном дворе. Каукалов с ходу перемахнул через какую-то старую изгородку, сколоченную из штакетника, остановился. Ослабший, грязный Аронов никак не мог перелезть через заборчик.

За первой изгородью одолели вторую, оказались в очередном дворе, как две капли воды похожем на предыдущий, перебежали его и снова очутились перед изгородью.

Каукалов и это препятствие взял, будто на занятиях по физкультуре, а Аронов опять замешкался, и Каукалов с тоской подумал о том, что этот рохля когда-нибудь обязательно погубит его… И зачем, почему, по каким таким особым признакам он выбрал себе в напарники этого тюфяка? Только потому, что Илюшка живет в соседнем подъезде и один взгляд на него вызывает щемящие ностальгические воспоминания? Каукалов едва не застонал от какой-то непонятной обиды, от ощущения опасности.

– Быстрее! – снова подогнал он Аронова. Тот, всхлипывающий, ослабший, испуганный – даже сквозь запаренное дыхание было слышно, как у него стучат зубы, – бежать быстрее не мог.

Кинувшись назад, Каукалов ухватил напарника за воротник, помог перевалиться через забор.

– Ты пойми, если нас сейчас застукают – это каюк! Это называется – взять с поличным, – хрипло, стараясь погасить в себе тяжелое дыхание, проговорил Каукалов. – В машине же остались наши следы! Нож ты, надеюсь, не бросил там, взял с собою?

– Взял, – прохрипел Аронов.

Они перемахнули еще через пару заборов, одолели пару дворов, вынеслись на безлюдную тихую улицу, проскочили ее с ходу, оставили позади еще несколько домов и несколько дворов и поняли: опасности больше нет.

Остановившись, Аронов вдруг увидел в темноте скамейку на чугунных разлапистых ножках, – ее явно приволокли сюда из парка, – дрожащей неровной походкой устремился к ней.

– Давай малость переведем дыхание, – прохрипел, – иначе все… – он стукнул себя кулаком по груди, – иначе все вот здесь лопнет.

Каукалов, ругаясь про себя, последовал за ним. Теперь он на собственной шкуре почувствовал, понял окончательно, что от Илюшки надо избавляться – Илюшка не напарник. Но как от него избавиться, каким способом? Убить? У Каукалова может не подняться рука. Отправить в ссылку куда-нибудь на Канары лет на десять? На это не хватит денег… Каукалов не знал, что делать.

Но это сегодня он не знает, что делать. Завтра же он обязательно что-нибудь придумает.

Нужную машину добыли следующей ночью, она была не хуже той, что они не смогли отнять у тяжелоатлета – новенькая «шестерка» с таким же новым сильным двигателем, на него еще даже не успела сесть дорожная пыль.

– То, что доктор Коган прописал, – сказал Каукалов Арнаутову, когда машину загнали в гараж, и звонко похлопал рукой по крыше автомобиля.

– Посмотрим, посмотрим, – прокряхтел Арнаутов невыразительным голосом и нахлобучил на нос очки.

Придирчиво постукивая пальцем по корпусу, словно бы определяя, есть в железе трещины или нет, он обошел машину кругом, потом хмуро глянул на Каукалова:

– Ну-ка, открой капот!

– Что? Случилось что-нибудь?

– Ничего не случилось. Просто на мотор хочу глянуть. Открой капот!

Каукалов сунулся в салон, дернул на себя рычаг, открывающий капот. Старик Арнаутов склонился над мотором, зачем-то выдернул из гнезда плоскую блестящую спицу масломера, посмотрел на полоску масла, приставшую к верхней риске спицы, и вынес вердикт:

– Машина новая!

– А я о чем говорил?

– Наше дело, как у китайцев, – назидательно произнес старик Арнаутов, – лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать, – он насмешливо сморщился и приказал Каукалову: – Закрывай шарашкину контору! – стянул с носа очки, сунул их в карман своей роскошной шелковой куртки и свел глаза к переносице: – Надеюсь, на этот раз все нормально обошлось?

– Нормально, – подтвердил Каукалов.

– А то вчера вы, как мне сказала Олечка Николаевна, покалечили известного спортсмена…

У Каукалова от этих слов даже перехватило дыхание, лицо сделалось серым.

– А Ольга Николаевна откуда узнала об этом?

– Из оперативной сводки. Ей же каждый день на стол кладут сводку.

– Но там же моя фамилия не указана…

– Олечка Николаевна – женщина умная, она тебя вычислила.

Каукалов с досадой покрутил головой: если вычислила Ольга Николаевна, то могут вычислить и другие. Дышать стало совсем нечем.

– Надеюсь, он остался живой? – кое-как справившись с собой, спросил Каукалов.

– Пока живой, – старик Арнаутов хмыкнул. – Вы ему голову отрезали почти наполовину…

Владельца нынешней «шестерки» Каукалову удалось придушить без особых приключений, тот даже не пикнул, умер тихо, без всякого сопротивления.

Аронов вытащил из кармана нож, хотел было пырнуть заморыша-водителя, но Каукалов, стягивая петлю на кадыке, просипел напарнику:

– Не надо! Кровью сиденье испачкаешь! – Затем зло округлил рот: – Сколько раз говорил тебе: кастет надо иметь, кастет!

– Не могу купить, – пожаловался Аронов, отодвигаясь от дергающегося водителя, – негде.

– Не могу, не могу, – передразнил его Каукалов, выдернул стальку из разрезанного горла водителя, затем, привычно ухватившись за воротник потертой замшевой куртки с широкими отворотами, в которую был одет водитель, резким движением натянул ее мертвецу на голову.

На следующий день, к вечеру, в серых мокротных сумерках – с неба с самого утра падала, не останавливаясь ни на минуту, какая-то липкая, похожая на туман, морось; природа сделалась угрюмой, набрякла холодом и пронизывающей; угрюмость природы незамедлительно передавалась людям, – к боксу старика Арнаутова незнакомые ребята пригнали пахнущую свежим лаком милицейскую «канарейку».

Ключи сунули Арнаутову прямо в ладонь:

– Пользуйся, дед! – Через минуту бравые хлопцы исчезли без следа, словно их и не было совсем.

Каукалов с Ароновым уже находились в гараже, – так было договорено, – старик перекинул ключи от «канарейки» Каукалову:

– Загоняй в помещение!

Опасливо поглядев в одну сторону, потом в другую, Каукалов загнал машину в бокс. Потер с озадаченным видом подбородок, потом щеку – казалось, к лицу прилипла противная влажная паутина, но никакой паутины не было, – дернул старика Арнаутова за рукав.

– А ничего, что все происходит на виду? – Каукалов потыкал рукой в соседние боксы. – Все видят, что в гараже у вас бывают разные машины. Сейчас вот – милицейская «канарейка»…

– Ну и что? – Арнаутов легкомысленно улыбнулся.

– Заложат ведь!

– Не заложат. Все здешние гаражи вместе с владельцами вот где находятся! – Арнаутов сжал руку в кулак, показал Каукалову. – Понял, где?

– И все равно… – Каукалов поерзал плечами. – Неуютно как-то себя чувствуешь. А вдруг!

– Исключено! – решительно отсек сомнения старик Арнаутов и на манер легендарного Чапая рассек воздух рукой.

Вскоре из гаража вышли два подтянутых, щеголевато одетых милиционера в ладно сидящей форме, смущенно посмотрели друг на друга, после чего Арнаутов, обращаясь к Илюшке, одобрительно вздернул большой палец правой руки, потыкал им воздух:

– Во как выглядишь, еврейчик! На пять с плюсом! Настоящий мент! Никогда не думал, что тебе так здорово может идти милицейская форма!

Аронов глянул на старика Арнаутова, поклонился ему, потом перевел взгляд на Каукалова:

– Тебе, Жека, это самое… Тебе тоже здорово идет.

Через пятнадцать минут в боксе появилась Ольга Николаевна, изящная, пахнущая хорошими духами, в строгом синем костюме, похожая на очаровательную конгрессменшу либо манекенщицу из американского фильма, критически оглядела Каукалова и, щелкнув замком сумочки, достала сигареты. На Аронова она даже не посмотрела, словно того и не существовало.

Прикурив от услужливо поднесенной стариком Арнаутовым спички, пустила струю дыма в лицо Каукалову и произнесла спокойно и иронично:

– Ну что ж… Очень даже ничего, – снова пустила дым в лицо Каукалову. – Собственно, кое-кого я уже видела в милицейской форме…

Каукалов, вспомнив, как стоял перед ней, босой, на холодном синтетическом ковре, в мятом обмундировании, неожиданно стыдливо потупил голову.

Ольга Николаевна вторично щелкнула сумочкой, достала оттуда два красных, с разлапистыми гербами, удостоверения, протянула их Каукалову.

Тот аккуратно раскрыл одно, и радостная волна толкнула его в грудь, от толчка громко забилось сердце: с фотокарточки на него глядел он сам – худощавый, с широким волевым подбородком, украшенным ямочкой, в отутюженной рубашке и плотно подтянутом галстуке, с капитанскими погонами на плечах. В графе «должность» стояло: «старший инспектор 4-го дивизиона дорожно-патрульной службы ГАИ ГУВД Московской области». Край фотокарточки был припечатан красным давленым оттиском, удостоверяющим, что фотография – подлинная. Каукалов не смог сдержать улыбки на лице, подержал удостоверение на руке с блаженным видом, словно бы определял его вес, и спросил у Ольги Николаевны:

– Настоящее?

– Не совсем. Но от подлинного никто никогда не отличит. Если только кадровики из Главного управления внутренних дел Московской области. В метро можете ездить бесплатно. На автобусах и электричках – тоже.

Она еще раз осмотрела Каукалова, потом мельком глянула на Аронова и сказала, закурив очередную сигарету:

– Завтра вы отправляетесь на свободную охоту. Кроме автомата Калашникова, получите два пистолета, – Ольга Николаевна по-свойски хлопнула по плечу старика Арнаутова: – Мороз Красный Нос вам их и выдаст. Вопросы есть?

Вопросов не было. Каукалов так и сказал:

– Вопросов нет.

Ольга Николаевна вкусно пыхнула дымом:

– Люблю людей, которые все понимают с полуслова.

Уезжая домой, она забрала с собой Каукалова. Аронов, переодевшись в гражданское, торопливой трусцой побежал к метро в одиночку. Ему не терпелось проверить, пустят его бесплатно по удостоверению или не пустят? С другой стороны, было боязно: а вдруг раскусят?

В метро Аронова пустили без всяких задержек, контролерша лишь бегло взглянула на красные корочки с золотым тисненым орлом и сделала разрешающее движение рукой…

В машине Каукалов деликатно, даже заискивающе, спросил у Ольги Николаевны:

– И как это вам удалось добыть такие роскошные удостоверения?

Ольга Николаевна скосила глаза на Каукалова, вдруг взгляд ее посветлел, зрачков почти не стало видно. Прошептала:

– А не остановиться ли нам где-нибудь?

Но они ехали по многолюдной улице, останавливаться было негде.

В квартире она начала раздеваться прямо с порога. Приказала Каукалову, не поворачивая головы, тоном отрывистым, будто расследовала уголовное дело у себя на службе:

– Раздевайся!

Каукалов послушно принялся стаскивать вещи.

Пожалуй, никогда раньше он не сталкивался с такой страстью, – впрочем, опыт по этой части у него был не очень богатый, но все равно, кое-какой запас уже имелся, – но с подобными женщинами он еще не встречался. Ольга Николаевна так выжала его, что он минут десять, обессиленный, валялся на полу, не в состоянии шевельнуть ни рукой, ни ногой.

– Уф!

– Ну как? – опять спросила его Ольга Николаевна, когда он, пошатываясь, вышел из душа, остановился, тряся мокрой головой.

– По-моему, я этого дела наелся на всю жизнь, – признался Каукалов, глянул на свои противно подрагивающие колени. – Да, наелся на всю жизнь… На всю оставшуюся!

– Что ж, – спокойно и холодно произнесла Ольга Николаевна. Непонятно было, то ли она соглашалась с ним, то ли, совсем наоборот, не соглашалась, приподнялась на тахте, закурила. – Тогда я на твое место возьму другого. А тебя… – Она сделала рукой красноречивое движение, и Каукалову сделалось страшно: этот жест означал только одно…

А ведь действительно, она может сдать его милиции, а может кивнуть кое-кому, и на голову Каукалову тут же накинут мешок, и горло перетянут сталькой, либо бок продырявят ножом. Слишком уж неаккуратная фраза вырвалась у него, и Каукалов попросил униженно, тоном старика Арнаутова:

– Олечка Николаевна, я еще пригожусь вам… Простите меня.

Ольга Николаевна холодно кивнула. Думала она о чем-то своем, затянулась сигаретой, еще раз кивнула. Каукалов тихо, почти беззвучно перебрался на тахту.

Через некоторое время Ольга Николаевна поднесла руку к глазам, посмотрела на часы:

– Через двадцать минут должен приехать муж.

Каукалов испуганно вскинулся, задал вопрос глупый, глупее быть не может:

– Мне собираться?

Ольга Николаевна холодно и презрительно усмехнулась:

– А ты как думаешь?

Когда Каукалов, поспешно натягивая на себя куртку, покидал квартиру, Ольга Николаевна, двумя пальцами ухватив его за рукав, задержала:

– Завтра, на трассе, действуй осторожно. Семь раз отмерьте, потом только режьте.

У Каукалова от этих слов внутри потеплело – Ольга Николаевна беспокоится о нем, и он благодарно кивнул в ответ.

Огнедышащий дракон, который тоннами заглатывал старый асфальт Минского шоссе, чтобы потом выдавить из своего брюха вязкую запашистую массу и заполнить ею все выбоины, рытвины, вытертости старой трассы, исчез еще в прошлый раз, а сейчас исчезли и люди в оранжевых дорожных куртках и перевозные бетонные надолбы, которыми перекрывали ремонтируемые участки шоссе, и разные вспомогательные механизмы, помогавшие дракону пожирать асфальт.

Был вторник – тот день, когда в Москву шло больше всего фур.

Каукалов, щеголеватый, суровый, небрежно крутил руль одной рукой, а другой все время старался ухватить себя за пояс, где в новенькой, остро пахнущей кожей кобуре лежало «табельное оружие» – пистолет Макарова.

Ему нравилась роль, которую он играл. Илья сидел рядом – тоже важный, тоже суровый, тоже при пистолете, тяжело оттягивающем ремень, с автоматом, лежащим на коленях.

Ольга Николаевна хотела еще надеть на Илюшку бронежилет, чтобы все соответствовало экипировке современного милиционера, несущего дежурство, но Аронов засопротивлялся, – он и без того чувствовал себя не в своей тарелке, не привык еще, а в бронежилете ему будет совсем худо. Ольга Николаевна, подумав немного, согласилась. Но отсрочку дала лишь на один день.

– Завтра пусть наденет бронежилет, – сказала она Каукалову, не глядя на Аронова, – как весь рядовой и сержантский состав Московской областной милиции.

Машины шли кучно, караванами по три-четыре фуры, держались друг друга, словно бы что-то чувствовали. Каукалов выматерился, Илюшка успокоил его:

– Погоди, это долго не продлится. Будет в небесах дырка и нашу пользу, обязательно будет…

Езда на гаишной «канарейке» сильно отличается от езды на обычной машине. Обычно ни за что не дождешься, чтобы тебе уступили дорогу, а здесь – всегда пожалуйста. Как завидит водитель в зеркальце заднего вида желто-голубую легковушку, так сам с угодливой готовностью тут же перепархивает с одной полосы на другую, освобождая ряд.

Они провели на трассе весь день, до самой темноты. В вечерних сумерках пошел угрюмый, почти черный дождь, и сразу сделалось темно, будто ночью. Машины сбавили ход, сбились в одну общую колонну, растянувшуюся на несколько десятков километров – через всю Московскую область, и Каукалов, матерясь, вынужден был занять место в этой колонне, занимающей половину встречной полосы.

– Вот когда бы не помешала мигалочка! – воскликнул Аронов. – Ольга Николаевна не обещала нам мигалку на крышу?

– Да мигалки эти сейчас в каждом магазине продаются, – стараясь не выходить из себя, пробормотал Каукалов, – купим и без Ольги Николаевны.

Дождь сделался сильнее, он лупил по крыше с такой силой, что заглушал даже их голоса. Гигантский поток машин пошел еще медленнее. Каукалов передвинулся в крайний левый ряд, занял встречную полосу, обогнал несколько машин, в том числе одинокую заморскую фуру с надписью «TIR» на бортах и двумя знаками ограничения скорости: «70 километров» и «80 километров». Фура была то ли югославская, то ли итальянская – не разобрать. Иностранная, в общем. И одинокая. Но попробуй ее сейчас взять, эту одинокую фуру – все зубы повышибают.

– Первый раз вижу такие странные знаки, – сказал Аронов, – ограничение по двум скоростям. Обычно бывает что-нибудь одно: либо семьдесят километров в час, либо восемьдесят.

– Европа! Что хотят, то и делают, – процедил Каукалов сквозь зубы. Злость накапливалась в нем понемногу, по чуть-чуть, но ее уже было более чем достаточно, она обязательно должна была прорваться. Вот только на кого? То ли на напарника, то ли на Новеллу Петровну. Каукалов был недоволен прошедшим днем, неверным занятием этим – вольной охотой, пустыми поисками, дождем, огромной колонной ревущих, издающих своими колесами сырые чавкающие звуки машин, закупоривших длинное Минское шоссе, вообще недоволен тем, что живет в России, а не в Соединенных Штатах Америки или, скажем, во Франции.

– Жека, хочешь анекдот расскажу, – предложил Аронов, – малость развеселю… А?

– Не надо, – раздражаясь еще больше, буркнул Каукалов.

Аронов кивнул и прижал к губам пальцы: не буду, мол…

Наконец они приехали в Москву, загнали машину в гараж, оружие сложили в сейф, переоделись, к старику Арнаутову даже подниматься не стали, – у Каукалова были теперь свои ключи от гаража – и на метро уехали домой.

– Попадемся мы когда-нибудь в этом спичечном коробке, – Каукалов на прощание ткнул ногой в гофрированный бок гаража, со злорадным удовольствием отметил, что дюраль от удара примялся.

Аронов промолчал, уже знал, что во время таких выступлений напарника лучше не возникать и вообще держаться подальше от него. Слишком изменился характер у Каукалова в армии: из открытого, добродушного, веселого парня превратился в злобного, налитого темной угрюмой силой мужика. Метаморфоза, которую невозможно понять.

Из телефона-автомата, расположенного в подземном переходе около станции метро, Каукалов позвонил старику Арнаутову.

– День выдался сегодня неудачный, пришелся по нулям… Транспорт на месте.

– То, что транспорт на месте, – я уже понял, – сказал Арнаутов, – заходил в гараж. – Голос его был едва слышен, он пропадал, его забивали странные взвизгивания, хохот, треск, чье-то громкое бормотанье – телефонный эфир был полон странных, очень неожиданных звуков. – Где вы находитесь?

– Около метро.

– Чего ко мне не зашли?

– Было бы с чем заходить – зашли б, а так чего впустую глаза мозолить?

– Как «чего»? Чайку попили бы, о положении негров в Африке погутарили б… – странно старик говорил, никогда раньше не предлагал чаю. – Так ты это… В будущем, парень, не обходи меня. Ладно?

– Ладно, – пообещал Каукалов, угрюмо усмехнувшись, и повесил трубку.

– Чего это он? – спросил Аронов, засунув руки в карманы едва ли не по самые локти.

– Забеспокоился что-то хрыч. Раньше никогда не беспокоился, а сейчас забеспокоился…

– Может, ему перца кто-то под хвост сыпанул?

– Может.

Они были недалеки от истины. Через полтора часа к старику Арнаутову приехала Ольга Николаевна, появилась в его тесной, хотя и богато обставленной прихожей, будто царица, стянула с руки лайковую перчатку. Спросила коротко и презрительно:

– Ну?

– Мимо, Олечка Николаевна. Впустую ребята проездили.

– Впустую? – Ольга Николаевна стянула перчатку со второй руки, пошевелила пальцами. Лицо у нее было озабоченным. – Сегодня засыпалась группа на Новорижском шоссе. Взяли бойцов чистенькими, не придерешься. Едва они отжали фуру, как налетели собровцы…

– И-и-и, – выдавилось из старика Арнаутова испуганное. – И что, всех под корешок?

– Сидят в Тушино, в одном из отделений, в подвале. Если расколются и начнут сыпать – знаешь, какая лавина покатится?

Старик Арнаутов забегал, засуетился вокруг Ольги Николаевны, замахал руками. Ольга Николаевна холодно и брезгливо следила за ним.

– Но нас-то они не выдадут! – наконец вскричал старик Арнаутов.

– Выдадут, – хмуро пообещала Ольга Николаевна, – еще как выдадут! Только почувствуем, что кольцо сужается, устроим на отделение налет, чтобы этих… – она выразительным движением перечеркнула воздух. – Понятно?

– Так точно, Олечка Николаевна, – пробормотал Арнаутов, продолжая суетиться. – Если что, такой налет организуем – чертям станет тошно.

– Если же их решат перевезти на новое место до того, как они расколются – уберем во время перевозки.

– И это будет сделано в чистом виде, – пообещал Арнаутов.

– Займись этим сегодня же, старик! – Она натянула на одну руку перчатку. – А эти, что… впустую, значит, съездили?

– Пока впустую, Олечка Николаевна. Да и погода, сами видите, какая…

– Самый раз. Нам чем погода хуже – тем лучше.

– Совершенно верно, Олечка Николаевна, – подобострастно пробормотал Арнаутов. – А насчет тех, что прокололись, не беспокойтесь, Олечка Николаевна, уберем так, что даже картофельных очисток не останется. Наводочка только нужна. Адресочек, где сидят, будут ли перевозить на новое место. Если не будут – подготовим налет, а коли будут – нам большое облегчение… Надо знать только, когда…

– Это я сообщу, – Ольга Николаевна нервно щелкнула зажигалкой, закурила. – Впустую, значит, съездили, – вновь задумчиво произнесла она.

– Завтра снова отправляются на охоту, Олечка Николаевна, – старик Арнаутов, будто опытный лакей, отвесил поклон своей строгой гостье, – вы уж извиняйте за то, что они пролетели впустую… Ребята-то молодые.

– Смотри, старик, они – твои крестники, ты за них в ответе.

– Знаю, знаю, Олечка Николаевна…

– И вот еще что, – Ольга Николаевна перебила Арнаутова железным голосом. – Гараж твой, дед, – картонный. Того гляди, его местные гайдаровцы на гайки разберут либо он просто рухнет от старости. Надо снять в аренду новый гараж. Капитальный, с хорошим подъездом. Каменный. Понятно? С подсобными помещениями…

– Есть снять гараж с подсобными помещениями, – старик Арнаутов с готовностью приложил к виску два пальца.

– Мда-а, подсуропили… эти самые, которые на Новорижском… – Ольга Николаевна замерла на секунду, словно бы услышала далекий неприятный звук. Лицо у нее вытянулось, стало жестким, почти мужским. Арнаутов поежился, увидев Ольгу Николаевну такой, но через несколько секунд Ольга Николаевна оттаяла, спросила у старика: – В доме никого больше нет?

– Никого, Олечка Николаевна! Мы с внуком живем вдвоем, больше никто у нас не бывает… Я здесь, а Санька – в институте. Иногда до часу ночи не приходит – грызет гранит науки.

– Смотри, догрызется! – на всякий случай предупредила Ольга Николаевна.

– Я в него верю, Олечка Николаевна, – серьезно и счастливо произнес старик Арнаутов.

– А то мы тут болтаем…

– Никто ничего не слышит, Олечка Николаевна, – эхом откликнулся Арнаутов, – в доме никого нет. И подслушивающих устройств нет. Проверено.

Ольга Николаевна ушла, не попрощавшись.

После ее ухода старик Арнаутов долго сидел неподвижно на кухне, прикидывал про себя – может, он где-нибудь дал маху? Нет, вроде бы проколов не было. Нигде и ни в чем, а что касается засыпавшихся на Новорижском шоссе пареньков, то их уберут в двадцать секунд… Есть по этой части отменные специалисты… Понадобится – и Сенькиного сослуживца, Каукалова этого, уберем. Вместе с его напарником-еврейчиком. Но это потом, не сейчас. А сейчас пусть пока живет Женька, пусть радуется солнцу, небу, девкам, пусть тискает Ольгу Николаевну себе на здоровье. И не только себе на здоровье – очень важно, чтобы волчица эта, Ольга Николаевна Кличевская, никогда не была голодной…

А то она, когда голодная, больно лютая.

Арнаутов задумчиво пожевал губами, повздыхал немного и потянулся к телефону. Телефон словно бы почувствовал это, опередил старика на мгновение, зазвонил прежде, чем Арнаутов снял трубку.

Арнаутов произнес молодцевато, с некой школярской бездумностью:

– Излагайте!

Водились за стариком такие наклонности – быть несерьезным, работать под дурачка, смешить людей, хотя на деле все было не так.

Звонила Ольга Николаевна.

– Оставил бы ты, старик, свое шутовство, – сурово проговорила она.

– Слушаюсь, Олечка Николаевна!

– Лохов этих, проштрафившихся на Новорижском шоссе, будут перевозить из отделения в Бутырскую тюрьму послезавтра.

– Все понял, Олечка Николаевна…

– Повторяю – послезавтра, – произнесла Ольга Николаевна прежним суровым тоном, и в ту же секунду в трубке раздался частый гудок отбоя.

По телефону Ольга Николаевна старалась говорить мало, чтобы не засветиться. Телефонная сеть стала ныне совершенно дырявой, ее постоянно прослушивают, – и делают это все, кому не лень… Арнаутов, отставив от себя трубку, послушал писклявые частые гудки, потом нажал пальцем на рычаг отбоя и оборвал эту бездушную песню. Набрал номер Шахбазова – руководителя группы ликвидации.

Группу эту на равных содержали несколько коммерческих структур. Это только газетчики кричат дурными голосами: «Банки, инвестиции, бизнес – это хорошо, а криминальные структуры – плохо!» На деле же «что такое хорошо» давным-давно слилось с тем, «что такое плохо».

Если бы горластые газетчики добрались до старика Арнаутова, он бы рассказал им очень многое.

Шахбазов не отвечал долго. Арнаутов терпеливо ждал, потому что знал: определитель высветил его номер телефона, и Шахбазов, не помня на память, кому он принадлежит, определит это по карманному компьютеру. Как только определил – поднял трубку. Когда Шахбазов ответил, старик невольно улыбнулся – слишком уж резким, сорочьим, срывающимся на подростковую визгливость, был голос у грозного руководителя коммерческого спецназа. Арнаутов его сразу узнал и тем не менее на всякий случай спросил:

– Армен, ты?

– С утра был он самый, – ответил Шахбазов непререкаемым тоном крупного хозяйственного босса, наученного никогда не произносить «да» и «нет», а обходиться словами, стоящими рядом. Откашлявшись, Шахбазов в свою очередь поинтересовался, хотя прекрасно знал, кто звонит: – А это ты, дед?

– Я!

– Ну и чего там у тебя?

– Дело… Как обычно.

– Раз есть дело – значит, дело твое мы выполним. И тоже – как обычно, – сказал Шахбазов. – Завтра в одиннадцать ноль-ноль буду, дед, у тебя. Не поздно? Или подъехать прямо сейчас?

– Можно завтра в одиннадцать.

Переговорив с Шахбазовым, старик Арнаутов подул на руки и потер их: когда за дело берется Шахбазов – срывов не бывает.

Михаил Рогожкин, несмотря на свои совсем еще не старые годы, успел поколесить по белу свету. И по забугорью, и по Советскому Союзу, когда был Союз, и по России. И не просто поколесить, а и кое-где пожить. В городах самых разных: в Краснодаре и в Вене, в Липецке и Ставрополе, в Адыгее, в ее столице Майкопе и в Калининграде. Холостому человеку, а Рогожкин в свои тридцать два года был еще холостым, многого ведь не надо: главное, чтобы дождь на макушку не капал, под головой была подушка, а утром на столе – стакан горячего чая с бутербродом.

Потом он поселился у младшего брата Леонтия в Белоруссии, в небольшом городке Лиозно. Брат тоже крутил баранку, только не на «длинномере», как Михаил, а на местном автобусе, не выезжавшем за городскую черту, имел справный, с утепленной пристройкой и двумя сараями, домик, жену – пышную хохотушку Галю, двух детишек и тихую, в свое удовольствие, жизнь.

Леонтий поселил брата в пристройке.

– Раскладывай свои вещи, Мишель. Пока тут поживешь, дальше видно будет. Когда женишься, мы тебе вообще такие хоромы забабахаем – в постель на лифте ездить будешь. Понял, Мишель?

– У меня в башке уже седые волосы, куда мне жениться? – отмахнулся от брата старший Рогожкин, засмеялся. Впрочем, смех его быстро увял: ничего веселого в том, что он до тридцати двух лет не женился, не было. – Поздно мне.

– У нас в городе девчонки знаешь какие! – Леонтий сжал в восхищенном прищуре глаза и почмокал губами: – М-м-м-м! Земляника, а не девки. Не удержишься! И главное, мужского пола в городе не хватает: куда ни глянь – одни женщины.

– Хор-рошо! – восхитился старший Рогожкин. – При таком раскладе зачем мне жениться, а? Я и без женитьбы могу взять свое.

– Дурак ты, дурак, – с неожиданной грустью, очень серьезно – видать, по-настоящему жалел своего брата, – произнес Леонтий. – А киндеры? Умрешь, не оставив киндеров на Земле – кто твой род продолжит?

– Ты!

– Дважды дурак, – с сожалением сказал Леонтий.

– Да, ты со своими детьми. Фамилия-то у нас одна? Одна. Значит, все в порядке: род Рогожкиных будет продолжен достойно.

– Тьфу! – Леонтий сморщился и прекратил разговор.

– Ну, ты пойми, куда мне с моей работой семью с киндерами заводить! – Рогожкин выразительно потер пальцами виски, показывая, что от семьи будет только одна головная боль. – Я же дома из тридцати дней месяца нахожусь только три, а остальные двадцать семь – в дороге. У меня жена может быть только походно-полевая, как на фронте, или дорожная, как у всех дальнобойщиков. Посадил ее в кабину в Витебске, выгрузил в Можайске. На обратном пути – новая жена.

– А ты бросай свою дальнобойную работу. Переходи, как и я, на автобус.

– Не могу.

– Нам как раз водители нужны. А, Мишель?

– Не приставай.

– Не приставай, не приставай, – Леонтий вздохнул всей грудью, взялся рукою за сердце, прислушался к нему. У него иногда пошаливал «мотор», была аритмия, поэтому он обращал внимание на все, что происходило внутри него. – И тем не менее я тебя познакомлю с одной красивой девушкой. У нас в диспетчерской работает. Неприступная – м-м-м! Как крепость Измаил. Суворовым надо быть, чтобы взять ее.

– Нет таких крепостей, Ленчик, которых нельзя было бы взять. Перевелись еще в девятнадцатом веке. – Старший Рогожкин грустно улыбнулся.

Работал старший Рогожкин в фирме, которая имела свои отделения не только во всех областных городах Белоруссии, но и во многих государствах, ближних и дальних, – в Польше, Германии, Австрии, Венгрии, Чехословакии, Франции, Бельгии, Голландии, Италии, России, Молдавии. Карта обслуживания была широкая, охватывала всю Европу. Работу свою Рогожкин любил. Конечно, можно пересесть на автобус и крутить потихоньку баранку на каком-нибудь скрипучем разваливающемся «пазике», на работу приходить с «тормозком» – домашним обедом, завернутым в газету, вовремя ложиться спать, вовремя вставать, и видимо, все это будет, но только не сейчас, в старости. А сейчас Миша Рогожкин принадлежал одному богу – дальним дорогам.

– Ладно, – сдался Леонтий, видя, что лобовым приступом брата не взять. – Куда следующий маршрут прокладываешь?

– В Москву.

– Опасный город. Говорят, стал хуже Чикаго.

– Говорят, что кур доят, а коровы яйца несут, – старший Рогожкин улыбнулся, улыбка у него была светлой, как у мальчишки. – Но на самом деле это ведь не так… А, Ленчик?

Младший брат промолчал, ничего не стал говорить старшему – все равно тот ничего не поймет. Поскольку не жил еще спокойной оседлой жизнью, сравнить собственные мытарства не с чем, позже поймет, что к чему, с чем настоящие мужчины едят жареное мясо, и сделает такой же выбор, как и Леонтий.

Но недаром говорят: человек предполагает, а Бог располагает…

Каукалов с напарником снова выехали на Минское шоссе. Прошел всего один день – мокротный, противный, с ветром и холодом, а подмосковные леса постарели на целый месяц – полысели, стали прозрачными, какими-то нищими, сирыми, вызывающими жалость; зелень исчезла вовсе, вместо нее на ветках висела скукоженная коричневая рвань; трава полегла, примерзла к земле, природа сделалась неопрятной. Каукалов шел в потоке машин, иногда специально притормаживал, и тогда автомобили, идущие сзади, тоже притормаживали, не смея высунуться вперед и обогнать машину с надписью «ГАИ». Это доставляло Каукалову особое удовольствие, лицо его невольно расцветало, он еще сбавлял скорость, едва полз по асфальту, за ним ползли остальные. Каукалов издевательски усмехался.

Аронов вначале не понимал, над чем насмехается напарник, но потом, оглянувшись назад, засек длинный хвост, плетущийся сзади, и захохотал:

– Ну, ты даешь стране угля!

– Угу, – угрюмо отозвался Каукалов, – учу этих трусов жить и умирать по-человечески.

Но не все боялись Каукалова – ласково поблескивающую свежим лаком «канарейку» без всякого стеснения обгоняли иномарки – «мерседесы», «вольво», «ауди», а также черные «Волги» с крупными трехцветными флажками на номерах: знак того, что сидящие в них имели прямое отношение к «сильным мира сего».

Минут через сорок, проехав Голицино и еще несколько деревень, рассеченных трассой пополам, Каукалов развернулся и прижал машину к обочине. Вылез наружу.

– Выходи! – скомандовал напарнику. – Воздухом подышим!

Аронов с трудом выбрался из «Жигулей» – засиделся в тесной машине, колени ныли, словно больной зуб, в ушах звенело.

– В природе что-то происходит, – пожаловался он, – кости здорово ломит. Как у старика.

– Это к зиме. К зиме кости у всех ломит – и у старых, и у молодых, – Каукалов с хрустом потянулся, проводил взглядом несколько громоздких длинных фур, тесной колонной унесшихся к Москве. Шли фуры кучно, почти впритык друг к другу, будто привязанные. Каукалов невольно крякнул: – М-да, не разбить!

– Скоро кости ломить будет не только к зиме, – Аронов, как и его напарник, потянулся, застонал. Каукалов на ароновский стон не обратил внимания – наблюдал за движением.

Они простояли минут тридцать. Фуры проезжали мимо них часто. Было много машин австрийских, итальянских, югославских, польских, были и из СНГ. Больше всего из Белоруссии, но ни одной одинокой машины. Наученные горьким опытом, водители держались очень тесно – всем было известно, что по России ехать особенно опасно.

– Следуем дальше, – сказал Каукалов, садясь в машину.

Развернулся в потоке, подрезав носы сразу двум старым колхозным ЗИЛам, резко надавил на педаль газа. «Жигуленок» лишь зачихал, зафыркал возмущенно, будто коняга, огретый кнутом: по встречной полосе, включив дальний свет, Каукалов обошел десятка три машин и вновь влился в поток.

Поиск одинокой, отбившейся от каравана фуры продолжался. Впрочем, не всякая фура подходила Каукалову – на этот счет у него имелись строгие инструкции, – машины, набитые мешками с солью или ящиками с сахаром-рафинадом, не годились. Этот товар было трудно сбывать, да и доходы он приносил крохотные, нужны были фуры, груженные электроникой, бытовой техникой, кожей, обувью, одеждой.

Армен Шахбазов был низеньким седым человеком с крупной головой, короткой ершистой прической и горбатым, будто бы переломленным посредине, носом.

Ровно в одиннадцать ноль-ноль он появился у старика Арнаутова – тот открыл дверь сразу же, на первое хрипловатое дреньканье старого звонка, и это Шахбазову не понравилось:

– Что-то ты, дед, технику безопасности совсем не соблюдаешь. Надо тысячу раз проверить, кто пришел, убедиться, что появился гость званый, а не незваный, и уж потом открывать, а ты с бухты-барахты, сразу – бац! Как пьяный русский мужик – вся душа нараспашку… Так, дед, не годится, – назидательно и одновременно удрученно произнес Шахбазов. Голос у него, словно бы не выдержав напряжения, сорвался на писк.

– А-а! – махнул рукой Арнаутов. – Кому я, такой старый, нужен? Да потом я же знаю: в одиннадцать ноль-ноль будешь ты, и больше никто. А ты, если что, любому зверю горло перекусишь.

– Все равно, дед, береженого Бог бережет.

Старик Арнаутов провел гостя на кухню, спросил:

– Может, выпьешь?

Шахбазов отказался. Тогда Арнаутов достал из газеты, лежавшей на столе, две фотокарточки, которые рано утром ему передала Ольга Николаевна, придвинул к гостю. Тот глянул на снимки мельком:

– Что, напортачили ребята? Жуликами оказались?

– Хуже. Засыпались.

– Та-ак, – озабоченно протянул Шахбазов, – действительно, лучше бы жуликами оказались. – Он вгляделся в снимки внимательнее. – Значит, кукуют голубки в данный момент в капэзэ?

– В СИЗО. Завтра в шестнадцать ноль-ноль их повезут в Бутырку. Они еще не раскололись, – подчеркнул он, – а в Бутырке расколются, там спецы по этой части – крупные. Если не мытьем возьмут, так катаньем. А нам не надо, чтобы эти хлопчики раскололись, – Арнаутов постучал ногтем по одной из фотографий. – Выдать они могут очень многих. В том числе и меня. А это, Армен, сам понимаешь, чем пахнет.

Шахбазов молча наклонил голову. На фотоснимках были изображены два паренька, оба молодые, лет по двадцать. Один – фасонистый, с модной стрижкой и надменным взглядом светлых, широко расставленных глаз, другой попроще, скуластый, похожий на упрямого татарчонка, с плотно сжатым ртом и небольшим костистым подбородком.

– Если вместе с ними я уберу и ментов-перевозчиков, нареканий с твоей стороны не будет?

– Думаю, нарекания будут. Сам понимаешь – не от меня.

– Конечно, я постараюсь, чтобы менты уцелели, но жизнь – штука такая… – Шахбазов рассмеялся, развел руки в стороны, – в ней всякое бывает…

– Перевозить будут, думаю, даже не в «воронке», а в обычном «уазике». Кое-кто из наших друзей, работающих в милиции… – Арнаутов деликатно покашлял в кулак, потом не выдержал и рассмеялся, – в общем, друзья наши постараются, чтобы «воронок» со стальными решетками не пришел в отделение. А раз «воронок» не придет, то лохов этих будут перевозить своими силами. Ах, лохи, лохи… – Старик взглянул на фотоснимки, качнул головой. – Что же вы наделали, лохи? – лицо Арнаутова расстроенно размякло, уголки губ сползли вниз.

– Не ной, дед! Лучше заказывай два венка, – Шахбазов подхватил фотоснимки со стола и сунул в карман. – Теперь – по существу! Где находится отделение, каким маршрутом пойдет машина, сколько времени отведено на перевозку, сколько человек будет в сопровождении, какое оружие у конвоиров…

– Это все есть, Армен, – старик Арнаутов засуетился, сунул руку в один карман своего шелкового костюма, потом в другой, – я ведь как теперь живу… на память свою не надеюсь, все записываю…

– Как-нибудь накроют тебя, дед, с этими записочками… Будешь тогда знать, – Шахбазов недобро усмехнулся.

– А не писать не могу, Армен, память не та, – пожаловался Арнаутов.

– Менты накроют, выгребут из кармана записочки – беды не оберешься.

– А я, как партизан в Великую Отечественную, записочки мигом съем и буду молчать. Словно Зоя Космодемьянская. – Старик вытащил из кармана клочок цветной бумаги, на котором было начертано что-то непонятное, сунул бумажку под нос Шахбазову. – На, посмотри! Какой мент что тут разберет?

Тот вгляделся, качнул головой:

– Действительно…

– Ребус! – хвастливо произнес Арнаутов, поднес бумажку к глазам и четко, не запнувшись ни на миг, продиктовал гостю адрес «предварилки», где находились пленники, маршрут движения машины, фамилию и звание конвоира, оружие, которое тот будет иметь при себе, фамилию и звание водителя.

– Насчет того, «сломался» «воронок» или нет, скажу тебе вечером, как только сам получу подтверждение. На связь выходим в восемнадцать ноль-ноль.

– Добро, – Шахбазов поднялся с мягкой, обитой малиновой кожей табуретки. – Будь здоров, дед, регулярно пей чай с малиной и не кашляй.

– Постараюсь, – старик Арнаутов хлопнул себя ладонью по груди и добавил грустным тоном: – Старость – не радость.

– А вы, я смотрю, от Европ всяких здесь нисколько не отстаете, – старший Рогожин оглянулся на большой серебристый «мерседес» шестисотой модели, вальяжно выкатившийся из небольшой, густо обсаженной деревьями улочки на круглую уютную площадь, – вона, и «мерседесы» с толстыми задами есть, и «сникерсы» с «баунти»…

– Все, как положено, все есть, – подтвердил Леонтий, – и все ворованное. У всех «мерседесов», как правило, разбит компьютер, чтобы нельзя было узнать исходные данные машины, поэтому у Интерпола нет никаких шансов что-либо найти, а «баунти» напоминает шоколад с просроченной датой хранения: крепкий, как камень, и сладкий. Все ломают себе зубы, но едят. Плюются и трескают…

– Видал я, как воруют иномарки в той же Бельгии. Очень, замечу, остроумно. Такое способны придумать только русские.

– Ну!

– Сговариваются с хозяином какой-нибудь машины, дают ему триста баксов, забирают от машины ключи и уезжают в восточном направлении. Дело обычно происходит в конце недели – скажем, в пятницу. А в воскресенье вечером хозяин заявляет о пропаже в полицию. Я, мол, на уик-энд в Англию улетел, в Ла-Манше купаться, а в это время у меня в Брюсселе угнали любимый кар. Полиция, естественно, становится на уши, ищет «любимый» кар в Бельгии, а он в это время уже пересекает границу Белоруссии и России. Выгода у всех: хозяин получает целиком страховку за старую машину и покупает себе новый «любимый кар», плюс еще имеет триста долларов навара от угонщика, а угонщик имеет машину, которая ему также принесет навар. Довольны все. Кроме полиции и страховой компании.

– Нет слов – душат колики в желудке, – Леонтий захохотал, потом оборвал смех и с досадой крякнул. – Похоже, в тамошней полиции нет таких умельцев, как у нас. У нас живо бы нашли способ – он бы не только все рассказал и отказался от страховки, он бы от собственных детей отказался. Не говоря уже о теще с тестем и жене.

– Полиции, в конце концов, тоже на все чихать, Ленчик, – ей деньги не платить. Платит страховая компания.

– Значит, тогда кипятильники должны быть в страховой компании… – Леонтий вдруг споткнулся, словно бы с потоком воздуха в горло ему влетела муха, на секунду остановился, но в тот же миг пришел в себя и торопливо двинулся дальше. – Какая удача, Мишель, ах, какая удача, – обрадованно простонал он.

– Какая?

– Сейчас я тебя познакомлю с лучшей девушкой нашего города. Это та самая диспетчерша, о которой я тебе говорил.

Навстречу им по узкой асфальтовой дорожке шла девушка. Среднего роста, быстрая на ногу, с сочными темными глазами горячей южанки, какие в прохладной Белоруссии тоже водятся – немного, но водятся.

Заметив Леонтия, девушка улыбнулась ему издали. Улыбка у нее была славная, какая-то непосредственная. Леонтий выпятил грудь, приподнял в приветствии руку. А старший Рогожкин неожиданно почувствовал, что на него накатывает теплая волна, будто в море, еще минута – и будешь барахтаться в этой волне, словно неопытный, испуганный пловец.

С Рогожкиным уже было такое. Лет десять назад. Влюбился он тогда, что называется, по уши и целых полгода находился в состоянии, схожим с обмороком.

Любовь та окончилась ничем, а он еще с полгода страдал, маялся, приводил в порядок потрепанные чувства.

Верно говорят: все проходит… Прошло и это. Но память о той, ни на что ни похожей боли осталась, и Михаил боялся ее.

А тут про все враз забыл. И про уроки прошлого, и про память, и про саму боль, словно бы ничего никогда и не было.

– Настюха, это мой брательник, – вскричал младший Рогожкин, – познакомься, пожалуйста!

Девушка взглянула на Михаила. У него сладко заныло внутри, он потупился, будто смущенный школяр, а девушка, вроде бы не замечая этого смущения, уже тянула к нему точеную, узкую, как у пианистки, ладонь с длинными пальцами:

– Настя!

Старший Рогожкин в ответ пробурчал что-то невнятное, устыдился своего бурчания и покраснел.

– Имей в виду, брательник, Настюха – наша общая любимица. Девушка она незамужняя, гордая, парни со всего города бегают за ней, да ничего у них не получается. Настюшка наша – девушка неприступная.

– Ну и характеристику вы мне дали, Леонтий Петрович, – продолжая улыбаться, Настя укоризненно качнула головой. – С такой характеристикой одна только дорога – в монастырь, в одинокую каменную келью.

– Моего брательника зовут Мишелем.

«Вот так все и начинается», – мелькнуло в голове у старшего Рогожкина, щеки его зарделись, он неуклюже затоптался на месте – враз почувствовал собственное тяжелое тело, гудящие от работы красные руки, которые не знал, куда деть. Настя это заметила, покосилась на Рогожкина с прежней обезоруживающей улыбкой. Леонтий говорил что-то еще, размахивал руками, а Михаил не слышал, что он говорил: голос брата сделался далеким, невнятным. Рогожкин, не отрываясь, смотрел на Настю.

А она смотрела на него. И улыбалась, словно бы встретила человека, которого знает давным-давно.

Через минуту они разошлись. Настя двинулась к серым пятиэтажкам, прикрытым рослыми темными тополями, а братья Рогожкины – в город. Но состояние оглушения, в которое неожиданно попал старший Рогожкин – будто в пропасть улетел, – не проходило.

Он несколько раз оглянулся Насте вслед и один раз поймал ответный взгляд – Настя тоже оглянулась.

– Ну как? – спросил у брата Леонтий.

– Прекрасная девушка!

– Сказать «прекрасная» – значит ничего не сказать. Великолепная, единственная, умнейшая, красивейшая, благороднейшая… Я же говорил тебе, что у нас, в Лиозно, обитают выдающиеся кадры!

Леонтию хотелось, очень хотелось, чтобы брат осел в этом городе, полюбил его, и тогда бы они ходили друг к другу в гости, собирались на праздники, вместе наряжали елку и отмечали Рождество. И он верил – так оно будет.

Капитанская форма сидела на Каукалове ладно. В ней он ощущал себя другим человеком – более взрослым, что ли, более уверенным.

– Ты представляешь, Илюшк, что будет, если мы в этой форме домой заявимся? Все старушки во дворе разом сдохнут.

– Ага, и разом, как птички, попрыгают в гробы.

– Кстати, о птичках, – подхватил Каукалов, у него было сегодня хорошее настроение, – что-то давно мы не брали в руки шашек и не ходили по бабам.

– Мы вообще никогда не ходили с тобой по бабам, Жека… Я имею в виду – вместе не ходили. Мы с тобой всю жизнь это совершали раздельно.

– Всякие ошибки тем и хороши, что их можно исправить, – сказал Каукалов, глянул в зеркальце заднего вида, молодецки расправил плечи.

Подходящую фуру – одинокую, тяжело груженную, медленно ползущую по Минскому шоссе, они приглядели через полтора часа. Водитель фуры устал – это было заметно по его бледному, с впалыми щеками лицу, по сосредоточенно сощуренным глазам, по тому, как руки у него лежали на руле. Ведь крутить огромную баранку машины, весом и объемом больше железнодорожного вагона (или что-то около того, Каукалов не знал точно, сколько добра входит в железнодорожный вагон) – штука тяжелая. КамАЗ был старый, с выцветшим полотнищем, накинутым на кузов; к машине была прицеплена дополнительная платформа – длинная тележка на автомобильном ходу, так же плотно накрытая брезентом. Что находилось в кузове – не понять. Сменщика у водителя не было – он управлял машиной один.

– Приготовься! – скомандовал Каукалов напарнику. Аронов испуганно, напряженно глянул на него – он все никак не мог избавиться от страха перед делом, которое делал, этот страх сидел в нем, не истаивал до конца, и это в очередной раз вызвало в Каукалове ощущение досады. Он поморщился и скомандовал вторично: – Приготовься!

Конечно, лучше, если бы у него был другой партнер, более смелый, более оборотистый и более опытный, но другого партнера не было, да и в бою, когда он уже сел на хвост этому усталому шоферюге, напарников не меняют.

Одинокий КамАЗ вел водитель по фамилии Левченко. Нынешний рейс оказался одним из самых сложных в его жизни. Во-первых, по дороге случился приступ аппендицита у его напарника, старого бровастого матершинника Ивана Михайловича Егорова. Егорова пришлось оставить в больнице в Литве, что уже само по себе ЧП. Даже не в финансовом плане. Хотя и в этом – тоже: в Париже это обошлось бы вдвое дешевле, чем в Литве. Дело в другом: бывшие советские республики – «СНГ на палочке», как выражался бровастый напарник, – совсем уж потеряли всякий стыд, цены за обслуживание берут, как в лучших госпиталях Запада, а лечат, как в старых больницах районного подчинения…

Дальше Левченко пришлось ехать одному. Колонна, с которой он шел в Москву, ждать его не стала – как известно, семеро одного не ждут.

В маленьком городке, на границе Смоленской области и Белоруссии, он остановился, чтобы немного перекусить, размять мышцы и отдохнуть хотя бы часика два. Он распаковал сумку с едой, прямо в кабине открыл термос, расставил несколько разовых тарелок, нарезал колбасы и хлеба, достал несколько картофелин, пару свежих огурцов, располовинил их, посолил и только собрался «с чувством, с толком, с расстановкой» отобедать, как рядом, окутавшись дымом и пылью, тормознула колонна из пяти фур.

Из головной машины высунулся бородатый, черноглазый, похожий на цыгана водитель в красной рубахе и черной жилетке:

– Эй, мужик, ты что, по этой трассе в первый раз, что ли, идешь?

– В первый, раньше по объездной ветке ходил.

– Сматывай, мужик, скорее отсюда удочки! В этом городе нельзя останавливаться даже на пять минут: подъедут, окружат с автоматами, разгрузят твою фуру – дальше покатишь пустой.

– А милиция?

– Милиция это и сделает. Удирай отсюда быстрее, мужик! – Цыган рукой подал сигнал колонне и надавил на педаль газа. Мотор его машины трубно взревел. Из короткого, черного патрубка, торчавшего над крышей на манер пулеметного ствола, выбилась тугая кудрявая струя странного светящегося цвета. Видно, цыган заливал в бак особый, усиленный, со сверхвысокими октановыми кольцами бензин, – и колонна покатила дальше.

Левченко глянул в одну сторону, потом в другую – никого вроде бы нет. На всякий случай завел мотор, но решил, что собирать еду с картонных тарелок – дело последнее, он все-таки прикончит то, что выложил, – едва сунул в рот кусок колбасы, как около машины неожиданно нарисовалось человек десять широкоплечих, с бритыми красными затылками амбалов доармейского возраста. То, что они еще очень юные, было видно по их прыщавым широким подбородкам. Старший из налетчиков выразительно помял пальцами воздух:

– Плати, козел!

– За что? – Левченко с похолодевшим сердцем высунулся из кабины: цыган все-таки был прав – это место надо было покинуть, да как можно быстрее.

– За то, что стоишь на нашем асфальте. За то, что дышишь нашим кислородом. И колбасу небось нашу жрешь…

Кусок так и застрял у Левченко в глотке. Хорошо, мотор был заведен, – с места дал газ, машина оглушительно взвыла, дернулась, в кузове что-то загромыхало – видно, попадали плохо закрепленные ящики, тарелки с колбасой и картошкой поплыли по кабине, и через несколько минут он оказался уже за пределами городка.

Около поста ГАИ Левченко притормозил, дрожащей рукой стер со лба противный горячий пот и сказал подошедшему сержанту, по диагонали перепоясанному белой портупеей:

– Там у вас, в городке, – бандиты!

– Да ну! – спокойно произнес сержант. – Предъяви-ка, друг, документы!

Левченко предъявил. Обошлась ему эта остановка в кругленькую сумму.

– Чтоб зря не клепал на жителей нашего славного города, – объяснил сержант на прощание.

Пришлось Левченко, одолевая усталость, головную боль, сонную одурь, подступавшую так плотно, что от нее становилось тошно, желудок выворачивался наизнанку, гнать и гнать вперед до самой границы с Московской областью – только в Московской области, недалеко от вожделенной каменной столицы, он мог почувствовать себя в безопасности… Так полагал водитель первого класса, профессионал с немалым стажем Владимир Левченко. И уж, во всяком случае, считал он, московская милиция – не чета всем остальным.

На территории Московской области Левченко расслабился, повел машину уже не спеша – он отдыхал от чудовищного напряжения, в котором находился последние сутки, и радовался тому, что все осталось позади.

Слева от него промелькнула юркая милицейская машина, проехала метров сто – сто пятьдесят вперед, – на ходу расстояние засекать трудно, – прижалась к обочине. Из машины вышел высокий большеглазый капитан с крупным костлявым подбородком – такие же подбородки были у юных гангстеров в городке, где Левченко чуть было не ограбили, – неспешно вытащил из кабины свою полосатую колотушку, поднял ее.

– Тьфу! – выругался Левченко.

Чувствовал он себя спокойно: московская милиция – это московская милиция. Такие номера, которые проходят у толстозадого щекастого сержанта, обобравшего его, здесь просто исключены. Левченко вздохнул и нажал на педаль тормоза.

Остановившись, высунул голову из кабины – спрыгивать на землю не хотелось, крестец от напряжения ломило, позвоночник вообще стал чужим, совершенно не ощущался, руки и ноги от напряжения онемели. Рослый капитан медленно, постукивая себя жезлом по ноге, подошел к фуре. Форма сидела на нем ладно, ремень под тяжестью пистолета в новенькой кобуре чуть съехал набок, большие внимательные глаза были насмешливы и одновременно угрюмы.

Левченко вздохнул: э-эх, совсем немного не хватило ему до поворота на подмосковный город Одинцово, километров двадцать пять всего… В Одинцово расположен большой таможенный пост, имеется охраняемая стоянка для таких длинномеров, как его машина с прицепной фурой-тележкой, есть склады, говорят, есть даже столовая и «места отдыха» – Левченко останавливался в таможенных терминалах всего два раза и многого еще не знал, а вот сейчас решил узнать. Но это потом, а пока надо выяснять отношения с этим приставучим, судя по цепким глазам, инспектором. Левченко снова вздохнул: чуть-чуть не хватило… Не дотянул.

Посмотрел в боковое зеркальце на капитана – тот осматривал фуру сзади. Потыкал пальцем в брезент, словно бы проверяя его на прочность, и, когда Левченко вновь высунулся из кабины, поманил его к себе пальцем.

«Жест-то уж больно не милицейский», – неожиданно отметил Левченко и, с трудом совладав с собственным телом, с отяжелевшими ногами, выпрыгнул из кабины на асфальт. Его пронзила электрическая боль, он даже невольно присел.

Когда Левченко приблизился, капитан приложил руку к козырьку фуражки, назвался:

– Старший инспектор четвертого дивизиона дорожно-патрульной службы капитан Ка… – четко он выговорил только первые две буквы своей фамилии, остальное смял, но Левченко ни на усеченную фамилию, ни на звание не обратил внимания – его вновь пронзила боль. Он поморщился. – Откуда едем? – спросил капитан.

– Из Калининграда. Но груз – из Германии.

– Наркотики есть?

– Упаси господь! – лицо Левченко украсила бледная, какая-то нерешительная улыбка, а глаза будто бы высветились изнутри неким изумленным светом. Сразу видно: такой человек вряд ли станет нарушать закон.

– А что в фуре? – поинтересовался капитан.

– Разное. Как раньше было принято говорить: товары народного потребления.

– Ага, – капитан понимающе склонил голову, затем из-за плеча Левченко посмотрел в сторону своей машины. Около «канарейки», прислонившись к багажнику, стоял милиционер в пятнистой серой форме, с автоматом через плечо. – Ага, – вновь многозначительно повторил капитан с какой-то странной жесткостью, прорезавшейся в его голосе. Левченко невольно поежился: он неожиданно почувствовал опасность.

– У меня все документы в порядке, товарищ капитан, все выправлено, как надо, – засуетился Левченко. Опасность он почувствовал не с той стороны: подумал, что капитан будет придираться к его бумагам. – Все печати на своих местах, все подписи – все-все есть, – униженно бормотал Левченко, пока капитан перебирал его документы, – и был в эти минуты противен сам себе.

– Так-так, – проговорил капитан недобрым глухим тоном, – сейчас мы разберемся, что тут в порядке, а что не в порядке…

– Все-все в порядке, товарищ капитан, – Левченко зябко шевельнул плечами – откуда-то вдруг пробился мозготный осенний ветер, способный просадить человека до самых костей. Левченко сделалось холодно, он вздохнул нерешительно, словно бы засомневался в чем-то и произнес, обращаясь к самому себе: – Все должно быть в порядке.

– Посмотрим, что тут выправлено, а что не выправлено, – прежним мертвым голосом проговорил капитан.

Левченко оглянулся на «канарейку» капитана. Милиционер в пятнистой форме – судя по всему, омоновец, – продолжал стоять около «жигулей». Только сейчас Левченко заметил, что грудь у него громоздкая, плотная, словно у жука-скарабея. На омоновца был надет бронежилет, и вид этой спасительной для милиционера одежки заставил Левченко поморщиться.

– Ищете что-нибудь, товарищ капитан? – неожиданно истончившимся, самому себе противным тоном поинтересовался он, вновь глянул на монументального, похожего на скульптуру милиционера в бронежилете.

– Ищем, – подтвердил капитан, – по оперативной наводке, имеющейся у меня, в вашей машине находятся наркотики.

– Да вы что-о… – Левченко почувствовал, как у него осеклось дыхание. Он хотел сказать что-то еще, но не смог, лишь расстроенно махнул рукой и отвернулся от капитана.

Вот денек выдался, не приведи господь! После того как напарника с вылупленными от боли глазами пришлось укладывать в сельскую литовскую больницу с недружелюбными врачами, после неудачного полдника в рэкетирском городке – еще и это… Наркотики. Не слишком ли много для одного человека?

Он с шумом затянулся воздухом, остужая в себе досаду, снова передернул плечами – холодно.

– Придется вам поехать с нами, – сказал капитан, – проверим фуру специально натасканными собаками и отпустим…

Левченко хотел было спросить, а нельзя ли было взять собак на трассу, чтобы проверить прямо здесь, на месте, и не гонять тяжелую машину невесть куда, но, побоявшись осложнить себе жизнь и вообще натянуть отношения с этим капитаном, не стал ничего спрашивать, лишь крякнул горестно, да ударил кулаком о кулак.

– И-эх, плакал мой график!

– Ничего, потом все наверстаете, – успокоил его капитан.

– И от колонны своей я оторвался.

– Тоже ничего. В Москве и Московской области – вы в безопасности. «Моя милиция меня бережет…» Слышали такие стихи?

– Да, товарища Маяковского Владимира Владимировича. И-эх! – Левченко вновь ударил кулаком о кулак. – Ладно, раз не обойтись без досмотра, то поехали, товарищ капитан! – Он тяжело забрался в высокую кабину КамАЗа.

– Сержант! – строго и громко, стараясь одолеть рев Минского шоссе, прокричал капитан, подзывая к себе напарника.

«Значит, это сержант, – мелькнуло в голове Левченко, – не рядовой спецназовец, а сержант».

Сержант мелкой тяжелой трусцой приблизился к КамАЗу, неловко приложил руку к кепи с длинным козырьком.

– Забирайся в машину к товарищу… к товарищу Левченко, – глянув в путевой лист, приказал капитан, несколько минут молча смотрел, как сержант неуклюже, цепляясь автоматом за углы двери и разные рукоятки, вмонтированные в нее, забирается в кабину фуры, потом закрыл за сержантом дверь и скомандовал водителю: – Поезжайте за мной.

Сине-желтая машина с надписью «ГАИ» двинулась первой, за ней – огромный КамАЗ с прицепной фурой, перед которым все машины казались букашками.

– Это долгая процедура – проверка груза собаками? – спросил Левченко у сержанта, сидевшего рядом с ним.

– Не очень. Кобелек обнюхает товар, обнюхает машину – вот и все. Если не найдет ничего, тут же отпустим. С соответствующими извинениями.

– Ты в Калининграде бывал когда-нибудь? – стараясь вызвать сержанта на доверительный тон, на «ты», спросил Левченко.

– В бывшем Кенигсберге? Никогда не был.

– Классный город. Приезжай к нам в гости – не пожалеешь.

– Чем же он классный?

– Ну, во-первых, это город свободной торговли. «Опель» прошлого года выпуска запросто можно купить за две тысячи долларов.

– За две? – вспомнив о том, как они «экспроприировали» новенький «опель» у танцовщика Большого театра, Аронов усмехнулся.

– За две, – подтвердил Левченко. – Во-вторых, в городе осталось много немецкого: дома, церкви, казематы, форты – все это очень интересно. И все зловещее какое-то, страшное. Жуть! Я сам живу в старом немецком коттедже, отапливаюсь чугунной печкой гитлеровской поры…

– Ну и как?

– Ощущаю себя солдатом Красной армии. Я же говорю – интересно. В-третьих, в Кенигсберге полно всяких загадок. Говорят, Янтарная комната спрятана именно в Кенигсберге. Не в Австрии, не в Германии, не в Швейцарии, а в Кенигсберге. Но где конкретно – никто не знает.

– Ну, на этот счет есть и другие предположения, – сказал Аронов.

В его задачу входило следить, чтобы фура шла за сине-желтым «жигуленком», как привязанная, не отрываясь ни на метр, будто на веревочке, и он был доволен, что усталый, но разговорчивый водитель соблюдает это требование неукоснительно. Остальное Аронова не волновало.

– Например, в Кенигсберге затоплены все подвалы. Немцы, уходя в сорок пятом из города, открыли какие-то потайные шлюзы, и вода затопила подвалы. Сколько ее ни пробовали откачать – не откачивается. Вот загадка-то! Большие умы ломали себе головы, пытаясь понять, в чем дело, – так и не поняли. Может быть, именно там, в затопленных подвалах, Янтарная комната и хранится. Она точно там!

Аронов согласно кивнул: а что, оно действительно так и может быть.

КамАЗ с прицепом продолжал, как привязанный, идти за вертким, проворным «жигуленком».

На операцию с собой Шахбазов взял трех человек – молодых, похожих друг на друга ребят с одинаковыми накачанными фигурами, с одинаковыми лицами, с одинаковыми глазами и одинаковым равнодушным смехом. Они действовали, как роботы, совершенно не задумываясь о том, что делают: если надо было нажать на спусковой крючок автомата – нажимали без всяких колебаний, если надо было взорвать автобус – без проблем.

Никаких комплексов, словом.

Выехали на задание на двух иномарках, от которых потом надо было освободиться – «мерседесе», два часа назад специально угнанном для этой операции в Подольске, и «опеле», недавно доставленном с Запада, из небольшого австрийского городка, еще не растаможенном. Причем выяснилось, что «опель» этот числится в списке машин, разыскиваемых Интерполом, поэтому от него надо было как можно скорее избавляться.

Шахбазов подготовился к заданию тщательно: полтора часа просидел над картой – он плохо знал район, в который направлялся. Надо было точно зафиксировать, куда какой проулок выводит, какая улица с какой смыкается, какая заканчивается тупиком. Затем выехал на место, чтобы отметить нюансы, не нанесенные на карту – траншеи, проломившие ходовую часть асфальта, ямы с оголенными трубами теплотрассы и так далее.

За всякое дело Шахбазов брался основательно, обдумывая каждую деталь, каждый свой шаг.

С неба сыпала мелкая, противная водяная крупка, облака неподвижным ковром нависли над Москвой. Шахбазов сунул в кобуру, сшитую из белой кожи, пистолет, поднял воротник куртки и недовольно посмотрел на небо. Скомандовал с сожалением – в такую погоду вообще не хотелось вылезать из дома:

– На старт!

«Быки» спешно попрыгали в машины. Шахбазов сел за руль «мерседеса», подал команду «марш!», и машины выехали за железные, окрашенные защитной краской ворота с двумя красными звездами на створках. Ворота всех воинских частей по всей России украшены такими звездами.

Когда-то здесь действительно была маленькая воинская часть, а точнее, отдел, состоявший всего из двадцати человек. Отдел занимался сложными разработками по части космоса, но потом военным стало не до космоса. Воинский начальник, командовавший отделом, – толстый низенький генерал с большим животом и громовым голосом, выставил своих подопечных на улицу, а старое двухэтажное здание с витражами на окнах, уютным двориком и металлическими воротами, открывающимися автоматически, сдал в аренду коммерческой структуре. Тут и обосновалась группа ликвидаторов Армена Шахбазова.

Армен вел машину уверенно, быстро, порой проскакивая на красный сигнал светофора, – он не опасался объяснений с гаишниками, водителю «опеля» тянуться за ним было трудно, но он не пасовал, даже на коротких прямых участках, когда «мерседес» набирал оглушающую для города скорость в сто пятьдесят километров в час, «опель» не отставал.

Машины направлялись в Тушино. У Шахбазова не было никакого конкретного плана ликвидации, он пока не знал, как будет действовать. Он знал только, что уберет заказанных ему людей обязательно, и все.

Шахбазов сразу предупредил своих «быков»:

– В ментов без нужды не стреляйте. Не надо… Нам их кровь не нужна.

Он знал, что говорил: в последнее время милиционеры стали мстить за свои потери – за гибель какого-нибудь сержантика, случайно схлопотавшего пулю, ликвидировали целые группировки. Мощные группировки, много мощнее той, в которую входил Шахбазов. Это, во-первых, а во-вторых – об этом же просил и старик Арнаутов.

Держа руль одной рукой, другой Шахбазов вытащил из нагрудного кармана куртки сотовый телефон, неуклюже потыкал в него пальцем, связался с наблюдателем, который находился сейчас около отделения милиции.

– Ну, как обстоят дела?

– Пока не выехали.

– Через десять минут одна машина будет у тебя. Вторая вместе со мной остается у моста. Отбой!

Убрав сотовый, Шахбазов достал рацию, связался с машиной, шедшей сзади:

– Я остаюсь у моста, вы идете дальше, до места. Как поняли меня? Прием!

– Все понял, – хрипловатым чужим голосом отозвался старший второй машины, парень с уголовным прошлым по кличке Рог, – иду до места, вы остаетесь у моста.

Собственно, то, что Шахбазов называл мостом, мостом не было. Это было внушительное, очень сложное и громоздкое сооружение, построенное в сталинскую эпоху, – канал, по которому ходили большие суда.

Под каналом был прорыт тоннель, который Шахбазов и назвал мостом. Впрочем, не только он называл этот тоннель мостом – многие другие москвичи тоже.

За тоннелем начиналось Тушино: старые, провинциальные, будто это была не Москва, а Бердичев либо Торжок, кирпичные дома; запыленные черные деревья с остатками такой же черной, вяло обвисшей листвы; жирная земля, проглядывавшая сквозь прорехи в асфальте – замызганный городской вид, невольно рождающий в душе неясную тоску, сомнения в правильности человеческого бытия на земле. Но Шахбазов относился к категории людей, которые умеют подавлять в себе всякие сомнения. Лишь потяжелел лицом, ударил ладонью по кругу руля и, выехав из тоннеля, прижался к бровке тротуара.

Рог также захотел прижаться на своем «опеле» к обочине – может, у шефа будут какие-нибудь указания, но Шахбазов раздраженно и властно высунул из окна руку, повел ладонью по воздуху: проезжай дальше!

Сам неспешно развернулся, остановился на противоположной стороне улицы и стал ждать.

Позади Шахбазова на сиденье «мерседеса» развалилось двое «быков», рядом молча горбился, втягивая голову в мясистые плечи, еще один. Молодые ребята, двадцати – двадцати двух лет, старше Шахбазов к себе не брал, впрочем, моложе тоже не брал, – типичные «быки».

В кармане тонко, как-то по-заячьи, заверещал сотовый телефон. Шахбазов неспешно достал его, послушал, что сообщил невидимый собеседник, и коротко приказал «быкам»:

– Приготовились!

«Быки» зашевелились.

Старенький милицейский «уазик», в котором перевозили задержанных, они увидели издали: с подсаженным, опущенным книзу радиатором, он шел тихо, словно бы принюхивался к чьим-то отпечаткам и боялся упустить след, водитель аккуратно объезжал все выбоины в асфальте. За милицейским «уазиком» на почтительном удалении двигался знакомый «опель».

– Один охранник и водитель, – сказал Шахбазов «быкам». – Повторяю: ментов не трогать. Ясно?

Один из парней пробурчал в ответ что-то невнятное и, когда Шахбазов повернулся в его сторону, натянуто улыбнулся. Шахбазов поморщился. Вообще-то, жизни этих людей не позавидуешь. Раз они попали в блюдечко с голубой каемочкой, то вряд ли когда из этого блюдечка выпрыгнут. Так на блюдечке и будут съедены. Впрочем, это их заботы, не Шахбазова. Он сунул руку под сиденье, нащупал автомат, подтянул к себе.

Стрелять ему вряд ли придется, стрелять будут «быки», это их дело, но надо быть готовым ко всему. «Уазик» приближался. Шахбазов помедлил еще несколько секунд и легонько повернул ключ зажигания, «мерседес» едва приметно дрогнул, послышался тихий, какой-то очень далекий звук мотора. В боковое зеркальце, обрамленное пластмассовой подушкой, Шахбазов следил за «уазиком». Уж больно неспешен и ленив был «уазик» – ну ровно бы выставили эту машину в качестве приманки, а за ней пустили другую. Что-то душное толкнулось Шахбазову в грудь, в горло, в виски: а если это действительно подстава? Тогда будет большая пальба. Но скорее всего за рулем «уазика» либо слишком медлительный водитель, либо слишком аккуратный.

«Уазик» приблизился еще на несколько метров. Шахбазов выругался про себя: черепаха, и та ползет быстрее. Через несколько минут «мереседес» тронулся с места и тихонько двинулся в черный прогал тоннеля. «Опель» догнал «уазик» и буквально подпер его сзади. «Уазик» настиг шахбазовский «мерседес», подал сигнал, чтобы «мерседес» уступил дорогу, но Шахбазов даже головы не повернул.

Так три машины гуськом и вползли в слабо освещенный тоннель.

«Мерседес» пошел еще медленнее, въехал в лужу. «Уазик» вновь испуганно загудел, требуя посторониться, «мерседес» на сигнал опять не среагировал, а вот «опель» среагировал – Рог круто вывернул руль влево, обходя «уазик», и через несколько мгновений поравнялся с ним.

В маленьком зарешеченном окошке крытого железного кузова виднелись головы двух парней, загнанных в тесную металлическую клетку. Лицо одного из них смутно серело, он через плечо своего подельника пытался рассмотреть, что там происходит, на воле. Слезы застилали ему глаза, он расстроенно шмыгал носом и напряженно всматривался в окошко.

То, что он увидел в следующий миг, заставило его приподняться на железной скамейке. Впрочем, привстал он лишь на краткое мгновение, – через секунду уже устремился вниз, стараясь укрыться за железным бортом машины, за телом своего напарника, но не успел…

В окнах «опеля» высунулись два автоматных ствола. В тот самый момент, когда арестованный попытался уйти от пуль, стволы окрасились красноватым огнем. «Уазик» встряхнуло, зарешеченное стекло разлетелось в брызги, обдало узников крошевом. Решетка, вставленная в окошко, неожиданно покраснела, словно бы раскалилась от соприкосновения с пулями – наверное, так оно и было, – в крохотной передвижной камере сделалось дымно и душно.

Арестованные закричали разом, в один голос. Парень, сидевший к окну спиной, приподнялся было на сиденье, но тут несколько пуль впились ему в затылок. Тела расстреливаемых людей задергались под пулями, бок «уазика» превратился в решето – впрочем, надо отдать должное меткости стрелявших: в дверцу кабины, за которой укрывались милиционеры, не попало ни одной пули.

Все произошло так стремительно, что водитель «уазика» и охранник даже не успели понять, в какую переделку попали – они лишь испуганно переглядывались. А может, просто боялись и не хотели ввязываться в перестрелку: жизнь-то, как сказал классик советской литературы, дается один раз и пускать ее псу под хвост ради двух бритоголовых преступников не имеет смысла.

Автоматы смолкли, «мерседес» дал газ – только синие дымные плевки вывалились из выхлопной трубы, резко рванулся к выезду из тоннеля. «Опель» устремился следом.

Машины дружно вылетели из тоннеля, нырнули в первую тенистую улочку, свернули в переулок, потом направо и еще раз налево. Через несколько минут они уже были у цели, где их ждали «жигули»-девятка и джип с черными тонированными стеклами.

Рог со своей командой нырнули в джип, а Шахбазов пересел в «жигуленок». Едва завел мотор, как затренькал сотовый телефон, он неторопливо поднес его к уху, проговорил коротко и раздраженно:

– Ну!

Звонил наблюдатель, находившийся около отделения милиции, просил разрешения покинуть пост. Шахбазов разрешил:

– Валяй!

В это время запищал зуммер рации, Шахбазов резким движением выдернул ее из кармана, произнес знакомым раздраженным тоном:

– Ну!

– Шеф, проверять результат работы не будем? – спросил Рог.

– А чего проверять? От этих несчастных один фарш остался, – сказал Шахбазов. – Да и милиции сейчас там будет столько, что лучше всего это место объехать стороной. Отбываем домой!

Проулками они выехали к Соколу и быстро затерялись в говорливом, плотном движении Ленинградского проспекта.

Брошенные Шахбазовым машины были обнаружены через четыре часа. На них вышли по показаниям двух свидетелей, запомнивших номера. Это были водитель арестантского «уазика», навсегда потерявший после этой стрельбы нормальный сон и желание работать в милиции, и сержант-охранник, вооруженный автоматом, который обязан был не только конвоировать заключенных, но и защищать их.

Но в машинах не нашли ничего такого, что могло бы пролить свет на причастность кого-либо к преступлению: ни отпечатков пальцев, которые значились бы в картотеке, ни пустой автоматной гильзы, залетевшей во время стрельбы за сиденье, – ничего.

Утром следующего дня на стол подполковника милиции Ольги Николаевны Кличевской легла оперативная сводка, в ней были перечислены все крупные происшествия, случившиеся за сутки в Москве. Под номером 86 Ольга Николаевна нашла нужное сообщение – о стрельбе в Тушинском тоннеле, внимательно прочитала его и довольно улыбнулась.

Когда проехали мимо одинцовского поста ГАИ, Левченко повернул бледное, усталое лицо к Аронову.

– Может, здесь, около гаишников, и проверим груз? А, лейтенант? – Левченко специально назвал черноволосого автоматчика лейтенантом, повысил в звании, чтобы сделать ему приятное, но Аронов на это повышение никак не отреагировал, лишь досадливо махнул рукой.

– У гаишников нельзя, – хмуро отозвался он, – у нас свой отдел и свое помещение. С техникой и собаками. И работа наша – секретная.

– Собачки специально натасканы? – желая завязать контакт, продолжил Левченко каким-то противным, чужим, подрагивающим голосом. – Правда, что их специально приучают принимать наркотики, чтобы потом они без них жить не могли и искали? А, товарищ лейтенант?

– Это – военная тайна, – сухо ответил Аронов.

– Да бросьте вы, товарищ лейтенант! Об этом все давным-давно знают. Газеты не раз писали… И я знаю.

– Ну, раз знаете, тогда чего же спрашиваете?

– Да так, – Левченко приподнял одно плечо, потерся о него щекой. – Интересно же знать из первоисточника. Газеты – это одно, а первоисточник – другое.

Аронов промолчал, ничего не ответил. Сощурив глаза, он напряженно смотрел на «канарейку», идущую впереди, и думал о том, куда свернет Каукалов. Подходящих мест на Минском шоссе уже вроде бы и не осталось. Может, у Каукалова есть на примете что-то такое, о чем Аронов не знает? Или он доедет до Кольцевой дороги и там свернет? Налево или направо?

Пока Аронов задавался этими вопросами, Каукалов доехал до мотеля, серой угрюмой громадой вставшего справа от шоссе, и свернул на хорошо отремонтированную, украшенную новыми фонарями кольцевую бетонку. Похоже, Каукалов решил следовать некой неписаной волчьей заповеди: не охотиться там, где живешь, и не поедать добычу там, где охотишься… На бетонном кольце глухих мест, где можно спрятать кого угодно, хоть целый год, предостаточно. Гораздо больше, чем на Минском шоссе. Левченко покорно повел свой КамАЗ следом за «канарейкой».

– Кто же это вам сказал, товарищ лейтенант, что у меня в машине могут быть наркотики? – безуспешно пытался он разговаривать Аронова. – Чушь какая-то… Бред!

Аронов молчал, не отвечал разговорчивому водителю, лишь изредка косил на него глазом. Он вообще старался не выпускать водителя из вида – мало ли что тот может отчебучить по дороге – с такими болтливыми ребятами ухо надо держать востро. Он выразительно приподнимал с коленей автомат и вновь опускал его.

– Оперативные данные, значит, – не унимался Левченко, оторвал от руля руки и возмущенно вскинул их к потолку, – какой-то гад настучал, возвел напраслину, но грешником себя небось не чувствует…

И на это Аронов ничего не сказал. Небо посерело, тяжело и устало опустилось на землю, асфальт сделался блестящим, влажным, из облаков посыпала мелкая клейкая морось.

– Во, вражина! – выругался водитель. – Эта пыль – самая гадкая из всех. Колеса на ней юзят, будто в масле, не удержать!

«Жигуленок» Каукалова замигал правым поворотным фонариком, съехал на узкую боковую дорожку.

– Мне следом? – спросил водитель у Аронова.

Похоже, что Каукалов все делал с ходу, с лету, без предварительной подготовки, хотя это место он, вполне возможно, подобрал заранее. Только напарнику не сообщил.

– Следом? – вновь спросил водитель.

– Следом, – ответил Аронов, чувствуя внутри нехороший холодок. Его охватило беспокойство.

Метров через двадцать дорожка сузилась еще более, ехать по ней стало опасно, и Каукалов, предупреждающе мигнув красными огнями тормоза, остановился. КамАЗ тоже остановился.

– Ну и местечко вы себе выбрали! – мотнул головой водитель и нервно хихикнул. – Ни за что не догадаешься, что вы здесь находитесь!

Повернулся в одну сторону, стараясь разглядеть какое-нибудь строение, где могла разместиться милицейская контора по борьбе с наркотиками, – ничего, повернулся в другую – тоже ничего.

– Да, – произнес он одобрительно, – хорошо замаскировались! Даже из космоса не засечь!

– Служба такая, – неопределенно произнес Аронов и, увидев, что Каукалов выбирается из «канарейки», скомандовал: – Выходим!

– С документами? – неожиданно глуповато спросил Левченко, хотя впечатление глупого не производил.

– Естественно.

Водитель досадливо крякнул, достал из-за щитка, расположенного над головой, дермантиновую папку с бумагами и выпрыгнул из кабины.

А минут через десять ему стало ясно, что взяли его никакие не милиционеры, а обычные рэкетиры-разбойники. Левченко едва не заплакал от обиды, от того, что в Москве, к которой он стремился как к единственной заступнице в это страшное, мутное время, его достали. В других местах не могли достать, а здесь достали. Он не выдержал и заплакал.

– Чего плачешь, дурак? – холодно и жестко спросил его Каукалов, ткнул в подбородок стволом пистолета. – Мы убивать тебя не будем…

Левченко продолжал плакать – злые, горячие слезы ползли по лицу, ошпаривали щеки, тело безвольно тряслось. Каукалов подтащил водителя к березе, стянул веревкой запястья, привязал к стволу. Проверил, крепкий ли узел. Узел был крепким, но Каукалов этим не удовлетворился, обмотал веревкой тело Левченко, притянул к стволу, сделал один узел, потом второй, за вторым третий.

– Отпустите меня, я же вам ничего не сделал, – плакал, кривился лицом Левченко, не в силах унять крупную нервную дрожь, будто током пробивавшую его тело.

– Потому и не отпускаем, что ничего не сделал, – равнодушно проговорил Каукалов, проверяя узлы на прочность. – Если бы что-то сделал – отпустили бы… – он усмехнулся, – с этого света на тот.

– Я же здесь погибну. Замерзну-у-у…

– Не погибнешь, – ледяным тоном произнес Каукалов, хотя точно знал, что шансов распутаться и выйти к людям у Левченко нет, – не ты первый, не ты последний.

– Я же замерзну ночью…

– Не замерзнешь. Тебя скоро найдут, – пообещал Каукалов, запустил руку в карман куртки водителя, выгреб оттуда ключи. В руки ему также попала аккуратно сложенная вчетверо бумажка синевато-серого цвета с изображением крепостных башен – пятьдесят тысяч рублей. Каукалов перекинул бумажку напарнику: – Держи! Гонорары – по твоей части.

– Сволочи! – бессильно выругался Левченко, дернулся, пытаясь освободить руки.

Каукалов поддел стволом пистолета подбородок водителя и с холодным интересом посмотрел на него. Качнул головой из стороны в сторону.

– Не на-до!

И столько было сокрыто в его голосе беспощадной ярости, жестокости, зла, что Левченко захлебнулся слезами и в следующий миг стих – понял, что этот страшный человек пристрелит его, не задумываясь.

Каукалов убрал пистолет в кобуру, подхватил лежавшую на земле папку с документами, кивнул напарнику:

– Пошли!

Покорно закинув автомат за плечо, Аронов отозвался коротким грустным эхом:

– Пошли!

Лицо у него было расстроенным, вытянутым, как у этого неудачливого шофера.

Каукалов раскрыл путевой лист и вслух прочитал: «Левченко В.К.», – подумал о том, что водителя скорее всего зовут Владимиром либо Валерием, а по отчеству он – Константинович… Каукалов поглядел на расстроенное лицо Аронова, понял, что тот переживает, представляя себя в шкуре этого бедолаги.

Уходя, Аронов оглянулся на вытянутого вдоль березового ствола, застывшего в болезненном онемении Левченко, наткнулся на его ненавидящий горящий взгляд и поспешно отвернулся. Поежился, будто за воротник ему попала холодная вода: вспомнил, как водитель старался разговорить его по дороге. Каукалов шел, не оглядываясь, – ему было наплевать на Левченко. Приблизились к КамАЗу.

– «Канарейку» без меня отогнать к деду Арнаутову сможешь?

Аронов отрицательно тряхнул головой:

– У меня же нет прав.

– Ах, Илюха! – досадливо поморщился Каукалов. – Давно бы купил себя права. Сейчас это делается с легкостью необыкновенной. Совковые времена, слава те, прошли. Ладно, жди меня здесь, минут через десять вернусь, – он сел в «жигули», аккуратно, по травянистой косине объехал фуру, занявшую узкую дорожку целиком, и укатил.

Аронов забрался в кабину КамАЗа, поежился, словно перед опасным прыжком. Тревога не оставляла его: была бы его воля, он удрал бы куда глаза глядят, скрылся бы из Москвы, поселился где-нибудь на юге, у моря и зажил бы там припеваючи… Но все это – мечты, мечты, несбыточные мечты. Никуда он не исчезнет, а будет нести свой крест до конца, поскольку характер у него – мякинный, сопротивляться Илья Аронов не умеет, школьный друг Жека предложил ему дело – и у него не хватило сил отказаться. Дальше – больше. Теперь же уйти не удастся. Никогда! Он повязан, он обречен. Аронов не выдержал, всхлипнул, ладонью стер с глаз мелкие горячие слезы. Ему было жаль себя.

Напарник его, как и обещал, вернулся через десять минут.

– Вот и я! – бодро провозгласил Каукалов, забираясь в кабину фуры.

– А машину куда дел?

– Загнал на кудыкину гору. – Уловив обиженно-недоуменный взгляд Аронова, пояснил: – отогнал километров на пять отсюда, поставил на стоянку среди треллеров, мужикам наказал постеречь, а сам за тобой вернулся…

– Пешком? Так быстро?

– Зачем пешком? – Каукалов усмехнулся: детская наивность школьного приятеля иногда его изумляла. – Остановил «Волгу» с симпатичной бабелью за рулем, она меня и подкинула, – Каукалов азартно хлопнул ладонью о ладонь. – Ну, благославясь! – Он завел КамАЗ, тихо стронул с места, покатил на медленном ходу назад, стараясь не съехать с узкой опасной дорожки.

А через час двадцать громоздкий, длинный, как поезд, КамАЗ с прицепной тележкой остановился в глухом переулке неподалеку от дома деда Арнаутова, еще через час фуру загнали в огромный алюминиевый ангар на Балтийской улице и начали разгружать.

Старик Арнаутов довольно потирал руки и не переставал радостно, будто весенняя птица, восклицать:

– Ай да Жека, ай да молодец!

Фуру с прицепом разгрузили лишь к утру – так плотно она была набита товаром. И все нужное, все модное – дубленки разного покроя и выделки, длинные и короткие, обливные и с кожаным верхом, с верхом «крэг», имитирующим старый велюр, и с вышитым шелком орнаментом, зимняя обувь и кожаные куртки, несколько сотен кип первосортного хрома и модные шляпы…

– Ай да Жека! Ай да молодец! – продолжал прыгать воробьем вокруг фуры старик Арнаутов. – Ничего себе намолотил урожай! Ай да Жека!

Пустую фуру Каукалов отогнал на рассвете на одну из улиц, примыкавших к кольцевой бетонке и бросил там.

На следующий день дубленки, куртки и обувь появились на вещевых рынках Москвы.

К утру Левченко обессилел совсем. Холодный сырой воздух сделался пористым, поплыл перед ним, задвигался неряшливыми лохматыми пластами. Ночная студь, казалось, выхолодила из него последние остатки тепла, кровь перестала циркулировать в жилах.

Он пытался развязаться, покалечил, разодрал себе в кровь запястья, но все попытки оказались тщетными. Ноги у него подгибались, все тело наполнилось болью, перед глазами время от времени появлялись и тут же исчезали яркие всполохи.

Он пробовал кричать, но крик его угасал в нескольких шагах, не пробивался сквозь чащу деревьев – вокруг его березы плотным валом стояли ели, и в их тяжелых мохнатых лапах увязал, глохнул любой звук. Хотя шум перегруженной кольцевой трассы, не умолкающий даже ночью, доносился отчетливо. Левченко ловил эти звуки и плакал.

Освободиться самому, без посторонней помощи, у него не было никаких шансов, но вряд ли кто найдет его здесь в ближайшее время, сам он не выдюжит более двух-трех дней: сдохнет от голода и холода.

А следом за ним умрет еще один человек, которого Левченко больше всех любил на белом свете, – его мама. Седенькая, подвижная, легкая, как пух, старушка, учительница истории, до сих пор подрабатывавшая уроками в школе, которые охотно посещали не только ученики, но и учителя. Она была смыслом его жизни. Из-за матери он до сих пор не женился – боялся, что появление в доме еще одной женщины усложнит жизнь его матери и она быстро сойдет на нет и угаснет, а этого он не переживет.

На какое-то время Левченко забылся. То ли одурь это была, то ли короткий сон измученного организма, то ли просто он потерял сознание, – не понять, но Левченко обвис на веревке, голова его упала на грудь, плечи неестественно вывернулись, из носа вытекла струйка крови.

Минут через пять он зашевелился, застонал и поднял голову. Просипел он едва слышно, дыряво:

– Лю-юди!

Нет, людей не было. Лишь доносился вязкий шум недалекой трассы, да тинькали хлопотливые синицы. Рассвело, воздух сделался жидким, еще более холодным, на сучьях деревьев и корягах появился пот. Левченко вновь вспомнил о матери, из глаз опять полились слезы. Он горько шевельнул губами, промычал что-то про себя, фраза получилась невнятной, глухой, усталое лицо пробила боль, и Левченко закричал. Он не хотел, он не мог, не имел права умирать. И главное – за что умирать? За какое преступление, за какое правое или неправое дело он должен покинуть этот свет?

Он слышал собственный протестующий крик – слабый, сиплый, чужой. Это был крик очень больного, приговоренного к смерти человека, который прощался с жизнью. Но крик этот не смог даже насторожить или испугать копошащихся рядом чистеньких желтогрудых синиц, ни одна из них не вспорхнула с ветки. Крик хлопнул где-то в груди и угас. Левченко опять забылся.

От утренней студи у него окончательно омертвели ноги и руки, омертвело тело, все стало чужим, холодным, даже мозги. Лишь душа еще теплилась.

Так он провел еще пару часов. Несколько раз его дух приподнимался над телом. Левченко видел себя сверху – маленького, страшного, обессиленного, в крови, и думал, что уже все, умер, – но нет, он еще жил. Жизнь – штука цепкая, до конца держится в человеке, хватается за оболочку, именуемую телом, и покидает эту оболочку очень неохотно.

Он потерял счет времени, счет боли, перестал отличать день от ночи – все перед ним было красным-красно, все плыло в странных холодных потоках воздуха. Неожиданно увидел перед собой двух маленьких, чумазых, одетых в просторные потрепанные мужские пиджаки с закатанными рукавами мальчишек, с любопытством смотревших на него. Один был в аккуратно подвернутых сапогах, другой – в башмаках, причем разных – один черного цвета, другой – коричневого.

Мальчишки эти четко, будто на экране кино, обозначились в дыре, неожиданно образовавшейся в багровых потоках воздуха.

– Вы кто? – едва ворочая языком, спросил Левченко, дернулся в своих путах и, пробитый болью, застонал.

– Это Петька, – один из пареньков, тот, который был обут в разноцветные ботинки, показал на своего спутника. – А меня зовут Витькой. А ты кто?

– Помогите мне, – тяжело, еле передвигая распухшим языком, попросил Левченко. – Я шофер… дальнобойщик… Меня ограбили.

Петька с сочувствием глянул на Левченко, достал из кармана ножик с красными щечками – когда-то ножик был фирменным, верно служил хозяевам, но потом его за ненадобностью выбросили на помойку, и Петька подобрал его. Щечки ножика были украшены медным, впаянным в пластмассу крестиком – знак того, что нож этот произвели когда-то в Швейцарии. Отщелкнув лезвие, Петька обошел Левченко кругом и одним ловким, коротким и точным движением рассек веревки, которыми тот был привязан к дереву.

Потом распластал веревку, связывавшую водителю руки. Освобожденный Левченко не удержался на ногах и плашмя плюхнулся на землю. Свет перед ним опять померк.

Очнулся он от того, что Петька всовывал ему в рот горлышко пластмассовой фляжки. Совсем, как медсестра на фронте, подбадривающая раненого бойца. Глоток водки из фляжки значил очень много. Левченко напрягся, глотнул. Это была вода.

Он скосил измученные, потерявшие зоркость глаза на фляжку. Левченко сделал еще несколько глотков и откинул голову назад.

Прошептал едва слышно:

– Спасибо.

Витька с жалостью оглядел его, спросил дрогнувшим сочувственным голосом:

– Кто же это вас так, дядя?

Левченко закашлялся, слизнул языком что-то горькое, противное, проступившее на губах:

– Если бы я знал… Какие-то подонки, переодетые в милицейскую форму… – Он застонал, поморщился от боли, прошептал: – Спасибо вам, ребята… Если бы не вы – был бы я уже, наверное, на том свете.

Петька смущенно отвел взгляд в сторону.

– Ну что вы, дядя! – это смущение никак не вязалось с бомжом-беспризорником. Левченко хрипло вздохнул. Совершенно не к месту в памяти всплыла цифра, приведенная то ли на заседании в Государственной думе, то ли еще где-то, – Левченко услышал ее с экрана телевизора и запомнил: – в России ныне беспризорников – четыре миллиона человек. Четыре. И все это – безотцовщина, беглецы из родных домов, пацанье, обездоленное войной в Чечне, революциями, прочими «демократическими» преобразованиями. И дорога у этих ребят одна – в бандиты. Если, конечно, не родится, на их счастье, новый Макаренко.

– Ребята, вы не могли бы сходить на трассу и позвать кого-нибудь из милиции, а? – попросил Левченко. – Там постоянно курсируют милицейские машины.

Петька вновь отвел глаза, вздохнул:

– Не можем, дядя!

– Почему? – с трудом просипел Левченко. – Ведь я же без помощи умереть могу.

В ответ Петька тихо рассмеялся, показав Левченко желтоватые прокуренные зубы.

– Вы уже остались в живых, – сказал он, – и это надолго. Примета такая есть. Я знаю.

– Ты, случаем, не в Чечне раньше жил? – спросил Левченко.

– В Чечне, – угрюмо проговорил Петька и покосился на приятеля, сосредоточенно рассматривавшего свои ноги, обутые в разноцветные ботинки. Судя по его виду, обувью своей он не очень был доволен.

– А сейчас где живете?

– В трубе.

– В трубе? – Левченко закашлялся, выплюнул изо рта что-то розовое.

– Да, в трубе, под землей. Там, где проходит отопительная магистраль.

– Ах, ребятки, ребятки, – жалостливо пробормотал Левченко, приподнялся на локтях – он боялся, что мальчишки эти уйдут, бросят его. – Ах, ребятки, ребятки… – Он выплюнул сукровицу, униженно попросил Петьку, главного в этой парочке: – Ну сходи на трассу за милиционером, а? Ну, пожалуйста!

– Я же сказал: не могу, – сердито пробурчал Петька.

– Почему? – Левченко опять сплюнул, застонал – ему было плохо, земля уплывала куда-то в сторону.

– Тут же загребут и отправят в детприемник, – пояснил Петька, – вместе с Витькой.

– Тогда помогите мне хотя бы добраться до трассы… А? – Левченко с трудом перевернулся на живот, приподнялся на обеих руках, покрутил головой, стараясь удержать землю, которая упрямо уползла из-под него. – Сам я не смогу.

Петька с сожалением сдвинул полиэтиленовый пакет, перекинутый на веревочках через шею, за спину – в пакете были грибы, и скомандовал напарнику:

– Взялись, Витек!

Тот подхватил Левченко под одну руку, Петька – под другую и, кряхтя, сопя, спотыкаясь, они двинулись к трассе. Где волоком, где на ногах, где на четвереньках… Через двадцать минут добрались до бетонки. Пацаны помогли Левченко по осыпи выкарабкаться наверх и незамедлительно исчезли, словно бы их и не было.

Левченко, шатаясь, поднял с земли какую-то крученую железяку – похоже, штырь из бетонного блока, подперся им и выпрямился в рост – страшный, с окровавленным лицом, с распухшим ртом, с красными от слез глазами.

Ему было от чего плакать – он вернулся к жизни, с которой уже расставался.

Два дня спустя старик Арнаутов, с озабоченно-горестным видом прикладывая руку к щеке – у него неожиданно разболелся коренной зуб, – спросил у Каукалова:

– Слушай, а этот водила ваш не мог освободиться?

– А как? – спокойное лицо Каукалова неожиданно закаменело: вопрос был неприятным.

– Мало ли как! Всякое бывает. Веревка вдруг оказалась гнилой.

– Исключено. Да и сдох он уже. Вороны ему, наверное, глаза сейчас выклевывают, до мозга добираются.

Арнаутов поморщился: боль остро саданула ему в голову – казалось, что она сейчас выломает ему не только челюсть, но и вынесет виски, взорвет затылок, – не удержавшись, застонал.

– Вы зверобойчику выпейте, – посоветовал Каукалов. – Оттягивает. В армии мы зубную боль всегда лечили зверобоем. Очень эффективное средство.

– Зверобой, мята, водка в дупло, мед на зуб, табак под губу – все это бабушкины методы, – поморщился старик. – Это не методы, а полуметоды. Эффективным же может быть только одно – клещи. Крэк – и нету!

– Это боязно! – Каукалов не выдержал, поежился.

– А если съездить туда, – Арнаутов ткнул пальцем себе за спину, – и посмотреть, сожрали вороны того водилу или нет, а?

– Очень бы этого не хотелось, – сухо проговорил Каукалов: ему действительно не хотелось видеть водителя, которого он мог прикончить, но не прикончил, а сам, своими руками привязал к дереву, считая, что все остальное за него доделает природа.

– А вдруг он отвязался и ушел?

– Исключено, – Каукалов усмехнулся, – у меня не отвязываются.

– А вдруг?

– Повторяю, исключено.

– Мне это надо знать точно! – Арнаутов произнес это сухо, недоброжелательно.

Старший Рогожкин встретил Настю на следующий день. Она шла по улице сосредоточенная, опустив глаза, видимо, о чем-то задумалась. Неожиданно уткнулась в человека, возникшего перед ней, сделала шаг влево, чтобы обойти досадное препятствие.

Человек тоже сделал шаг влево. Тогда Настя сделала шаг вправо. Человек тоже сделал шаг вправо.

Настя подняла гневные глаза, и лицо ее расслабилось.

– Вы?

– Я!

– А я уж думала, что у нас в городе появились злостные хулиганы, рэкетиры-похитители: пытаюсь обойти и никак не могу.

– Это в Питере, да в Москве они шага сделать не дают, а в Лиозно их, похоже, нет. Не дошла еще мода.

– Это вам только кажется, что нет, а на самом деле есть. Как и во всяком другом городе.

Разговор неожиданно стих. Рогожкин не знал, о чем говорить, мялся, краснел, все слова у него прилипали к языку, в голове было пусто – ни одной мысли. Настя постаралась прийти Рогожкину на помощь. Впрочем, помощь ее была незначительной – она тоже не знала, о чем говорить, и задала Рогожкину дежурный вопрос:

– Ну как вам наш городок?

Рогожкин взбодрился – будто тот утопающий, вцепился в соломинку, – сделал рукой неопределенный жест и произнес чужим осипшим голосом:

– Городок – ничего.

Настя засмеялась: эх, Рогожкин, Рогожкин! Все, что он чувствовал, отражалось у него на лице. Рогожкин был из тех людей, которые не умеют ничего скрывать.

Понравился ей Рогожкин сразу, едва она увидела его идущим по асфальтовой дорожке вместе с братом, с Ленчиком. У нее даже сердце екнуло, сжалось от сладкой щемящей боли, и она задала сама себе вопрос: «Неужели это он?»

– «Ничего» – это не ответ, – сказала она.

Рогожкин вновь неопределенно повел рукой, покраснел еще сильнее, а слова как исчезли, так и не появились, и он неожиданно для себя просто молча развел руки в стороны.

Все же они договорились сходить вечером в кино.

Ощущение неловкости, какого-то странного обжигающего испуга не покидало его еще долго. И вот ведь как – все слова мигом нашлись, едва он распрощался с Настей. И какие слова! Каждое из них – калиброванное, как говорят умные люди – шофера-дальнобойщики, – красивое и, может быть, одно-единственное среди других схожих слов. Рогожкин ругал себя: и чего эти красивые слова не нашлись, когда надо было? Где они прятались, в каком потайном углу?

Младший Рогожкин так и ахнул, увидев вечером своего брата: строгий двубортный костюм, модный галстук, платочек из той же, что и галстук, ткани, высовывающийся из нагрудного кармана, туфли из лакированной кожи, аромат дорого одеколона – Михаил Рогожкин, приодевшись, стал походить на джентльмена из американского фильма.

Именно такие статные красавцы и возникли перед Рогожкиным и Настей на экране кинотеатра, когда они заняли свои места.

Народу в зале, насчитывающем шестьсот мест, было немного – человек тридцать.

– Раньше на американские фильмы очередь выстраивалась на целых четыре квартала, – заметила Настя, оглядев зал, – а сейчас… Прошли те времена. Или кино американское стало плохим.

– Хуже оно не стало. И лучше не стало. Как было плохим, так плохим и продолжает быть. Просто американское кино ныне показывают на каждом углу, люди его переели. Да потом у большинства людей ныне есть видеомагнитофоны. Загнал в магнитофон кассету – и смотри, наслаждайся! В приятных домашних условиях… Со стопочкой ликера в руке.

– С другой стороны, если бы показывали русские фильмы, народу, по-моему, было бы больше.

– Русского кино уже, похоже, нет. Как и литературы, – произнес Рогожкин очень серьезно. Фраза ему понравилась.

– Все-таки кино на большом экране – это одно, а по телевизору – совсем другое, – прошептала Настя, наклонившись к уху Рогожкина. От нее едва уловимо пахло цветами – причем не жирными садовыми георгинами, которые Рогожкин не любил, а цветами луговыми, лесными, пахло еще чем-то чистым и вкусным, Рогожкину этот запах не был знаком.

Впрочем, ему многое еще не было знакомо.

– И что лучше?

– Кино на большом экране, естественно.

– Хороший фильм, – сказала Настя, когда они вышли из кинотеатра, – только чересчур старомодный.

Они долго бродили по лиозненским улицам, лакомились мороженым, «сникерсами» и «баунти» – сам Рогожкин ко всем этим сладостям относился равнодушно, а вот Настя их любила. Немота, навалившаяся на Рогожкина днем, немного отступила, лоб уже не покрывался предательским липким потом, и он чувствовал себя немного лучше. Хотя и не до конца уверенно.

Настя спрашивала, а Рогожкин отвечал – так распределились их роли. Рассказывал он в основном про себя, поскольку каждый Настин вопрос касался Рогожкина, его жизни и профессии.

– Я слышала, что водители-дальнобойщики считают дорогу живым существом… Это правда? – Настя шла в темноте рядом с Рогожкиным, строгая и одновременно веселая, готовая смеяться, откликаться звонким рассыпчатым смехом на каждую шутку; под руку же брать себя не разрешала, хотя сама иногда брала Рогожкина под локоть.

– Чистая правда, – ответил Рогожкин. – Дорога очень не любит расхристанных людей, выпивох и лихачей – обязательно сбрасывает с себя. И благоволит к людям аккуратным и верующим. У многих водителей в кабинах есть иконы.

– У вас тоже? – Настя продолжала держаться на расстоянии, обращалась к Рогожкину на «вы», и Рогожкин понимал, одобрял это.

– Да. Икона с изображением Иисуса Христа. Еще – Никола Угодник, покровитель всех путешествующих людей.

– А наши автобусники икон чураются, считают – это лишнее. Значит, вы верите в Бога?

– Верю.

– Вера помогает?

– Еще как! Уберегает от разных ЧП, от худых людей. На дороге ведь всякое бывает…

– Расскажите! А?

– Как-то я шел со срочным грузом, в одиночку, без колонны, поскольку весь груз вмещался в одну фуру. Тогда я еще без икон ездил. Проскочил всю Россию до Урала, почти не останавливаясь. Спать хотелось так, что пальцами приходилось раздирать веки, но отдыхать нельзя: груз-то срочный! На въезде в Тюменскую область притормозил около кафе. Надо было перекусить – всю дорогу ехал с сухим батоном в руке. Тут понял – без горячего не обойтись, иначе заработаю какую-нибудь язву. Едва остановился, как вдруг мотоцикл с парнем в просторной кожаной куртке подскакивает… Парень из-под полы автоматный ствол показывает. «Видал «машиненгевер»? – спрашивает. «Видал». – «Плати, – говорит, – чтоб я этот пулемет убрал». Пришлось отдать сто тысяч рублей. Иначе бы он мне из автомата колеса продырявил. И фуру заодно изрешетил. А была бы иконка – и ста тысяч не лишился бы: Никола Угодник обязательно б уберег.

Настя зябко передернула плечами.

– А милиция что?

– Милиция с этими гаврюхами часто бывает заодно. Даже более – в доле состоит. А те, кто не состоит, по темным углам прячутся, их днем с огнем не сыщешь… Только отъехал кожаный, как другой объявился. Тихий такой, прыщавый, с гаденькой улыбочкой. Снова: «Плати!» – «Да я уже заплатил, – говорю, – только что». «Это ты один налог заплатил, а у нас их шесть. Одних только дорожных – два, а еще налоги на воздух, на солнце, на небо и на асфальт». – «Почему, – спрашиваю, – дорожных налогов два, когда у всех один?» – «Так дорога-то два конца имеет, – отвечает, – один конец – туда, другой – обратно. Вот и берем за оба». Обидно сделалось: что же это, выходит, я только на этих прыщавых и должен горбатиться? Всю зарплату на них тратить? «Не-ет», – говорю. А он: «Ну, как знаешь…» Достает, гад, из кармана бутылку с бензином и – на заднее колесо мне. Полбутылки вылил. Вторую половину – на переднее и за зажигалку…

Рогожкин умолк на несколько секунд, придержал шаг – где-то совсем рядом в деревьях мелодично и заливисто запела ночная птица.

– Неужто соловей? – удивился Рогожкин. – По осени – и соловей? Быть того не может! Соловьи поют только весной.

– Значит, у кого-то из соловьев наступила весна, – с улыбкой произнесла Настя. – А возможно, обманула теплая погода. Такое бывает. И что было дальше?

– Пришлось отдать последние сто тысяч и ехать с пустым кошельком до самой Тюмени. А была бы икона – этого бы не произошло. Я уверен твердо. Икона оберегает водителя в пути.

На деле же все было не так, но Рогожкин не хотел рассказывать об этом Насте, чтобы не выглядеть хвастуном. А события в тот день развивались лихо. Будто в детективном кино.

Когда парень в новенькой, скрипучей кожаной куртке подъехал к Рогожкину со словами: «Плати, мужик, деньги за проезд!» и показал ствол автомата, Рогожкин согласно кивнул, полез в карман за деньгами. Аккуратно глянул в одну сторону, потом в другую – надо было понять, кто страхует автоматчика, – никого не засек… Неспешно вытащил из кармана бумажник, повертел перед глазами налетчика, переложил бумажник из правой руки в левую и в ту же секунду ребром правой ладони, коротко и сильно, без размаха, ударил рэкетира по шее.

Тот глухо ахнул и повалился на свою красную, забрызганную грязью «хонду». В горле у автоматчика что-то дыряво засипело, забулькало, будто внутри у него пролилась бутылка с водой. Рогожкин сдернул с шеи парня автомат и прыгнул в кабину. Только отъехал от придорожной забегаловки, как увидел, что сзади на него стремительно наезжает красная «восьмерка» с двумя седоками, хорошо видными через лобовое стекло.

«Вот с-суки! – Рогожкин удивленно качнул головой. – В один цвет выкрасились – революционный. Что машина, что мотоцикл. Будто форменные штаны надели…»

– Ну, давай, давай! – выкрикнул он азартно, увидев, как один из парней, сидевших в «восьмерке», выставил перед собой ствол пистолета. – Давай, давай!

Действия бандитов не надо даже было разгадывать, все было понятно, как дважды два – четыре. Сейчас «восьмерка» обойдет фуру слева, и, когда поравняется с кабиной грузовика, парень будет стрелять в Рогожкина.

– Давай, давай! – заведенно повторил он и даже малость посторонился, освобождая «восьмерке» дорогу, и когда та уже почти достигла кабины, резко крутанул руль влево и тут же выпрямил. Потом снова резко крутанул влево и опять выпрямил.

Послышался двойной удар железа о резиновое колесо фуры, следом – скрежет. «Восьмерку» отбросило от машины Рогожкина, будто мячик, она некоторое время вихлялась на обочине и уже было выпрямилась, но под колеса попал крупный камень, автомобиль резко вильнул и унесся в кювет – водитель «восьмерки» не справился с управлением.

В следующую минуту Рогожкин выбросил в окно автомат, хотя его и подмывало оставить себе этот новенький, блестящий «калашников», но нельзя. Если при очередной проверке у него найдут автомат, это будет означать одно: небо в клеточку на неопределенный срок. И срок этот удвоится, если на автомате обнаружится чья-то кровь.

Он все правильно рассчитал, опытный водитель Михаил Рогожкин, – на ближайшем посту ГАИ машину тщательно обыскали – забрались даже под днище фуры, но ничего не нашли…

Что же касается прыщавого собирателя дорожного оброка с бутылкой бензина, то такой экземпляр в той поездке также имел место и действительно облил ему заднее колесо фуры, но запалить не успел, он даже зажигалку вытащить не успел – Рогожкин стремительно вывалился из машины и коротким апперкотом отправил его отдыхать в канаву.

А вот друзья-коллеги Рогожкина, случалось, расплачивались своими кровными, поскольку надо было спасать груз… Так и работают дальнобойщики на бандюг с автоматами. Впрочем, не только дальнобойщики – вся Россия работает.

Не стал Рогожкин рассказывать обо всем этом Насте – ни к чему. Да и сегодняшнее везение завтра может обернуться невезением. Так что нечего дразнить гусей. И судьбу-индейку… Индейки с индюками, говорят, – ближайшие родственники гусей.

Они дошли до Настиного дома, сделали несколько кругов – им никак не хотелось расставаться…

Новелла Петровна радовалась и не могла нарадоваться на своего сына. С его приходом из армии в доме появились деньги. На них Новелла Петровна смогла купить себе не только пару дорогих обновок – длинное, до пят, кожаное пальто с пушистым воротником и меховой полушубок, в котором удобно ездить в троллейбусе на рынок за продуктами, главное – приобрела очень нужную бытовую технику.

Прежде всего – итальянскую стиральную машину с несколькими программами: единственное, что машина не гладила, а так все умела делать. Новелла Петровна машиной очень была довольна. Еще она купила себе посудомоечную машину – тяжелый, похожий на печку агрегат на подвеске, но пока еще не подключила: не нашлось толковых мастеров.

Новелла Петровна гордилась сыном: мало того что внимательный, заботливый, еще и работу нашел себе по душе. Впрочем, что это за работа, Женька не рассказывал – больше отмалчивался, но Новелла Петровна, женщина опытная, глаз имела острый – сразу видно, что работа эта достойная, и Женька исполняет ее хорошо. Иначе бы не приносил домой столько денег.

Иногда она подходила к сыну, гладила его по голове.

– Кормилец ты мой, поилец ты мой… Любая мать может гордиться таким сыном. А я горжусь вдвойне, – голос у Новеллы Петровны был умильным, размягченным.

Сын отстраненно и холодно смотрел мимо матери и молчал.

После операции с фурой они с Ароновым легли на дно. Первое время, примерно неделю, Ольга Николаевна велела им вообще нигде не появляться, сидеть дома, делать вид, что гриппуют, а потом можно будет потихоньку выбираться и на свет божий. С оглядочкой, конечно.

За неделю Ольга Николаевна соберет полную информацию по поводу фуры – все, что поступит на стол к министру внутренних дел, поступит на стол и к Ольге Николаевне.

– Меня от министра отделяет лишь тонкая перегородка, – проговорилась как-то Ольга Николаевна Каукалову. Она иронично улыбнулась, лицо у нее сделалось тонким, хищным, в подглазьях образовалась синева, – он читает те же бумаги, что и я. Хотя кабинеты у нас разные.

У Каукалова от этих слов по коже побежал неприятный колючий холодок: если Ольга Николаевна находится на короткой ноге с могущественным министром, то что для нее разные людишки типа Каукалова с Ароновым, – тьфу! – разотрет подошвой сапожка, и нет ни его, ни Илюшки. Он ощутил опасность – ну будто бы зимний ветер ударил в лицо, от него защипало глаза, защипало ноздри, он невольно сгорбился, вжал голову в плечи. Выругался про себя.

Через несколько дней ему позвонил старик Арнаутов.

– Ну что, мурашики по коже не бегают? – спросил он весело.

– С чего бы это? – Каукалов отвел в сторону телефонную трубку – слишком уж громко звучал в ней дребезжащий арнаутовский голос. Вопрос Арнаутова его не насторожил, хотя насторожить должен был бы. – Не бегают и бегать не думают.

– Крестничка вашего, калининградского шофера, в лесу нашли два бомжонка и отвязали от дерева.

– Да вы что-о? – протянул Каукалов изумленно. Ощутил, как внутри у него все упало.

– Ничего. Что есть, то есть.

– Жаль, я не прикончил его. Надо было бы прикончить.

– Теперь уже поздно. Пока я вас с еврейчиком отбил, а дальше будет видно. Вообще, у нас с такими вещами строго.

– Ну и дела-а, – ошеломленно проговорил Каукалов. – Как сажа бела. Кто же мог предположить, что этого лоха найдут какие-то рваные бродяги? Это ведь как кирпич на голову… И где он сейчас?

– В больнице.

– А достать его оттуда никак нельзя?

В трубке было слышно, как вздохнул старик Арнаутов. Звук был очень громким.

– А зачем?

– Ну-у-у… – Каукалов красноречиво цикнул губами, звук получился чистый, жесткий, добавлять к нему что-либо не надо было – и без того все понятно.

– Дорогая операция. Только за твой счет.

– Пусть будет за мой. Раз я допустил оплошность…

– В следующий раз так и поступим. А пока не надо. Пока я за тебя поручился. В первый раз прощается, но-о… В общем, больше таких ошибок не совершай.

– Во второй раз, можете быть уверены, такого не случится. Гарантирую.

– Вот-вот! – Старик Арнаутов одобрительно хмыкнул: это хорошо, что Женька Каукалов гарантирует. Раз гарантирует – значит, берет на себя ответственность. А вообще, старик Арнаутов прекрасно понимал, что за промахи Каукалова могут спросить с него: ведь он привел в структуру этих двух парней… Он. Значит, и спрос с него. – Гарантируй, гарантируй…

Веселые нотки в дребезжащем голосе Арнаутова не исчезли, наоборот – усилились. Он стал говорить о том, как важно бывает выбрать верную линию поведения, важнее может быть, наверное, только валютный счет в банке.

– А что нам прикажете делать дальше? – обрывая нравоучительные всхлипы старика, спросил Каукалов.

– А ты, Жека, хам, – сказал после паузы Арнаутов.

– Извините, – покаянно произнес Каукалов.

– Надо еще немного отлежаться, осмотреться, выждать, а там волны, глядишь, всю пену и смоют.

Конечно, такая линия поведения – самая верная, с этим Каукалов был согласен.

– И еще надо с Олечкой Николаевной посоветоваться, – сказал старик Арнаутов в заключение, – как она повелит, так и поступим. Что касается меня – я бы мотанул куда-нибудь на отдых. В какую-нибудь страну Тьмутараканию, где есть солнце и море. Но это считаю только я, – старик Арнаутов повысил голос, – а Олечка Николаевна может считать по-другому… Поэтому надо посоветоваться…

М-да, неприятное известие принес дед. Повесив трубку, Каукалов подошел к окну, встал около занавески, оглядел двор: нет ли там чего подозрительного? Вдруг среди беззубых болтливых бабулек сидит некто в кожаном пальто и серой шляпе и ждет, когда Каукалов появится на улице?

Нет, среди дворовых бабулек ни кожаных пальто, ни серых служебных шляп не было. С другой стороны, бояться ему пока нечего. Москва – город огромный, отыскать в ней человека невозможно. Москва – это Москва. Даже если тот водитель и вооружит милицейских ищеек точными приметами его и Илюшки Аронова, пройдет уйма времени, прежде чем те нащупают хотя бы пару реальных кончиков и подберутся к Каукалову. Да к той поре Каукалов, если надо, будет находиться уже вне России.

Он позвонил Илюшке.

– Чем занят? Ничем? Тогда подгребай ко мне. У меня холодное пиво стоит в холодильнике, бутылочное. Целая коробка.

Илюшка появился через десять минут – рассеянный, с бледным помятым лицом, усталый.

– Ты чего? – Каукалов ощупал глазами напарника. – Будто под лошадь попал.

– Переспал, – вяло отозвался Аронов.

– С кем? – попытался пошутить Каукалов.

– Если бы было с кем, ты бы меня таким не увидел. Просто переспал – вместо восьми часов продрых почти сутки. Опух ото сна. Давай пиво!

Каукалов выставил на стол несколько бутылок, белый хлеб, масло, банку красной камчатской икры, плоский пластиковый пакет с аппетитно нарезанной осетриной. Аронов взял пакет в руки, близоруко поднес к глазам, хотя не был близоруким: видать, действительно здорово переспал.

– Пишут, что рыба – астраханская, а на самом деле – какая-нибудь бакинская, пахнущая нефтью, либо махачкалинская, со свинцовой крошкой, политая кровью пограничников.

– Плевать, чья она и с чем… Главное, чтобы вкусная была.

– И без червей, – добавил Аронов.

– Знаешь, что произошло? – поймав влажный, ставший испуганным, взгляд Илюшки, Каукалов рассказал о звонке старика Арнаутова.

Бледное Илюшкино лицо задрожало, он отвел повлажневшие глаза и едва слышно выругался:

– В-вот черт! – Затем простудно шмыгнул носом. – А если нас найдут?

– Да ты что! – Каукалов взял со стола бутылку пива, сколупнул с нее железную пробку-нахлобучку.

– Что будем делать, Жека? – глаза у Ильи повлажнели еще больше, из коричневых, темно-кофейных превратились в черные. Каукалов глянул на напарника и буквально споткнулся об эти напряженные испуганные глаза. Вздохнул и отвел взгляд.

Подумал о том, что Илюшка не приспособлен к вещам, к которым приспособлен он сам, и за это его, пожалуй, не надо ругать: одним Бог дал одно, другим – другое. И если нет жестокости в характере, если в трудные минуты голос начинает плаксиво дрожать, руки противно трясутся, а глаза покрываются предательской влагой, в этот миг нет никакой Илюшкиной вины. В этом не вина его, а беда.

Каукалов почувствовал, что он виноват перед напарником. Виноват в том, что плохо думал о нем, костерил его и про себя и вслух и даже подумывал о том, что Илюшку надо убрать. А ведь Илюшка Аронов – это Илюшка Аронов. Друг школьного детства. Такого больше нет и не будет. Это – такое же прошлое Каукалова, как и Сашка Арнаутов – внук скользкого старика Арнаутова.

Соседей, сослуживцев, одноклассников и родственников не выбирают, что Бог преподнесет, тем и пользуются.

– Илюша, все будет в порядке, – тихо, очень спокойно произнес Каукалов. – Сейчас самое лучшее – ни о чем не думать и удариться в загул. Пойти по бабам.

На щеки Аронова наползла легкая, какая-то странно стыдливая розовина.

– А тебе милиционерша грозная… это самое не сделает? – Он сложил вместе два кулака, получились довольно грузные, крупные, как у быка, яйца. – Не оторвет?

– Если застукает, то оторвет. Но нас она не застукает. Тем более что от нее вот-вот должна поступить команда залечь на дно. Не исключено, что где-нибудь за кордоном.

– Да-а? – Розовина на щеках Илюшки заметно погустела. – Очень приятное сообщение.

– Так что, Илюшенька, мотанем в Анталью. Или куда-нибудь еще. По следам Синдбада-морехода. Или Маленького Мука в больших лаптях. Деньги у нас есть?

– Есть.

– Так что можем не только в Анталью мотануть, а и… Ну, например, в Швейцарию, в роскошный городок Понтрезину, где когда-то отдыхали картавый Владимир Ильич, а ныне отдыхают короли, наследники европейских престолов. Катаются на горных лыжах подобно принцу Чарлзу, увлекаются скелетоном и гонками левреток на льду озера Сент-Морис…

У Аронова от таких речей даже слезы на глазах выступили. Он изумленно глянул на своего приятеля.

– Ну, ты даешь!

– Обо всем этом я, Илюшенька, читал. Я – читатель, я – не писатель, я читать умею… Так что можем поехать в Швейцарские Альпы. По следам вождя мирового пролетариата. Поедим страсбургских пирогов, спаржи и телячьих отбивных, полюбуемся левретками и на заду съедем с самой высокой тамошней горы… А?

Аронов вытер ладонью глаза: нет, он все-таки не ждал от Каукалова таких проникновенных речей. Каукалов глянул на него вопросительно. Аронов молчал, хотя губы у него шевелились.

– А? – спросил Каукалов.

– Давай Швейцарию оставим на потом, – наконец ответил Аронов.

– Хорошо, горный курорт Сент-Морис переносим на потом, – Каукалов поднял указательный палец, – так и зарисуем в кондуите: переносим, но не отменяем. В Греции и на Кипре уже холодно, по морю бегают белые барашки, половина отелей закрыта на профилактический зимний ремонт, и откроются они только в марте. Бахрейн и Арабские Эмираты нам не нужны даже даром, там неинтересно; до Маврикия, где имеются роскошные пляжи с белым песком и высокими пальмами, очень долго лететь, никакой водки на полет не хватит – часов пятнадцать, не меньше – это нам не осилить… Так что же остается гвардейцам кардинала Мазарини? А, Илюша?

В ответ Аронов неопределенно вздохнул и приподнял плечи: побывать, конечно, хотелось бы всюду, но…

– Понял тебя, понял! Можешь ничего не говорить! – Каукалов вскинул руку, словно бы призывая напарника молчать. – Значит, ты считаешь, что остается нам одно – столица нашей бывшей великой Родины – город Москва? Так? Можно, конечно, хорошо отдохнуть и тут. С жаркой банькой, с мягким можжевеловым веничком, с холодным пивом «хайникен» и теплыми девочками. Нырнуть в какой-нибудь пансионат и задать там жару…

– Можно уехать в Хургаду, – неожиданно вставил Илья, – там тепло. И на берегу растут пальмы. Коралловые рифы с золотыми рыбками.

– Хургада? – Каукалов потянулся к третьей бутылке пива, наморщил лоб, словно бы вспоминая, где же он слышал это название, небольно ткнул Илюшку кулаком в плечо. – Пей пиво! Не то выдохнется, мочой станет.

– Пью, пью…

– А чего ни в одном глазу?

– Не дозрел еще.

– Хургада, Хургада… Кто-то мне рассказывал про эту Хургаду.

– Курорт на берегу Красного моря. Температура воды зимой – плюс двадцать градусов.

– Да-да, – Каукалов сморщился еще больше, словно бы желудок ему собрала в кулак лютая изжога, – пусть будет Хургада. Хотя Швейцария лучше.

– Но сразу так, без подготовки, после Бердичева да в Швейцарию? Так можно запросто, Жека, в больницу угодить. Такие крутые перепады для нашего организма бесследно не проходят.

– Теперь о птичках, – перебил Каукалов своего приятеля, – скажи, у тебя девочки знакомые есть? Проверенные и недорогие?

– Надо подумать… – Аронов затих, потом отрицательно тряхнул головой. – С ходу в бестолковку ничего не приходит. А что?

– Неплохо было бы нам малость и оскоромиться.

– Бабочки в меховых шубках? Таких нет. Но зато есть другое – разные объявления…

– Не хотелось бы пользоваться телефонным справочником, опубликованным в газете «Московский комсомолец».

– А чего тут такого, Жека? Все ведь пользуются.

– СПИД с сифилисом в том телефонном справочнике представлен в полном объеме. Прицепится французский насморк – ни за что потом от него не отобьешься.

– Есть проститутки, от которых никогда ничего не схватишь, они проверяются дважды в день. Но эти бабочки – валютные. Ва-лют-ны-е, – специально подчеркнул Аронов. – А у нас с тобой кое-какая валюта, как мы только что выяснили, имеется.

– Разве это валюта? – Каукалов презрительно сморщился. – Валюты у нас с тобою – на полбатона сервелата и две банки немецкого пива.

– Не скажи. Машину я уже могу купить запросто.

– Все равно, это не валюта, это… – Каукалов, пытаясь подобрать нужное слово, помял пальцами воздух, но слово не находилось. Он досадливо хлопнул себя по коленке.

– И все-таки, – Аронов никак не мог успокоиться, – давай малость раскошелимся и вызовем на дом безопасных, с медицинскими справками барышень… А дальше – время покажет.

– Ко мне домой – нельзя. Мать может нагрянуть в любую минуту.

– А я к тебе и не предлагаю. Я к себе зову. В свой дом.

– А твои предки где?

– На даче. Там картошка загнила, они перебирают.

– Только что выкопали – и уже загнила?

– Уже. Ведь труженики полей из них – известно какие…

Валютные проститутки радости не принесли. Илья отыскал у одного из своих приятелей некий секретный телефон «сауны с массажем» и «высвистал» оттуда девочек – длинноногих, элегантных, в изящных кожаных плащах, утепленных на манер пальто стеганой подкладкой, в обуви на высоченных прямоугольных каблуках-чурочках.

Одну проститутку звали Инной, другую – Ириной.

– «И» в квадрате, – оживленно потер руки Аронов и засмеялся, – королевская семья… «И Первая» и «И Вторая». Две королевы.

Девушки смех его не разделили, с брезгливым видом осмотрели жилье Ильи. Одна подошла к немытому, похожему на старый пластмассовый чайник кувшину, в котором находился фильтр для воды, посмотрела на зазеленевший осадок и нервно дернула одним плечиком, будто прикоснулась к чему-то гадкому.

– Нам куда? – спросила она, переведя взгляд на Илью.

– В комнату, пожалуйста, в комнату…

Проститутка сбросила на руку Илье кожаный плащ, прошла в комнату. На ней была коротенькая юбка. Илья кинул плащ на вешалку, с лету угодив на гвоздь, бросился вслед за проституткой с криком:

– Повторите, пожалуйста, разлюбезная королева, как вас зовут, «И Первая» или «И Вторая»? – Проститутка не ответила, и Илья, согнувшись на ходу, припечатался губами к одному из мягких полукружий, четко нарисовавшемуся под коротенькой юбочкой. – М-м-мнх!

– М-м-мнх! – Илья вновь звучно поцеловал проститутку в мягкое место и, закатив глаза, сладко почмокал губами.

– Ну ты и даешь! – не выдержав, пробормотал Каукалов.

– Вначале деньги, потом поцелуи, – неожиданно строго, учительским тоном произнесла проститутка.

И словно бы в подкрепление ее слов раздался звонок в дверь. Илья нехотя отлепился от девушки и пошел открывать.

На пороге стояли двое плечистых, с высоко подбритыми висками парней. Сутенеры. Каукалов напрягся, сунул руку в карман, где у него находился пистолет.

– Наши девушки у вас? – вежливо спросил один из сутенеров.

– У нас.

– Как собираетесь проводить время? До вечера или до утра?

Аронов пожал плечами, оглянулся на Каукалова, словно бы хотел уточнить, управятся они с путанами до вечера или нет. В следующий миг лицо его расплылось в сладкой улыбке, и он решительно рубанул воздух рукой. – Гулять так гулять. Давай до утра!

– С вас по пятьсот долларов за каждую девушку.

– Ни фига себе! – невольно вырвалось у Ильи, губы его сложились в удивленное колечко. – А если до вечера?

– Тогда по двести долларов.

– Ни фига! – вновь изумленно произнес Илья, замер на мгновение, затем вторично на казацкий манер рубанул воздух и громко, будто боясь, что его не услышат, подтвердил: – Гулять так гулять!

– Приятно слышать достойные речи, – проговорил сутенер, покосился на своего накачанного, с бычьей шеей, напарника и услужливо улыбнулся.

Илья извлек из заднего кармана джинсов пятьсот долларов, отдал сутенеру и, не поворачивая головы, позвал Каукалова:

– Жека! Выкладывай пятьсот «зеленых».

– Дороговато, конечно, но… Пятьсот так пятьсот, – сказал Каукалов и выложил деньги.

Ира и Инна умели делать все, но были холодны, словно лягушки.

Каукалов лежал на тахте рядом с Инной, курил и удивлялся ее неземной холодности: она казалась загадочным существом, таким же загадочным, как женщина с какой-нибудь далекой планеты Вега. На все вопросы Инна отвечала односложно: «да», «нет» и «ладно». Других слов она не знала, словно Эллочка-людоедочка.

От того, что Инна была холодна и очень покорна, делала все, что он хотел, Каукалов быстро устал. Он пропитался дымом ментоловых сигарет, которые курили проститутки, и какой-то крепкой дрянью, что Илюшка выставил на стол для гостей – это был пахнущий сладкой ванилью поддельный коньяк. От него болела голова, и Каукалов пожалел о том, что пил его. Он вообще пожалел, что затеял «совместные полеты с ночными бабочками». Можно было обойтись и без этого.

Время от времени у него рождался внутри странный, вызывавший болезненную слабость, холод: он вспоминал Ольгу Николаевну. Что будет, если она узнает о сегодняшней ночи?

Об этом лучше было не думать.

Утром сутенеры позвонили в дверь снова.

– Возвращайте наших девочек, – вежливым, лишенным всякого любопытства, голосом потребовал один из них и стукнул ногтем по стеклу часов. – А то им сегодня еще предстоит работа.

– Заказов много, – вставил второй.

Инна и Ира молча оделись, поправили на ногах шелковистые колготки и, не сказав хозяевам «до свидания», отбыли.

– Ну что? – свирепо спросил Каукалов у Аронова.

– Денег жалко, – признался тот со смущенным видом, – пятьсот долларов они не стоят.

– Сейчас-то чего жалеть, ушли деньги и ушли, – Каукалов сменил гнев на милость. Вот если бы Илюшка не покаялся, тогда да… – Добудем еще. Но впредь нам наука.

– Согласен, – Илюшка словно бы обрадовался, что гроза миновала, улыбнулся, поднял влажные черные глаза на напарника. В них явственно читались боязнь, усталость, желание остаться одному, еще что-то. Каукалову стало неприятно, и он отвернулся от Аронова.

– Надо найти своих девчонок, своих в доску. Может быть, даже из нашей школы. Из нашего класса…

– Из своего класса староваты уже будут. Наши ровесницы – бабушки русской авиации, – не согласился Аронов.

– Уже? Так рано? Тогда возьмем на три класса ниже. Главное, чтобы они были свои. Чтобы мы знали, на кого тратим деньги.

– Да, Жека, да, – с готовностью кивал головой Аронов, – да.

– Я все-таки в армии, Илюшк, был, растерял все свои связи по бабской части, но ты-то не растерял, ты-то был здесь, в Москве. Поищи девчонок из нашего общего окружения. Тем более, если придется за границу выехать… Нам нужны будут для этого дела напарницы.

– Слушай, а вдруг твоя… эта, – Аронов поднял руку, сделал гибкое волнистое движение, – твоя кобра все-таки догадается?

– Постараюсь, чтобы не догадалась.

– Так куда поедем? В Хургаду? – по-деловому, стряхивая с себя остатки жалкого состояния, в котором пребывал всего несколько минут назад, спросил Аронов.

– Наверное, в Хургаду. Хотя мне больше хочется не туда, где тепло, а туда, где холодно, где снег, горы, лыжи… А? Восторг! Нет слов, душат слезы!

– Но это не те слезы, которые печаль, это слезы радости! – Аронов неожиданно зевнул, потянулся, захрустел костями, снова зевнул, покрутил головой, изгоняя из себя усталую одурь. – Спать охота – жуть. Я от этой мормышки никакого удовольствия не получил. А ты?

– Будто с доской переспал. Только мозоль на животе и ничего больше. Облегчили нас с тобою на пятьсот зеленых, и все. Могли бы их на дело пустить.

– Люди теряют, Жека, гораздо больше. Сам говорил, наживем еще.

Каукалов молча прошел в прихожую, натянул на плечи куртку.

Придя домой, Каукалов повалился на тахту и попытался уснуть, но сон не шел – плавали перед ним какие-то светлые дымные круги, вспыхивали искры, будто от электросварки.

Появилась Новелла Петровна, едва слышно прошаркала тапочками к тахте. Принюхалась:

– От тебя сильно пахнет табаком. Несет, словно от кочегарки, – махнула перед лицом ладонью, поинтересовалась: – Что, была трудная ночная работа?

– Была, – односложно ответил сын.

– Есть хочешь?

– Нет. Спать хочу, а сон не идет.

– А ты посчитай слоников, как в детстве. До ста досчитаешь – и сон придет.

– В детстве я считал до тысячи. – Каукалов потянулся со сладким стоном, улыбнулся – вспомнил детство и остро позавидовал маленькому человечку, оставшемуся в той жизни, тому свету и тем радостям, что уже прошли и никогда не вернутся.

– Рассказал бы мне о своей работе, – попросила Новелла Петровна, – а?

– Как-нибудь потом, ма, – вновь сладко потянувшись, пообещал Каукалов, – ладно?

– А чего не сейчас?

– Работа, как работа, ма. Ничего в ней нет интересного. Главное, что она приносит деньги.

– Действительно, – согласилась Новелла Петровна, – это главное, – она поправила на сыне одеяло. – Ладно, спи!

Оставшись один, Каукалов скорбно сжал рот: он опять подумал об Ольге Николаевне, и сердце запрыгало у него в груди, руки и ноги сделались ватными, в висках тревожно зазвенело. От Ольги Николаевны исходила реальная опасность. Такая же, как и от пули, вылетевшей из раскаленного ружейного ствола.

Каукалов повозил головой по подушке, морщась от тупой боли и какого-то нехорошего ощущения, выворачивавшего его наизнанку, закашлялся.

– Ма! – откашлявшись, позвал он Новеллу Петровну. – У нас есть какое-нибудь успокаивающее лекарство или снотворное?

– Есть димедрол, есть супрастин. Можно принять корвалол или валокордин. Я, например, очень хорошо сплю, когда приму капель двадцать корвалола. Хотя от корвалола наутро отекает лицо. Побочный эффект, видимо…

– Ничего себе побочный… А ты бы что посоветовала?

– Наверное, супрастин. Он обладает антиаллергическим действием, но корвалол лучше.

– Ладно, накапай мне немного корвалола. Ни разу не пробовал, что за пакость. Пакость ведь?

Мать ничего не ответила, она посчитала слова сына кощунственными. Разве можно называть лекарство пакостью? Ни микстуры, ни порошки, ни пилюли в таком разе просто помогать не будут… Новелла Петровна сердито сунула сыну граненую стопку, остро пахнущую сладковатым валерьяновым корнем. Каукалов понял, что сказал не то, ухватил мать за руку, виновато, будто в детстве, улыбнулся: Прости, ма… – и покорно выпил корвалол.

Лекарство сделало свое дело – через двадцать минут Каукалов уснул.

– Ты, парень, ты это… веди сейчас себя тихо, как мышь, – втолковывал старик Арнаутов Каукалову по телефону два дня спустя, – из дома пока никуда не выходи. И еврейчика своего никуда не выпускай. Обстановка малость осложнилась. Ментовка операцию проводит, тебя ищет. Шофер, которого ты так неосторожно недодавил, нарисовал твой очень точный портрет. Я фоторобот видел – как две капли воды… И напарника твоего тоже очень точно нарисовал. Будто «полароидом» снял. Пусть пара-тройка дней пройдет, пыль малость поуляжется, видно будет, куда надо ползти. Все понял?

– Все, – мрачно пробормотал Каукалов, – лучше бы я того водителя кирпичом по голове… Или топором по шее – все надежнее было бы.

– Хорошая мысля приходит опосля. В таких случаях надо советоваться. Хотя бы с напарником своим, с еврейчиком.

Ну все, бывай! Сиди дома, ешь мандарины, запивай их пивом и держи около ноги своего еврейчика. Чтобы на свет не выпрыгивал, – старик хрипло, торжествующе рассмеялся, и в трубке послышались частые гудки отбоя.

В комнату заглянула Новелла Петровна.

– Ты чего же, сына, не работаешь? Или работа у тебя такая, что не всегда надо ходить? – взгляд у матери был ласковый, озабоченный, вокруг глаз сплелись мелкие частые морщинки.

И эта туда же! Каукалов враждебно глянул на Новеллу Петровну, отвернулся к стенке. Внутри ничего, кроме усталости и одуряюще глубокой, в которую опасно было заглядывать, пустоты, не было. Только усталость да пустота. Он вздохнул.

– Ты не заболел, случаем?

– Нет, не заболел.

Ничего не добившись от сына, Новелла Петровна беззвучно исчезла. Каукалов перевернулся на спину, помял пальцами виски, потом затылок, судорожно вздохнул – ощущение загнанности, некой приближающейся опасности не проходило. Каукалов придвинул к себе телефон – новенький, недавно купленный «панасоник», набрал Илюшкин номер.

Аронов отозвался сразу же, словно специально ждал звонка.

– Из дома пока никуда не выходи, – приказал ему Каукалов, – дед звонил, специально предупредил.

– Что, плохи наши дела? – голос у Илюшки упал.

– Не так уж плохи, но и хорошего ничего нет, – уклончиво ответил Каукалов. – Как там насчет баб-с? – сменил он тему.

– Надо бы сбегать кое-куда, да ты запретил…

– А по телефону нельзя?

– По телефону не то, тут нужно личное общение… На примете есть четыре штуки.

– Штуки! – Каукалов хмыкнул, настроение у него потихоньку поползло вверх.

– Весьма достойные девочки. Из нашей же школы. Как и договаривались.

– Я их знаю?

– Наверное. В школе, во всяком случае, видел их.

– И живут, конечно же, неподалеку?

– Неподалеку. В нашей школе, ты знаешь, народ из Чертанова не учится. И из Митина тоже.

– В общем, пару дней посиди дома, а потом, думаю, можно будет выскочить.

В ответ Аронов пробормотал что-то невнятное, Каукалову уже не хотелось слушать напарника и он бросил коротко и резко: «Ну бывай!».

В Лиозно несколько дней шли дожди – затяжные, угрюмые, по-настоящему осенние. Хотя сам городок Лиозно, как считал Леонтий Рогожкин, – это таинственный остров в море, живой благоухающий оазис посреди пустыни, и если по всей Белоруссии идут дожди, то тут обязательно сухо, дожди бывают здесь только тогда, когда вся Белоруссия уже находится под водой… Такой это был город, Лиозно.

В обвальный, мутный дождь Михаил Рогожкин отбывал с колонной «длинномеров» в Москву – срочно перебрасывали в одну из частных российских контор линию по производству джема из яблок, пустую посуду с заранее наклеенными на нее аппетитными заморскими этикетками, крышки и картонную тару.

В Москву шел караван из семи фур. Каждой машине старший каравана – мрачный, молчаливый водитель первого класса Стефанович – отвел свое место и велел этого места держаться и вообще «из-за спины батька не высовываться, первым через плетень не прыгать и головное место в колонне не занимать, если на то не будет особого распоряжения…».

Себе под сиденье Стефанович демонстративно, при всех, положил автомат Калашникова – самое надежное оружие, какое может быть у дальнобойщика. Стефанович не боялся, что автомат найдут при каком-нибудь дорожном обыске – по совместительству он числился консультантом в одной охранной структуре и имел на автомат документы.

– На дорогах ныне шалят, – пробормотал негромко, Стефанович и отер дождевую мокреть со щек, – а с шалунами надо уметь играть в их игры. С помощью соответствующих музыкальных инструментов, изобретенных товарищами Калашниковым, Токаревым, Макаровым, Стечкиным…

– И другими замечательными людьми, – добавил Рогожкин.

Дождь продолжал лить, и, судя по всему, просвета не предвиделось.

Стефанович запоздало кивнул, соглашаясь с Рогожкиным, глянул на низкие тяжелые облака, застегнул молнию на кожаной куртке и скомандовал:

– Сядем, хлопцы!

Рогожкина провожала Настя. Она прибежала в последний момент, вымокшая насквозь, молча протянула Рогожкину пакеты с домашней снедью.

Рогожкин засуетился, пытаясь скрыть охватившую его радость. Честно говоря, он не ожидал, что Настя придет проводить его, да еще с таким роскошным «тормозком». Он неловко топтался на месте, моргал благодарно и наконец спросил неожиданно глупо:

– Это мне?

Ну будто бы пакеты могли предназначаться Стефановичу или смешливому малютке Шушкевичу. Настя не ответила. Молча поправила на Рогожкине задравшийся воротник куртки, тронула пальцем пуговицу на нагрудном кармане, отступила на шаг, словно бы желала удостовериться со стороны, что все в порядке. У Рогожкина тревожно и сильно заколотилось сердце. Он потерянно улыбнулся и шагнул к Насте, но она предупреждающе подняла руку: не надо!

В это время Шушкевич закричал: «Рогожкин, стань в строй!». Рогожкин в ответ недовольно дернул плечом, а Настя произнесла ровно, буднично:

– Ну, вот и все. Возвращайся скорее!

Рогожкин нехотя направился к своей машине.

Через десять минут колонна тяжелых фур, грохоча моторами, будто танковый батальон, идущий в атаку, трубно стреляя выхлопами и рассекая вал дождя, выехала из города.

Возглавлял караван Стефанович. Его мощный грузовик пластал колесами пространство, заставлял испуганно вздрагивать землю, ветром сметал с дороги куски грязи, камни, тряпье, прочий сор. Стефанович, мрачный и сосредоточенный, поглядывал в боковое, далеко откинутое на кронштейне зеркало, следил за дорогой, за тем, что происходило сзади. В частности, присматривался к новому водителю Рогожкину: как тот покажет себя в дороге?

Рогожкин шел в центре колонны, машину вел уверенно, держался, как привязанный, кузова фуры, идущей впереди, не приближаясь к ней ближе, чем на пятнадцать метров, что говорило об опыте. Стефанович, оценив нового водителя, одобрительно кивнул. Взял с панели рацию, вызвал машину, следующую за ним: «Проверка связи!», потом соединился по очереди со всеми фурами колонны.

Связь работала безупречно. Стефанович вновь удовлетворенно кивнул и прибавил скорость. Красная стрелка спидометра, нервно подрагивая, достигла отметки «сто двадцать» и застыла на ней.

Колонна, грохоча, мчалась в Москву, в бывшую столицу бывшего государства. Иногда Стефанович выходил на связь, проверял, как там его подопечные водители – все было в порядке.

А Рогожкин всю дорогу, до самой Москвы, думал о Насте, улыбался размягченно, думал, какой подарок он купит ей в Белокаменной и удивленно спрашивал себя: почему же суматошная жизнь-злодейка не познакомила его с Настей раньше? Вот уж действительно злодейка…

После Москвы поездка за грузом в Италию, затем опять в Москву, потом на Урал, в Екатеринбург, оттуда в Болгарию, а из Болгарии вновь рейс в Москву. Скорее это будет «томатный» рейс. А может, какой-нибудь еще.

И всего лишь три, максимум четыре дня займет в этом плотном графике маленький уютный городок Лиозно. Больше Стефанович отдохнуть не даст. Пока есть работа – надо работать.

Владимир Левченко пролежал в больнице четыре дня. Его поместили в перенаселенную, с грязными стенами палату, где кроме шести коек стояли еще три раскладушки. Левченко оказался слишком уж необычным больным – не каждого из здешних доходяг бандиты привязывали веревками к дереву, оставляя на съедение лесным зверям, поэтому его уложили на широкую, старого образца, кровать, украшенную двумя рычагами, с помощью которых можно было поднимать и опускать одну половинку кровати.

Сутки Левченко проспал – после успокоительного укола погрузился в забытье, будто попал в густой туман, и поплыл в этом тумане, не видя ничего и не ощущая берегов, потом очнулся, приподнялся на постели:

– Где я?

Вид у него был еще тот: темная трескучая щетина, превратившая Левченко в беспощадного абрека, черные провалы под глазами, распухший нос и отвисший подбородок.

И боль. Боль во всем теле. Каждая мышца ныла, источала слезы…

– Где я? – вновь ошалело спросил Левченко.

На соседней кровати зашевелился лохматый, рыжий, как огонь, мужик:

– Не мешай спать!

Рыжий спал, хотя за окном был день – ненастный, туманный, с пороховым угрюмым небом и многослойным машинным гулом, доносившимся из-за деревьев. Левченко обессиленно опустил голову на подушку. Он находился в том состоянии, когда человек не помнит абсолютно ничего – ни имени своего, ни города, в котором живет, ни прошлого, ни настоящего, ни друзей, ни недругов…

Но потом словно бы что-то включается – щелкает некий механизм и из клубящегося темного тумана проступают светлые пятна, и вместе с ними – некое осознание жизни, вырисовывается сама реальность.

Так произошло и с Левченко. Он не удержался, застонал глухо и тоскливо, из глаз его выкатились две крупные, обжигающие слезы – он вспомнил все, что с ним произошло, вспомнил в мелочах, и вжался головой в подушку, страшась того, что это может когда-нибудь повториться. Ведь существует же закон парности случаев…

Он вспомнил и молодых ребят в милицейской форме, одного – с погонами капитана, с жестким лицом и светлыми льдистыми глазами, другого – белолицего, щекастого, в бронежилете, с автоматом в руках, и то, как они под видом проверки на предмет наркотиков задержали фуру и что вытворяли в лесу, когда привязывали его к дереву.

Левченко снова застонал, у него перехватило дыхание, и рыжий злобный мужик вторично вскинул лохматую голову:

– Эй, медики! Зайдите сюда кто-нибудь!

На зов долго никто не отзывался, потом в дверь заглянула низкорослая, широкая в кости старуха, – халат на ней был натянут так туго, что лопнул сразу в нескольких местах, а под мышками виднелись порванные проймы, – старуха недовольно оттопырила нижнюю волосатую губу.

– Чего орешь?

Лохматый потыкал пальцем в Левченко.

– По-моему, он загибается.

Старуха, будто опытный стрелок, определила, что клиент не загибается, презрительно отчитала лохматого:

– Дур-рак!

Левченко действительно не загнулся – уже через день почувствовал себя сносно: он побрился и стал походить на человека, и когда в палате появился следователь в милицейской форме, поверх которой был накинут белый, насквозь светящийся от старости халат, первым делом спросил:

– Грузовик мой нашли?

Следователь сел на скрипучий стул, специально принесенный из кабинета заведующей, поправил халат на коленях и сказал, глядя куда-то мимо напряженного, вытянутого лица Левченко:

– Нашли.

– Пустой?

Вздохнув, следователь выдержал паузу и произнес:

– Выгребли все подчистую. Единственное что – не подмели только.

Он по-прежнему смотрел мимо Левченко, словно бы боялся встретиться с ним глазами. Левченко выругался:

– Суки!

Глаз у Левченко оказался зорким, память – цепкой, он выдал следователю очень точные приметы Каукалова и его напарника, и следователь ушел из больницы довольный, пообещав вернуться завтра. Левченко понимал, что все это пустое – никого не найдут и груз не вернут. Следовательно, все придется решать самому – как говорят, гора с горой не сходится, а человек с человеком обязательно повстречаются где-нибудь на узкой дорожке.

И тогда в живых останется тот, кому повезет.

На следующий день следователь наведался снова, задавал какие-то незначительные вопросы, ответы старательно записывал в разлинованные листы бумаги, но было видно – все это лишь проформа. Тем не менее Левченко старательно ответил на все вопросы.

– Ну как, господин хороший, – поинтересовался он, когда следователь уже покидал палату, – груз так пока и не нашли?

Левченко обессиленно откинулся на подушку, как говорят, все на белом свете проходит, абсолютно все… Пройдет и это. Конечно, его здорово потреплют и в калининградской милиции, в страховой компании, поскольку груз был застрахован, но ничего не сделают. Часть потерь возместят деньгами, а часть спишут, и жизнь покатится дальше.

Но он этих сук в милицейской форме обязательно найдет.

Через два дня Левченко выписался из больницы.

Первым делом направился в отделение милиции – там, во дворе его ждал старый злосчастный КамАЗ. Машину надо было забрать. Левченко обошел КамАЗ кругом, лицо у него нервно подергивалось – словно бы вновь переживал все происшедшее. Он вздохнул, с трудом сдержал слезы – сейчас необходимо было одолеть самого себя, перебороть отвращение к тому, что с ним произошло, к машине, но сделать это было непросто. Левченко ухватился одной рукой за коротенький поручень, поставил ногу на скобку, заменяющую ступеньку лесенки, приподнялся, заглянул в окно. В кабине было чисто. Все вроде бы находилось на своих местах. Левченко не удержался, всхлипнул.

Следователь встретил его дружелюбно, приподнялся, протянул руку.

– Вот, запросил вашу контору прислать все реквизиты на пропавший товар. А еще лучше – образцы. Попробуем все-таки отыскать… вдруг повезет? – следователь говорил бодро, но как-то равнодушно. – На московских рынках появились кое-какие новые товары, но ваши они или нет – сказать не могу.

– Значит, так ничего и не нашли, – горько констатировал Левченко.

– Пока ничего.

Левченко опустился на стул, вздохнул. Как же он посмотрит теперь в глаза шефу, хозяевам, которые доверили ему груз? Столько лет без ЧП и вообще без всяких нарушений – и вдруг такой удар? Как кирпич на голову.

– Да вы не расстраивайтесь, – попытался успокоить следователь. Он выдернул из ноздри черную, похожую на проволоку волосинку, дунул на нее и волосинка улетела на пол. Левченко даже головой дернул: не сон ли то, что он видит? – Не переживайте… Груз-то застрахован?.. А?

– А как быть с документами? – не слушая следователя, спросил Левченко.

– Документы, как и товар, пока не нашли, я же вам сказал…

– Прав у меня нету…

– Ну и что? Из-за этого вешаться не следует.

– Путевки тоже нет. Тю-тю путевочка-то…

– Путевку мы вам нарисуем такую лихую, что ни один гаишник не придерется.

– А права?

– Что права? – следователь явно раздражался. – Здесь следственная часть, а не отдел ГАИ по выдаче водительских прав.

– Как же мне быть? – растерянно пробормотал Левченко. – Я же водитель со стажем, первый класс имею, мне без прав никак нельзя…

– Получите справку и с ней дуйте прямиком в свой Калининград. На месте вам права и восстановят, – сухо проговорил следователь.

Левченко почувствовал обиду и злость, даже привстал на стуле, но в следующий миг осадил себя: еще не хватало потерять контроль над собой – нет, этого допустить он никак не мог.

– Поймите меня правильно, товарищ следователь, – это же моя работа, – пробормотал. – Не будет у меня прав – я даже на буханку хлеба не заработаю, не говоря уже о стакане молока…

– Водки, – неожиданно поправил следователь и засмеялся, показав частые желтоватые зубы. Левченко не сразу понял, о чем речь.

Через десять минут он вышел из отделения милиции, держа в руке две справки: одна заменяла права на вождение автомобиля, другая – путевку, без которой шофер, как известно, и шага не может ступить.

Верный конь его – старый КамАЗ – терпеливо ждал. Левченко почудилось, что у машины даже вид какой-то виноватый, словно бездушное железо это подставило человека, навлекло на него беду. Но железо ни в чем не было виновато. Левченко достал из кармана ключи, которые ему под расписку вручил следователь, открыл дверь кабины. Забрался внутрь.

Минут пять сидел неподвижно, сдерживая дыхание, потом выпрямился, отер рукою мокрое лицо и вставил ключ зажигания в нарядную, отделанную под черное серебро скважинку.

Помял пальцами глаза, виски, затылок. Надо было до конца прийти в себя, втянул сквозь сжатые зубы воздух, услышал, как внутри что-то захрипело – похоже, застудил себе легкие, но лечиться в Москве уже не хотел. Он теперь боялся Москвы. Хлебнул здесь всего под самую завязку, и лечиться будет теперь у себя дома, в Калининграде.

Кабина всякого грузовика – особенно того, что ходит в дальние рейсы, – обязательно имеет свои секреты, некие тайные уголки, которые не отыщет ни одна овчарка, не говоря уже о человеке. Имелись такие и в кабине старого КамАЗа. Когда-то Левченко с напарником договорились сделать маленькую схоронку под обшивкой и держать там немного денег. НЗ – долларов двести, не учтенных никакими семейными бюджетами. Левченко отыскал едва приметную щелку на потолке и забрался под пухлый пластик пальцами.

Деньги оказались на месте. Сто долларов он положил себе в карман, вторую бумажку свернул в четыре раза и засунул обратно в тайничок.

Левченко завел мотор КамАЗа, аккуратно вырулил с огороженного бетонными плитами милицейского двора в тихий безлюдный проулок.

Через сорок минут он был уже в том месте, где два подонка в милицейской форме выволокли его из кабины и потащили в лес. Для начала хотел найти двух бомжей, спасших его, Витьку и Петьку. Еще в городе, в разменном пункте, похожем на ларек по приему посуды, он обменял стодолларовую купюру на «деревянные», купил печенья, конфет, бананов, сладкой воды и колбасы, разделил еду поровну и загрузил в два пакета – один пакет Петьке, другой Витьке.

Только где искать ребят, в какой дыре, в какой трубе они живут? Но Левченко был уверен, что обязательно обнаружит их.

И действительно, минут через двадцать он наткнулся на бомжат – они сидели в сухом ложке около маленького костерка и жарили колбасу, кружочками насаженную на проволоку.

– Привет, тимуровцы! – весело прокричал Левченко, спускаясь в ложок. – Над чем колдуете? Шашлык жарите?

Ребята подняли головы, узнали Левченко и вежливо улыбнулись ему. Петька, сидевший на низком дощатом ящике из-под помидоров, повел себя, как гостеприимный хозяин; чуть подвинулся, хлопнул ладонью по ящику рядом с собой.

– Садись, дядя!

– Погоди, я сейчас кое-что из машины принесу, – сказал Левченко, – вместе поедим.

Он приволок два плотно набитых пакета, поставил их у костра, скомандовал:

– Налетай!

– Налетай – подешевело! – хитро блеснув черными угольками глаз, прошепелявил Петька. – У нас так говорят.

У Петьки не было двух зубов, одного вверху, другого внизу, Левченко только сейчас это заметил, но ничего не сказал. Понял только: Петьке эти зубы выбили совсем недавно – вроде в прошлый раз все зубы находились на месте.

– А суп вы давно в последний раз ели?

Петька наморщил лоб, вскинул глаза.

– Я пять месяцев назад.

– А ты? – Левченко повернулся к Витьке.

Витька уже избавился от разноцветных ботинок, на ногах у него были старые, но довольно справные кроссовки.

– Я ел суп совсем недавно, – сказал он, – перед тем, как мы вас нашли в лесу. Шофера угостили.

– А Петьку чего не угостили? – поинтересовался Левченко. – Лицом, что ли, не вышел? Или манерами?

– Петьки не было, он в тот раз на Киевский вокзал ездил.

– Промышлять, что ли?

Ребята промолчали, и Левченко понял, что сказал не то, слово «промышлять» явно обидело ребят, он смущенно покашлял в кулак.

– Петьке взбрело в голову, что из Киева должна приехать его родная тетка, вот он и помчался на Киевский вокзал встречать ее, – нехотя пояснил Витька.

– А откуда ты узнал, что тетка должна приехать? – повернулся Левченко к Петьке.

Тот не ответил, а Витька по-взрослому усмехнулся, вид у него сделался мудрым, он выдернул из углей один шампур и губами снял с него колбасный кружок.

– Ну чего, готов шашлык?

Витька не отозвался, молча сжевал колбасу и сказал, обращаясь к Петьке:

– Вроде бы дозрела! Вкусно!

– Ну-ка, дай мне. – Левченко протянул руку к шампуру, Витька подставил ему торец проволоки – движения у него были стремительные, чуть резкие, нервные. Левченко содрал с шампура один кусочек, сунул в рот, разжевал. Колбаса действительно была вкусной. Похвалил: – Молодец, Витек!

Витька глянул благодарно и в следующий миг пояснил гостю, откуда Петька узнал, что из Киева должна приехать его тетка:

– Во сне увидел.

– Как? – не понял Левченко и удивился наивности собственного вопроса.

– А как люди видят сны? Этого не знает никто. В том числе и Петька.

– Сам-то ты, Петро, откуда? Разве из Киева?

– Из Чечни, из города Грозного, – обыденно сообщил за Петьку Витька, – у него и отец там, – он выразительным движением перечеркнул воздух, – и мать… – Витька сделал второе перечеркивающее движение, – все там остались.

– Ясно. – Левченко сочувственно вздохнул. – И больше никого там? Ни братьев, ни сестер?

– Никого, – спокойно отозвался Петька.

– Искать пробовал?

– Пробовал. Чеченцы поймали и чуть голову не отрезали.

– А ты, Витек, откуда?

– Я из Средней Азии. Из города Душанбе. Слыхал про такой?

– Еще бы, – Левченко усмехнулся. – Я там когда-то в армии служил.

– Раньше это был очень хороший город. Виноградный. Какой сейчас – не знаю.

– Тоже никого не осталось?

– Где-то сеструха маленькая кантуется, а где точно – не знаю. Ее по дороге у нас цыгане выкрали.

– А родители… Родители куда глядели?

– Родители? – Витька стянул острыми темными зубами с шампура колбасный кружок, торопливо сжевал его, затем резко и шумно вздохнул, остужая опаленный горячей колбасой рот. – Родители? – переспросил, лицо у него странно дернулось, поплыло в сторону. – Родителей у нас нет. – О себе он неожиданно начал говорить во множественном числе, и было сокрыто в таком отношении к собственной персоне что-то шаманье, вещее и одновременно – что-то боязливое, словно бы Витька опасался плохих слов, способных прицепиться к человеку. – Отец у нас еще в Душанбе умер – его поймали на улице таджики и избили. Домой отца привезли на танке русские из двести первой дивизии. Без сознания. Пожил отец два дня и умер.

– А мать? – проникаясь Витькиной бедой, Левченко горько поморщился.

– Мать скончалась по дороге в Россию, когда в товарном вагоне ехали.

Левченко вновь вздохнул: это сколько же горя бродит по Земле! Раньше такого не было. Одни, наиболее изворотливые и вороватые, обогатились, в долларах купаются, с зелеными купюрами ходят в сортир. Другие бедуют, голодают и тихо ненавидят первых. О таких нищих детишках, как Витька с Петькой, раньше не рассказывали, делали вид, что в России беспризорной пацанвы не существует. Теперь же кто-то в Государственной думе смелый оказался – обнародовал цифру: в России беспризорных детишек – четыре миллиона.

И Петька с Витькой входят в это число, в четыре миллиона. Рот у Левченко горестно сжался. Несколько минут он сидел молча и крутил головой, будто его сильно ударили по затылку и едва не вышибли мозги.

– М-да, – наконец с досадой проговорил он, – мы можем сделать вот что, ребята, – он повысил голос, стараясь подавить в себе неуверенность, – мы можем переехать ко мне, в город Калининград. У меня там дом хороший в тихом месте, почти в центре, немецкий – целый коттедж. Места много. Мы там с матерью живем вдвоем…

– Калининград – это на границе с Польшей? – Петькин взгляд сделался заинтересованным, зажегся, но тут же потух.

– Да.

– Любопытно, любопытно, – как-то по-взрослому протянул Петька.

– В коттедже есть камин. Такое вот пламя развести можно запросто, – Левченко кивнул на костерок, – можно в два, в три раза больше. Камин очень хороший, большой, как печь. Печь, кстати, тоже есть. А по ночам я иногда слышу немецкую речь – это говорят бывшие хозяева.

– Не хозяева, а духи, – поправил Петька.

– Духи, – согласился Левченко.

– Только зачем нам, дядя, менять столицу нашей Родины Москву на невесть чей город Калининград? А? – Петька сощурился вопросительно, взял из Витькиных рук шампур и губами сдернул с него пару колбасных кругляшков.

– Ну как зачем? Хоть спать будете нормально, не на трубах отопления… Это раз. Еда будет нормальная, домашняя – два, в школу начнете ходить – три. Есть еще четыре, пять, шесть… Перечислить?

– Не надо. Я их и без тебя знаю… – голос Петьки неожиданно дрогнул, и Левченко понял, что он вспомнил житье-бытье с матерью и отцом.

– Я буду в рейсы ездить, гостинцы вам привозить, – зачастил Левченко, усиливая напор, – а вы будете ждать меня… С моей мамой. Ее зовут Ниной Алексеевной. Э? Это же здорово, ребята! В школу пойдете…

Петька молчал. Витька тоже молчал. В их паре старшим был Петька, как он решит, так и будет.

– Ну что, ребята? Устраивает вас такая жизнь? – Левченко понял уже, что никуда эти ребята не поедут, они будут бомжевать и лелеять свою независимость, пока их не убьют такие же чумазые, как и они сами, бомжата – только более жестокие, более опытные.

– А вдруг твой Калининград к Германии отойдет? – спросил Петька. – У нас ведь как бывает: отдадут и ни у кого не спросят. А штамп в бумаге поставят задним числом.

– Не должен отойти, – неуверенно проговорил Левченко.

– Вот видишь, дядя, ты и сам этого не знаешь…

Еще минут десять Левченко уговаривал ребят, но все было бесполезно – они не хотели ехать с ним в Калининград. И не потому, что Москва им дороже бывшего Кенигсберга, не потому, что они не верили этому славному большерукому мужику с добрыми глазами. Они ему верили, он им нравился, и даже не потому, что боялись потерять свободу – потеряв, они могли довольно легко и быстро обрести ее вновь, а потому, что надеялись встретить в Москве своих родных.

Ведь, как известно, все дороги в России ведут в Москву, поэтому и Витькина сестренка, когда сбежит от цыган, обязательно объявится здесь, и Петькина тетка, родная сестра его матери, адреса которой он не знает, тоже должна приехать в Москву. Тетка вообще бывает здесь регулярно, приторговывает на Киевском вокзале. Вот поэтому трогаться из Москвы им нельзя.

Всякие разумные объяснения, что Москва – это не город, а страшный спрут, пожирающий людей, что тут даже соседи не встречаются годами, поэтому шансы у Петьки с Витькой совершенно ничтожны, не убедили ребят.

Уехал Левченко один.

Отойдя от костерка метров на десять, обернулся, прокричал ребятам:

– Вы, мужики, подумайте, если можно… Подумайте малость мозгами над моим предложением. А я вернусь, и мы продолжим наш разговор. Ладно?

Витька приподнялся над костром, махнул рукой – ладно, мол, потом снова присел и его не стало видно.

Наконец Ольга Николаевна разрешила Каукалову и его напарнику выйти из дома. Из этого милостивого разрешения следовало: опасность миновала.

Старик Арнаутов позвонил Каукалову и, засмеявшись громко, с плохо скрытым пренебрежением объявил:

– Карантин окончен!

Каукалов с наслаждением потянулся, походил по квартире, хрустя костями, потом надел на себя джинсовую пару – турецкую куртку и американские брюки, подобранные в тон, – и направился к другу.

– Все, Илюшка, – сказал он, – вышел указ о нашем досрочном освобождении.

В ответ Аронов грустно улыбнулся, раскинул руки в стороны, повертел ими в воздухе:

– Времени потеряли столько, что…

– Не жалей, Илюха! – перебил Каукалов. – Как там насчет канашек всяких-разных, а?

– Кое-что придумал.

– Может, сегодня этим и займемся?

– Может, Жека… Очень даже может быть, – он засуетился бестолково, заметался по комнате, потом резко, будто мушкетер, рубанул рукою воздух и достал из гардероба костюм.

– Займись канашками, Илюшк! – попросил Каукалов. – А то от путан тех – ни проку, ни удовольствия. Одни лишь прорехи в карманах. Давай сегодня к вечеру реализуем твой план. А? – Каукалов смущенно покашлял в кулак. – На тебя смотрит Европа!

– Европа, у которой большая ж… – Аронов не договорил, засмеялся. Натянул хорошо отутюженные, с ровной линеечкой, брюки, черную водолазку. Крутанулся перед зеркалом, поправил прическу. – Лучше быть свободным и здоровым, чем полосатым и больным… Полосатым – в смысле ходить в полосатой робе Александровского централа. Слушай, Жека… Появился тот самый дядек, помнишь, я тебе говорил?

Каукалов наморщил лоб, пытаясь вспомнить, что за дядек, вопросительно глянул на Аронова.

– Тот самый человек, которому можно сплавлять угнанные машины.

– Два дела одновременно мы с тобой, Илюша, не потянем.

– Как знаешь, Жека. Кстати, он мне и кастет организовал.

Каукалов невольно улыбнулся: представил себе этого орла в полевой милицейской форме, при бронежилете и с кастетом в руках. Очень эффектно!

– Дядек пока не нужен, – сказал он.

– Мое дело – предложить, твое – отказаться. А что, мы самостоятельным промыслом уже не будем заниматься?

– Пока находимся на крючке – нет. А вот сорвемся с крючка…

– Планы на этот счет есть какие-нибудь?

– Зреют.

Вечером в Илюшкиной квартире появились две девушки – милые, скромные, непритязательно одетые. Сразу было видно, что на «мерседесах» не ездят. Старшие Ароновы до сих пор сидели на даче – теперь антоновку сортировали. Так что Илья хозяйничал в квартире один.

– Здрассьте! – дружно произнесли девушки.

Каукалов с интересом глянул на них – он совершенно не помнил, видел ли этих девчат раньше. Лица, во всяком случае, были незнакомы. Девушки, словно бы подслушав его мысли, вновь в один голос заявили:

– А мы вас знаем!

– Откуда?

– В школе не раз встречались.

Каукалов про себя отметил, что девушки, хоть и носят разные фамилии: одна – Хилькевич, вторая – Новиченко, похожи друг на друга так, будто бы одной матерью рождены.

Хилькевич присела в коротком старомодном книксене, – Каукалов вспомнил, что этому девчонок в их школе специально обучали, – и назвалась:

– Майя.

Ее подружка ухватила тонкими пальцами край клетчатой юбки и, посмеиваясь, копнула носком туфельки паркетный пол:

– Катя.

– Как российская царица Екатерина Великая, – Каукалов одобрительно кивнул, внутри у него что-то сладко и томительно сжалось.

– Проходите, проходите, девочки, – засуетился Аронов, – чувствуйте себя, как дома, у нас все уже на столе.

– Люлек, а чего празднуете-то? – спросила Майя.

– Нашу с вами встречу, девочки.

– Ох, какое историческое событие! – Майя фыркнула.

– Историческое, не историческое, но раз встретились, то можем кое-что хорошее придумать, – сказал Каукалов.

– Хорошее мы всегда можем придумать. Даже без выпивки и закуски, – многозначительно изрекла Майя. Она была, как принято ныне говорить, девушкой без комплексов. – Хотя с выпивкой и закуской лучше. Все не всухую, – Майя рассмеялась.

Смех у нее был звонким, заразительным, словно у пионерки.

Девушки Каукалову понравились. Обе. Он все пытался их вспомнить, но не получалось: почему-то все, кто в школе был младше, не остались в памяти.

– Прошу, прошу, прошу! – заторопился Аронов, показал рукой в глубину квартиры. – Соловья баснями не кормят, соловьи любят телесную пищу.

Майя опять рассмеялась. Она вообще относилась к категории жизнерадостных, легких, смешливых людей, которым покажи палец – хохотать будут до вечера. Каукалову понравилось это, поскольку сам он был совершенно другим человеком.

За столом вспоминали школу, учителей, Катя Новиченко предложила даже выпить за какую-то Марину Сергеевну Плучекову, которую она считает лучшей учительницей всех времен и народов, немного потанцевали в уютной темноте, а потом Аронов увел Катю в соседнюю комнату, а Каукалов остался с Майей…

Они лежали рядом на тахте, застеленной старым пледом, и курили. Майя забавлялась, пускала в воздух светящиеся кольца самых разных конфигураций: круглые, аккуратные, небольшие, словно пшеничные сушки – лакомство российского пролетариата, овальные, похожие на горчичные бублики, подававшиеся к чаю в купеческих домах, и даже четкие, тщательно слепленные из дыма, восьмерки.

– Ты учишься? Работаешь? – вдруг спросил Каукалов.

– Учусь.

– Где?

– В Академии народного хозяйства. Есть такая, знаешь? В студенческих кругах называется Плешкой.

– Слышал. На каком курсе?

– Ты что, кадровик? Или инспектор из учетного стола?

– Нет, – Каукалова неожиданно смутился, что было непривычно для него. – Просто я думаю: а что, если мы соберемся куда-нибудь на отдых? Недели так на две. Ты сумеешь освободиться от занятий?

– Еще как сумею! – жарко воскликнула Майя, приподнялась на одном локте и пытливо глянула на Каукалова. – Куда поедем, в какие края? – спросила так, будто вопрос этот был уже решен.

– В Хургаду или в Анталью.

– В Анталье хорошо, только там море в эту пору холодное, а так, наверное, все в порядке, – она задумалась, – и тепло там, и кофе прямо на улицах готовят, и хурма на ветках висит. Но то, что купаться в море нельзя, – это плохо.

– А в Хургаде?

– В Хургаде в это время, говорят, еще жарко. Море – как в Пицунде в летний сезон.

Каукалов прикинул: поездка в Хургаду – одна из самых дешевых, он это высмотрел в «ценнике», опубликованном в газете «Московский комсомолец» – две недели отдыха с едой, жильем и теплым морем обойдется в пятьсот долларов. Максимум в шестьсот…

Вспомнил: именно в эту сумму обошлись им проституточки. Каждая. А тут за те же деньги целых две недели в Хургаде с девочками.

– Ну что, летим в Хургаду?

– Летим! – решился Каукалов.

Майя нежно, волнующе рассмеялась и повернулась к Каукалову…

Настя Серегина происходила из простой строгой семьи, в которой выдающихся личностей, в общем-то, не было, поскольку это не так-то просто – воспитать выдающегося человека, но зато было много людей, пользующихся общим уважением: Серегины всегда славились работоспособностью, дружелюбием, чистоплотностью. Всем, кто просил у них помощи, помогали, никому не отказывали. Говорят, полковник Серегин – летчик, Герой Советского Союза, погибший вместе с Гагариным, тоже из их рода, но точных свидетельств на этот счет у Насти не было.

Когда Михаил Рогожкин вместе с колонной фур уехал в Москву, Настей овладело беспокойство. Она пыталась посмеиваться над собой: «Пустое все это, сегодня есть, а завтра пройдет», – но не тут-то было, не проходило. И поняла Настя, что из этого чувства ей не выбраться, да и не хотелось выбираться, вот ведь как.

Рогожкин позвонил ей из Москвы на работу. Она вспыхнула, затрепетала, словно юная восторженная девчонка, залепетала что-то в трубку, слыша Рогожкина, и совершенно не понимала, что он говорит.

К сожалению, долго общаться им не пришлось – каждая минута телефонной связи с Москвой стоила немалых денег…

В трубке уже щелкнуло что-то железное, будто минутная стрелка, набрав скорость, ударилась о металлическую преграду, и Рогожкин отключился, а Настя все держала в руке трубку и счастливо улыбалась.

Вечером Настя сказала своей матери:

– Мам, ты знаешь… похоже, я скоро выйду замуж.

Дарья Александровна охнула и прижала руки к щекам.

– Наконец-то! А то я боялась – ты останешься в девках. Такая видная, такая ладная – и в девках!

– Я и сама, мам, честно говоря, боялась – никто мне не нравился, – Настя засмущалась, щеки у нее порозовели, – а вот сейчас… сейчас… Я чувствую, что буду счастлива, мама.

– Кто он хоть, Настя?

Дарья Александровна работала заведующей аптекой и была знакома с доброй половиной города. Многим помогла разными пилюлями, микстурами, порошками, примочками.

– Из наших же… Водитель. На международных перевозках.

По лицу матери пробежала тень сомнения, она чуть было не сказала: «А не лучше ли поискать мужа среди инженеров, дочка? Не столь денежная, конечно, профессия, но интеллигентная», – но в последний миг все-таки сдержала себя. Лишь улыбнулась грустно, и эта улыбка неожиданно состарила ее, под глазами разом проступила увядшая кожа, щеки покрылись морщинами.

– Дай-то бог, дочка! – сказала Дарья Александровна, притянула Настю к себе.

Рогожкин вернулся из рейса через три дня – усталый, пахнущий бензином, потом, кожей, с гудящими от тяжести руками и покрасневшими глазами. В этом первом рейсе спать доводилось мало, колонна моталась по всей Московской области, собирая груз для Белоруссии. Отдыхали урывками, на коротких стоянках и вообще спешили побыстрее оказаться дома. Малютка Шушкевич на одной из последних стоянок задумчиво произнес:

– Что-то Москва неласковая стала.

– А с какой стати Москве быть ласковой? – спросил его шофер со странной фамилией Рашпиль. Был он высокий и тонкий, будто жердь, в рейсах не брился, густо зарастал жесткой трескучей щетиной медного цвета. – Она все имеет, все захапала себе, купается в сале и масле одновременно, и ей наплевать с колокольни Ивана Великого на всех, кто не имеет ничего. Богатые нищих не разумеют. Разве не этот закон – главный в Москве?

– Ну и чего она добилась, твоя Москва? – Шушкевич воробьем запрыгал вокруг длинного несуразного Рашпиля.

– Она – твоя точно так же, как и моя, – угрюмо огрызнулся Рашпиль.

– Чего добилась? Того, что все ее ненавидят?

– А ей на это наплевать.

– Доплюется Белокаменная, на семи буграх стоящая, – в горле у Шушкевича задребезжало что-то ржаво и угрожающе, – не плевать, а блевать будет. Соскребут пуп с большого пуза России лопатою… Воров где больше всего скопилось? В Москве. Разбойников, чьи руки по самые подмышки замараны кровью, их где больше всего? В Москве. Хапуг-чиновников? В Москве. Нехристей? В Москве, – Шушкевич сжал обе руки в один большой кулак и потряс этим кулаком, будто гирей. – В Москве-матушке осело все самое худое, что есть на белом свете.

Рогожкин не раз слышал, как люди с ненавистью говорили о Москве, считая, что в этом городе действительно осело вселенское зло, и ему делалось грустно – все-таки в Москве нормальных людей гораздо больше, чем преступников, много больше. А неугомонный однофамилец бывшего белорусского спикера всех москвичей причесывает под одну гребенку: все, мол, тут плохие! Да нет, не все!

– Кончай базар! – встрял в разговор Стефанович.

Мигом осекшись, слово старшего – закон, Шушкевич поднял обе руки – показал, что сдается.

– Молчу, молчу!

Хорошим качеством обладал Шушкевич – остывал так же быстро, как и загорался.

– Слушай, Рашпиль, ты хотя бы побрился, – повернулся Стефанович к длинному, раскачивавшемуся на кривоватых ногах Рашпилю, – не то остановят нас где-нибудь на посту ГАИ и дальше не пустят. Задержат, как чеченских бандитов.

Рашпиль задумчиво поскреб щетину на щеке, соображая.

– Я ведь, как Фидель Кастро, – наконец произнес, – пока домой не вернусь – бриться не буду.

– Революционер! – Стефанович фыркнул. – Смотри, если гаишники прицепятся, выручать тебя не буду. – Он обвел глазами водителей. – Ну что, братва? В путь-дорогу готовы?

– Готовы, – Шушкевич не удержался, подпрыгнул, дернул в воздухе короткими ногами, будто балерина на сцене.

– Сейчас заедем в один большой дешевый магазин, супермаркет называется, за подарками… И потом – домой!

Рогожкин купил Насте пушистую мохеровую кофту цвета чайной розы и ладные итальянские туфли – самые модные, моднее нет, как пояснила Рогожкину продавщица, – а также маленький флакончик туалетной воды «Шанель». В этих духах, да в одеколонах Рогожкин не разбирался и очень переживал: а вдруг Насте не понравится?

Весь путь до Лиозно Рогожкин шел следом за фурой Шушкевича. За окном кабины стремительно неслась, исчезая сзади, серая, чуть припудренная легким морозцем дорога – в этом году морозы ожили что-то очень рано. Рогожкин думал о Насте, и ему становилось еще уютнее и покойнее…

Кофта и туфли подошли Насте как нельзя лучше, туалетная вода, произведенная в Париже, вообще вызвала восторг. Настя от удовольствия даже покраснела, приблизилась к Рогожкину и поцеловала в щеку.

Вечером они пошли в кино – смотреть старый американский фильм «Великолепная семерка» с Юлом Бриннером в главной роли.

– Говорят, он русский, – прошептала Настя Рогожкину на ухо, – Юл Бриннер этот…

Рогожкин тихонько дотронулся до ее руки.

– Сейчас этого актера уже никто и не знает. Забыли. А раньше он гремел…

– Не скажите. В Лиозно этот фильм очень популярный. У нас его крутят уже лет пятнадцать. Регулярно, каждые два месяца… И не надоел.

– Я где-то читал, что он не Юл, а Юлий, и действительно русский. Родился в Сибири. А потом его отец увез из Владивостока, он еще гимназистом был. Пацаненком, значит…

– Отец у него кто? Белый был? Офицер?

– Обычный богатый человек. Купец.

Тут на них зашикали с заднего ряда. Пришлось замолчать.

Хоть и получил Каукалов от старика Арнаутова «добро» на выход в город, свободным себя не ощутил. К тому же тревожила его Ольга Николаевна: она словно бы забыла о нем. Странное чувство испытывал Каукалов: с одной стороны, догадываясь, что Ольга Николаевна завела себе другого партнера, он заочно испытывал к своему сопернику глухую, болью отдававшуюся в сердце ненависть, а с другой – понимал, что чем реже общение с барыней, тем для холопа лучше – голова на плечах целее будет. Характерец у барыньки тверже железа… Неровен час, замутит глаза барыньке какой-нибудь туман – и тогда все…

Он аккуратно поинтересовался у Арнаутова: куда запропастилась Ольга Николаевна? Старик сморщился, сощурился ехидно:

– Что, соскучился?

– Да так, – неопределенно отозвался Каукалов, – просто давно не видел Ольгу Николаевну.

– Соскучился, – засмеялся Арнаутов. Смеялся он одной половиной лица, а вторая половина осталась печеной, в сложном морщинистом рисунке, печальной и злой. – Сосунок! Пхех! – произнес он довольно и одновременно недобро, покачал головой.

– Не хотите отвечать – не надо, – обескураженно пробормотал Каукалов, отвернулся от старика Арнаутова.

Тот вдруг сказал спокойно:

– Дурак ты, дурак… Когда-нибудь поймешь, какой ты дурак! Ты даже не представляешь, как тебе опасно общаться с Олечкой Николаевной…

Что-что, а это Каукалов представлял хорошо…

Вот совпадение. Именно в эти минуты подполковник милиции Ольга Николаевна Кличевская неожиданно подумала об одном молодом дурачке, которого она нарядила в форму милицейского капитана и бросила с сетью прочесывать большие дороги, озабоченно потерла пальцем правый висок и потянулась к телефону.

У нее был очень уютный кабинет – этакая смесь служебного помещения, обставленного в суровом деловом стиле, и нарядной женской кухоньки: здесь имелось и зеркало, приколоченное к стене у входа, и живописное полотно – мягкий летний пейзаж, вставленный в раму, и календарь с изображением парусника, бороздящего голубую воду океана, на подоконнике стояли цветы в терракотовых горшочках. Все это создавало уютную, почти неслужебную обстановку. Во всяком случае кабинет Кличевской очень выгодно отличался от других кабинетов. К ней даже любил заглядывать на чай один из заместителей министра.

Она подняла телефонную трубку и несколько минут нерешительно держала ее в руке – прикидывала: звонить в Калининград или не звонить. Работал у нее там в ГАИ области один красивый плечистый подполковник – губы Ольги Николаевны тронула легкая улыбка: она вспомнила прошлое, часы, проведенные с этим человеком… Через несколько секунд она уже говорила с Калининградом, с уверенным в себе, обладавшим хорошо поставленным голосом подполковником – начальником отдела областной госавтоинспекции, сообщила ему фамилию, имя, отчество Левченко, наказала, чтобы сотрудники ГАИ не торопились с выдачей ему нового водительского удостоверения.

– Будет сделано, Олечка! – пообещал бравый подполковник. – Нет ничего проще!

– Заодно сообщи своим коллегам, что в Москве на него заведено уголовное дело.

– Это я, Олечка, зарисовал прежде всего. Первым делом. Не тревожься – я все исполню, как надо. В наши края не собираешься?

– Пока нет.

– Жаль, – искренне вздохнул подполковник.

– А ты в наши?

– Тоже нет. Дороги все больше в другие места ведут – в Литву, в Польшу – там кое-какие дела образовались. – Подполковник вновь вздохнул призывно, затяжно, вызвав у Ольги Николаевны истому.

Но она быстро взяла себя в руки, подполковник далеко, в пропахшем морской сыростью Калининграде, а она – в Москве. Зачем зря распаляться?

Закончив разговор, Ольга Николаевна откинулась в кресле, задумчиво побарабанила пальцами по столу, затем набрала телефон старика Арнаутова.

– Выдайте этим юным героям в кавычках гонорар, – приказала она.

– Есть, Олечка Николаевна, – обрадовался Арнаутов. Повод для радости был: раз Кличевская приказывает выдать гонорар, значит, этих проштрафившихся козлов не будут наказывать. Вместе с ними из-под топора выведен и он… – Кому по скольку выдать, Олечка Николаевна? – спросил Арнаутов.

– Старшему – двадцать пять тысяч, напарнику – пятнадцать. Достаточно будет?

– Более чем.

– Хотя следовало бы их наказать.

Старика Арнаутова обдало холодом.

– Ну, молодые они еще, Олечка Николаевна, неопытные. Для первого раза надо простить. Договорились же. – В голосе старика Арнаутова проклюнулись просящие нотки, и Ольга Николаевна невольно усмехнулась: не за ребят переживает дедушка… Боится, как бы и его заодно не наказали.

Кличевская решила немного проучить старика, устроить ему психологическую выволочку. Потянулась за сигаретами и произнесла совершенно чужим, вновь обдавшим старика Арнаутова морозом голосом:

– Не знаю, не знаю… Вообще-то, все должны расплачиваться за свои ошибки сполна. А ходатай провинившихся – в первую очередь.

Что-то душное, давящее толкнуло старику Арнаутову в грудь, он закашлялся и протянул плаксиво:

– Ну, Олечка Николаевна, не за себя же прошу…

Но просил он за себя, и это Ольга Николаевна прекрасно понимала.

А с другой стороны, Арнаутов был нужен ей… Она еще несколько минут поиздевалась над бедным дедом, потом сменила гнев на милость.

– Ладно! Но чтобы это больше никогда не повторилось.

– Не повторится, Олечка Николаевна, можете быть уверены, – старик Арнаутов обрадованно запыхтел, забормотал что-то невнятное. Ольге Николаевне некогда было слушать немощные старческие всхлипы. Да и противно. Она будто бичом щелкнула:

– Ты что-то хотел спросить?

– Да. Орлам этим в Москве надобно сидеть, под рукою, так сказать, или лучше куда-нибудь уехать? Чтобы на глаза какому оперу не попасть.

– Как попадут оперу на глаза, так и выпадут. Нет проблем!

– Ну все-таки, Олечка Николаевна… Береженого Бог бережет. Правильно в народе говорят…

– Ладно. Пусть пока исчезнут!

– Куда?

– Куда хотят.

– Понял вас, Олечка Николаевна, все понял, – старик вновь что-то невнятно пробормотал, – я это дело проконтролирую. Лично!

Калининград встретил Левченко мелким нудным снегом – тревожным, липким, рождавшим в душе недобрые ощущения.

Но Левченко даже в самую худую погоду в Калининграде было лучше, чем в Москве в самую хорошую: в Калининграде он жил. Здесь был его дом, здесь его ждала мать… Когда-то мама была большой статной женщиной с точеным лицом и золотистыми пышными волосами, а сейчас стала маленькой, седой, морщинистой; яркие глаза ее выгорели, спина сгорбилась, и походила Нина Алексеевна Левченко на гриб-боровичок, крепко побитый морозом.

Отец Левченко, летчик, майор, разбился во время испытательного полета: его машина умолкла в воздухе при исполнении «мертвой петли», вошла в «штопор» и зарылась в балтийские волны. На рябую грязную поверхность моря всплыло только большое маслянистое пятно – это из разбитого бака вытекла горючка, да выскочил невесть откуда сорвавшийся пластмассовый буек, похожий на шарик от пинг-понга, и все.

У майора Левченко даже могилы нет, ибо пустой гроб с банкой маслянистого раствора и белым пластмассовым буйком, опущенный в узкую сырую яму на калининградской окраине, – это не могила. Но тем не менее сын регулярно наведывался туда в родительскую субботу, долго сидел около грядки, за которой высилась пирамидка, сваренная из блестящей нержавейки, печалился, иногда смахивал с глаз слезу, а потом уходил… Он не верил в эту могилу, не верил в то, что там находится частица отцовской души – если не плоти, то души, – как вообще не верил в то, что отец погиб.

И все-таки отец погиб, и у него другая могила, в Балтийском море.

К матери потом много раз сватались, предлагали райскую жизнь, достаток и довольство. Один раз посватался даже боевой генерал, но она так и осталась одна – была верна своему веселому сероглазому майору.

Левченко на скорости проскочил центр с монументальной, похожей на скалу гостиницей, носившей имя города, из которого он, отлежавшись в больнице, практически бежал; покосился на мрачные дырявые развалины кафедрального собора, который собирались восстанавливать, проревел мотором по берегу длинного холодного канала и затормозил около старого горбатого мостка.

Вылез из кабины. Оглядел себя: все ли в порядке.

Ему ни в коем разе нельзя было испугать мать – у нее и так уже начало сдавать сердце. Вроде бы все было в порядке… Забравшись в машину, достал из бардачка зеркальце, глянул в него – вполне пристойно, подбородок чисто выбрит. Вот только обе руки перевязаны, но это Левченко как-нибудь объяснит матери, найдет нужные слова. Хотя мать – проницательный человек, то, что не засечет глазом – может засечь сердцем, так что ему надо быть очень аккуратным. Больше внешних признаков, свидетельствовавших о том, что Левченко попал в беду, не было. Он облегченно вздохнул, помассировал лицо и двинулся дальше.

Матери и сыну Левченко несколько раз предлагали переселиться в девятиэтажку, сложенную из веселых голубеньких панелей, но мать всякий раз отирала набегавшие на глаза слезы и тяжело качала головой: нет!

Этот дом был для нее частью мужа, памятью о нем, поэтому мысль о переезде рождала испуг, железным обручем сжимала сердце, – она не могла бросить свое прошлое, и сын поддерживал в этом Нину Алексеевну.

Он рассчитывал войти в дом тихо, незаметно, но это не удалось: мать, заранее почувствовав его приближение, уже стояла на пороге и выглядывала в приоткрытую дверь. Левченко ощутил ком в горле и неожиданно робко, по-мальчишески зажато, будто в чем-то провинился, улыбнулся матери, сделал несколько широких поспешных шагов к ней, словно бы боялся, что она закроет дверь раньше, чем он достигнет порога.

Прижал к себе ее худое, усохшее тело, пробормотал расстроганно:

– Мама!

Мать заплакала, но в следующий миг справилась с собой, утихла. Левченко почувствовал, что у него тоже накатываются слезы, но плакать было нельзя, он натянуто улыбнулся, поморгал глазами, прижал к себе мать покрепче, чтобы она ничего не заметила.

– Ты устал, сынок, – сказала мать, – иди спать, пожалуй… А?

Впервые он спал спокойно, не дергался и не кричал в сонной одури от ужаса.

На следующий день он давал пояснения следователю – груз был застрахован и страховая компания отнеслась к этой истории подозрительно, – впрочем, было бы неестественно, если бы она отнеслась иначе. Встречался он со следователем и на второй день, и на третий, а на четвертый пошел в ГАИ получать новые права.

На руках у Левченко имелась справка о возбуждении судебного дела по факту нападения и ограбления – в справке все было написано черным по белому, вплоть до номера статьи Уголовного кодекса, так что никаких осложнений не должно было быть. Старший лейтенант – горбоносый, с глазами навыкате и светлым круглым блинком лысины, просвечивающей сквозь черные кучерявые волосы, собственноручно заполнил все необходимые бумаги и, удрученно поцокав языком, произнес с акцентом:

– М-да, мужик, горя тебе хлебнуть пришлось, как русскому десантнику в городе Грозном в декабре девяносто четвертого года… М-да. Сочувствую, – старший лейтенант покивал головой. При этом светлый блинчик лысины то пропадал, то возникал вновь. Левченко с трудом сдержал смех – что-то на него нашло… Старший лейтенант собрал бумаги и сказал: – Ты, товарищ Левченко, посиди тут немного, подожди, а я у начальства подпись получу и будем оформлять новые права. – Он обращался к Левченко на «ты» и не стеснялся этого, он вообще, наверное, ко всем водителям обращался на «ты». – Договорились?

Левченко покорно кивнул: как скажет начальник с милицейскими погонами на плечах, так и будет.

Старший лейтенант отсутствовал долго, минут пятнадцать, наверное, и вернулся растерянный. Изумленно потряс своей реденькой курчавой шевелюрой.

– Не пойму ничего, – пробормотал он расстроенно.

– Случилось что-нибудь? – Левченко почувствовал неладное, приподнялся на стуле, неприятный холодок разлился по телу.

– Случилось, случилось! – Старший лейтенант раздраженно повысил голос, который вдруг сделался неприятным, резким. – Пендюлей от подполковника получил. Ни за что ни про что… И все из-за тебя, мужик!

– А я-то тут при чем, товарищ старший лейтенант?

– При том, – пробурчал тот зло. – Обойдешься пока без прав.

– Как без прав? – у Левченко перехватило дыхание. – Как без прав?

– А так! – почти пролаял старший лейтенант.

– Я же водитель!

– Ну и что? Поработаешь пока слесарем. Слесарю права не нужны, – он вытянул голову в сторону двери и хрипло позвал: – Следующий!

– Но как же так? – взмолился Левченко, в нем все натянулось, наполнилось болью, он поднял перевязанные руки, будто хотел сдаться в плен этому кавказцу с бараньим взглядом. – Мне же работать надо!

– Иди и работай! Кто тебе мешает? Следующий!

– А когда можно прийти за правами?

– Не знаю… Загляни через год, там видно будет. Следующий!

Левченко вышел из ГАИ совершенно лишенным сил, постоял немного на улице, хватая раскрытым ртом воздух, затем с трудом доплелся до ближайшей скамейки и с маху плюхнулся на нее. Дрожащими пальцами сгреб с куста кучерявый пушистый снежок и, пока он не начал таять, быстро кинул его в рот.

Ни холода, ни вкуса снега не почувствовал.

– Как же так? – пробормотал Левченко шепотом. – Как же так?

Он сидел на скамейке минут двадцать: руки тряслись, слезы стояли в глазах, обида разрывала ему сердце. Но ведь свет клином на этом старшем лейтенанте не сошелся. Есть другие начальники в погонах, есть другие ГАИ… А пока надо думать о том, как жить дальше. Конечно, Левченко может устроиться слесарем, и будет зарабатывать неплохие деньги, особенно когда поднатореет в новом деле, будет получать даже больше, чем за баранкой фуры, но потеряет нечто другое, о чем плешивый старлей может только догадываться. Левченко выпадет из некого особого братства шоферов, его отлучат от дороги, а отлучить шофера от дороги – все равно что лишить человека хлеба и воды.

Он вернулся домой в темноте. Матери не было – скорее всего она пошла в школу по каким-нибудь делам либо в магазин купить продуктов.

Едва Левченко переступил порог, его встретил бодрый вскрик:

– Быть того не может!

Левченко не выдержал, улыбнулся – это был попугай Чика, маленький, желтый, словно цыпленок, очень сообразительный, беспородный. Левченко приобрел его на рынке в Смоленске, точнее, выменял на бутылку дурной кавказской водки.

Чика оказался существом талантливым – он имел живой, не «транзисторный» голос. Большинство попугаев говорят искаженно, а Чика воспроизводил человеческую речь очень чисто, с «живыми» красками.

Любимыми фразами у Чики были «Ага» и «Быть того не может!». Он очень любил, когда в коттедже бывали гости, внимательно слушал их разговоры, кивал головой и вставлял свои громкие словечки, часто сбивая говорящего с толку. Да и как не сбиться, если на пламенную правдивую речь вдруг следовало безапелляционное резюме, произнесенное очень громко и четко:

– Быть того не может!

Еще Чика выучил длинную сложную фразу, адресованную самому себе: «Какой у нас Чика хороший, звонкоголосый…».

Левченко открыл дверцу в клетке, выпустил желтого беспородного цыпленка в комнату полетать – пусть малость разомнется. Чика первым делом подлетел к зеркалу, уселся на одежную щетку, лежавшую на приступке и внимательно оглядел себя.

– Какой у нас Чика хороший, звонкоголосый, – произнес он радостно, повернулся к зеркалу одним боком, потом другим, гордо вскинул голову: Чика нравился сам себе.

Левченко печально улыбнулся: попугаю можно было позавидовать – никаких забот, никаких хлопот… Сам же он пока не знал, что ему делать.

Сильно заныла правая рука – похоже, воспалился шов на запястье. Надо идти к врачу.

Медицина сейчас стала неведомо какой. Одни говорят – платная, другие – бесплатная, как и прежде, третьи – смешанная, четвертые талдычат еще что-то, хотя главное не изменилось: как была она беспомощной, так беспомощной и осталась.

– Какой у нас Чика хороший, звонкоголосый, – вновь проговорил попугай, продолжая любовно смотреть на себя в зеркало.

Путевки в Хургаду оказались недорогими – вместе с билетами, четырехзвездным отелем и двухразовым питанием, утром и вечером, обошлись в пятьсот пятьдесят долларов. На четверых – две тысячи двести. Аронов довольно покивал головой: думал, обойдется дороже.

Он позвонил Кате Новиченко и спросил:

– Девочки, вы готовы?

– Всегда готовы! – весело вскричала та, правда, поинтересовалась на всякий случай – может, речь не о том, о чем она подумала: – А к чему конкретно мы должны быть готовы?

Аронов засмеялся.

– К тому самому! – и многообещающе похмыкал в кулак.

– И все-таки? Ароша, не темни и не пудри мне мозги… Выкладывай!

– К поездке в Хургаду, – наконец признался Аронов.

– Ур-ра-а-а! – закричала Катя, чмокнула трубку. – Я тебя, Илюшенька, люблю! Приноси почаще хорошие вести!

– Удрать из института удастся?

– Нет проблем! А с Майкой как… Майка тоже едет?

– Тоже.

– Ур-ра-а! Сейчас сбегаю к Майке, обрадую ее. Когда вылетаем?

– Очередной чартер в Хургаду через два дня.

Хургада встретила их горячим ветром, песком, который, будто снег, стремительно несся над землей, теплым морем и улыбающимися бедуинами в чалмах, с наполовину закрытыми лицами.

Бедуины водили по Хургаде верблюдов и мелодично выкрикивали: «Камилла! Камилла!», предлагая сытым, ленивым туристам покататься.

Русская речь слышалась на каждом углу – такое впечатление, что приехали не в Хургаду, а куда-нибудь в Сочи или в Геленджик.

Самым распространенным занятием среди отдыхающих соотечественников была пьянка. На втором месте стояли карты, на третьем – бабы.

В «Тулу» со своими «самоварами», как приехали Каукалов и Аронов, не приезжал никто – все находили «самовары» здесь: в Хургаде было полно длинноногих красивых девочек с Украины и из России.

– Все равно будем в выигрыше, – на лице Каукалова возникла презрительная улыбка, – вот увидишь, Илюшка!

Главным «самоварщиком» в отеле «Жасмин», где они остановились, был толстый краснобровый дядька с резиновыми щеками и огромным животом, по прозвищу Зеленый, – с намеком, видать, на общеизвестную валюту. Зеленый носил с собой в кошельке двадцать тысяч долларов наличными, это были его карманные деньги, «мелочь» на всякий случай… Еще у него имелась запасная сумма – тридцать пять тысяч долларов. Эти деньги Зеленый держал в сейфе у портье. Каждый проживающий в отеле «Жасмин» получал в пользование такой сейф.

Зеленого любили в отеле все – официанты, дуканщики, полотеры, мусорщики, носильщики – он швырял деньги направо-налево, совершенно не считая их. Каукалов Зеленого невзлюбил, сразу высказался в его адрес коротко:

– Ходячий сортир.

Аронов попробовал защитить Зеленого, но напарник мрачно отвернулся от него. Аронов понял, в чем дело: школьный приятель завидовал богатству Зеленого.

Отель «Жасмин» кроме главного здания имел десятка четыре «бунгало» – современных белых домиков с крохотными верандами и врезанными в стены кондиционерами, очень уютных, уединенных, с квадратными зашторенными окнами и редкой растительностью вдоль стен – мелкими деревцами, похожими на ивы, растущими прямо из камней и раскаленного песка.

Видно, каждое такое деревце было очень непросто выходить – на обширной территории отеля их было мало. И вообще в Хургаде было мало зелени.

Портье предложил «молодым господам из России» номера в главном корпусе, но Каукалов, который успел уже ознакомиться с территорией отеля, отрицательно качнул головой:

– Нет, только бунгало!

Портье сделал постное лицо и согласился – выдал им бунгало на четырех человек.

– То, что доктор Коган прописал! – Каукалов был доволен.

Комнаты в бунгало были небольшие, вытянутые, с двумя «семейными» кроватями и маленьким столиком, над которым висело зеркало; на веранде стоял белый пластмассовый столик. Два стула вверх ногами лежали на бордюре – смотрели в небо поломанными ножками. Каукалов выразительно взглянул на напарника:

– Илюша!

Тот все понял, схватил стулья, сбегал к соседнему бунгало, обменял на целые.

– Молодец! – похвалил Каукалов.

– Служу Советскому Союзу! – шутовски воскликнул Аронов, приложил руку к непокрытой голове. – Ну что, разыграем, кто в какую комнату пойдет? Кто в левую, кто в правую, а? – Аронов вытащил из кармана тусклый двадцатирублевик. – Орел или решка? Орел – правая комната, решка – левая.

– Сыграем так, – сказал Каукалов, – если я выиграю – я выбираю, если выиграешь ты – выбираю я.

Аронов натянуто рассмеялся – он никак не мог привыкнуть к таким шуткам старого школьного дружка. Ловко подкинул монету, поймал правой рукой и стремительно прижал к тыльной стороне левой ладони.

– Орел или решка?

– Решка, – объявил Каукалов.

Илья приподнял руку. Монета лежала решкой вверх. Аронов завистливо вздохнул.

– Я же говорил, – Каукалов усмехнулся, – что я выбираю. – Он посмотрел на одну дверь, потом на другую и ткнул пальцем в комнату, которая была расположена слева: – Вот эту!

– Не глядя? А вдруг там что-нибудь не в порядке? В холодильнике нет шампанского, а в сортире – туалетной бумаги? Или кондиционер не работает?

– Ящик шампанского купим в магазине, бумагу принесет горничная, неисправный кондиционер заставим выковырнуть и на его место поставить новый. Да и потом, здесь такого не бывает. К тому же у нас свое шампанское есть, – провозгласил Каукалов и достал из сумки литровую бутылку виски, купленную в самолете на тележке «дьюти фри» – беспошлинной продажи, – сейчас забросим шмотки и пойдем на пляж отмечать приезд.

Вино в холодильниках стояло – и в одной комнате, и в другой, кондиционеры работали довольно сносно, туалетной бумагой можно было обмотаться с ног до головы – в каждой ванной комнате по три запасных рулона…

Отдых начался.

– Слушайте, а чего это за игры вы затеяли? – неожиданно спросила Майя и, округлив глаза, отхлебнула виски прямо из бутылки. – Зачем упорно делали вид, что с нами вообще незнакомы?

Аронов переглянулся с Каукаловым. Оба промолчали – на этот вопрос отвечать им не хотелось.

– А? – настырная Майка не желала униматься.

– Бэ! – резко выпалил Аронов. Будто из пистолета выстрелил. Он был резок, но знал, что Майя на него не обидится.

Они действительно приехали в аэропорт порознь, Каукалов с Ильей и Майя со своей подружкой, и всякие контрольные посты – таможенный, аэрофлотский, паспортный, – тоже проходили порознь. При этом Аронов изо всех сил пыжился, старательно отворачивал голову, делая вид, что не знает девчонок, надувал щеки, изображал из себя очень занятого джентльмена.

В самолете Аронов подошел к ним, как ни в чем не бывало, улыбнулся.

– Девушки, пересаживайтесь в наш ряд, – предложил он, – сейчас шампанское будем пить.

– А чего это вы шарахались от нас в аэропорту, будто вы – испанские гранды, а мы – чумные девки из Нижегородской губернии? – Майя сощурила глаза, вцепилась пальцами в подлокотники, всем своим видом показывая, что никуда переселяться не собирается.

– Были причины, – уклончиво отозвался Аронов, потянулся через Майю к иллюминатору, – захотелось узнать, что за погода за бортом. Облака были, как снег, пушистые и мягкие. На лыжах кататься можно.

– А сейчас сказать слабо?

– Сейчас слабо.

На самом деле Каукалов боялся, что Ольга Николаевна пустит за ними хвост, – ей ведь сделать это проще пареной репы, – и засечет, что в Хургаду они улетают не одни, а с «самоварами». Предательства Ольга Николаевна ему никогда не простит…

Но, похоже, Ольге Николаевне было не до этого – никто их не провожал.

– Хочешь меня обидеть, Ароша? – Майя глянула на Илюшку в упор, опять потянулась к бутылке виски, отпила из горлышка. Илюшку от такого глотка дрожь пробила бы от макушки до пяток, но Майя даже не поморщилась. – Это сделать трудно. Не хочешь отвечать – не надо, хотя и обидно.

– Не обижайся, Маечка, – примирительно пробормотал Аронов, – просто нам надо было оторваться, ускользнуть от одного бдительного ока. Все остальное – детали, и детали, поверь мне, совсем неинтересные.

Майя еще раз глотнула виски, передала бутылку Каукалову:

– Это так?

Каукалов не слышал, он смотрел на кудрявые синие барашки моря и вспоминал, совершенно не к месту, двух дорогих путан, которых Илюшка пригласил к себе в дом. Если милиция имеет точные фотороботы на него с Илюшкой, то эти фотороботы могут дойти и до путан. Путаны обязательно опознают их. Каукалов почувствовал, как железный холод сжимает ему сердце.

– Это так? – повторила вопрос Майя.

Он глянул на нее удивленно и, совершенно не представляя, о чем идет речь, кивнул:

– Так.

Откуда-то сверху, похоже, из беловатого пятна, украсившего безмятежный голубой свод неба, принесся обвальный ветер, поднял с земли песок, и «честная компания» поспешила немедленно убраться в коттедж.

Там с ногами попрыгали на кровати и стали с тревогой прислушиваться к тяжелому вою за стенами.

– Ничего себе светопреставленьице! – воскликнула Катя.

Она вела себя что-то уж больно молчаливо, тихо, но все видела, все засекала, всему давала оценку и по всякому поводу имела свою точку зрения.

Ветер за стенами бунгало продолжал выть; солнце, еще двадцать минут назад светившее безмятежно, ласково, сделалось белесым, холодным, а потом и вовсе покрылось темной пленкой. Стало сумеречно.

– Вот тебе и Хургада! – с обиженным выражением обманутого человека воскликнул Аронов.

– Говорил же, поехали в Швейцарию, – произнес Каукалов раздраженно. – Там солнце в полнеба, заказные бега левреток – на «интерес», катание на санях, дамочки в канадских бобрах… Эхма! Все сверкает, все искрится…

– Для Швейцарии нужно иметь очень много денег, – вмешалась Катя. – Это дорогая страна.

– Я тебе дам – «дамочки в канадских бобрах»! – не выдержала Майя, потянулась к Каукалову, ущипнула его за щеку. – Ишь, чего захотел – потаскушек в заморских мехах. Да у них все такое же, как и у нас с Катькой.

– А вдруг у них не вдоль, как у вас, а поперек? – усомнился Каукалов и в тот же миг получил легкий шлепок по щеке.

– Не хами, парниша! – произнесла Майя предупреждающе. – Когда здесь ужин?

Аронов посмотрел на карточку, которую им выдали вместе с ключами.

– В семь вечера.

– Ждать еще-е… – Майя лениво потянулась, сладко хрустнула костями, вызвав у Каукалову истому. Он, сдерживая себя, отвернулся, – за это время семь раз от голода можно помереть.

– Из справочника следует, что в Хургаде из трехсот шестидесяти пяти дней в году триста шестьдесят четыре – солнечные, и лишь один – пасмурный, – сказал Аронов.

– Вот мы в него и угодили, – Каукалов недовольно качнул головой, глянул в оконце. Раздернул пошире прозрачные занавески. Солнце угасло совсем, сделалось темно.

– Но завтра должно быть уже светло и тепло. И местный шаромыжник, которого пытала Катя, это подтвердил. Будет солнце, море, пальмы, бананы на деревьях. Что, Жека, может быть лучше? – Аронов хлопнул приятеля по плечу. – Мы свое еще возьмем!

– Мы свое возьмем и сегодня, – сказала Каукалов и многозначительно глянул на Майю. – Правда?

– Конечно.

Здоровенный хряк, мастер спорта по борьбе, которого Каукалов не смог додавить в машине, полтора месяца пролежал в больнице и вышел оттуда такой же здоровый, как и был раньше. Может быть, даже еще здоровее, еще опаснее. О том, что произошло, напоминал лишь свежий, красный, не успевший заглянцеветь шрам, косо перечеркнувший шею.

Еще находясь в больнице, он попытался составить, собрать воедино приметы двух молодых людей, севших к нему в машину.

Работа это была кропотливая, вялая память борца сопротивлялась, не хотела извлекать из глубин то, что в нее попало, но мастер спорта Игорь Сандыбаев упрямо, раз за разом, возвращался к тому страшному ненастному вечеру, к двум молодым хищным хорькам, вздумавшим убить его. Из-за машины, надо полагать.

Впрочем, насколько помнил Сандыбаев, он тоже имел кое-какие виды на этих парней, но интересы столкнулись с интересами лоб в лоб, словно два автомобиля. Выиграл тот, кто оказался проворнее…

Хорькам повезло – они оказались проворнее, Сандыбаев малость промазал. Но если бы он сделал шаг первым, то вряд ли бы этим уродам помогли врачи и больница.

Сандыбаев нарисовал довольно точный портрет Каукалова. Аронова он почти не разглядел – тот сидел к нему все время боком, да вдобавок ко всему с поднятым воротником куртки, а вот задний пассажир, хоть и располагался за обширной спиной Сандыбаева, но все равно был хорошо виден в подвесном зеркальце.

Бывший борец поклялся своей матерью, что сделает все, но хорьков этих найдет обязательно. И уж тогда нападет первым.

Утром Левченко просыпался от хрипловатого настойчивого голоса попугая:

– Ага-а! – и когда открывал глаза, то слышал неизменное, торжествующее: – Быть того не может!

Попугай, как правило, сидел в эту минуту на ручке старого шкафа и, вывернув голову, пристально смотрел на хозяина, будто бы собирался загипнотизировать его.

– Ага! Быть того не может!

– Еще как может, – Левченко потянулся в постели, пришел в себя окончательно и помрачнел лицом. Все, что с ним случилось, в который раз прокручивалось перед глазами: и то, как бандиты в милицейской форме привязывали его к дереву, и то, как в переполненной больничной палате визгливо орал, кочевряжился, издеваясь над больными, лохматый рыжий сосед, и то, как бомжата угощали его колбасным шашлыком, и то, как вяло, неохотно вел его дело следователь, и то, что права ему получить до сих пор не удалось…

Левченко сидел без работы.

В этот раз он тоже проснулся от торжествующего крика: «Ага-а!», в голову сразу полезли тяжелые мысли.

– Какой у нас Чика хороший, звонкоголосый, – влюбленно проговорил попугай. Приподнявшись, он вспорхнул, перелетел к зеркалу, уселся напротив собственного изображения и ласково защебетал что-то на птичьем языке.

Матери дома не было – Нина Алексеевна, похоже, получила утреннюю подработку в школе и теперь уходила рано, еще в сумерках. Впрочем, вечером она тоже исчезала то ли по жэковским, то ли еще по каким делам, возвращалась домой молчаливая, хотя и с возбужденным лицом.

Настроение у Левченко было подавленное, внутри словно бы ком какой образовался, вместе с ним поселилась и тяжесть, давящая, вызывающая изжогу, даже боль. Левченко уже побывал едва ли не во всех конторах ГАИ, где выдавали права, и успеха не добился. Ему не отказывали в выдаче прав, наоборот, говорили о своем священном долге восстановить документ, бандитски изъятый у водителя, но «священный долг» свой не исполняли.

Сегодня Левченко собрался снова пойти в госавтоинспекцию области, к начальству, и если там ничего не получится, то тогда куда же ему обращаться? К министру внутренних дел России? Или все-таки куда-нибудь пониже? Но куда?

– Какой у нас Чика хороший, звонкоголосый, – вновь проговорил попугай, влюбленно глядя на себя в зеркало.

– Хороший, хороший, – подтвердил Левченко, делая коротенькую зарядку.

Чика даже головы не повернул в его сторону, он свое выполнил: хозяина разбудил, а что будет дальше – его не касается.

Попугай разговорную речь хватал на лету, но когда Левченко попробовал обучить его простой фразе «Прошу пожаловать к столу», ничего не получилось, Чика показал себя настоящим чурбаном. Левченко даже воскликнул в отчаянии: «Ну что мне делать с тобой, таким тупым?!». И тут, к его удивлению, попугай вслед за ним произнес довольно чисто:

– Ну что мне делать с тобой, таким тупым?

От восторга Левченко даже захлопал в ладоши. Попугай не замедлил воспроизвести и этот звук.

Иногда попугай запоминал фразы намертво, и выковыривать их из птичьего мозга было сложно. А некоторые фразы воспроизводил раза три-четыре, а потом забывал. Так произошло и со случайно подцепленными словами: «Ну что же мне делать с тобой, таким тупым?», но, как ни странно, они скоро выветрились из Чикиной головы, стерлись, будто мелодия со старой пластинки.

Через час Левченко был в областной госавтоинспекции. Принимал его подполковник с живым сочувственным взглядом и твердым волевым подбородком, какой обязательно должен иметь сотрудник внутренних дел.

– Ну-с, внимательно слушаю вас, – спокойно и доброжелательно проговорил подполковник, предложив Левченко стул.

Тот рассказал подполковнику все, что с ним произошло, ничего не утаивая.

– И что же вы от нас хотите? – спросил подполковник.

Левченко даже приподнялся на стуле.

– Как что?

– Да, что? – прежним спокойным и доброжелательным тоном спросил подполковник.

– Права, естественно.

– Права вы не получите, пока идет следствие.

– Да оно давным-давно уже закончилось.

– Это в Москве закончилось, а у нас оно только началось. Вы же в Калининграде прописаны?

– В Калининграде.

– По закону уголовные дела должны вестись по месту проживания, – подполковник улыбнулся тонко, едва приметно, словно сожалел о том, что настырный посетитель не знает таких простых вещей.

Подполковник лгал: по закону уголовное дело должно вестись по месту преступления – где оно было совершено, там и положено его расследовать. Но подполковник точно понял натуру Левченко и был уверен: тот ни на секунду не усомнится в том, что ему будет сказано, и никогда не станет это проверять.

С досады Левченко ударил кулаком по колену, помотал головой, будто от боли.

– Но я же должен работать!

– Работайте на здоровье. Вам этого никто не запрещает. Наоборот, мы это будем только приветствовать.

– А как мне работать без прав? Я же шофер! Кто разрешит? – его захлестнула жгучая обида, даже глаза покраснели, а голос задрожал, будто у ребенка, которого незаслуженно наказали родители.

– Пока не разберемся во всем, пока уголовное дело не закроем – права вы не получите, – спокойно, доброжелательно проговорил подполковник. – Все понимаю, но… – он развел руки в стороны, показав Левченко свои пухлые, мягкие, розовые, будто у дамочки из бухгалтерии, ладони. – Очень сочувствую…

Левченко не сдержался, всхлипнул, поспешно затянулся воздухом и встал со стула.

– Что же мне делать? – растерянно спросил он.

– Только одно – ждать. Уголовное расследование завершится, бог даст, благополучно, и мы вам выдадим новые права, – подполковник, улыбаясь, приподнялся на стуле, давая понять, что аудиенция закончена.

– Что же делать, что же делать, что же делать? – словно заведенный бормотал Левченко некоторое время, потом кивнул подполковнику и нетвердой походкой вышел из кабинета.

Улыбка сползла с лица подполковника, уступив место озабоченности, и он потянулся к телефону. Поднял трубку, несколько секунд держал ее на весу и смотрел на свою руку как на некий посторонний предмет. Рука была мощной, покрытой жестким светлым волосом, с цепкими длинными пальцами. Набрал номер московского телефона. Приветливо расплылся лицом, услышав в трубке мелодичный женский голос.

– Алло, это Москва? Мне, пожалуйста, подполковника Кли… Да, это я, подполковник Моршков, – проговорил обрадованно и в следующий миг добавил с легким сладким придыханием: – Здравствуй, родная Ольга Николаевна… Здравствуй, моя ненаглядная Олечка, здравствуй, хорошая… – он, наверное, мог продолжать до бесконечности, но Ольга Николаевна оборвала его, и Моршков, чуть пригасив улыбку на лице, стал докладывать: – Значит так. Только что был… этот самый, Левченко…

Левченко в это время стоял в коридоре, прислонившись лбом к оконному переплету, – его оставили силы, и он никак не мог двинуться к выходу.

Неожиданно за тусклой серой дверью кабинета, из которого он только что вышел, послышалась его фамилия, и Левченко неуклюже развернулся на нее, сделал вперед маленький рахитичный шажок и в следующий миг остановился: понял, что его никто не звал, просто речь за дверью шла о нем…

– Как и договорились, Ольга Николаевна, я сделал Левченко от ворот поворот. И сколько времени надо, столько он и будет видеть права, как собственный хвост… Нет, нет, сидит он на крючке плотно, не выскочит. У нас, в Калининграде, не то, что у вас в Москве, у нас осечек не бывает, Олечка! Не бойся, не бойся, не промахнусь. Хотелось бы увидеться… Когда? Попробую как-нибудь нагрянуть в Москву… Как позовешь, так и нагряну. Есть, есть… Чао! – Моршков громко чмокнул губами трубку и положил ее на рычаг.

В следующий миг до Левченко донеслось довольное пение подполковника: «Ла-ла, ла-ла, ла-ла-лала…». Сейчас лучше всего исчезнуть, решил Левченко, пока подполковник не засек его…

Щеки у него зло порозовели – он услышал то, что не должен был услышать, и сразу стало ясно: в беду он угодил не случайно, и есть люди, которые не дадут ему выпутаться. Закончится одно следствие – начнется другое, закончится второе – начнется третье. И конца-края этому кругу не будет.

Он быстро одолел темный коридор служебного здания. Откуда только силы взялись: еще пять минут назад в нем ничего, кроме пустоты и бессилия не было, а сейчас появилась жажда жизни, действия, в висках заколотились бодрящие молоточки. Он вышел на улицу, завернул за угол здания, чтобы не забыть услышанное, достал шариковую ручку, листик бумаги, записал: «Ольга Николаевна Кли…». Подумав немного, добавил: «Подполковничиха».

Интересно, где же работает эта приятельница подполковника Моршкова и что ей надо, почему она пасет обычного калининградского дальнобойщика? Все это надо осмыслить, а потом уже принять решение.

Вздохнув, Левченко направился домой.

Ох, как не хватало ему сейчас напарника, неугомонного матершинника Егорова, которого кликали то Егором, то Егорычем, то Егерем, то еще как-нибудь, хотя у него имелось нормальное имя-отчество – Иван Михайлович. У напарника была светлая голова, дальнобойщики говорили «генеральская», и Егоров, довольный таким сравнением, согласно кивал, потом вскидывал светлые пронзительные глаза в любимом своем вопросе: «Чего надо?» и неизменно добавлял несколько слов… Сочный калиброванный мат.

Был бы сейчас Егоров в Калининграде, они вместе сообразили бы, как поступать дальше.

Вечером Левченко позвонил в больницу маленького литовского городка, где сейчас находился его напарник, поинтересовался его состоянием. Девица, поднявшая телефонную трубку, долго кочевряжилась, делала вид, что не понимает русского языка, пыталась объясниться то на литовском, то на немецком, и это выглядело противно, вызывало недоверие. В другой раз Левченко пошел бы по пути Егорова и рявкнул бы на эту недоделанную курицу матом, но сейчас очень вежливо попросил к телефону кого-нибудь из врачей, знающих русский язык…

Наконец девица снизошла и объяснила довольно внятно, хотя и картаво:

– Каспатин Егорофф сделана операция. Цювствует себя карашо.

Левченко расцвел от этого сообщения.

– А к телефону его нельзя позвать?

– Не положено, – на сей раз уже совсем чисто, без всякого акцента произнесла девица, и Левченко, понимающе кивнув, почесал пальцем переносицу: действительно, чего это он? Егорыч лежит на койке с разрезанным брюхом, а он пытается подозвать его к телефону. А если у него разойдется шов и кишки вывалятся наружу?

– Когда вы его намерены выписывать? – спросил он девицу. Слышимость сделалась хуже, будто где-то совсем рядом начала беситься буря, подняла с земли снег и замусорила пространство.

– Через три дня, – ответила девица.

– А не слишком ли рано?

– Нет, не слишком.

– Хорошо. Сегодня среда… – Левченко зачем-то отвернул обшлаг рубашки и глянул на циферблат часов, – а вы его, значит, будете выписывать в субботу…

– Да, в двенадцать часов дня.

– Из Калининграда за ним придет машина. Передайте ему, если будем задерживаться, пусть не беспокоится и немного подождет. Пожалуйста!

– Ладно, – пообещала девица злорадным тоном, и Левченко понял, что ничего она не передаст.

– До свиданья, – произнес Левченко холодно.

– До свиданья, – попрощалась с ним литовская девушка так же холодно, хотя призвана была в силу своей профессии быть милосердной и доброй.

И все-таки эта злыдня сообщила Левченко хорошую новость: скоро напарник будет дома.

Верно говорили Рогожкину, что Настя – недотрога, дикая, как ее охарактеризовал малютка с опытным глазом по фамилии Шушкевич: если что-то ей не понравится, если кто-то обидит, может и за нож схватиться.

Наверное, Настя такой и была. Но Рогожкин теперь знал и иную Настю, которую не знали другие: добрую, доверчивую, с тихим ласковым взглядом, какую-то беззащитную.

Через два дня Рогожкин ушел за грузом обуви и трикотажа в Италию.

Ездить по дорогам Европы – одно удовольствие. Все шоссе пронумерованы, рядность обозначена четко на каждом, даже самом мелком пересечении с птичьей тропкой, со слабым, едва приметным стежком. Обязательно стоит указатель, куда эти тропка или стежок ведут, а также какой город маячит на горизонте и вообще что ожидает водителя в пути. Дороги Европы – не то что дороги России, Украины или Белоруссии.

В Италию ушли колонной из трех машин: Стефанович, малютка Шушкевич и Рогожкин. Рогожкин понравился шефу колонны. И точной манерой вождения – Рогожкин мог идти по трассе со скоростью сто шестьдесят километров в час и не лихачить, и характером своим, не признающим подлости, и готовностью в любую минуту прийти на помощь. Словом, после рейса в Москву Стефанович подошел к Рогожкину, глянул на него пытливо, будто следователь на подозреваемого, и произнес скрипуче:

– Будем ездить вместе.

Под Римом, в маленьком городке, славящемся древним горбатым виадуком, они загрузились «ширпотребом», как Стефанович полупрезрительно величал одежду, обувь, косметику, и прямиком, стараясь как можно реже останавливаться, отправились в подмосковную Апрелевку, где находились склады одной процветающей фирмы, владеющей в российской столице двумя рынками и тремя универмагами, разгрузились там. Затем снова встали под погрузку в Зарайске, взяли «вонючий груз» – покрытые плесенью, закисшие кожи, испортившиеся на местной обувной фабрике, отвезли на Урал – по дороге все дивились, кому же такая гниль нужна, но выступать не стали, переместились в Екатеринбург и вновь всей колонной подрулили к грузовой стреле.

В общем, в Лиозно Рогожкин появился лишь через восемнадцать дней – худой, усталый, но довольный собой – ему нравилось, когда много работы. Много работы – это полный кошелек денег. В крайнем случае – наполненный хотя бы наполовину. А деньги сейчас Рогожкину были нужны, как никогда: он уже подумывал о женитьбе на Насте…

Хотя, если быть честным, в предстоящей перспективе его огорчало одно – с дальними дорогами придется расстаться. Семья и ремесло дальнобойщика не совместимы.

Помывшись, побрившись, почистившись, он выскочил на улицу и из телефона-автомата позвонил Насте на работу – своего телефона у Рогожкина не было.

– Это я, – сказал и чуть не задохнулся от прилива нежности.

– Вернулся? – голос у Насти от радости даже зазвенел.

– Ага, – глупо улыбаясь, не в силах совладать с волной восторга и тепла, ответил Рогожкин.

– А дальше куда?

– Дальше в Болгарию.

– Счастливый, – вздохнула Настя, – там тепло, светит солнце…

– В Болгарии уже вряд ли светит, а вот в Италии – да.

Они говорили еще некоторое время, явно наслаждаясь друг другом, а если и замолкали, то молчание это было для них красноречивее, выразительнее всяких слов.

Едва они закончили телефонный разговор, как Рогожкин снова позвонил Насте.

– Я к тебе сейчас приеду, – объявил он.

– Сюда? В автобусный парк? Не надо. – В голосе Насти послышалось смятение, и Рогожкин понимал ее: горластые, языкастые, беспардонные водители, привыкшие лаяться с милиционерами, спекулянтами, с разным ворьем, с «зайцами» и зубастыми бабушками, могут вогнать в краску кого угодно. – Да потом мы с тобой только что обо всем переговорили, – сказала Настя.

– Только что, да не только… Я уже соскучился. – Рогожкин подивился тому, как трудно у него рождаются слова. – Очень хочется повидаться. Хотя бы на минуту.

– Вечером, Миша. Все вечером. Давай пойдем в кино?

– Ладно… Пойдем, – неохотно и одновременно счастливо проговорил Рогожкин, – в кино пойдем. Я так давно не видел тебя… Целых восемнадцать дней… Привез тебе подарки.

– Спасибо, Миша. До вечера.

Рогожкин еще несколько секунд подержал замолчавшую трубку в руке, словно бы надеясь снова услышать Настю, но не услышал и тяжело вздохнул…

Ненастье в Хургаде – явление кратковременное. Когда утром Каукалов выглянул из бунгало, то невольно зажмурился от ошпаривающе яркого солнца, покрутил ошеломленно головой и нырнул назад.

Растолкал Майю.

– Вставай! Пора на море!

Та нехотя раскрыла глаза, потянулась со сладким стоном:

– А это самое… Песок, снег… Чего там на улице? Холодно же!

– Так холодно, так холодно, что запросто можно обжечься. Даже кожа слезет с задницы, если ее неосторожно подставить такому солнцу. Оч-чень холодно.

Майя снова застонала, потянулась и закрыла глаза.

– Не могу. Не хочу. В конце концов, на отдыхе мы или нет?

Через час компания в полном составе все-таки выползла на пляж. Здесь, прямо на песке, были возведены настоящие папуасские шатры, сплетенные из тростника, глядящие острыми макушками в синее небо, около шатров стояли тяжелые деревянные лежаки. Минут двадцать компания полежала на солнце и задымилась. Вначале в тростниковую тень нырнули девчонки, потом – Аронов, прихлопывая себя по обожженным бокам, последним – Каукалов. Он выдержал дольше всех.

– Народ! – воскликнула Майя. – Мажьте быстрее спину, иначе я действительно облезу!

Каукалов ловко и быстро растер ладонью кокосовое масло, звонко хлопнул Майю ладонью по аппетитному месту – будто на доске перепрыгнул с одной волны на другую.

Майя ему нравилась. Но, надо заметить, Катя нравилась тоже. Катя хоть и походила на Майю внешне, но характер имела совсем иной. У Майи, в ее колючих выражениях, в неумении или нежелании стесняться, в угловатости, которую она обрела, похоже, специально. Особенно это проступало, когда она хотела подчеркнуть собственную независимость, – слишком часто появлялось что-то мужское, грубое, а Катя была этого лишена напрочь. Катя была женщиной до мозга костей, не допускала резких выражений и хлестких выпадов.

Вот и сейчас она со скрытым недоумением посмотрела на свою подругу, потом перевернулась на спину, глянула вверх, где сквозь переплетенные тростниковые стебли просвечивало обесцвеченное небо.

– Загорать можно прямо в этом шатре, – сказала она, – не выползая на песок.

– А купаться? А ловить крабов? А рвать кораллы? – Аронов пристроился на лежаке рядом с Катей, обнял ее, и Каукалов неожиданно позавидовал напарнику: ему тоже захотелось обнять Катю.

Наверное, он промахнулся, выбрав Майю.

– Ну, чего задумался? – толкнула его в бок Майя. Она требовала движения, игры. Каукалов в ответ лишь вяло приподнял руку и так же вяло опустил ее.

Вот и ему, чтобы Майя не надоела, надо переспать с Катей.

А как быть с Илюшкой?

Илюшка – не в счет, его мнением Каукалов интересоваться не собирается… Впрочем, можно сделать ченч – Илюшка переспит с Майей, и тогда они будут квиты. И вообще станут жить одной дружной семьей.

Ночью, когда Майя спала, он тихо выскользнул за дверь. Около фонарей крутилась мошкара, ночные бабочки, какие-то странные кусачие костяные мухи, редкие деревья, украшавшие территорию отеля «Жасмин».

Почувствовав добычу, на него налетело десятка полтора костяных мух, он ощутил боль на шее, на щеке, два укуса пришлись на лоб, одна муха цапнула его даже в ухо. Каукалов звучно хлопнул ладонью по шее и, словно бы подстегнутый этим хлопком, в одном прыжке одолел каменную верандочку, разделявшую двери двух номеров.

К дверям были прибиты тяжелые литые кольца со стертым орнаментом. Каукалов приподнял кольцо на двери ароновского номера, тихонько стукнул в деревянную обшивку. Потом стукнул еще раз.

Послышался встревоженный Илюшкин шепот:

– Кто там?

– Успокойся, это я, – сказал Каукалов, – я.

– А-а, – с облегчением произнес Аронов, открыл дверь. Каукалов, отстранив приятеля, шагнул в прохладу комнаты, в которой погромыхивал кондиционер, ловко обошел стоявший посреди стул, на котором висели Илюшкины джинсы, и сел на кровать со стороны Кати.

– Ты чего? – забормотал Аронов удивленно.

– Ничего, – как ни в чем не бывало ответил Каукалов. – Я пришел к Кате, и только. Больше ничего.

– А я? – растерялся Илюшка. – Как же я? А?

– А ты – спи, – спокойно велел Каукалов.

– Нет, как же я? – не унимался Илюшка.

– Ты можешь сходить к Майе, и мы отныне будем жить вчетвером.

– О-о-о, – неожиданно плаксиво заныл Илюшка, плюхнулся в темноте на стул и, схватившись руками за голову, стал раскачиваться из стороны в сторону.

– Не ной! – приказал Каукалов. – Чего разнылся? Так же лучше будет… Ду-рак!

– О-о-о! – Аронов никак не мог уняться, раскачивался на стуле, словно помешанный, скрипел зубами, стонал, ныл.

– Не ной! – вновь прикрикнул на него Каукалов и, сбросив с себя шорты, нырнул под одеяло.

Катя не сопротивлялась – она все восприняла, как должное.

Через двадцать минут Каукалов ушел к себе. На напарника он даже не взглянул. Тот продолжал сидеть на стуле, уронив руки, словно парализованный, уставившись неподвижными глазами в одну точку, видимую в темноте лишь ему одному.

Отдых в Хургаде продолжался.

У Левченко был приятель, который зарабатывал деньги тем, что перегонял машины из Европы в Калининград, и дальше – в Литву, в Россию. Иногда это были машины, купленные кем-то в Германии или в Австрии. Иногда он покупал их сам – по дешевке, совсем за пустячные суммы на городских распродажах. Подбирал себе подходящий лимузин, к заплаченным крохам приплюсовывал стоимость бензина, сверху набрасывал еще кое-что из дорожных расходов, минусовал собственную оборотистость, умение выйти сухим из любой пиковой ситуации, поскольку спокойно было только в Германии и Австрии. А в Польше, Белоруссии, Литве и России дороги горели, как в войну. Там старались грабить все, что только перемещалось в пространстве, – и в Москве получал навар до тысячи процентов.

Если он платил в Германии за машину шестьсот долларов, то в Москве получал за нее шесть тысяч, если платил семьсот, то московскому клиенту лимузин обходился уже в семь с половиной – восемь тысяч «зеленых».

Вот такой выгодный бизнес был у приятеля Левченко. Субботним утром Левченко поехал к Косте Розову. Тот находился дома, сидел за столом и завтракал омлетом, зажаренным с помидорами; краем глаза косил в экран японского телевизора «Сони» («Имейте в виду, ребята, – говорил он друзьям, – ящик у меня – не корейский, не китайский, не малазийский, а чистый японский, «Соня» называется, и краски у него такие, что ни в сказке сказать, ни пером описать»). Смотрел лишь для того, чтобы что-то смотреть.

– М-м-м! – обрадованным мычанием приветствовал он приятеля и ткнул пальцем в стул.

Левченко сел.

– Моментумхо? – спросил Розов полным, набитым едой по самые ноздри ртом, что означало: «Омлета хочешь?»

Левченко от завтрака великодушно отказался. Спросил лишь:

– Давно из Европы?

– Мамунчраэ, – ответил приятель, что в переводе на русский означало: «Позавчера приехал».

– Молодец! – одобрительно отозвался Левченко. – Хорошо, что хоть иногда дома ночуешь. Давай доедай быстрее! Страна зовет! Нам надо с тобой одно доброе дело сделать.

– Мамалмасемондро, – Костя продолжал увлеченно расправляться с омлетом. Фраза его на русский язык переводилась следующим образом: «Видал я в гробу все добрые дела!»

– Ну ты и даешь! – огорченно воскликнул Левченко, и лицо у него сделалось грустным.

– Мемана? – спросил Розов, что означало: «А чего надо?»

– Да напарника своего, деда Егорова, я в Литве, в больнице оставил, – сказал Левченко. Про свои собственные злоключения он распространяться пока не стал.

– Мецемомино? – Розов вскинул брови и засунул в рот очередной ломоть омлета. Костя был непревзойденным мастером по части вкусно приготовить и так же вкусно поесть. – Мецемомино? – повторил Костя свой вопрос. В переводе на русский язык это означало: «Что с ним случилось?»

– Ничего особенного. В дороге прихватил острый приступ аппендицита. Ни с того ни с сего. Скрутило так, что пришлось оставить его в Литве, в сельской больнице. А сейчас за ним надо срочно ехать… Иначе литовцы вышвырнут его за порог либо сделают с ним что-нибудь нехорошее, – сказал Левченко.

– Мимачма! – с воодушевлением произнес Костя, что переводилось: «Это точно!»

– В общем, поднимайся! – заявил Левченко безапелляционно. – Если сейчас мы не поедем за Егоровым, его загребут как бывшего представителя социалистического лагеря.

– Мимачма! – повторил Костя, по-лошадиному покивал головой, заглатывая крупный кусок омлета, промокнул губы старым замызганным полотенцем для посуды, встал из-за стола. – Поехали!

Через десять минут они уже были в дороге.

Костя Розов относился к той категории людей, которых не надо развлекать: он сам кого хочешь развлечет. А уж себя – тем более. Это у него было заложено в крови.

По дороге он много говорил, а Левченко молчал – чувствовал себя не то чтобы бесконечно уставшим, постаревшим. Внутри у него все тихо ныло, простудно гудела голова, в костях затаилась боль. Ему не хотелось поддерживать разговор, не было сил.

Костя болтал без умолку, рассказывал, что с ним происходило в последних двух поездках, – жизнь у него была не менее опасной, чем у Левченко, может быть, даже более опасной, хотя такой жесткой целенаправленной охоты, что начали проводить на дальнобойщиков, на перегонщиков автомобилей не устраивали.

На них обычно организуют мелкие налеты разные рэкетиры, щипачи, автомобильные воры, «музыканты» – любители послушать жалобные песни ограбленных водителей, и все. Могут, конечно, и убить, если прижмут обстоятельства, но такого, что случилось с Левченко, перегонщикам не грозит.

Левченко боялся, что у них с Костей возникнут сложности на погранично-пропускном пункте, но все обошлось. И хотя мрачные большелицые мужики в пятнистой форме встретили их враждебно, Костя все мигом устроил – вихляющейся походкой «человека вселенной» подошел к одному из охранников, сунул что-то в руку, и тот под молчаливое одобрение товарищей пропустил Костину легковушку вне очереди.

– Ну и времена! – потряс головой Розов, когда отъехали от дощатого домика пропускного пункта. – Ну и нравы! Не скажу, что границу Европы пересекать легче, чем эту… – Костя выразительно повел головой назад, приподнял над баранкой руки и с силой опустил их, – но… противно как-то.

Ездил он на новеньком, нежного розового цвета «опеле», сделанном по заказу какого-то сумасшедшего богатого бюргера, страдавшего несварением желудка. Бюргер считал, что розовый цвет лимузина будет помогать ему переваривать еду, но оказалось, это не так – запоры сделались чаще, и он отдал машину почти за копейки Розову, очень вовремя появившемуся на его горизонте.

Костя на некоторое время задержал машину у себя – слишком уж хороша была, несмотря на свой дурацкий цвет.

– Разница между европейскими границами и этой… – Костя вновь повел головой, – колоссальная.

Земля литовская, присыпанная снегом, прибитая морозом, выглядела лучше, ухоженнее калининградской, но была все-таки угрюмой, чужой. И что бросалось в глаза – здесь было много ворон.

Вороны по-хозяйски расхаживали по пашне, контролировали, будто рэкетиры, дороги, сидели на перилах мостов и валунах, украшавших обочины трассы, словно верстовые вехи, и долгими изучающими взглядами провожали каждую машину.

– Жаль, не со мной ты занимаешься бизнесом, – сказал Костя и опять хлопнул обеими ладонями по кругу руля.

– У меня есть свой бизнес, – Левченко невольно усмехнулся, – если можно так выразиться.

Костя в ответ небрежно взмахнул рукой.

– Это не бизнесом называется, совсем по-другому. Я даже не знаю, как… – Он покосился на приятеля, резко вильнул в сторону. – Бросай ты свое дело, переходи ко мне – не пожалеешь, – сказал он, – напарником будешь!

– Сейчас не могу, – стараясь говорить как можно более мягко, произнес Левченко.

– А когда сможешь?

– Позже поговорим.

Костя огорченно покрутил головой и прибавил скорость.

– Ты помнишь, как я два года назад пригнал свою первую машину? Из Германии.

– Помню.

– Я тогда был нищим, меня вообще никуда не пускали. Визу не давали. Пооколачивал я пороги в немецком посольстве и в один прекрасный момент решил – с меня хватит! Пусть другие околачивают. Взял и без всякой визы уехал в Чехию, из Чехии – так же без всякой визы – в Германию. Дуриком. В город Штутгарт, на автомобильный рынок. Рынок там работает один раз в неделю. По субботам. К субботе-то я как раз туда и поспел.

– Разве там на границе документы не проверяют?

– Не-а! Не то что эти… Когда я еду по территории бывших наших советских собратьев – меня мутит. Такие они фальшивые, тошнотные… – он оглянулся назад. – В следующий раз возьму с собой специальный пакет для рвоты.

– Ну а как добрался до Штутгарта, так там все и пошло-покатилось, как по маслу? – Левченко захотелось немного подыграть приятелю. Он знал, что тогда в Штутгарте Костя купил справный «фольксваген» за восемьсот марок, благополучно перегнал его в Москву и продал за четыре с половиной тысячи долларов. Вроде выгодно, но Костя до сих пор считает, что продешевил.

– Еще как пошло, еще как поехало, – Костя воодушевился, привычно хлопнул ладонями по рулю, заговорил безостановочно, быстро и ловко нанизывая слово на слово.

Так под аккомпанемент Костиной речи и доехали до маленького районного городка, до больницы, где лежал старый краснолицый матершинник. Егоров уже ждал их на крыльце больницы. Увидев розовый «опель» Розова, он обрадованно похлопал себя руками по бокам и аккуратно, стараясь не оступиться – вдруг разойдется свежий шов, сошел с крыльца.

– Спасибо, ребята, что приехали, я знал, что вы не бросите своего старого товарища в беде.

– Я же звонил, Егорыч, разве тебе не передавали?

– Да тут старшей сестрой работает такая профура, что она не то, что сообщение о твоем приезде, Вован, не передала, она даже себе самой сообщение о смерти собственной матери ни за что не передаст. Жуткая бабель. Хорошо, санитаром тут один русский парень работает, Василий Васильевич по прозвищу «Примочка». Примочка услышал разговор и все пересказал мне. Ладно, ребята, поехали отселя быстрее домой. Домой, и только домой! Однако в Литве не жарко. В Калининграде теплее.

– Дома всегда теплее! – воодушевленно произнес Костя.

– Поехали, поехали! – поторопил Егоров. – А то наелся я здешних коврижек по самый поплавок!

– С больницей, Егорыч, расплатился? – спросил Левченко.

– Да. Все выгребли. Подчистую. И доллары, и рубли.

– Справку хоть дали?

– Дали, Вован. И еще добавили.

– Нет, действительно, Егорыч! А вдруг наша с тобою любимая фирма раскошелится и оплатит твое пребывание в больнице?

– Кхе, оплатит! А «видал сосун» не хочешь? Спасибо вам, ребятушки, за то, что за мной приехали. – Егоров, кряхтя, забрался в «опель». – Что бы я делал, если бы вас у меня не было? Вышел бы на крыльцо, ободранный, как липка, постучал бы зубами от холода, похлопал бы себя руками под микитками, а дальше что?

– Разве ты мог хотя бы на минуту допустить, Егорыч, что мы с Костей способны бросить тебя? Не вывезти отсюда, а?

Вместо ответа Егоров демонстративно покашлял в кулак – изобразил смущение.

– А тебя, Костюх, гаишники часто останавливают? – неожиданно спросил он.

– За что?

– За цвет машины.

Костя вожделенно захрюкал – вопрос доставил ему удовольствие. Действительно, другой такой машины в Калининграде нет, и цвет ее всякому человеку обязательно бросается в глаза.

– Зато у нее есть одно неоспоримое преимущество.

– Какое?

– Никто никогда не угонит.

– Верно! – Егоров не удержался, засмеялся и сразу поморщился – потянуло шов. – Такую машину красть бесполезно.

Дорога назад оказалась короче. Домой всегда быстрее добираешься – это закон.

Только переступили порог, Егоров не замедлил улечься в постель. Постанывая, он прижал руку к животу и, сморщив красное потное лицо, пожаловался:

– Больно!

Жил Егоров один. Жена его умерла от внезапной остановки сердца, когда он ездил в Австрию вместе с Левченко. Детей у них не было, поэтому квартира Егорова отличалась холостяцкой неприбранностью, вещи были разбросаны как попало: чайник стоял на спортивных брюках, на настольных часах горбилась высушенная до деревянной жестокости напольная тряпка, полиэтиленовый пакет с пряниками красовался на стуле вместе со шлепанцами и мыльницей.

– Может, тебе лекарство дать, Егорыч? – забеспокоился Левченко. – Обезболивающее какое-нибудь, а? Анальгин, баралгин, седалгин, пенталгин, а? Или что-нибудь еще? А?

– Не надо. Само пройдет, – устало поморщился Егоров и закрыл глаза. Потом открыл и, повернув голову, в упор глянул на напарника.

– Рассказывай, что с тобой произошло! – неожиданно потребовал он. – Произошло ведь что-то, да? Я кишками своими чувствую. Потрохами… – Он опасливо погладил себя по животу, едва прикасаясь ладонью к телу. – Да?

– Произошло, – не стал скрывать Левченко и рассказал напарнику все: о двух бандитах в милицейской форме, о чумазых бомжатах, Петьке с Витькой, счастливо нашедших его в лесу, о пребывании в больнице, о том, как велось следствие, о своих горестных визитах к калининградским гаишникам.

Егоров, слушая рассказ, даже стонать перестал.

– М-да, досталось тебе куда больше моего. Даже в сравнение не идет, – он крякнул. – Поди, унюхай, кто на дороге тебя останавливает: милиционер или бандит? Форма-то всех делает похожими. Что милиционеров, что бандитов. Я бы тоже, если б был на твоем месте, остановился. – Егоров опять досадливо крякнул, затем забористо, длинно выругался и сразу стал походить на прежнего Егорова, которого Левченко хорошо знал и любил. – А гаишники-то наши, – хрипло воскликнул он, – гаишники-то! Не думал, что среди них есть такие суки!

– Денег хапают слишком много. Вот и испортились.

– Это дело оставлять так нельзя, – сказал Егоров.

– А что делать? Они же – власть!

– Покумекаем, как их на кривой козе объехать. И что-нибудь прикумекаем, будь уверен! Иди домой и жди моей команды!

Когда на следующее утро Егоров позвонил своему напарнику. На улице было еще темно, город не проснулся, за окнами царствовала мрачная, плохо освещенная редкими тусклыми фонарями ночь, мелкий твердый снежок тихо падал из невидимых небесных щелей. Снег и беспросветная темнота нагнали на Левченко такую жгучую тоску, что он едва не задохнулся от приступа непонятного страха и обиды: сердце начинало стучать дыряво, подбито, и вообще останавливалось, едва в голову приходили мысли о случившемся. Левченко прочистил горло, откашлялся, не боясь, что разбудит мать – Нина Алексеевна уже не спала, она всегда вставала рано, – поднял трубку и произнес громко:

– Да!

– Здорово, корова! – поприветствовал в обычной своей манере Егоров и добавил несколько матерных слов – без этого он никак не мог. – Глаза продрал?

– Продрал.

– Умылся?

– Еще нет.

– И не надо. Умываться вредно для здоровья. Только собственную внешность портить. А это тебе совсем ни к чему. Значит так, Вован! Высокие пороги в ГАИ у всяких там полкашей и подполкашей больше не обивай – не царское это дело, – Егоров говорил напористо, командным, хорошо поставленным голосом, аппендицит не выбил его из седла, – на сей раз ты пойдешь в самую низшую гаишную контору, не в ГАИ даже, а в гаишечку, найдешь там сержанта Быстрова, дашь ему двести баксов и получишь новые права. Понял?

– Так точно! – быстро и бодро отозвался Левченко.

– Вот и молоток! А у гаишного начальства больше не показывайся. Не ходи. Все, отходился! Хватит! А тех московских козлов в форме мы обязательно найдем и накажем. Ишь, охотники! Ничего, ничего, – Егоров произнес несколько любимых своих слов, не поддающихся печатному воспроизведению, – мы еще устроим охоту на охотников!

Соглашаясь, Левченко несколько раз кивнул: выражение «охота на охотников» ему понравилось.

– Ты в отпуске давно в последний раз был? – грозно спросил тем временем напарник, словно работал начальником отдела кадров в их родной конторе.

– Два года назад.

Егоров вновь выругался матом.

– Готовься пойти в отпуск, – заявил он.

– Зачем? Да и не сезон.

– Так надо. Того требуют условия охоты. Как только откроем сезон – руки должны быть развязаны.

– На работе надо объявлять, что мне восстанавливают права?

– Боже упаси! Ни одному человеку об этом. И вообще, ты безропотно пойдешь работать слесарем. Выскочишь на работу и сразу же подашь заявление об отпуске. На два месяца.

– А если два месяца не дадут?

– А куда они денутся? Дадут. Еще как дадут. Ты компенсацию за то, что так долго не ходил в отпуск, получал?

– Нет.

– Значит, возьмешь отпуском. Если же не будут давать, я на этих толстомясых всех наших водил натравлю. Действуй! – приказал Егоров.

В одиннадцать часов Левченко был в маленьком ободранном загончике, где двое сытых сержантов принимали экзамены у выпускников автомобильных курсов.

Один из сержантов оказался Быстровым. Левченко отдал ему двести долларов, тот сунул их, не глядя, в карман, произнес, отведя глаза в сторону:

– Приходи через два часа.

Через два часа права были у Левченко в кармане. Он незамедлительно доложил об этом напарнику. Егоров одобрил:

– Хорошо. Теперь иди в контору, переводись в слесари и пиши заявление об отпуске.

Отпуск Левченко получил без осложнений, кадровичка – веселая голубоглазая девица с пунцовыми щеками – мало походила на сурового лысого чекиста-отставника, прежде сидевшего на ее месте; глянув на Левченко, она вопросительно приподняла одну бровку, улыбнулась: «Отпуск сразу за два года не положен». Левченко хотел возразить, но не успел, девица все быстро решила сама: «А-а! Это раньше было не положено, а сейчас положено», и быстренько унеслась с левченковскими бумажками к начальству.

Через двадцать минут Левченко уже находился в отпуске, о чем также не замедлил доложить Егорову.

– Хорошо, – прохрипел тот, – и водил не надо на забастовку поднимать. Очень хорошо. Дальше, значит, поступаем так. Найди своего Костю и сообщи ему хорошую новость: ты согласен на его предложение…

– Какое предложение?

– Ну, что ты идешь к нему в напарники. Он ведь предлагал тебе быть напарником?

– Предлагал, – удивленно ответил Левченко.

Интересно, откуда Егоров узнал о предложении Кости? Левченко улыбнулся: ясновидящий он, что ли?

– Ну вот и действуй! – велел напарник. – Заодно проверишь свои новые права, как они. Ты попал в общий список, в число обычных автомобильных школяров, так что никакой подполковник никогда не допетрит, что у тебя права все-таки есть. Вперед, Вован!

Костя сидел дома и по обыкновению что-то ел. И тем не менее он поднял телефонную трубку:

– М-мэ! – Когда Левченко объявил, что несколько месяцев поработает у него напарником, Костя вскричал радостно: – Нет слов, охота сочинять музыку! Готов снять перед тобой шляпу! Вот что значит – знай наших! Через два дня едем в Германию, на ярмарку старых автомобилей. Теперь вместо одной машины пригоним две. И тебе навар будет, и мне.

Егоров был опытным человеком. Сердце имел, несмотря на устрашающую внешность, дырявое от жалости: знал, как поставить напарника на ноги, все рассчитал по-мужицки просто и точно и действовал согласно своему разумению, и вместе с тем он понимал, что и сам мог попасть в подобную передрягу, и страшился ее.

Без особых хитростей он пришел к простому арифметическому выводу: не так уж много банд орудует под Москвой – три, максимум четыре. Одна, как он слышал от шоферской братии, недавно попалась на Рижском шоссе – тоже действовала в милицейской форме. Так ребят этих, как рассказывали Егорову матерые «волки асфальтовых трасс», убрали свои же – расстреляли из автоматов во время перевозки из одной тюрьмы в другую, теперь надобно изловить тех, кто напал на Левченко. Если этого не сделать, покоя не будет. Так Егоров начал свою «охоту на охотников».

Через три дня Левченко отбыл с Костей Розовым в Германию.

Угрюмый крутоплечий человек сидел в Москве, в своей небольшой квартирке, увешанной спортивными грамотами, значками, медалями на длинных цветных лентах, и, набычившись, разглядывал два листка, выданных ему горячим зевом ксерокса: это были копии с милицейских фотороботов, составленных с помощью Левченко.

На одном листке был изображен Каукалов – причем очень похоже, Левченко своим острым взглядом зацепил все самые характерные детали лица, он вообще навсегда запомнил разбойника в милицейской форме; на втором листке был изображен Аронов. И тоже достаточно точно.

Сандыбаев пошевелил пальцами, сжимая и разжимая их, потом стиснул в кулак правую руку. Если бы в пальцах оказался кирпич, из него потекла бы вода, затем стиснул левую руку и зло взметнул кулаки вверх. Заскрипел зубами.

Вид спортсмена был страшен.

Он потряс кулаками в воздухе один раз, другой, третий, будто победитель в некоем трудном соревновании, застонал и вновь угрюмо навис над столом, над двумя изображениями людей, которых он ненавидел.

Спортсмен тоже начал свою собственную охоту на Каукалова и Аронова. Как всякий человек, привыкший одолевать трудности, он был уверен, что цели своей достигнет.

Время в Хургаде летело незаметно, не успели оглянуться, как до отъезда осталось три дня.

– Может, задержимся здесь на пару недель? – Аронов говорил сухо; он теперь вообще старался держаться подальше от своего напарника.

Тот даже не посмотрел в Илюшкину сторону, лишь недовольно приподнял одно веко и опустил его.

– Деньги у нас есть, две недели продержимся запросто, – Аронов сделал вид, что не обратил внимания на реакцию Каукалова, – даже больше продержимся – можем месяц, можем полтора… А? Девушки согласны.

Каукалов молчал. Он чувствовал себя сыто, спокойно, лениво – именно лениво, ему даже не хотелось шевелиться, не то чтобы делать резкие движения, суетиться по поводу переноса сроков отъезда, покупать новые билеты, вести переговоры с «ресепшен» – службой размещения постояльцев в отеле…

Он жил теперь с двумя дамами сразу, с Катей и Майей, иногда даже ложился спать вместе с ними в одной комнате, демонстративно забывая про друга. А Илюшка оставался в гулком неуютном номере один, кривил лицо в горьком изумлении, ругал самого себя, ругал Катьку с Майкой и вместе с ними всех женщин на свете, справедливо полагая, что более блудливых, более продажных существ в мире, чем женщины, нет, ругал напарника и засыпал с мокрыми от обиды глазами.

Каукалов, чувствуя Илюшкину обиду, иногда толкал Катю в бок:

– Сходила бы к своему дружку, а?

– А зачем? – Катя сладко зевала, вытягивалась, словно серна, приготовившаяся к прыжку, снова зевала. – Мне и здесь хорошо.

– Тогда сходи ты, – Каукалов толкал Майю. – Школьный друг ведь. Это же больше, чем родственник.

– Плевать я хотела на всех школьных друзей, вместе взятых, – четко, чуточку обиженно произносила Майя: она никак не могла свыкнуться с тем, что ей пришлось подвинуться в постели. – У меня есть ты, и этого вполне достаточно.

– И мне достаточно, – добавляла, сладко потягиваясь, Катя, – а ты, Майка, не будь жадиной!

Но потом в Кате просыпалось что-то сочувственное, бабье; она беззвучно поднималась и уходила в соседний номер. Возвращалась минут через пятнадцать и вновь сладко и сыто потягивалась.

– Ну, чего? – спрашивала ее Майя.

– Думала, Илюшка почивает безмятежным младенческим сном, а он, оказывается, бодрствует. Ну и пришлось… – Катя зевала, делала несколько негромких хлопков по рту. – Пора баюшки-баю!

Конечно, Илюшку такая ситуация унижала, раздражала, и Каукалов думал, что тот возмутится, выскажет ему все, что думает, но напарник молчал. Каукалов понял: Илюшка никогда ничего не скажет, он спекся окончательно.

Наверное, так оно и было. А может, и нет. Этого не знал никто.

– А? – продолжал тем временем уговаривать Аронов. – Может, останемся? Хотя бы на недельку?

– Нет, уедем мы отсюда вовремя, – наконец снизошел до ответа Каукалов, – в срок.

– Девочки тоже хотели бы остаться…

– Девочки могут, а мы с тобой нет. – Каукалов, разминая затекшие мышцы, сделал несколько маховых движений руками. – Сегодня поплывем на коралловые острова, – объявил он.

День в Хургаде раскочегаривался в несколько минут – стоило только солнцу малость приподняться над землей, как в воздухе начинало что-то призывно и тонко гудеть, утренняя прохлада мигом улетучивалась. Вскоре солнце заполняло собой все здешнее небо, и от него не было спасения.

Катер на коралловые острова отходил от старого «Шератона» – отеля, расположенного на берегу миниатюрной песчаной бухточки. При «Шератоне» имелся крохотный, почти игрушечный пляжик, плотно заставленный лежаками. Над лежаками жестко пошумливали своими метелками древние пальмы, посаженные, наверное, еще в пору Александра Македонского.

Вода, едва отплыли от берега, окрасилась в яркую небесную голубизну, словно бы кто специально осветил ее из глубины, купоросный цвет резал глаза, вышибал слезы, от солнца невозможно было спрятаться даже под натянутым матерчатым тентом катерка – лучи пробивали плотную материю насквозь.

За штурвалом стоял легконогий, сухотелый, выжаренный до костей араб.

– Май, узнай у этого хорька, долго нам плыть? – попросил Каукалов.

Майя по-английски обратилась к арабу, именуя его уважительно «кэптен», и тот незамедлительно подался к ней своим невесомым телом, готовно улыбнулся: слово «кэптен» растопило его, он начал что-то долго и словоохотливо объяснять красивой загорелой русской девушке. Майя покивала ответно и сказала Каукалову:

– Через час будем на месте.

– За час мы сгорим. От нас одни только головешки останутся.

В пронзительно-бирюзовой, гладкой, как стекло, воде плавали крупные, сочного фиолетового цвета медузы. Некоторые из них, неряшливо распустившись, будто размокшие спичечные коробки, болтались на поверхности, катер давил их своим тяжелым туловищем, и в воздух летели фиолетовые брызги, ядовитым дождем пятнали праздничное море.

– Первый раз вижу таких медуз, – произнес Аронов грустно, – тропические, судя по всему… Может быть, ядовитые.

– Сам ты ядовитый, – с неожиданной досадой проговорила Катя, – ядовитый, с челюстью небритой… – Она лениво потянулась. – А может, ребята, нам тут без вас остаться? А? Вы поезжайте, а мы останемся. Поработаем тут… А? Мы с Майкой – бабы видные… – подмигнула она подруге одним глазом. – Условия работы здесь хорошие, арабские мальчики до русских баб падкие, ни золота, ни денег не жалеют…

Каукалов молча поиграл желваками и, демонстративно отвернувшись в сторону, стал смотреть на рябую от фиолетовых медуз воду.

Майя, поняв состояние Каукалова, тронула его рукой за плечо.

– Не обращай внимания, – сказала она. Каукалов даже не шевельнулся. – О чем ты сейчас думаешь?

Каукалов промолчал.

А думал он о Москве, о том, что ждет их с Илюшкой, о старике Арнаутове и Ольге Николаевне, и что-то тяжелое, темное, рождающее худые мысли, поднималось у него в душе. Ему не хотелось возвращаться в Москву. Он с удовольствием откликнулся бы на призыв этих двух дурех, Майи и Кати, и продлил бы себе удовольствие, но боялся гнева старика Арнаутова, боялся Ольги Николаевны и неких неведомых людей, стоявших у нее за спиной. Каукалов понимал, что он у этих людей на привязи, даже более того, на прицеле, и им ничего не стоит нажать на спусковую собачку, как только Каукалов совершит неверный поступок.

Вчера в Хургаде они засекли отдыхающих «быков» – огромных, заросших мускулами, наголо остриженных ребят в грязных шортах и нестираных майках, с руками, густо украшенными татуировкой. Они гурьбой, тесно держась друг друга, зашли в магазин за араком – местной анисовой водкой, довольно дерьмовой, кстати, – купили бутылок сорок, уложили в две спортивные сумки, и так же гурьбой вышли.

Каукалов хорошо рассмотрел их, особенно одного, того, что стоял рядом с ним. Красный от загара, с белесым звериным пушком, густо покрывавшим тело, он, позвякивая двумя тяжелыми металлическими цепями, свешивавшимися с шеи, торопливо перебирал бутылки.

На одной цепи у него висел массивный золотой крест, большой, словно у священника крупного ранга, весом граммов четыреста, не меньше, на другой болталась громоздкая, размером с крышку от ночного горшка бляха, украшенная изображением маленьких человечков, сидящих на весах – знак зодиака. Хотя крест и знак зодиака в жизни несовместимы: крест – метка Бога, светлых сил, а знак зодиака принадлежит к силам совсем иным. «Бык» носил на шее оба символа. И не потому, что он поклонялся двум богам сразу, нет – он даже не понимал, что означает такое совмещение. Просто в среде «быков» так было принято.

Татуированные пальцы «быка» были украшены перстнями – на мизинце правой руки красовался толстый перстень с бриллиантами, на безымянном пальце сидела плотно вдавившаяся в кожу золотая гайка, усыпанная дорогими алмазными камешками, с сапфиром посредине. На остальных пальцах ничего не было, на них вряд ли что можно было натянуть, таких размеров в ювелирной промышленности просто не существует. Два пальца левой, мизинец и безымянный, тоже были украшены перстнями… И это выглядело дико: грязные, густо покрытые татуировкой пальцы, и перстни, натянутые на них.

Майя проводила «быков» оценивающим взглядом.

– Ну и ну, – выдохнула она удивленно, когда за «быками» закрылась дверь. – В России я таких экземпляров еще не видела.

– Экземпляры! – Катя насмешливо фыркнула. – Их с людьми сравнивать нельзя. Я таких боюсь.

– Их не бояться – их жалеть надо.

– Почему?

– Век у них очень недолгий. Максимум двадцать четыре года, и все. Потом они будут лежать в земле.

– Отчего?

– Ты смеешься, Катька! – Майя выразительно покрутила пальцем у виска. – Ты что, и впрямь ничего не понимаешь?

У Каукалова и без того было плохое настроение, а теперь вконец испортилось. Майя права: век у этих ребят действительно недолог – их десятками, сотнями убирают в различных разборках, суют в капканы, ими затыкают разные опасные дыры; это мясо, которое идет на вес, центнерами, тоннами. И одна тонна такого мяса, несмотря на то, что украшена золотом и сверкающими драгоценными камнями, стоит недорого. Не дороже обычной второсортной говядины.

Интересно, а как судьба сложится у него самого? Каукалов надеялся, очень надеялся, что лучше, чем у татуированных «быков».

Их катер тем временем обогнала быстроходная моторная лодка, она будто бы по воздуху неслась, – невесомая, изящная, с длинным белым султаном, разрубающим яркую голубую гладь на две половины. Каукалов проводил ее оценивающим взглядом: неплохо бы иметь такую в своем хозяйстве.

– Русские девушки ныне очень популярны в мире, – произнес Каукалов, встав под тентом в позе ментора и упершись головой в матерчатый полог. Ему неожиданно захотелось продолжить разговор о проститутках, слишком уж вкусной была эта тема, – добились бабоньки своего. Красивые, безропотные, с добрым характером, все умеют – они уже отовсюду выжали латиносок и африканок. И денег с клиентов берут меньше. Клиентам это очень нравится.

– Но-но, соотечественник! Не унижай нас, – Катя предупреждающе подняла указательный палец, ткнула им Каукалова в живот. Тот охнул и чуть не прорвал головой полог, – слишком плохо ты к нашему брату относишься!

– Я, например, получила вот что, – Майя достала откуда-то из-под лифчика розовую, сложенную в несколько раз бумагу. Протянула влажный, пропахший потом и духами лист бумаги Каукалову. – На-ка, прочитай! Тебе это будет интересно. Катьке таких бумаг выдали аж две штуки.

Каукалов раздраженно дернул ртом, взял бумагу в руки. Встряхнул. Пробежал по ней глазами.

– И кто тебе это дал? – резко спросил он. – Какой-нибудь араб с черной задницей?

– Японец. Улыбчивый, щекастый, в очках, волосы, словно у ежика, торчком стоят…

Это был контракт, переведенный на русский язык и набранный на компьютере. Каукалов прочитал контракт еще раз, внимательнее. Отложил бумажку в сторону.

– Ну? – с вызовом спросила Майя. – И как тебе это нравится?

– Никак не нравится! – Каукалов вновь взялся за бумажку, пахнущую Майкой. – И чего тут хорошего? Послушай, что тут написано. «Женщина должна работать минимум восемь часов в день, шесть дней в неделю, оказывать услуги минимум четырем клиентам в день. Женщина получает двести долларов с клиента. Все заработанные деньги находятся в управлении владельца клуба до окончания контракта. Женщине выдается пятьдесят долларов в день на личные нужды, они вычитаются из ее заработка. Тридцать процентов всей суммы оставляет себе владелец клуба».

– И чего тебе тут не нравится? – Майя язвительно сощурилась. – Пятьдесят долларов аванса каждый день? Это же больше, чем у вице-президента коммерческого банка.

– Откуда ты знаешь, сколько получает вице-президент коммерческого банка?

– Ну, все-таки я в Плешке учусь! А там такие вещи проходят еще на первом курсе.

– Ладно, слушай дальше. «В случае, если оказатель услуг нарушит без разумной причины какой-либо из пунктов этого соглашения или начнет заниматься ставящей в неудобное положение хозяина клуба нелегальной деятельностью, а также в случае невыполнения разумных указаний владельца, последний может немедленно прервать контракт без уведомления и удержать все деньги, находящиеся в его управлении». – Каукалов прервал чтение и вновь отложил бумажку в сторону.

Он вдруг подумал о том, что трудолюбивая женщина, «слабая на передок», как говорили у них в армии, может заработать пять тысяч долларов в месяц, даже больше. Запросто. Ничем не рискуя. А он, рискуя всем, что у него есть, вряд ли заработает больше пяти тысяч долларов. Не дано ему огрести такие бабки.

– Я бы на эту бумажонку никогда не клюнул, – наконец сказал он.

– Почему?

– Только ненормальный человек может подписать такой контракт.

– Объясни!

– Обыкновенная кабала. Через две надели эта баба, – он приподнял бумагу, потряс ею в воздухе, – будет завидовать неграм, с которых в фильме «Рабыня Изаура» на плантациях сдирали шкуру. Живьем.

– Тю-тю-тю, – насмешливо сощурилась Майя. – И все равно это лучше, чем после окончания Плешки сидеть в банке за машинкой и за двести долларов в месяц переводить деньги с одного депозита на другой. А этих денег, замечу, скоро даже и на такую футболочку, как у тебя, – она оттянула пальцами ткань модной каукаловской футболки с надписью «Хьюго Босс», – хватать не будет.

Остров, к которому они причалили, был плоский, невзрачный, просоленный до крахмального хруста, выжаренный солнцем, в мыльной пене по окоему.

– А где кораллы? – спросил Аронов тоном, который вызвал у Каукалова раздражение.

Капитан, услышав про кораллы, оторвался от штурвала и, белозубо улыбаясь, показал пальцем вниз, в бирюзовую прозрачную воду. Аронов перевесился через борт и ничего не увидел, ни медуз, ни кораллов, и лицо его сделалось глупым, обиженным. Каукалов подумал, что именно это и стало раздражать его больше всего в напарнике – обиженно-глупое, какое-то нищенское выражение, все чаще и чаще появляющееся у Илюшки на лице.

На катере были ласты и маски, а также две удочки.

– Я буду ловить рыбу, – сказал Каукалов капитану. – Фиш! Понял?

Капитан согласно наклонил голову:

– Йес!

Каукалов помял пальцами воздух, будто считал деньги:

– А где насадка? Насадка у тебя есть?

Насадкой было обычное тесто – густое, тяжелое, отчего-то мыльное, ни одна рыбина не клюнет на эту глину, решил Каукалов, однако рыба потянулась к насадке охотно. Подводный мир вдоль окоема острова совсем не соответствовал внешнему виду самого острова – угрюмому, серому, выжженному; внизу все было расцвечено, будто в праздник, все радовало глаз вообразимыми красками, каждый звук, усиленный в несколько раз, засекали не только уши, а даже кожа.

Под водой оказалось настолько интересно и ярко, что у Каукалова невольно перехватило дыхание. Он не ожидал, что увиденное вызовет у него нечто сродни детскому вопросу, поскольку Каукалов давно уж забыл о том, что был когда-то ребенком.

Кораллы поражали разнообразием цветов и форм – красные, похожие на оленьи рога; фиолетовые, напоминающие стекло сложного фигурного литья; желтые, ветвистые; голубые, будто бы вырезанные из цельного сапфира; черные, как уголь; и малиновые – горячие, раскаленные… Каукалов никогда еще не видел такой завораживающей игры ярких красок. Настроение у него улучшилось.

Из голубой, с оранжевым разъемом коралловой пещерки, выплыли две крупные, красноголовые, с синими жгучими телами рыбины, равнодушно посмотрели на Каукалова, ничего интересного ни в нем, ни в тестовом мякише, болтавшемся на крючке, не нашли и беззвучно вернулись в драгоценные свои хоромы.

Синетелых рыбех сменили полосатые, за полосатыми выплыли коричневые, с большими глазами и желтыми плавниками. Одна из них разглядела шарик из пшеничного теста и неторопливо насадилась на крючок. В следующий миг суматошно дернулась, пытаясь удрать под прикрытие коралловых ветвей, но Каукалов опередил ее. Подтянул к себе, снял с крючка.

Рыбеха эта очень походила на русского карася, только была необычного окраса – сочно-коричневого. Рыба эта пару раз дернулась и затихла – ей просто надоело трепыхаться. А может быть, лень было. Каукалов опустил ее в привязанный к поясу полиэтиленовый пакет с двумя проткнутыми дырками, чтобы рыбке было чем дышать, и вновь насадил тесто на крючок.

Следующей попалась наивная полнотелая рыбешка, верхняя половина которой была иссиня-черной, угольной, а нижняя – желтой, яркой, как огонь. Внимательно оглядев Каукалова снизу, она сделала ошибочный вывод, что имеет дело с подобным себе дружелюбным созданием. Каукалов это засек и, не удержавшись, хихикнул от злого восторга, издав в воде булькающий звук, подвел насадку к самому носу рыбешки… Та, не задумываясь, открыла рот – почувствовала приятную еду.

В это время откуда-то из коралловых густых зарослей выскочил красный, взъерошенный, с торчащими во все стороны перьями окунек и едва не увел еду из-под носа нерасторопной рыбешки. Но она все-таки опередила наглого окунька и неторопливо потянула леску за собой в коралловую гущу, но Каукалов не дал ей уйти, выволок на поверхность и также засунул в пакет. Теперь надо было изловить окунька.

Продув трубку, Каукалов захватил губами немного горькой, ошпаривающей рот – так она была крепка – воды, глянул в сторону катера: что там делается?

Девушки вместе с Ароновым резвились около суденышка, брызгались, что-то азартно выкрикивали, смеялись. Каукалов позавидовал этой беззаботности, сглотнул упругий комок, сбившийся во рту вместе с остатками воды, и снова пустил наживку на коралловое дно.

Окунек ждал ее – голоден был, – вымахнул из-под малиновой, похожей на спрута со сломанными щупальцами коряги, по дороге поддел носом полосатого «матросика», отгоняя его в сторону, чтобы не опередил и вообще не мешал, – бедный «матросик», не выдержав такого наскока, даже перевернулся пузом вверх, поспешно отплыл в сторону в таком положении и вновь встал на «ноги»; окунек же с ходу схватил тесто, стараясь как можно быстрее запихнуть добычу в желудок, он даже не почувствовал, что в тесто был вогнан стальной крючок, и жутко удивился, затрепыхался возмущенно, когда Каукалов поволок его наверх, на свежий воздух.

Но это было не все – окуньку предстояло испытать еще настоящие муки: Каукалов выдрал из него застрявший крючок вместе с внутренностями.

Сунул вялого, мигом скисшего окунька в полиэтиленовый пакет, приподнял голову: со стороны катера, который совершил небольшой маневр, чтобы зацепиться веревкой за железный шкворень, раздались крики.

Около катера остановились еще два суденышка – ослепительно-белых, нарядных, почти недоступных в своей воздушной красоте, призванных обеспечивать людям праздник. На носу одного из них сидел на цепи, будто злая собака, огромный, с клювом-мешком пеликан. Каукалов, позавидовав тем, кто прибыл на этих катерах, – богатые, видать, люди, – вновь насадил на крючок тестовый колобок.

Он поймал еще несколько рыбешек: одну – диковинную, синюю, как море, покрытую желтыми крапинами, с большой головой и мутными, будто после тяжелого сна, глазами; вторую – маленькую, малинового цвета, со светящимися плавниками.

Всего Каукалов поймал семь разноцветных рыбех. Беспородным среди них был лишь окунишко, дворняга среди благородных девиц, единственный «простолюдин», которому не помогло ни хамство, ни умение разбираться в окружающей обстановке. Каукалов, довольный рыбалкой, приволок пакет на катер и отдал капитану.

– Давай, шеф, готовь уху!

Капитан брезгливо поморщился, двумя пальцами выудил из пакета окунька и бросил его на палубу суденышка, где погромыхивал собачьей цепью, привязанной к ноге, грузный старый пеликан.

Несмотря на возраст и внушительные размеры, пеликан хватку сохранил, лихо клацнул клювом, и красный окунишко исчез на лету. Пеликан еще раз клацнул клювом и что-то прохрипел – судя по всему, поблагодарил щедрого человека с соседнего катера. Голос у диковинной птицы был пропитым, угрюмым: видать, пеликан немало повидал в своей жизни и знал цену всему, в том числе и дохлой рыбехе, доставшейся ему бесплатно.

– А остальное – в суп! – Каукалов потыкал пальцем в сторону крохотного камбуза, в котором поблескивала никелем хорошо надраенная газовая плита. – Уху давай готовить… Уху!

Капитан, сохраняя прежнее брезгливое выражение на лице, покачал головой:

– Но суп!

– Что «но», что значит «но»?! – возбужденно выкрикнул Каукалов. – Не «но», а уху давай готовь, я говорю!

Капитан вновь отрицательно качнул головой и повторил с упрямством попугая:

– Но!

В следующий миг он высыпал содержимое пакета в воду, Каукалов даже не успел схватить его за руку.

Коралловые рыбешки были хоть и измучены, но еще живы. Вяло пошевеливая плавниками, они не замедлили уйти в бирюзовую глубину. Пакет капитан скомкал и протянул ошеломленному Каукалову.

– Ты чего наделал? – возмутился тот, накинулся на капитана с кулаками, но ударить не успел – остановился: вовремя вспомнил, что Египет – это не Россия, здесь здорово может нагореть, вздернул вверх руки: – Ты чего наделал?

– Но! – тупо и упрямо повторил капитан.

Между капитаном и Каукаловым вклинилась Майя.

– Ты знаешь, что он имеет в виду? Коралловых рыб в Египте ловить запрещено. Поэтому он и говорит «но». Иначе на такой штраф налететь можно – мало не покажется.

– Тьфу! – отплюнулся Каукалов. Ему стало жалко самого себя, этого упрямого дурака-капитана, которого он одним пальцем может снести в море, рыбалки, что из удачной разом превратилась в неудачную. – Сварил бы уху из синих карасей, никто бы даже не заметил… Тьфу!

Ему стало также жаль Илюшку и этих двух, уже начавших надоедать подруг, позванных в недобрый час из школьной жизни в нынешний день, жаль потерянного времени и покалеченных рыбешек. Дыхание сдавило железным февральским холодом, и он закашлялся.

Настроение было вконец испорчено, вновь навалилось что-то тяжелое, надавило изнутри, сверху и одновременно поднялось снизу, из глубины – мутное, злое, обжигающее, будто крапива. Он пальцем поманил Майю и, когда та, улыбаясь, едва держась на ускользающей из-под ног палубе, подошла, мрачно глядя в сторону, сказал:

– Хочу, чтобы ты знала вот что… Если будешь выдрючиваться вместе с Катькой, в проститутки новостришься или куда-нибудь еще, я тебя убью. Поняла? Катьку – тоже. Знайте это обе, – в горле у него что-то засипело, будто застрял ком.

Каукалов сжал руку в кулак, ударил по хромированному поручню катера. – Обеих убью! Понятно? Здесь же, в Египте, и схороню. Ни одна собака не найдет.

Неверяще ойкнув, Майка прижала руки к щекам, попробовала улыбнуться, но улыбки не получилось. Дыхание ей, как и Каукалову, тоже перехлестнуло ветром, она протестующе помотала головой, пытаясь что-то сказать, но голос пропал, не только улыбка. Она обреченно махнула рукой – поняла, что Каукалов не шутит.

Навстречу им попался катерок – белый, как сахарный кубик, юркий, проворный. На палубе стоял, самодовольно улыбаясь, Самоварщик, он же – Зеленый. Он подслеповато щурил глаза от злого, будто огонь электросварки, солнца. Одной рукой он обнимал блондинку с точеными ножками и большой, будто два футбольных мячика, грудью, другой – низкорослую худенькую брюнетку с чувственным ртом и волосами, заплетенными на африканский манер во множество мелких косичек.

Зеленый небрежно скользнул глазами по встречному суденышку, углядел Майю и преобразился – лицо его сделалось сальным, будто он наелся блинов с украинскими шкварками, рот растекся в разные стороны, и он едва не вывалился вместе со своими дамами за борт катера. Каукалов раздраженно дернул головой. Зеленый всем не нравился ему: внешним видом своим, повадками, жирными сальными складками живота, свисавшими на шорты. Вообще тем, что позволял себе дышать тем же воздухом, что и Каукалов, любоваться солнцем, пить пиво и обнимать женщин. Каукалов был готов съесть Зеленого. Вместе с потрохами, с начинкой, которой тот был набит, и бабами, сладко прижимающимися к нему.

– Смотри, Катьк, как Женька наш изменился. – Майя, поежившись, толкнула Катю. – Из ноздрей дым пышет. Глаза горят, рот открыт, как у олигофрена. Того гляди – съест. Зверем стал.

Катя тоже поежилась, покусала нижнюю, шелушившуюся от солнца губу.

– Неприятно, – согласилась она с подругой. – Был нормальный вроде бы мужик… с неординарными поступками, и вдруг!

– Давай договоримся так: если он не извинится, мы ему ничего не скажем, – предложила Майя, – но про себя дадим от ворот поворот. Таких мухоморов, как он, мы в пять минут найдем себе не менее двух десятков. Стоит только выйти на первый попавшийся проспект и плюнуть по ветру…

– Он извинится, он обязательно извинится, – неожиданно горячо и убежденно произнесла Катя. Тон ее удивил Майю, она пытливо глянула на подружку. – Вот увидишь, – сказала Катя.

– А если не извинится?

– Если не извинится, тогда твоя взяла верх, дорогая товарка, – мы разбежимся в разные стороны, едва приедем в Москву. Как фиолетовые медузы в теплом море. – Катя вновь усмехнулась.

Она оказалась права: вечером Каукалов с хмельными увертками – в баре он выпил три бокала кампари и теперь был навеселе, – помял рукой лицо, предложил пройтись на берег, полюбоваться таинственно мерцающей водой, а когда дамы отказались, проговорил, будто бы угаснув, угрюмо, с сожалеющими нотками в голосе:

– Я был сегодня неправ. Погорячился малость. Ну, насчет этого… – он поводил в воздухе рукой, будто схватился за что-то горячее и подпалил себе пальцы, – в общем, вы бабы умные, вы сами все понимаете.

– Ты веришь ему? – спросила чуть позже Майя, когда они с подружкой остались одни.

– Нет, – произнесла Катя задумчиво, и лицо ее сделалось незнакомым, далеким, старым, словно она ощутила на своей шее чью-то безжалостную удавку, губы дрогнули, глаза стали пустыми, мертвыми, будто Катя глядела на этот сияющий вечерний мир из могилы. – Не верю.

– Ладно, время покажет, – глубокомысленно изрекла Майя и перевела разговор в другое русло: – Зеленого видела?

– Конечно. На катере с двумя дорогими девахами проплыл.

– Вот кто денег не жалеет – так не жалеет. Бросается ими, словно мусором. Налево-направо, не считая. Мне он предложил посетить его.

– Мне тоже, – сказала Катя.

– Пообещал пятьсот долларов.

– Мне тоже.

– Пойдешь?

– Да надо бы. Пятьсот долларов на дороге не валяются.

Рогожкин сделал Насте предложение. Брат Леонтий, узнав об этом, только радостно засмеялся и развел руки в стороны:

– Ну ты, Мишель, и даешь стране металла – хлеба с маслом да повидла с салом… Больше, чем весь Кривой Рог с Запорожсталью, вместе взятые. Не ожидал, не ожидал…

Старший Рогожкин так же восторженно развел руки в стороны.

– Да я и сам от себя этого не ожидал. Если честно, – Рогожкин смущенно пошмыгал носом. – Это так завертелось, закрутилось с такой быстротой, что… – он сделал рукой стремительное круговое движение, – что я и оглянуться не успел… В общем, ты сам обо всем догадываешься.

– Вот это да, вот это по-нашенски, – довольно произнес младший Рогожкин. – От нас, от Рогожкиных, бабы еще не уходили. Даже самые верткие, самые опытные по части обмана нашего брата, самые лучшие, у которых женихов по два батальона насчитывалось. Мы их всегда умели взять, да так взять, что бабе ничего не оставалось делать, как сдаваться и идти под венец. – Леонтий вкусно почмокал губами. – А когда свадьба? День уже назначен?

– Сейчас схожу в короткий рейс к бывшим болгарским братьям, потом в Москву и – в загс. Мы с Настей так решили.

– В Болгарии ты вроде бы недавно был, – Леонтий озадаченно сощурил глаза. Ему хотелось, чтобы брат вообще никуда не уезжал из Лиозно, не срывался с места в это неуютное мутное время. Лучше бы устроился работать на автобус и всегда бы находился рядом. А пройдет мутная пора – пожалуйста, поезжай куда угодно… Сейчас же лучше держаться вместе. Вместе они переживут любую беду. Не хочет Мишка сидеть за баранкой автобуса – пусть будет механиком, его и на эту начальственную должность возьмут, благо образование позволяет – оба Рогожкина закончили автомобильный техникум в одном маленьком российском городке, – будет ходить тогда Мишель в светлых брюках и белой рубашке с полосатым галстуком, как фон барон… Хотя надо заметить, что зарплата у механика меньше, чем у водителя автобуса.

– Был в Болгарии? – повторил вопрос Леонтий.

– Был, – ответил старший Рогожкин. Ему были понятны нехитрые ходы брата, понятно его желание приковать цепью к этой земле своего «старшака», на месте Леонтия он действовал бы точно так же. – Но сейчас Болгария обозначилась снова. Человек, Ленчик, предполагает, а Бог располагает. Так что терпи, брат. И-и… готовься! Пропьем меня по полной винно-водочной программе…

Старший Рогожкин придвинул к себе часы, стоявшие на столе, – добротный немецкий будильник, работавший, как хронометр, тютелька в тютельку, потом, чуть пригнувшись, заглянул в окно, под занавеску – что там на небе делается? Поцокал языком огорченно: от неба ведь зависела дорога…

Хоть и славится Лиозно хорошей погодой, но… Серое угрюмое небо покрылось темными пороховыми пятнами, что-то в нем передвигалось, клубилось, перемещалось с места на место, исчезало и возникало вновь – ну будто бы бесы, засевшие на небесах, вели нехорошую игру с землей. Хороший погоды не будет долго.

Разговор происходил во флигельке, который старший Рогожкин обиходил по своему разумению и сумел сделать уютным. Конечно, с женской, скажем, точки зрения, что-то было и не так, женщина расставила бы все предметы иначе, но жилье Рогожкина подкупало своей теплотой, прибранностью, индивидуальностью.

Леонтий понимал, что брат вряд ли останется жить у него во флигельке – тут слишком мало места для семьи. Для одного мужика – и то мало. И это печалило Леонтия. Ему очень хотелось, чтобы брат находился вместе с ним. Всегда, всюду, во все времена…

Но так, к сожалению, не бывает.

Знал Егоров одного авторитета. С очень смешным прозвищем, которое было тем не менее серьезным воровским именем, – С Печки Бряк.

Авторитет этот служил когда-то на флоте, успешно справлялся с боцманскими обязанностями, имел любимую присказку «Моряк с печки бряк» и строил планы на безбедную жизнь, а жизнь эта дала трещину, и все закувыркалось в ней, завертелось с невероятной лихостью…

На складе у бравого боцмана пропало шестьдесят килограммов дорогой краски, специально купленной на валюту в финском городе Турку для обновления посудины, на которой он плавал; вместе с краской исчезло шесть меховых, с кожаным верхом, штурманских курток и кое-что по мелочи. Кроме того, в очень сомнительной заначке – старой банке из-под мебельного лака, находившейся буквально у всех на виду – под привинченной к металлическому полу лавкой, нашли два пакетика с мелким, похожим на крахмал, порошком.

В одном пакетике было два с половиной, в другом – четыре с половиной грамма белого, истолченного в пыль вещества.

Проверили этот крахмал. Оказалось – очищенный сильнодействующий наркотик.

И загудел боцман на полную катушку в места, не столь отдаленные. Сгинул бы там, подобно многим, если бы не его неукротимая жажда жизни да звериная, сильнее боли, тоска по свободе, по старой ржавой посудине под названием «Кандалакша», по ребятам своим, по тому редкостному духу братства, что бывает присущ разве что лишь морякам, да еще летчикам; по красавицам, оставшимся в портах, где бравому боцману доводилось швартоваться, – по всему тому, что было на воле, но не было в зоне, за плотными рядами ржавой колючей проволоки.

Он так рвался к воле, что превозмог все – и боль, и унижения, и попытки «опустить» его, то есть обратить в лагерную «женщину», а когда прижали так, что дышать стало невмоготу, бывший боцман взялся за нож. Он выгреб из лагерного моря на поверхность, поднялся над всеми и получил почетный титул «вора в законе». Выше этого титула в том теневом мире нет ничего.

Поскольку он и в лагере часто повторял, особенно глядя сверху вниз на поверженного противника: «Моряк с печки бряк, растянулся, как червяк», то получил кличку С Печки Бряк.

Егоров знал его в ту пору, когда боцман был Сергеем Михайловичем, а сам Егоров – Ванькой, Ваньком, набирающимся жизненного опыта в качестве палубного матроса второго класса.

Когда боцмана арестовали, Егоров принял участие в судовом расследовании дела – команда решила узнать, кто же подставил боцмана, – и допытался-таки, что наркотик Сергею Михайловичу подсунул «внучек» – третий механик. Старшего механика на судах зовут «дедом», второго механика – «сынком», третьего – «внучеком». Где-то «внучек» не сошелся с боцманом – то ли подушку с бабой не поделили, то ли взгляды на проблемы влияния улова трески в Белом море на добычу угля на Шпицбергене имели разные, то ли обнаружилось несогласие в любви к копченой бегемотине – в общем, что-то произошло. И «внучек», несмотря на диплом о высшем образовании, решил свести счеты с малограмотным боцманом самым подлым образом. Подложил ему в «тайничок» два пакетика с наркотиком и донес об этом куда надо…

Сейчас «внучека» уже нет на белом свете – приголубили, утешили душу неведомые лиходеи, а С Печки Бряк уже никогда не вернулся на море.

Принял С Печки Бряк своего бывшего подопечного в роскошном номере люкс – главном украшении одного из светлогорских пансионатов, если не считать Янтарного моря. Так коренные жители, курши, называют Балтику. Внимательно выслушал рассказ о злоключениях Володьки Левченко, о том, как с ним расправились бандиты в милицейской форме, помрачнел, когда Егоров обратился с просьбой выяснить, кто кроется за парнями, напавшими на его напарника, но в просьбе не отказал. Лишь попросил:

– Дай мне четыре дня сроку. Через четыре дня приходи.

– Сколько мне денег приготовить за информацию? – спросил Егоров.

С Печки Бряк молча поднялся, достал из буфета, блиставшего хрустальными стеклами, бутылку французского коньяка, рядом поставил вазу с заморскими фруктами – бананами, киви и небольшим, уже нарезанным на дольки ананасом. Глянув на Егорова, вопросительно поднял одну бровь.

– Подкрепиться чем-нибудь более существенным не хочешь? Это все – баловство, – он стукнул ногтем о край вазы с фруктами, – слюни забугорья, которыми русское пузо не ублажишь, можно только раздразнить да жирную слюну вызвать… Хочешь копченого угорька? – Егоров сделал отрицательный жест, хозяин наклонил голову, будто бы вдавил что-то подбородком себе в плечо. – Может, кусок мяса с кровью, а? У меня тут своя повариха, мигом зажарит. Стейк называется. Очень вкусная штука. Особенно когда на куске лопаются масляные пузыри, сам он пышет жаром, пыхтит, ворочается на тарелке и хочет побыстрее скакнуть в рот…

– Да нет, нет, Сергей Михалыч, уволь… Есть я не хочу, – Егоров, словно бы сдаваясь, поднял обе руки, – сыт я, спасибо. Коньячку с тобой немного хряпну. Надеюсь, что привыкшие к сивухе гаишники не учуют его аромата…

– А если и учуют – тоже ничего страшного. Мне тогда скажи…

– Ладно, – Егоров благодарно кивнул, – заморской репой закушу, – он показал на ананас, – и буду очень доволен.

– Что ж, вольному воля. – С Печки Бряк взялся за бутылку «хеннесси», налил в фужер половину, потом во второй столько же. – Помнишь, как пили капитаны, когда приходили домой, в родной порт? В тот же Архангельск, а? Помнишь, что тогда творилось в ресторане?

Это Егоров помнил. Официанты, сервируя стол для капитанов, ставили рядом с тарелками два «предмета» – большой фужер и маленькую стопку. Большой фужер – для минеральной воды, маленькую стопку – для водки. Капитаны, стосковавшиеся по берегу, по людям и ресторану, наливали в фужеры водку, а в маленькие стопочки минеральную воду, и пили…

– Еще я помню, в ресторанах всегда фикусы были… Много фикусов. И все до единого – в дырках.

– Ага, – добродушно подтвердил С Печки Бряк.

Ресторанные фикусы действительно всегда были в дырках. Что ни растение, то решето – это капитаны гасили о листья сигареты.

На суровом, почти неподвижном лице бывшего боцмана родилась сожалеющая улыбка – он словно бы нырнул в то далекое время. Впрочем, тут же вынырнул обратно, посчитал, видать, что находиться там не имеет права – слишком уж больно становится на душе. Поморщившись, он по-боцмански лихо выпил «хеннесси» – лучший в мире, как знал опытный Егоров, коньяк и вытер рукой рот. Произнес с сожалеющим видом:

– Ну вот…

– Ты все-таки скажи, Михалыч, сколько мне денег приготовить? – попросил Егоров, с неудовольствием отметив, что в его голосе появились заискивающие нотки. – Не то ведь, сам понимаешь, чтобы собрать нужную сумму, нужно время.

Вместо ответа С Печки Бряк махнул рукой, посмотрел на Егорова тяжело, с плохо скрытой печалью и снова махнул рукой.

– Нисколько, – сказал он. – Другому бы это стоило большой суммы, тебе – нет, – бывший боцман снова налил в фужеры янтарный душистый коньяк. – Давай, Иван, выпьем за наше с тобой общее прошлое. Все-таки оно здорово греет нас в настоящем.

– Давай, – Егоров с удовольствием, со вкусом и смаком выпил, так же со вкусом закусил – он все умел делать вкусно, потянулся за долькой ананаса и, сладко почмокивая губами, сжевал ее.

Похвалил южный фрукт:

– Хор-рош, зар-раза колючая! А то у нас, бывает, такую недозрелую кислятину продают, что ее в рот засунуть невозможно. А этот – тает. Сахар с вареньем… – И, вспомнив о своих дальних хохлацких корнях, добавил, коверкая язык: – Це дюже гарно. Сало в шоколаде!

Через двадцать минут С Печки Бряк, расслабленный воспоминаниями и коньяком, здорово захмелел. Опорожнив одну бутылку «хеннесси», он достал другую, а Егоров, чтобы не напиться, поспешил откланяться.

Ольга Николаевна позвонила знакомому калининградскому подполковнику:

– Ну как поживает свободная экономическая зона?

– Цветет и пахнет!

– В чем это выражается?

– В том, что я «опель» здесь могу купить за две тысячи долларов. А в Москве сколько он стоит?

– Не знаю, – сказала Ольга Николаевна, хотя сразу вспомнила, что нарядный «опель», отнятый «мальчиками» – Каукаловым и его напарником – у артиста балета Большого театра, ушел в Грузию за десять тысяч долларов.

– Как минимум шесть, – сказал подполковник.

– Ну что там пострадавший… как его фамилия? – Ольга Николаевна взглянула в блокнот, лежавший перед ней на столе. – Ага, вот… Левченко.

– А что Левченко? Права не получил. И не получит. Переведен на должность слесаря – чинить автомобили. Поскольку он два года не был в отпуске, то сразу после перевода на новое место взял отпуск. Вот, собственно, и все, Олечка! Отдыхает. Гоняет, наверное, зайцев в полях под Калининградом либо приводит кому-нибудь в порядок автомобиль.

– Это точно?

– Абсолютно точно. Наша фирма, как известно, Олечка, веников не вяжет.

– Зато делает хорошие гробы! – Ольга Николаевна призывно, по-девчоночьи звонко рассмеялась, и подполковнику захотелось немедленно очутиться в Москве.

Прибыв домой и приняв с дороги ванну с пеной, пахнущей сиренью, Каукалов, весело подпрыгивая на одной ноге, пытаясь вытряхнуть из уха прилипчивую капельку, поинтересовался у матери:

– Ма, мне тут, пока я жарился под солнцем в Египте, никто не звонил?

– Ну как же, как же не звонил… Еще как звонили. Один хрипун, например, раза три уже объявлялся. Я тебе сейчас фамилию его скажу, она у меня на бумажке записана… – Новелла Петровна прошла в свою комнату, поковырялась там в бумагах и выкрикнула: – Арнаутов его фамилия. Есть у тебя такой знакомый, а? Вроде бы есть. Ты в армии с каким-то Арнаутовым служил. Не он ли, Жень? Только голос у него что-то очень постарел.

Каукалова раздражала болтливость матери. Он понимал: чем дальше – тем будет хуже. В старости почти все люди становятся надоедливыми болтунами. Это болезнь, от которой нет лекарств.

Услышав фамилию старика Арнаутова, Каукалов перестал скакать на одной ноге.

Новелла Петровна встревожилась.

– Случилось что-нибудь, Жека?

– Ничего не случилось, – отрезал Каукалов, вытерся насухо полотенцем и позвонил деду.

– Здрассте, ваше высокопревосходительство! – вежливо произнес он.

– А-а, явился – не запылился! – сипло, дыряво, будто горло ему прогрызли мыши, вскричал старик Арнаутов. – Ну докладывай, как отдохнул.

– Нормально.

– Нормально – это значит никак.

– Нормально отдохнул, – упрямо повторил Каукалов.

– Ладно, нормально – значит, нормально, хрен с тобой. К борьбе за дело Ленина – Сталина готов? – У Арнаутова была цепкая память, он хорошо помнил пионерские призывы своей юности.

– Всегда готов! – у Каукалова память была не хуже, чем у старика.

– Тогда завтра же и заступай на свой пост, – приказал Арнаутов. – Шоссе заждалось. Иначе Олечка Николаевна… – Старик сделал многозначительную паузу. – А это знаешь… чревато.

– Мной… личной мной она не интересовалась? – спросил Каукалов, почувствовал, как у него, будто у застенчивого школяра, покраснели щеки.

Не надо было задавать такого вопроса. Он это понял, когда уже задал. И замер теперь в напряженном, каком-то странном для себя ожидании.

Старик Арнаутов не выдержал, грубо захохотал.

– Только тем она и занималась, что интересовалась твоей личностью! – он захохотал еще громче, еще грубее. – Даже слезы горючие начала лить… Ну ты и даешь, парень!

…Утром Каукалов и Аронов вновь выехали на Минское шоссе. Аронов выглядел неважно – несмотря на загар был зеленым, в височных выемках у него собирался пот, стекал тонкими струйками на щеки; в глазах, возникнув однажды, застыло стойкое мученическое выражение.

– Чего это с тобой? – бросив беглый взгляд на напарника, спросил Каукалов. – Заболел, что ли?

В ответ Аронов демонстративно покашлял в кулак, потом ухватился пальцами за больной костистый кадык, подергал его из стороны в сторону, будто посторонний предмет, случайно проглоченный им.

– Заболел… не заболел… Какое это имеет значение? – пробормотал он. – Но чувствую я себя плохо. Не всякий организм выдержит такие перепады. – Аронов покосился в боковое, заляпанное грязью окно, за которым уползала назад грязная, в саже, в масляном порохе и хлопьях отгара местность, так не похожая на сверкающие картины, что они видели в Хургаде, на коралловых островах Красного моря и вообще в Египте. То был праздник, а это?

Увы, праздники тем и отличаются от будней, что быстро проходят. Праздники проходят, а будни остаются.

– Понимаю, – с неожиданным сочувствием хмыкнул Каукалов, – но делать нечего. Следи за трассой, ничего не упускай, ни одной детали.

– Ну что там, не сняли с нас епитимью?

– А ее и не было.

– Тогда чего ж мы перед Хургадой ложились на дно?

– Да кому мы с тобой нужны? В России сейчас такое творится, что наши с тобою дела – это не дела, а делишки. Детский лепет. Страна настолько погрязла в крови, что убийство уже и не считается преступлением. Это – так себе, рядовое событие, шалость, – говорил Каукалов спокойно, словно лектор, читающий нотацию несмышленым студентам. Что интересно, он совершенно не считал себя преступником, а если что и совершил – то только на благо общества. – Война в Чечне, убитые мирные люди, кастрированные, с отрезанными головами русские, детишки со вспоротыми животами… Да что там говорить. Есть много людей, которым сейчас хуже, чем нам. Так что держись! Бог терпел и нам велел.

Аронов промолчал, отвернулся к окну. Кому-кому, а школьному дружку говорить о Боге – грех, Бог может обидеться и сотворит такое… А как Женька Каукалов поступил с ним, преданным товарищем? Привлек к преступлениям… или как там это называется на юридическом языке – толкнул на соучастие? Заставил взять в руки нож… Аронов, будто от холода, передернул плечами. А с девчонками как он разобрался? Взял, да обеих и прикарманил, а товарища отодвинул в сторону. Не-ет, Женька Каукалов – неверный человек.

– Не хочешь разговаривать – не надо, – неожиданно весело проговорил Каукалов. У него возникло ощущение, что ему сегодня обязательно повезет, он сыграет по-крупному, а в таком состоянии разные капризы, внутренняя маета напарника – это мелочь, не заслуживающая внимания. К тому же Илья никогда не отличался твердостью характера, всегда давал слабину, – и это тоже надо было учитывать.

Учитывать и не выпускать из вида. «Иначе игра не стоит свеч», – как говорил один старший товарищ Каукалова по службе в армии.

Около поворота на Внуково их попытался было тормознуть одинокий гаишник – не разглядел, видать, в потоке, но потом, исправляя свою оплошность, так лихо крутанул свою полосатую колотушку, что она у него чуть не улетела в кусты. Приложил руку к шапке и ослепительно улыбнулся.

– Вона, даже зубы чуть изо рта не высыпались, – удовлетворенно отметил Каукалов, скосил глаза на один свой погон, украшенный капитанскими звездочками, потом на другой, словно бы проверяя, все ли звездочки на месте.

Во второй половине дня они тормознули отбившуюся от каравана фуру, шедшую из Югославии, с двумя водителями-сербами, немного говорящими по-русски, проверили у них документы, и Каукалов понял, почему его весь день не отпускало ощущение выигрыша, удачи. В фуре находилось то, что требовалось капризному московскому рынку – компьютеры, несколько ящиков пейджеров и мобильных телефонов, телевизоры, видеоаппаратура, три десятка ксероксов «кэнон» и фотоаппараты этой же фирмы.

– То, что доктор Коган прописал! – воскликнул Каукалов под недоуменные взгляды югославов и радостно потер руки. – Берем! Раз дают…

В пустынном промерзшем лесу они привязали сербов к дереву с разных сторон, чтобы пленники не орали, заклеили им рты вонючей липучей лентой. Каукалов, утопая в снегу по щиколотки, обошел югославов кругом, тщательно проверил веревку – второй такой ошибки, как с калининградским дальнобойщиком, он допустить не мог, понимал, что теперь это будет стоить ему головы. Отметил удовлетворенно:

– Не развяжутся, даже если вывернутся наизнанку и пропустят веревку через задницу, – стукнул кулаком по промерзлому стволу, сбивая задравшийся кусок коры рядом с головой мычавшего серба, увидел, что привязанные стараются телами своими покрепче притиснуться к дереву, хмыкнул: – Во-во, грейте друг дружку! Все теплее будет.

Мороз был небольшой – градусов десять, но это был сырой мороз Подмосковья, который много хуже двадцатипятиградусного сибирского мороза; он обладает способностью быстро, как нож, проникать в тело. Каукалов рассчитал точно: часа через полтора бедных сербов не станет – превратятся в два мерзлых бревна.

Забираясь в кабину фуры, Каукалов в очередной раз выговорил напарнику:

– Слушай, ты когда-нибудь машину научишься водить или нет?

– Научусь, – помедлив немного, отозвался Аронов. – Считай, что я уже занялся этим.

– Давай, давай! Не то без прав ныне мужик – не мужик, а что до напарника в таком деле, как наше, то – ни бэ, ни мэ, ни кукареку! – сказал Каукалов, а про себя подумал, что кроме водительских прав Илюшке хорошо бы приобрести и кое-что еще. Но, видать, уже не дано…

Каукалов завел мотор фуры и плавно выехал на трассу.

«Канарейку» пришлось оставить на шоссе.

В ветровое стекло ударило несколько охлестов грязного снега. Каукалов включил дворники, подергал длинный рычажок обрызгивателя, прикрепленный к рулевой колонке, пустил две струи специальной очищающей жидкости, не замерзающей даже в сильный мороз – сербы к рейсу в холодную Россию приготовились основательно. Представил, каково сербам в лесу, но по-иному поступить было нельзя.

По кольцевой бетонке Каукалов проехал немного влево, свернул на неприметную третьестепенную дорогу, ведущую, как всем казалось, к заводу, чьи трубы виднелись невдалеке. С нее попал на старую, с разбитым асфальтом улочку, застроенную хрущевскими пятиэтажками, с нее перебрался на другую, потом на третью и так, задами, вскоре достиг едва ли не центра Москвы. Через двадцать пять минут он находился уже около ангара, специально арендованного стариком Арнаутовым.

Сам Арнаутов – краснолицый, замерзший, с поднятым воротником дубленки, ходил у ворот ангара и похлопывал себя руками по бокам.

Увидев подъехавшую фуру, подошел, колюче сощурился:

– Ну, чего привезли?

– То, что доктор Коган прописал, – со смешком ответил Каукалов.

– Чего, чего?

– Ну-у… То, что надо.

Смахнув с глаз набежавшие слезки – сырой московский мороз крепчал, проникал в тело, жалил, обволакивал студью каждую мышцу, каждую косточку, Арнаутов похлопал себя руками по бокам.

– В сам фургон залезали? Проверяли?

– Проверяли. Честно говорю – привезли то, что надо.

– А водители? Как с ними?

– Как обычно! – Каукалова словно бы током дернуло от этого вопроса. В груди возник нехороший холодок – он вспомнил калининградского парня. – Теперь никто не вырвется, – пообещал он, – не дано.

– Повторения ошибки не будет?

– Не будет.

– А то во второй раз мне тебя уже не отбить.

– Отбивать не придется, – Каукалов глянул на напарника, стоявшего рядом, толкнул его кулаком в плечо: – Подтверди. Правда?

Ворота ангара медленно раскрылись, Каукалов забрался в кабину фуры, и машина, взревывая мощным мотором, медленно втянула свое громоздкое тело в холодное, слабо освещенное нутро ангара.

Через полтора часа, когда разгрузка шла полным ходом, в ангаре появилась Ольга Николаевна. Каукалов, таская ставшие какими-то скользкими ящики, старался пройти мимо нее, но Ольга Николаевна даже не посмотрела в его сторону.

Это здорово задело Каукалова: это что же, он совсем получил отставку? Ни на что уже не годен, да? Зло подкинул коробку с телевизором, ловко поймал и, по-ковбойски призывно поигрывая бедрами, двинулся было в глубину ангара, но остановился и негромко позвал Ольгу Николаевну. Она и на этот раз не посмотрела в его сторону – изучала вместе со стариком Арнаутовым бумаги, изъятые из кабины югославского грузовика… А минут через двадцать, по-прежнему не замечая Каукалова, подошла к Илюшке Аронову, взяла двумя пальцами за щеку, шутливо оттянула, спросила, глядя прямо в глаза:

– Ну, как? Устал?

– Не-а, – соврал Аронов.

– Раз не устал, то поехали со мной, – приказала Ольга Николаевна и нетерпеливо оглянулась – куда подевался кривоногий дедок-хрипун? Пощелкала пальцами.

Старик Арнаутов возник по-колдовски внезапно. Он, подобно духу, вытаял из-под земли, простуженно хлюпнул носом:

– Искали, Олечка Николаевна?

Ольга Николаевна опять оттянула двумя пальцами щеку Аронова.

– Как тебе, старик, этот мужичок?

– В самый раз, Олечка Николаевна. В теле. Глаза смышленые.

– Тогда я этого революционера забираю с собой.

– Слушаюсь, Олечка Николаевна! – бодро воскликнул старик.

– Вагоны разгружать он будет в другом месте, – Ольга Николаевна ушла вместе с Ароновым, так ни разу и не посмотрев на Каукалова, словно бы того вообще не существовало.

Каукалов был потрясен. Его даже затошнило, щеки потемнели, втянулись. Старик Арнаутов понял, в чем дело, подошел, достал из кармана фляжку с виски. Протянул Каукалову.

– На, глотни!

Тот схватил фляжку, сделал несколько крупных жадных глотков, хотел еще глотнуть, но старик проворно отнял фляжку, нахлобучил на горлышко пробку.

– Хватит! – Голос у Арнаутова сделался сердитым. – Не рассупонивайся!

Старик говорил что-то еще, но Каукалов не слышал, он лишь оглушенно мотал головой да часто открывал рот, стремясь захватить хотя бы немного воздуха. Но воздуха не было, и Каукалов все раскрывал и раскрывал впустую рот. Арнаутов усмехнулся и отошел в сторону.

Жалости его хватало ровно настолько, насколько он сам считал нужным.

– Давай, давай, парень, – выкрикнул он, вновь усмехнулся, – займись разгрузкой! Работа вылечивает любую болезнь, в том числе и эту.

Только теперь Каукалов понял, насколько прочно сидит он на крючке – не то что не имеет права на личную жизнь, не имеет права на жизнь вообще. Он думал, что злость на напарника будет держаться в нем долго, но минут через двадцать от нее не осталось и следа, она словно бы выкипела. Но при всем том Каукалов знал твердо: злость обязательно возникнет вновь и измотает его.

Ночью он уехал на Минское шоссе – забирать «канарейку», оставленную неподалеку от Одинцовского поста ГАИ, за Лесным городком, там, где была оборудована площадка для дальнобойщиков, но дальнобойщики ее не очень-то жаловали, тормозили здесь редко – боялись. И правильно делали…

Замерзших югославов через три дня нашел охотник, отстреливавший в лесу лис.

В лихую перестроечную пору лис развелось невидимо, половина из них была больна: зараженные бешенством, они кусали местных собак, а те соответственно норовили укусить и человека. Когда восемь жителей Подмосковья обратились в больницу за помощью, а одна старуха вообще отдала Богу душу, местные власти наконец-то обеспокоились и отрядили заявку в областное охотничье общество. Оттуда в лес послали четырех стрелков.

Один из таких стрелков – старый немец по фамилии Бергман – и нашел замерзших югославов. Одному из них лисы обглодали ноги до костей, ноги второго, обутые в высокие меховые ботинки, были целы.

Бергман поспешил на трассу, остановил машину и попросил передать сообщение о страшной находке на ближайший пост ГАИ. Сотрудники ГАИ связались с уголовным розыском, но, хотя дело было ясное, милицейское начальство запретило расследовать этот факт: мол, югославы не поделили что-то друг с другом и устроили разборку, свои порешили своих. Пусть приезжают представители югославской полиции и сами расследуют этот прискорбный случай. А у славных московских сыщиков и своих дел достаточно.

Ольга Николаевна свое дело знала хорошо и руку на «пульсе», как было когда-то принято говорить, держала крепко. Трупы сербов запаяли в цинковые гробы, что стоило немалых денег фирме, на которой работали водители, и на той же злосчастной фуре, что они пригнали в Москву, обобранной вчистую – некий умелец из числа арнаутовских подопечных, разгружавших ее, даже снял с колес колпаки, – отправили домой. В далекий горный сербский городок.

Из полиции тамошней в Москве, естественно, никто не объявился, и дело на том и закончилось.

Через четыре дня Егоров поехал к бывшему боцману в его курортные пенаты. Перед отъездом позвонил домой своему напарнику – проверить: вернулся тот из «вояжа» или нет?

Левченко еще не вернулся. Раз не вернулся – значит, дела делает, хотя вернуться, честно говоря, уже должен был бы.

С Печки Бряк встретил Егорова еще более сердечно, чем в прошлый раз, обнялся у двери и провел прямо к буфету. Достал бутылку «хеннесси» – похоже, он употреблял только этот коньяк, поставил на стол фрукты – целую вазу все с тем же знакомым набором: бананы, ананасы и киви, рядом поставил два фужера.

– Давай выпьем, – сказал он.

Старый морской волк, покряхтывая от удовольствия, улыбаясь чему-то своему – наверное, вспомнил собственное прошлое, – налил коньяку в две стройные посудины, приподнял свой фужер, косо глянул сквозь хрусталь на свет. Глаза у С Печки Бряка окрасились неземной желтизной, стали хищными, будто у монгольского песчаного волка, пяткой фужера он коснулся егоровской посудины и залпом выпил.

Взгляд у него сделался напряженным, лицо жестко подобралось, он удовлетворенно кивнул и поставил фужер на стол.

– Молодец, Сергей Михалыч! – восхищенно проговорил Егоров. – Пьешь, как молодой.

– М-да, мне бы сейчас те годы, – С Печки Бряк усмехнулся, – да еще – мой сегодняшний кошелек… О-о-о, что бы тогда было!

– А ты и сейчас еще ого-го! – польстил Егоров. – Двадцатилетнего за пояс, думаю, запросто заткнешь.

– Дело ты мне задал сложное, – не стал слушать гостя С Печки Бряк, в голосе его появились свинцовые нотки, – даже более, чем сложное. Но тем не менее я все узнал, – бывший боцман вытащил из буфета два листа бумаги, бережно расправил и положил перед гостем.

Это были московские фотороботы, составленные по описанию Владимира Левченко.

– Сергей Михалыч, – как можно мягче произнес Егоров, – эти карикатуры… рисуночки эти, – поправился он, – у меня есть. А толку-то?

– Не торопись делать выводы, – сказал С Печки Бряк, – переверни бумажки.

Егоров перевернул. С Печки Бряк потянулся к бутылке. Жесткость, возникшая у него на лице, исчезла, морщины, изрезавшие не только щеки, но и губы, разгладились. Снова налил в фужер «хеннесси».

На обороте фотороботов стояли фамилии, имена, отчества, домашние адреса и телефоны Каукалова и Аронова.

– Михалыч, родной! Как тебе это удалось? – возбужденно воскликнул Егоров. – Фантастика!

С Печки Бряк отпил немного коньяка из фужера, зажевал бананом.

– Да вот, удалось, – молвил он скромно. – Пришлось обращаться в Москву, – С Печки Бряк растянул рот в улыбке, – куда же нам, провинциалам, обращаться еще? Только в нее, в столицу нашей Родины, чтоб ее приподняло да хлопнуло. Там, у одного знакомого в МВД, заполучили фотороботы, сделали анализ, вышли на кое-кого, сориентировались, как и положено в таком тонком деле, чтобы не допустить ошибки, совместили факты, а затем тряхнули одного старика… Вот и вся история, дорогой!

– Фантастика! – вновь потрясенно воскликнул Егоров. Он понимал, чего, каких усилий стоит такая операция, хотя не знал ее деталей, но детали эти можно было очень легко вычислить. – Феноменально, Михалыч! – Егоров поднес к глазам бумагу, словно бы не верил тому, что видел, восхищенно поцокал языком.

Вид у него стал молитвенным. Он готов был хлопнуться на колени перед старым своим шефом, но С Печки Бряк сделал отрезвляющий жест, возвращая Егорова с неба на землю, предупредил:

– Только будь осторожным. Там за всем этим стоит очень мощная структура, она кого угодно схряпает. Растворят тебя в кислоте – даже пуговиц потом не найдем.

– На всякую хитрую задницу, Сергей Михалыч, есть хрен с винтом, – заковыристо ответил Егоров.

Вечером к Рогожкину заехал Стефанович – немногословный, собранный, этакий комок мышц с седой головой и тяжелыми жилистыми руками, излучающий энергию и бодрость. Стефанович по характеру своему был лидером и, если бы захотел продвинуться по служебной лестнице, очень скоро стал бы депутатом либо каким-нибудь видным профсоюзным боссом, но Стефановичу нравилось его дело, и бросать его он не собирался.

Посидев немного во флигельке, в комнате у старшего Рогожкина, – Михаил не ждал гостя, суетился, не зная, чем угостить бригадира дальнобойной колонны, – Стефанович задумчиво побарабанил пальцами по столу, произнес хрипло, без всякого выражения в голосе:

– Я слышал, ты собрался жениться?

– Собрался, – смущенно подтвердил Рогожкин, – есть такое мероприятие в планах.

– Бабу твою, Настю, я знаю. Преданная будет жена, – Стефанович снова побарабанил пальцами по столу, – только жить тебе здесь с нею будет тесновато.

– А что делать, старшой? – Рогожкин развел руки в стороны, – выхода нет. В тесноте – не в обиде.

– Надо подумать… – Стефанович вновь прошелся пальцами по столу, – да и с братом вместе жить тоже трудновато будет.

– Почему? Мы с ним – душа в душу. И дальше будем так жить…

– Вы с Ленькой – да. Но ты возьми в расчет и семьи – свою и Ленькину. Будут ли жены ваши жить в мире?

Рогожкин непонимающе глянул на гостя, и тот от огорчения лишь головой покачал: парень еще не созрел, не понимает, какие сюрпризы может преподнести всякому женатому человеку семейная жизнь, сколько в ней всего такого, где голову сломает даже самый опытный, самый терпеливый человек. Стефанович пожевал твердыми губами, несколько минут сидел молча, никак не реагируя на суету Рогожкина: тот то предлагал Стефановичу выпить, то выставлял на стол нехитрую закуску, то делал что-нибудь еще – и все растерянно, торопливыми чужими движениями. Стефанович отметил про себя, что это лишний раз свидетельствует в пользу Рогожкина. Наконец Стефанович заговорил снова. Он словно бы собирал силы, энергию для разговора.

– У Насти – твердый характер, у жены твоего брата характерец тоже м-м-м… Камень. А камень о камень дает искру. Из искры, как известно, возгорается пламя. Вот и пошло, и поехало… А это тебе совсем ни к чему.

– Я понимаю, я понимаю. – Рогожкин перестал носиться по комнате, сел напротив Стефановича, глянул в окно, завешенное простенькими ситцевыми шторками. И все-таки он не верил, что Настя может поругаться с Галиной. Она же умная, его Настя, и Галина умная. А умные женщины стараются не показывать свой характер. – Я понимаю…

Стефанович молчал. Рогожкин отодвинул занавесочку в сторону. Двор у брата был небольшой, чистый, под старой черемухой – редким для здешних мест деревом, – стояли вкопанные в землю две скамейки и стол. Летом Леонтий за этим столом любил обедать. Иногда, если приходили приятели из автобусного парка, – выпивали по паре стопок крепкого бурачного, произведенного из первоклассной сахарной свеклы самогона и сыграть в домино.

Пусто было сейчас во дворе. Сыро. Тихо падал влажный мелкий снег, невольно вызывавший щемящее чувство, мысли о том, что все проходит и душа человеческая в конце концов обратится в такой же мелкий снег и холодной пылью просыплется на землю.

– И когда ты надумал сыграть свадьбу? – спросил Стефанович.

– Сходим в Москву, вернемся – я попрошу три дня отпуска. Специально под свадьбу.

– Зачем брать отпуск? Это не обязательно. У тебя есть отгулы.

– Да не успел я еще с отгулами, – смущенно пробормотал Рогожкин, – чтобы заработать отгулы – побольше посидеть за баранкой надо. Неудобно…

– Неудобно со шкафа в штаны прыгать, – перебил Стефанович. – Что удобно, а чего неудобно – я знаю лучше тебя. А вообще, – он приподнялся и также глянул в оконце, на серый заснеженный двор, на любимый столик Леонтия, припорошенный белой крупкой, – вообще ты мне приглянулся, и я думаю в ближайшем будущем определить тебя в замы по колонне. Чтоб ты, значит, всем так же заправлял – и общаком, и документами, и к оружию доступ имел. Я тебе покажу тайнички в двух машинах, где мы храним оружие.

Рогожкин вспомнил, что, когда ездил в Москву, Стефанович брал с собой автомат. Стефанович, словно бы прочитав мысли Рогожкина, вздохнул:

– Россия – это своя территория, тут есть, ежели что, к кому обратиться, а вот какая-нибудь солнечная Италия или оливковая Испания – чужая земля. Там, бывает, очень нужно оружие. Чтобы отбиться от очередной русской группировки, засевшей где-нибудь на дороге. Не от итальянцев отбиться, нет, – итальянцы этим не занимаются, – от наших же соотечественников с бритыми головами… Так что, Миша, – Стефанович впервые назвал Рогожкина по имени, – будь готов подпереть меня своим плечом.

– Раз вы считаете, что это нужно, то я готов.

– И еще: давай на «ты». Ладно?

– Ладно. – У Рогожкина потеплело на душе от этого предложения. Все-таки хороший мужик Стефанович. – Не сразу, конечно, но обязательно буду на «ты».

– А ты попробуй сразу. Если не получится, я тебе помогу. – Стефанович обвел оценивающим взглядом комнату, в которой обитал Рогожкин. – Все-таки тебе здесь тесно будет. С жильем я тебе тоже помогу, есть у меня кое-какие ходы к нашим городским властям.

В ноябре на Москву навалились такие оглушительные морозы, каких раньше никогда не было – за тридцать градусов. Раньше, как правило, обрушивались дожди, потом нередко выпадал снег, малость прихорашивал землю и исчезал. И если уж в редкие годы выпадали морозы, то небольшие – градусов пять-семь. Но вот чтобы тридцать на термометре – такого никто из старожилов не помнил.

Снега на земле было немного, новый еще не обозначился, старый усох, покрылся сусличьими норами, кое-где над небольшими сугробами уродливыми горбами. В Москве каждое утро находили замерзших бомжей. Почти все они, как сообщали газеты, были в прошлом людьми состоятельными: один – полковником Советской армии, участником войны, которого выгнал из дома собственный сын; второй – спившимся преподавателем медицинского института; третий когда-то работал главным инженером троллейбусного парка, а выйдя на пенсию, доверился жуликам, которые в обмен на квартиру обещали кормить, поить, обувать и одевать его до самой смерти, но вместо этого попытались накинуть ему на шею удавку и отволочь на кладбище, и бывший главный инженер постарался исчезнуть с глаз страшных людей… У каждого замерзшего – своя судьба, своя линия жизни, все свое, только кончина общая.

Каукалов был угрюм. Он начал злиться и ревновать Аронова к Ольге Николаевне. Встретив Илюшку утром после разгрузки угнанной фуры, он выглядел взъерошенным, будто петух перед дракой: лицо его побурело, и, выставив вперед ногу на гусарский манер, он спросил с вызовом:

– Ну как?

– А-а, все то же, – не обращая внимания на взъерошенный вид Каукалова, ответил напарник. – Все, как у всех… Вдоль. Вот если бы это самое у нее было поперек, как ты когда-то мечтал, – Аронов провел ребром ладони по ширинке, – тогда было бы интересно.

– Эт-т… – Каукалов сделал резкое движение, словно собирался ударить Аронова, и, наверное, довел бы это свое движение до конца, но что-то остановило его, сработал некий тормозной сцеп. Каукалова будто кто-то загипнотизировал, но главное было не это – у него пропала речь. Все самые злые, самые обидные слова, что были заготовлены и уже вертелись на языке, чтобы соскочить, враз пропали. Каукалов замычал что-то нечленораздельное, закрутил головой ошеломленно, – эт-т…

Он не ожидал увидеть напарника таким, каким увидел сейчас – незнакомым, с нагловатой, как показалось ему, усмешкой на лице, независимого, не похожего на того Илью Аронова, которого он знал раньше.

– Эт-т, – Каукалов даже согнулся, закашлялся – внутри стало больно. – Эт-т…

Дело происходило в гараже у старика Арнаутова – тот вызвал напарников к себе, Каукалова отдельно, Аронова – отдельно. Они и приехали к деду отдельно друг от друга, встретились лишь здесь. Опытный Арнаутов, изучив характер Каукалова, так же, как и Аронова, решил, что так будет лучше. Справедливости ради надо отметить, что старик подметил в характере Аронова такие черточки, которые Каукалову оставались совершенно не известны. – Ну, чего «эт-т», чего «эт-т»? – нахмурился он, глянул скорчившемуся Каукалову в лицо. – Яйцо, что ли, как курица после запора, никак снести не можешь? Чего «эт-т»?

Он взял Каукалова за воротник, со скрипом, словно тот был неисправным пластиковым манекеном, разогнул. Аронов, видя, как старик расправляется с его шефом, коротко хохотнул. Каукалов покосился на него налитыми кровью глазами, заскрипел ржаво, проглатывая твердый комок, образовавшийся в глотке.

– Эт-т…

Он не знал, какие разговоры вел его школьный приятель с Ольгой Николаевной, но был уверен, что в постели они говорили о нем. В числе прочего, естественно… И догадывался, что сказала Ольга Николаевна.

Старик Арнаутов, продолжая держать Каукалова за воротник, внимательно оглядел его, потом, поняв, что приступ миновал, отпустил и пошел к своему заветному железному шкафчику за выпивкой.

Аронов тоже думал сейчас об Ольге Николаевне, о том, что та говорила о Каукалове как о пустом месте, и все тянулась, тянулась к Илюшке, будто девчонка, совсем забыв о том, что она не девчонка, а очень грозная дама, способная превратить в порошок и Каукалова, и Илюшку, и старика Арнаутова – всех, кто ей не понравится. И Илюшка старался соответствовать тому образу, которым Ольга Николаевна его наделила.

Была Ольга Николаевна ненасытной, и Илюшка старался быть буйволом, хотя какой из него буйвол? Он напрягался, как мог, изо всех сил, хрипел, сипел, но та залепила Аронову такую оплеуху, что у того свет в глазах мигом померк, ничего не стало видно. Но, в общем, Ильей она осталась довольна.

Утром, когда прощались, Ольга Николаевна, устало щуря безмятежные голубые глаза, похлопала Аронова по щеке, произнесла довольно:

– Молодец!

Вышел от нее Аронов окрыленный – ну, словно бы птицу счастья поймал за хвост. Однако на улице невольно остановился от мрачной мысли, неожиданно возникшей в голове: а как же приятель его, как Жека?

Но уже через секунду небрежно махнул рукой: с Каукаловым – все, с Каукаловым пора расставаться. Пусть он плывет в одну сторону, а Илья поплывет в другую. При нынешнем раскладе он сумеет это сделать. А то ведь как Женька повел себя в Хургаде? Как последний гад. А кто ему поставил этих девчонок?

Пока дед позвякивал в своем сейфе склянками, Каукалов, с трудом подавляя в себе мутную злость, с ненавистью рассматривал напарника.

«С-сука! Я тебя породил – я тебя и убью. – У Каукалова нервно дернулись губы. В следующий миг возникло ощущение, будто произнес эти слова вслух. Он ожидал, что выражение лица напарника изменится, станет другим, но этого не произошло. Ни страха, ни сожаления. Наоборот, лицо бывшего друга стало еще более самодовольным, и Каукалов понял, что никаких слов вслух он не произносил, слова так и остались в нем, просто они озвучились в его раскаленном мозгу. Губы у Каукалова вновь немо шевельнулись. – С-сука! Я тебя сегодня же и укокошу! Приду домой – и ножом поперек горла! Так, чтобы кровь со свистом в обе стороны…».

Но тут же он понял, что не сделает этого. Внезапным, на скорую руку убийством, только подпишет приговор самому себе. Его убьют на следующий же день.

Давя в себе злость, внутреннюю дрожь, Каукалов отвел взгляд. Машинально пошарил у себя в карманах, достал ключи от квартиры, невидяще посмотрел на них и снова засунул в карман. Надо выжидать. И он выждет. У него есть задатки охотника. На память пришел армейский сослуживец – автор хорошего высказывания: «Игра стоит свеч».

Сразу вспомнилась история с этим сослуживцем.

Однажды он подставил Каукалова – продал начальству. И Каукалов получил за это едва ли не по полной программе – на всю катушку. Хотя «полной программой» могла быть тюрьма. Но до этого, слава богу, дело не дошло: Каукалов откупился. Хорошо ребята помогли вывезти с территории воинской части несколько бочек бензина, и он этот бензин успешно реализовал.

Ребята получили гонорар – два литра водки, а Каукалов – освобождение от ответственности. Плюс ко всему, ему пришлось расстаться со всеми накоплениями, что у него были. Он продал даже золотой медальон с изображением своего знака зодиака, который, словно тайный амулет, хранил за семью печатями в чемодане. Каукалов навсегда – на всю жизнь – запомнил то, что произошло, и вынес сослуживцу приговор.

Однажды сослуживец получил задание – обследовать крышу старой пятиэтажной казармы. Такое распоряжение поступило из Москвы, из Министерства обороны, от самого Физкультурника, как солдаты звали тогдашнего министра, большого любителя махать теннисной ракеткой и подтягиваться на турнике, – обследовать крыши всех армейских зданий.

Где-то на Урале обрушились перекрытия в одной из казарм. Пятеро солдатиков покалечились, и Москва немедленно среагировала на трагическое происшествие – выдала циркуляр о проверке.

С крыши той сослуживец не вернулся, сорвался с торца ее и распластался на асфальте в темном месте между глухой стенкой здания и забором, где было навалено и натыкано много разных железяк. В том числе и таких, на которые можно было насадиться как на шашлычный шампур.

Когда сослуживца нашли, он был уже мертв. Все списали на несчастный случай, на неосторожность самого сослуживца. Но неосторожность была здесь ни при чем. И несчастный случай – тоже.

Нечто подобное произойдет через некоторое время и с Илюшенькой, милым школьным дружком… А пока надлежит делать вид, что все в порядке.

Старик Арнаутов наконец откопал среди множества склянок, находившихся у него в сейфе, нужную, – определенного калибра, с определенной жидкостью, извлек три стопки, вернулся к своим подопечным.

– Вот, – сказал он, – махнем по махонькой… Чем поят лошадей… – Он дробно, как-то по-ребячьи рассмеялся. – За то, чтобы никогда не ссориться. Ни вам со мной, ни мне с вами, ни… – он сделал бутылкой, зажатой в руке, круговое движение, – в общем, чтобы все было в порядке…

– Арнаутов поднял бутылку, показал ее. – Канадский виски. Или канадское виски… Как будет правильно? В Шереметьеве, в «дьюти фри» продают… Никогда не пил, не знаю, что это за пакость. А вы пили?

– Я – нет, – произнес Аронов.

Каукалов промолчал.

– А ты, Евгений Витаминыч? – Арнаутов вспомнил, как он когда-то звал своего подопечного.

– Тоже не пробовал, – наконец отозвался Каукалов.

– Ну вот и хорошо, – миролюбиво проговорил старик, – попробуем и забудем то, что было. Все ссоры забудем… Говорят, напиток, который пробуешь в первый раз, очень этому способствует.

Выпили. Старик Арнаутов пожевал губами, оценивая вкус виски, удовлетворенно кивнул.

– Ничего продукт. На безрыбье очень даже годится! – Он налил еще – вначале себе, потом Каукалову, за ним Аронову и со словами: – Повторение – мать учения, – выпил снова. Почмокал влажными губами. – Канадцы хоть и не шотландцы, но тоже умеют хорошие градусы из хлеба варить.

После второй он налил по третьей, а потом сильным движением рук сдвинул напарников вместе и продекламировал:

– Какой сегодня у нас день?

– Понедельник, – сказал Аронов.

Каукалов промолчал.

– Какой? – повторил вопрос старик Арнаутов.

– Понедельник, – вновь ответил Аронов.

– Так какой у нас сегодня денек? – не обращая на Аронова никакого внимания, спросил старик у Каукалова.

– Хреновый, – пробурчал тот.

– То, что он хреновый, серый, холодный, вижу без тебя. Но какой это день недели?

– Понедельник, – наконец с неохотой произнес Каукалов.

– Двойка. Слишком долго соображаешь, – старик Арнаутов налил по четвертой стопке, пальцем смахнул с горлышка янтарную каплю и, будто твердое зернышко, кинул на язык. Пожевал влажными губами. – Давай еще по одной, по последней, – он снова пожевал губами, прислушался к вкусу янтарной капли, восхищенно покрутил головой: – Умеют все-таки за морями-океанами зелье варить! – Он потянулся своей стопкой к стопке Аронова, чокнулся с ним, затем чокнулся с Каукаловым. – Чтоб я от вас никогда худых слов в адрес друг друга не слышал. Понятно? Ни от одного, ни от второго.

– А я ничего и не говорил, – голосом каукаловского сослуживца, неудачно спланировавшего с крыши армейской казармы, произнес Аронов, и Каукалов чуть не вздрогнул: слишком уж близким было попадание – показалось, что тот сослуживец явился на землю, чтобы рассчитаться с ним…

Он едва справился с собой и отвел глаза.

Старик Арнаутов, больно защипнув кожу на руке Каукалова, ухватил его пальцами.

– Это прежде всего относится к тебе, – сказал он. – Понятно? – выдержал паузу, подставил ладонь. – Ставьте сюда посуду. Не бойтесь, не уроню… – Он отнес стопки в шкафчик, остаток бутылки с канадским виски запер в сейф и, вернувшись, произнес то, что хотел произнести: – Завтра снова выходите на Минское шоссе. Берите следующую фуру.

Каукалов посмотрел на часы. Старик Арнаутов фыркнул:

– Куда торопишься, парень? Не торопись, на тот свет всегда успеешь. В общем, программа такая: мы расширяем свой бизнес. Выходить на трассу будете каждый вторник. Итого четыре раза в месяц. Сможете?

– Да, – поспешно ответил Аронов.

– Не тебя спрашиваю! – Арнаутов строго глянул на Каукалова.

– Попробуем, – помедлив, отозвался тот.

– Это приказ, – в голосе старика появилась железная скрипучесть, – и если приказ этот не выполним, то ни тебе, ни мне, ни вот… – Арнаутов перевел взгляд на каукаловского напарника, хотел было произнести «еврейчику твоему», но воздержался, – ни корешку нашему общему тогда несдобровать.

Он подтолкнул Аронова в спину и сказал:

– Ты, хлопец, можешь топать домой, я тебя больше не задерживаю, а с напарником твоим я малость еще покалякаю. – Он не хотел отпускать их вдвоем, выругал в очередной раз Олечку Николаевну за то, что она так демонстративно разбила эту рабочую пару. Впрочем, ругани этой ни Каукалов, ни Аронов не слышали, ругался он про себя, а вот когда он окончательно обработает строптивого Каукалова, тогда пусть эти ребята снова держатся друг друга… Сколько угодно. Пусть хоть за ручки друг с другом ходят.

И еще. Старику Арнаутову важно было поселить в Каукалове страх. Не перед дорогой, не перед теми людьми, которых Каукалов должен будет убить, а перед системой, в которой они находились все вместе: Каукалов, Арнаутов, Аронов…

Во вторник плечистый мрачный парень с капитанскими погонами и его напарник – сержант в бронежилете, вооруженный автоматом, выполнили задание на «пять»: задержали фуру с одиноким водителем за рулем, груженную хрусталем и фарфоровыми столовыми наборами. На фуре стояли смоленские номера, брезентовое полотнище верха было украшено длинной иностранной надписью – названием кооператива, которому принадлежала машина. И совершала эта фура челночные рейсы в одиночку.

Каукалов остановил машину резкими взмахами полосатой милицейской колотушки, фура послушно прижалась к грязной, забрызганной черной гарью обочине шоссе, и водитель – молодой хлопец с бледным от бессонницы лицом, высунулся из кабины:

– Чего, товарищ капитан?

Каукалов в ответ снова сделал верткое движение колотушкой, подзывая водителя к себе. Аронов, натуженно краснея лицом, также вылез из «канарейки», поправил на себе пятнистую ватную куртку, надетую на бронежилет, встал с автоматом на изготовку неподалеку…

Груз в фуре устраивал Каукалова. Поэтому водителя по проверенному рецепту привязали к сосне, под низко опущенными ветвями, чтобы не был виден, и оставили замерзать в лесу. Можно было, конечно, сразу прикончить парня, чтобы не мучался, но Каукалов не хотел брать на себя лишнюю кровь – словно бы неминуемая смерть этого несчастного водителя не была «лишней кровью», – привязал его потуже, проверил узлы. Показалось – мало, затянул еще по одному узлу на веревках.

Смоленский водитель пробовал освободиться от пут, ворочался, что-то мычал, пытаясь совладать с липучей лентой, приклеенной к губам, но справиться не мог и, повиснув на дереве, бессильно заплакал…

Тело его, изгрызанное голодными лесными зверюшками, расклеванное воронами и сороками, готовыми ради еды забраться куда угодно, нашли только через десять месяцев. Собственно, от тела ничего уже не осталось – одни лишь кости, рваные клочья одежды да высохшие мясные волокна, приклеившиеся к костям.

А хрусталь и форфоровая посуда, пущенные на окраинные московские рынки, очень скоро разошлись, принеся большой барыш структуре, где Ольга Николаевна Кличевская формально числилась вице-президентом. Впрочем, нигде в официальных документах это не было обозначено – только в документах подковерных, потайных. Официально же Ольга Николаевна просто не имела права занимать какие-нибудь должности в коммерческих организациях…

Неплохие суммы перепали и в кошельки «капитана» с «сержантом» – оба получили по двенадцать тысяч долларов.

Очередная операция была назначена на следующий вторник.

Егоров, будучи человеком опытным, осторожным, долго размышлял, как ему поступить со сведениями, полученными от бывшего боцмана, а ныне – уважаемого авторитета, «вора в законе». Если их передать в милицию, то из этого вряд ли что толковое выйдет, может быть, будет даже еще хуже: на Егорова самого накинут такую сетку, что из нее вряд ли выберешься. Он задумчиво потер виски.

Значит, милиция, которая «моя» и «меня бережет», отпадает.

Если же выходить на этих ребят самостоятельно, то надо поднакопить силенок – в одиночку с ними сражаться опасно. Недаром С Печки Бряк подчеркнул это. Особо подчеркнул…

Зазвонил телефон. Аппарат у Егорова – старый, разбитый, в трещинах и дырах, – стоял на кухне, на столе среди посуды. Несмотря на потрепанный вид и возраст, звонок у телефонного аппарата был звонким, молодым, каким-то ликующим, призванным повышать настроение, но у Егорова от его «молодого» голоса лишь болели зубы – по телефону обычно сообщали что-нибудь не самое веселое.

На этот раз звонок был из категории «хороших». Звонил Левченко.

– Вовка! – обрадовался Егоров. – Уже вернулся? Молодец, Вован! С приехалом тебя! Чем занят? Свободен? Подруливай ко мне, чайку попьем… Есть такая необходимость.

Левченко приехал через двадцать минут – празднично наряженный, с улыбкой от уха до уха, пахнущий хорошим заморским одеколоном. Егоров потянул носом, принюхался и сказал:

– «Дракар».

Других «одеколонных» названий Егоров не знал, для него все одеколоны, лосьоны и туалетные воды были «дракарами», и Левченко не стал разубеждать напарника, подтвердил:

– «Дракар». Ты угадал.

– Правда? – Егоров неожиданно счастливо улыбнулся: его обрадовала такая мелочь, как попадание в названии.

– Правда.

– Проходи, проходи, дорогой корешок, – Егоров провел гостя в комнату, сбросил со стула несколько газет, пододвинул, – садись.

Когда выпили по чашке чая, – впрочем, кроме чая, у хозяина нашлось кое-что еще, – Егоров показал напарнику два листа бумаги.

– Узнаешь?

Это были фотороботы.

– Еще бы. Составлены при моей помощи, – Левченко потемнел лицом – он словно бы снова окунулся в свое недавнее прошлое, в несчастье, оставившее метку на все последующие годы.

– В общем, уже известно, что это за люди. Есть их фамилии, есть имена и отчества, есть адреса… Даже телефончики их, и те есть.

Левченко дернулся. Сжал руки в кулаки – собственно, они сжались сами по себе, непроизвольно, – взяли да и превратились в две тяжелые болванки.

– Это надо срочно передать в милицию, – сказал он.

Егоров с сожалением глянул на напарника.

– Вроде бы ты и взрослый мужик, Вован, и седина уже у тебя в висках, а сообразиловки в котелке не больше, чем у ребенка. Ты в милицию за правами ходил? Ходил. Получил их?

– То не милиция, а ГАИ…

– А ГАИ – это разве не милиция? ГАИ – это что, специальный сухопутный отдел морского пароходства? Или один из цехов вагоноремонтного завода? Нет, я тебя, парень, совсем не узнаю… – Егоров постучал себя пальцем по виску. – Слушай умных людей, слушай… И сам слушайся.

– Тогда что же нам делать? А, Михалыч?

– Мы сами с этими ребятами справимся. Без всякой милиции. Такую охоту устроим – вся Москва затрепещет. Вздрогнет, застонет и заплачет. Только знать, кто это сделал, не будет.

– Я все думал, думал, думал об одной вещи – важная она или не важная, а сейчас понял, что важная… Фамилия подполковника, у которого я был в ГАИ, – Моршаков.

– Ну и что?

– Я случайно подслушал его разговор с Москвой. Он какой-то дамочке из Министерства внутренних дел докладывал насчет меня. Что права мне, мол, не светят… С чего бы это дамочке из Москвы мною интересоваться, а? Я ведь для нее – никто, мелкая сошка, пыль…

Седой ежик на голове Егорова озабоченно дернулся, кожа на лбу сложилась в многоступенчатую лесенку.

– М-да. Есть у меня сведения о том, что в этом деле кое-кто из МВД замешан. Поэтому и не надо… – Егоров поднял два листка с изображениями Каукалова и Аронова, ожесточенно встряхнул, словно бы что-то сбивал с бумаги, поморщился. – Не надо, чтобы это попадало в милицию. А сведения насчет дамочки из ментовки… – Егоров сощурился жестко, будто глянул в прицел, – что ж, сведения эти очень важные.

– У нее звание довольно высокое – подполковничиха.

– Подполковничиха – это не генеральша, – успокаивающе произнес Егоров, собрал на лбу привычную лесенку морщин, ежик на его голове смешно дернулся, сполз вниз, подержался немного там и снова поднялся наверх. – Мы этих охотников за дальнобойщиками так прижмем, такую охоту с красными флажками устроим, что у них свет в глазах померкнет.

У Егорова в голове уже начал складываться план. План охоты на охотников.

– Маманя, а что, если я тебе куплю путевку и отправлю куда-нибудь в Подмосковье, в хорошее место отдохнуть? – предложил Каукалов утром матери, когда та заглянула в его комнату. – А?

– Чего это ты меня маманей стал звать, Жека? – Голос Новеллы Петровны надломился – послышались дребезжащие, обиженно-тревожные старческие нотки. Она удивленно уставилась на сына. – Никогда не звал маманей, а сейчас назвал. Повзрослел, что ли?

Каукалов зевнул и сладко, с хрустом и подвывом, потянулся, перевернулся на бок.

– Вполне возможно, ма, настала пора тебя маманей называть. Или мамахеном… – Он снова зевнул. – Ну как тебе моя идея?

– Похоже, ты меня из дома хочешь сбагрить. – Новелла Петровна проницательно сощурилась. – Один хочешь остаться? С какой-нибудь… – Новелла Петровна покрутила пальцами, словно вращала попавший в ладонь шар, потом сделала замысловатое движение, – чтобы мамулька не мешала?

– Вот именно, – не стал скрывать Каукалов, развернулся лицом к матери, и она, пожалуй, первый раз в жизни заметила, какие у него жестокие, беспощадные глаза.

– Г-господи! – Новелла Петровна прижала руки к лицу, хлюпнула носом, словно обиженная девчонка. – Ты же в армию уходил совсем другим…

Вместо ответа Каукалов презрительно фыркнул: проснулась, маманя!

– А, Жека? Женечка, Жеконька, Женюшка, Женчик, Жекуня… Как я тебя только ни звала. – Голос Новеллы Петровны наполнился слезами. Она села на стул, покорно свесила между коленями тяжелые красные руки.

Некоторое время сидела молча, думая о чем-то своем, непростом, морща лицо. Она старела буквально на глазах. Преображение происходило так стремительно, что внутри у Каукалова даже что-то нехорошо сжалось.

Он испугался: а вдруг мать умрет? Это же столько хлопот! Похороны, поминальный стол, суета по поводу гроба и могилы. Он не боялся остаться без матери – это его пугало меньше всего, даже наоборот: когда не станет матери, ему будет легче жить. Он боялся кладбищенской суеты, неприятных объяснений, бумажек, которые надо обязательно подписать у разных чиновников…

– Ты чего? – Каукалов приподнялся на локте.

– Ничего, – наконец очнулась мать. – Ладно, сынок… Покупай мне путевку. Куда скажешь – туда и поеду. В Вороново, в Софрино, в Архангельское, в Переделкино. В Переделкино, кстати, хороший санаторий для сердечников.

Каукалов приобрел матери путевку на неделю, – но не в Вороново, не в Переделкино и не в Софрино, а на Клязьму, в бывший молодежный пансионат, гремевший в шестидесятые годы как некая цитадель молодежного греха, в обшарпанную, с грязными окном комнатку, поскольку это было намного дешевле, чем Вороново или Софрино. И отправил туда мать на автобусе.

– Слушай, Жека, ты бы меня туда свез на машине, а? – жалобно попросила Новелла Петровна.

– Некогда, мамахен! Да и машины нет. Служебная стоит на профилактике, личной, как видишь, еще не обзавелся. Давай, давай, маманя! Автобус – тоже машина.

Он подсадил мать со старой большой сумкой в автобус; вторую сумку, которая застряла в дверях, впихнул внутрь двумя ударами кулака и помахал рукой вслед быстро набравшему скорость автобусу, потом приложил пальцы к губам, звучно чмокнул их и вновь помахал рукой:

– Бай-бай, мамахен!

Вечером к нему приехали Майя и Катя.

– А дружочка своего Илюшку пригласить, красавчик, не хочешь? – развязно спросила Майя, пыхнула дымом душистой сигареты, и в воздухе повисло квадратное, плавно двинувшееся к потолку табачное кольцо.

– Водить лошадь в Эрмитаж – безнравственно, – довольно замысловато ответил Каукалов.

– Не хочешь, значит, – Майя вновь пустила в воздух дымное кольцо – на сей раз ромбовидное.

Она здорово преуспела в этом. Каукалов вспомнил, как когда-то, в первый вечер их знакомства, она безуспешно пыталась запустить в «космос» квадратное кольцо, а сейчас Майя стала настоящим мастером этого дела.

Сделав восхищенную мину на лице, Каукалов прищелкнул языком, поднял правую руку с грозно оттопыренным большим пальцем:

– Во!

– А корешка пригласить, значит, не хочешь? – в третий раз спросила Майя. Вот настырная баба! Каукалов едва не закашлялся от такой настырности, даже в носу защипало, словно на нежную ткань попало что-то кислющее, злое. Он прочистил себе горло и спросил:

– Тебе что, меня не хватает?

– Хватает… Хотя добавочная порция никогда не помешает! – Она засмеялась без тени смущения на лице. – Слушай, ведь вы с Илюшкой до недавнего времени были не разлей вода. Мы уже привыкли к этому. А сейчас… Что произошло?

– Как привыкли, так и отвыкнете! – Собственная грубость принесла Каукалову некоторое облегчение. Это он отметил уже давно: раздражение или злость нельзя держать в себе, надо обязательно выпускать, словно лишний пар, который ничего хорошего человеку не дает. Выпустишь парок – сразу легче становится.

В ответ Майя поцокала языком, отправила в воздух еще одну дымную фигуру – как и в первый раз, квадрат. Каукалов стремительно шагнул к ней, притянул к себе.

Та едва не подавилась очередным дымным кольцом: Каукалов причинил ей боль.

Через час Каукалов, расслабленный, с вялыми мускулами и приятным звоном усталости, прочно поселившимся в висках, в затылке, и вообще во всей голове, лежал в кровати между Майей и Катей. Неожиданно он предложил:

– А не создать ли нам с вами, девочки, публичную библиотеку?

– Это что еще такое?

– Публичная библиотека – это публичная библиотека. По-моему, этим все сказано. Ничего не добавить, ничего не убавить.

– С красными фонарями, что ль? – Майя насмешливо фыркнула. – Так уж лучше бы мы организовали ее в Хургаде. Было же предложение… Мы бы с Катькой тебе как нашему спонсору делали отчисления… А дом с красными фонарями – это целая морока. Надо зарегистрировать в Министерстве юстиции, нанять бухгалтершу, платить налоги, часть кошелька отстегивать рэкету и так далее. Ты готов?

– А почему бы и нет? – Каукалов хмыкнул. – Рэкет – это я и есть. Сам себе и отстегну.

– Семнадцать процентов московских путан больны сифилисом. Тебя эта цифра не пугает?

– Не пугает.

– Пять процентов больны триппером. Удивительная штука – триппера много меньше, чем сифилиса, хотя сифилис – болезнь более страшная. Тебе не жалко нас с Катькой?

– А вы будете обслуживать только одного клиента, так что медицинская чистота гарантирована.

– Это кого же? – Майя насмешливо сощурилась.

– Меня.

– А перебора не будет? Мы ведь с Катькой девушки такие… – Майя красноречиво покрутила пальцами в воздухе.

– Разборчивые?

– И разборчивые и… в общем, любим, когда чай заваривают покрепче.

– За этим дело не станет.

– Ну смотри… – Майя погрозила Каукалову. – Потом не отрабатывай назад. – На щеках у нее появились мягкие маленькие ямочки, от которых у всякого нормального мужика перехватывает дыхание. И вообще Майя после Хургады здорово похорошела. – Чихать по-французски отныне, значит, будем втроем.

Каукалов непонимающе глянул на нее – он не знал, что такое «чихать по-французски». Майя хмыкнула:

– Ты что, никогда не болел французским насморком?

– Никогда, – подтвердил Каукалов.

– Ну ты и даешь! – Майя даже присвистнула.

Говорила Майя с насмешливым спокойствием, кое-где речь сдабривала матерными словами, и, надо признаться, мат нисколько не портил ее – наоборот, она от этого становилась только желаннее.

Ему вспомнилась Ольга Николаевна, он стиснул зубы и, закрыв глаза, глухо застонал – представил себе, что сейчас овладевает ею. Очнулся Каукалов лишь тогда, когда почувствовал легкое похлопывание по собственной заднице и услышал смешливый голос Кати:

– Эй, нельзя ли потише? Вы своими темпераментными хрипами дом развалить можете!

Каукалов сник, – в нем словно бы разом иссяк запас сил, откинулся на спину и произнес довольно беззлобно, что совсем не было похоже на него:

– Ну и сволочь же ты, Катька!

Образ Ольги Николаевна, так ярко высветившийся, померк. Каукалов даже не заметил, когда это произошло, вот ведь… Как ни странно, ему сделалось легче.

Успокоились нескоро. Утром Майя собралась уходить. Встала, наспех припудрилась, достала из сумочки духи, побрызгала за ушами.

– Ты куда? – лениво поинтересовался Каукалов.

– В родное учебное заведение. Высшее, между прочим.

– Никуда ты не пойдешь. Я тебя из квартиры не выпущу.

Майя нерешительно глянула на Каукалова: если честно, ей не хотелось идти в свою Плешку. Слишком уж скучное это дело – выслушивать прописные истины, а на опостылевшие лица однокурсников совершенно не было сил смотреть… А тут еще Катька не подает никаких признаков жизни, дрыхнет без задних ног, и Майя искренне позавидовала ей.

– Неужто не выпустишь? – тихо, с плохо скрытой надеждой, спросила Майя.

– Не выпущу.

– Неужто?

– Ужто! Неужто, помноженное на неужто, дает ужто. Ужто не выпущу? Не выпущу! – Каукалов, довольный собственным каламбуром, рассмеялся. Он пребывал в хорошем настроении.

Майя осталась у Каукалова на весь день. Лишь позвонила домой:

– Мамулька, не тревожься, я застряла у Катьки. Вместе готовимся к трудному коллоквиуму по анализу современного бизнеса. Да, очень трудный коллоквиум. Ты что, не веришь, что я у Катьки? Катька, подтверди, – Майя решительно растолкала безмятежно дрыхнувшую Катьку, сунула ей под нос телефонную трубку: – Ну-ка, подтверди моей любимой мамульке, что я нахожусь у тебя!

Катя протерла глаза, потрясла головой, освобождаясь от сонной одури, и подтвердила – голос ее был нежным, невинным, просящим. Человеку, обладающему таким голосом, невозможно было не поверить…

– Фира Марковна, родненькая, грызем с Маечкой гранит науки с таким упорством, что света белого не видим, – сказала она, – у нас тут неурочные зачеты… И вообще, нам такое устроили, что…

Катя что-то выслушала в ответ и сказала: – Зачет и коллоквиум – это, в принципе, одно и то же, Фира Марковна, – голос Кати сделался воркующим, – разница только в том, что зачет ставится в зачетную книжку, а коллоквиум – в ведомость. Но попробуйте, Фира Марковна, получить стипендию или перейти на следующий курс, если не сдан хотя бы один коллоквиум – ничего не выйдет. Ни красивые глаза не помогут, ни длинные ноги.

Когда Катя повесила трубку, Майя, крутившаяся у зеркала, радостно хлопнула ладонью о ладонь.

– Молодец, Катюшка! Очень убедительно впарила моей мамашке мозги. – Покосилась на Каукалова. – Еда у тебя есть?

– Полный холодильник.

– А выпивка?

– Тоже – полный холодильник.

– Порядок! – Майя походила по квартире, выглянула в окно, увидела на скамейке напротив подъезда грузного дядечку в дубленке с очень широкими плечами, в барашковом пирожке-шапке и красным лицом, – явно пенсионер, проживающий в этом доме. Вышел подышать свежим воздухом. Чувствует себя хорошо… Свежий воздух для него гораздо важнее всего остального – пенсионер даже не боится колючего, разрисовавшего стекла окон мороза.

Но это был не пенсионер. Это был Игорь Сандыбаев.

Майя зябко передернула плечами: на улице все-таки было холодно. И как только этот пенсионер не боится чего-нибудь себе обморозить? Майя вернулась к тахте, на которой лежал Каукалов, улыбаясь чему-то загадочно и одновременно хищно, навалилась на него всем телом. Только тахта застонала под двумя молодыми телами.

Они с Катей застряли у Каукалова до следующего дня.

Утро выдалось сказочным, будто родилось из пушкинских стихов или лучших строчек Блока, – ясное, хотя и без солнца, со звенящим серебристым воздухом и тонкими, украшенными седым снегом ветками деревьев – все радовало глаз своей неземной красотой.

Может быть, поэтому задохнувшаяся от острого морозного воздуха и сказочной красоты заснеженного двора Майя, выйдя из дома, не обратила внимания на пенсионера в пирожке, который на этот раз оккупировал не скамеечку, а несколько деревянных дощечек, отодранных от фруктового ящика и положенных на каменный парапет. Настроение у Майи было приподнятое – Каукалов выдал ей на карманные расходы сто долларов, и она, возбужденная, радостная, на ходу звонко взвизгнула, ощущая себя частью этого дивного серебряного утра, понеслась по узкому снеговому тротуарчику со двора прочь.

Пенсионер, неожиданно оказавшись очень проворным, стремительно поднялся с дощечек, заскользил быстрым бесшумным шагом за Майей вслед.

Он настиг ее через пять минут в коротком безлюдном проулке – в этих рабочих домах люди поутру в квартирах не засиживались, они затемно уезжали на заводы, в цеха, где трудились, и, хотя многие из них не получали денег за свою работу, все равно трудились. Брала верх вековая привычка, выработанная не только ими самими, но их отцами, дедами, всеми прошлыми поколениями, – так что тому, что произошло в то утро в коротком, пахнущем мазутом проулке, не оказалось свидетелей.

– Девушка! – окликнул Майю Сандыбаев. – Это случайно не вы обронили? По-моему, вы!

Майя оглянулась, – Сандыбаев держал в правой руке рыженькую, призывно посвечивавшую радостным огоньком сережку. Майя остановилась. По лицу ее пробежала расстроенная тень: не так уж много было у Майи «рыжья» – золотых украшений, чтобы еще их и терять. Схватила себя за одно ухо, потом за другое – сережки оказались на месте, нервно улыбнулась, глянула вопросительно на огромного человека, державшего в коротких толстых пальцах золотое ядрышко, и в ту же секунду испуганно вздрогнула.

Собственно, на этого человека без содрогания смотреть было нельзя. На шее у него бугрился страшный, лоснящийся, красный свежий шрам.

У Майи невольно мелькнула мысль, что этому человеку отрезали голову, дали немного стечь крови, а потом голову нахлобучили на шею снова. Она передернулась всем телом, отметила также, что где-то уже видела этого здоровяка, но память ей ничего не подсказала, да и поздно уже было что-то подсказывать… Здоровяк поднес сережку к ее лицу, сделал короткое завораживающее движение. Майя почувствовала, как здоровяк ухватил ее одной рукой за плечи, другой за голову, одновременно закрывая пальцами рот, не давая крику вырваться наружу, и в ту же секунду сделал резкое движение, сворачивая ей голову набок.

Последнее, что Майя услышала, это хруст шейных позвонков, потом ее ослепило яркой парализующей болью, но свет этот, оглушающий болью, горел недолго – в следующий миг она провалилась в темноту.

У нее сами по себе, безвольно, судорожно задергались ноги, заскребли каблуками по снегу, из рук вывалилась сумка, раскрылась на лету, и из нее зелененькой проворной птичкой вымахнула стодолларовая бумажка.

Здоровяк аккуратно опустил дергающуюся, хрипящую Майю на снег, проворно отпрянул от струйки крови, фонтанчиком выбрызнувшей у нее изо рта, подхватил купюру со снега и положил себе в карман. Потом, не оглядываясь, проворно побежал по проулку к щитам, огораживающим какую-то водопроводную яму, и исчез за ними.

Никто бывшего мастера спорта не засек, Майя же осталась лежать на снегу. Немного подергалась и затихла.

Стайка воробьев, совершенно не боясь, опустилась на снег рядом с ней. Один из них клюнул кровянистую дорожку, вытекшую из-под головы Майи, возмущенно чирикнул. Видать, высказался по поводу того, что обманулся: по части крови он не был специалистом; второй воробей заглянул в распах раскрывшейся сумки, ничего путного там не обнаружил, также возмущенно чирикнул, и стайка поднялась в воздух.

Бывший мастер спорта Игорь Сандыбаев вычислил Каукалова. Он имел те же связи и в тех же кругах, что и калининградский авторитет С Печки Бряк.

То, что милиция не найдет людей, напавших на него, Сандыбаев понимал хорошо. Он видел, что делается кругом, как непрофессионалы подменяют в милиции профессионалов, как из правоохранительных органов уходят люди, которые могут что-то делать, и их тут же перехватывают банки и охранные структуры.

Происходят процессы, от которых вся страна будет заикаться еще долго-долго, поэтому Сандыбаев решил не отставать от времени и сам потихонечку занялся разбоем.

Только вот в случае с двумя парнями он оступился, дал маху и из-за своей нерасторопности чуть не лишился жизни. Выйдя из больницы, начал самостоятельное расследование.

Как-то на витрине «Не проходите мимо» он случайно увидел фотороботы двух преступников – внутри у него словно бы сработал некий механизм, даже что-то щелкнуло. Сандыбаев неверяще втянул сквозь ноздри воздух, с шумом выдохнул: «Это они!» Ему удалось сорвать листки с доски.

Показал один фоторобот друзьям в компании, близкой к солнцевской группировке, потом в другой, связанной с балашихинской «боевой бригадой», затем в третьей – кунцевской… Через несколько дней у Сандыбаева имелась на руках бумажка с фамилией Каукалова. Обошлось это Сандыбаеву в триста долларов. Оставалось только узнать адрес, но это было несложно.

Когда он утром увидел Каукалова выходящим из подъезда, то почувствовал, что глотку ему стиснула чья-то незнакомая жесткая рука, а на глаза словно бы упала красная пелена: именно этот парень сел в его машину на заднее сиденье и на глухой, едва освещенной улице, ведущей к Марьиной Роще, достал из кармана стальку.

У Сандыбаева возникло непреодолимое желание немедленно кинуться на этого человека, сомкнуть на его шее пальцы, сломать позвоночник, он едва сдержал себя и опустил голову, чтобы Каукалов не заметил его лица.

А Каукалов вожделенно потянулся, вскинул к небу загорелое сытое лицо, потряс руками, разминаясь, и побежал по дорожке к станции метро. Сандыбаев двинулся следом.

Он мог бы убить Каукалова сегодня же и тем самым навсегда «закрыть тему», как выразился один поэт, но решил поступить по-другому – сперва выследить второго злодея, компаньона этого жизнерадостного загорелого убийцы.

Не помешает также, если он уберет и кого-то из близких этому человеку людей – допустим, мать, дядю, тетю, жену, любовницу, если таковые имеются… Пусть этот подонок помучается, пару раз околеет от ужаса перед смертью.

Первыми, кого углядел Сандыбаев, были веселые молодые подружки, пришедшие вместе с Каукаловым. Бывший спортсмен хорошо запомнил лица девушек – он словно бы сфотографировал их – и стал ждать, когда они покинут квартиру своего хахаля.

Сандыбаев облюбовал для наблюдения скамейку напротив каукаловского подъезда, слабенько прикрытую прозрачной тенью облезлых зимних кустов, на которых прочно застыл, будто приклеившись, плотный серебристый снег. Было морозно, – его после больницы не спасала никакая теплая одежда, – в костях словно бы навсегда поселился холод, но он терпеливо дежурил у подъезда Каукалова, ждал добычу…

И дождался.

Каукалов не знал, что Майи больше нет, – на площадке около станции метро он метался от одного ларька к другому, от киоска к киоску, от павильончика к павильончику – тут были и стеклянные, выстроенные по единому грамотному проекту магазинчики, и дикие, почти цыганские палатки, – покупал продукты и выпивку. Он приобрел четыре бутылки шампанского, водки, десять бутылок хорошего австрийского пива, купил три упаковки слабосоленой семги, колбасы-салями двух сортов в фирменной заморской облатке, ветчины, конфет и разного печенья – сладкого, пресного, соленого. Сделал несколько пробежек, совершая «чартеры» от станции метро домой и обратно, забил доверху холодильник и выехал в город.

В центре он неожиданно повстречался с человеком, которого не видел уже долго. Очень долго.

На ходу его кто-то с силой дернул за рукав. Каукалов сердито вывернул руку, выматерился сочно, громко, совершенно не стесняясь. Ему было плевать, что эту неприличную, лишь недавно дозволенную к печати ругань слышат женщины, но тут его потянули сильнее, и Каукалов, мигом наливаясь бешеной злобой, обернулся.

Вся злость его разом улетучилась, когда он увидел того, кто пытался его задержать. Каукалов присел, широко раскинул руки, будто собирался принять в объятия медведя, улыбнулся широко:

– Са-анька!

– Жека!

Они обнялись, откинулись друг от друга, снова обнялись.

– Вот и встретились два самурая… Наконец-то! – сказал Санька Арнаутов. – Ну как ты? Где ты, что ты? Я от деда пару раз слышал, что ты успешно занимаешься бизнесом, зарабатываешь большие деньги и так далее… Но деталей не знаю.

– Дед тебе ничего не рассказывал?

– Больше ничего. У меня ведь дедушка знаешь какой, – младший Арнаутов сделал замысловатое движение, – Феликс Эдмундович Дзержинский, лишнего никогда не скажет. Все слова из него приходится вытягивать. Как из партизана… С помощью жестоких пыток.

– А я ведь несколько раз был у тебя на квартире…

– Да ну! – удивился Санька. – Дед мне об этом – ни слова. А я – ни слухом ни духом. Ну Зоя Космодемьянская!

– Тогда считай, что я тебе ничего не говорил и на квартире у вас не был.

– Бизнес есть бизнес. – Младший Арнаутов засмеялся. – Все окутано мраком тайны. Тайна сидит на тайне и тайной погоняет. Так?

– Примерно…

– Пойдем куда-нибудь в укромное местечко, – Санька обнял Каукалова за плечи, – примем по паре пива, боевую молодость вспомним…

Дальше они двинулись, обнявшись.

– Что же мне дед ни слова не сказал про то, что ты к нам домой заходил? – сокрушался Арнаутов-младший. – Вот дед-пердед.

– Не ругай его, – сказал Каукалов и оценивающе глянул на двух длинноногих беленьких проституток со смазливыми мордашками – они громко и беззлобно, как две старые подружки, переругивались друг с другом. «Из Белоруссии, – отметил Каукалов, – говор типичный “гхэкающий”…»

Санька прекрасно ориентировался в хитросплетениях Тверской улицы и прилегающих к ней переулков, знал все здешние злачные точки. Вскоре они свернули в огромную каменную арку, которую лет пятьдесят назад явно украшали узорчатые металлические ворота. Каукалов даже пригляделся повнимательнее, пытаясь рассмотреть на темных каменных столбах следы петель, затем еще раз свернули, прошли сквозь длинный узкий дворик и очутились перед стеклянной дверью.

Сбоку висела доска, объясняющая, куда же попали армейские дружки. Это был Дом композиторов.

– Ух ты! – восхищенно выдохнул Каукалов. – Ты, Санек, что, композитор?

– Не композитор, но по кружке холодного пива нам на мой композиторский билет всегда нальют, – довольно произнес младший Арнаутов. – И еще добавят. Если в кружке окажется слишком много пены… Как там у господина Ильфа с господином Петровым: «Требуйте долива пены»?

– Не помню.

– Вперед! – Санька подтолкнул своего дружка.

Они скрылись за стеклянной дверью. Через минуту к двери приблизился угрюмый громоздкий человек, по-собачьи принюхался к чему-то, дважды прочитал вывеску и снова потянул ноздрями воздух. Хищно улыбнулся:

– Композиторы, в-вашу мать!

Он прочно сидел на хвосте у Каукалова и решил с хвоста этого не слезать. На улице примораживало. Сандыбаев сел на скамейку недалеко от входа в Дом композиторов, поднял воротник, сунул руки в рукава, расставил пошире ноги, чтобы случайно не завалиться набок, если вдруг задремлет, и стал ждать.

Облизав языком обветренные жесткие губы, позавидовал дружкам, сидящим сейчас в буфете с тяжелыми кружками пива в руках, – небось носы и губы в пене, на тарелках разложены бутерброды с рыбой и сырокопченой колбасой, да еще рядом стоит пара стопочек с холодной водкой… М-м-м! Сандыбаев почувствовал, что еще минута – и он захлебнется собственной слюной. Сглотнул комок, собравшийся во рту, замычал немо и стих. О пиве и бутербродах, о заразительном мужском застолье, приносящем столько радости, лучше не думать… Чтобы не свихнуться.

Через полтора часа дружки, которых он пас, возникли в стеклянном предбаннике, будто рыбы в аквариуме, пошатываясь и заботливо поддерживая друг друга, некоторое время плавали там, в чем-то объяснялись, – конечно же, в любви друг к другу, понял Сандыбаев, – а потом вывалились наружу.

– Ну что, разбегаемся? – предложил Каукалову его спутник, покачнулся на нетвердых ногах, пробормотал, восхищаясь самим собой: – А как лихо мы пили в армии ликер «Шасси»! А? Из смеси технического спирта с нашатырем… А?

– И с заправкой из прокисшего клубничного сиропа, – подтвердил Каукалов. – Вкус этот необыкновенный я буду помнить до гробовой доски.

– А деду я скажу-у… – младший Арнаутов вздернул вверх палец и назидательно поводил им из стороны в сторону, грозя своему невидимому дедуле, – я ему все выскажу… Чтоб не размывал старую армейскую дружбу помоями. Не годится это. Что есть, то есть, и не замай святое! – Парень пьяно покачнулся. Сандыбаеву показалось, что он сейчас сядет на землю, но тот удержался на ногах, обхватил обеими руками приятеля, повис на нем.

То, что Сандыбаев услышал, поначалу несколько обескуражило его – из пьяного разговора следовало, что парень этот не общался с Каукаловым давно и вообще не принадлежит к категории его друзей, так что исчезновение его не нанесет серьезного урона Каукалову. Но когда он увидел, как парень обнимается с Каукаловым – крепко, по-брежневски, целуется с бандитом с большой дороги, сомнения, возникшие было, исчезли.

Этого армейского дружка – разбойника с доброй мордой – тоже надо убрать, решил Сандыбаев. Вокруг Каукалова вообще должно остаться пустое пространство, покрытое пеплом пожарище. И чтобы на выжженном пустыре этом – ни одного знакомого человека. Чтобы Каукалов с ума сходил от безлюдья. Чтобы земля горела у него под ногами.

– Послезавтра давай встретимся здесь! – Санька топнул ногой по промороженному асфальту. – Здесь вот, а? И поужинаем. Только не в буфете, а в ресторане. Тут хорошая кухня… Я приглашаю.

Каукалов прикинул: его «святой» день с недавних пор – вторник. На вторники назначать ничего нельзя. На другие дни – пожалуйста.

– Я тоже могу тебя пригласить, – сказал Каукалов и выразительно хлопнул себя рукой по карману, – поскольку бюджет пока позволяет…

– Платит тот, кто первый сказал: «А!» Итак – до послезавтра! – Младший Арнаутов призывно поднял руку и попрощался с армейским дружком.

«Послезавтра!» Сандыбаев злорадно усмехнулся и в ту же секунду поспешно вжался в скамейку, нагнул голову – этакий простофильный дядечка, в вязаной спортивной шапочке закемарил на скамеечке… Каукалов словно что-то почувствовал – его будто током прошибло, под сердцем образовалась холодная пустота, он внимательно оглядел Сандыбаева.

Но нет, никаких дополнительных сигналов об опасности не поступило, и он выпустил закемарившего дядечку из своего сознания.

– Послезавтра встречаемся, – подтвердил он согласно, – здесь. Пивка попьем.

– Не только пивка. Мы же договорились… – Младший Арнаутов звонко и беззаботно, будто пионер, которого похвалили на утренней линейке, рассмеялся.

Они медленно, покачиваясь синхронно, покинули двор. Напоследок Каукалов оглянулся, – что-то продолжало его тревожить, откуда-то исходили сигналы опасности, вот только откуда, он никак не мог понять. Закемаривший дядечка продолжал сидеть на скамейке в прежнем устало-сонном блаженном положении, потихоньку сопел себе и совершенно не думал просыпаться.

«Во фрукт! – мелькнуло в голове Каукалова. – Спит и не боится отморозить себе сопли».

Едва собутыльники завернули за угол Дома композиторов, Сандыбаев проворно поднялся со скамейки, отряхнул брюки, дубленку, стянул с головы вязаную спортивную шапочку, сунул ее в карман, из-за пазухи достал мятую полушапку-полукепку, сшитую из того же меха, что и дубленка, проворно нахлобучил ее на себя.

Замена одного лишь головного убора – больше ничего не надо, только головной убор, – достаточна для того, чтобы человека нельзя было узнать. Поэтому на ярко освещенную, полную народа Тверскую улицу вышел уже не дядечка, который мирно кемарил на скамейке, а совершенно другой человек – громоздкий, с мягкими, опасными движениями и хищным взглядом.

Он быстро нашел в движущейся массе людей двух собутыльников – Каукалова и его компаньона, – взял их на прицел.

Около подземного перехода – напротив старого «Националя» – друзья расстались. Каукалов отправился вниз, в метро, а Санька Арнаутов, притулившись задом к каменному парапету, зашарил в карманах в поисках курева. Курева не было, и лицо его сделалось озабоченным. Неожиданно около себя он увидел плотного, с огромными руками человека, одетого в дубленку, в финской шапке с длинным козырьком, сшитой из того же материала, что и дубленка.

– Друг, сигаретки не найдется? – потянулся к нему младший Арнаутов.

– Почему же не найдется? Для хорошего человека всегда все найдется, – прогудел здоровяк добродушно, достал из кармана пачку «Кэмел». – Не крепковаты будут?

– В самый раз.

Сандыбаев вытряхнул из пачки одну сигарету, протянул Саньке, потом дал прикурить. Арнаутов с наслаждением окутался крепким душистым дымом.

– Знаешь, в каком государстве мы живем? – спросил у Саньки Сандыбаев.

– В каком? – Арнаутов вновь с наслаждением пахнул дымом, приметил неподалеку трех проституток в роскошных шубах, хмыкнул завистливо: – Вот кто доллары гребет, так гребет!

– Верно, – подтвердил Сандыбаев.

– А местечко-то – масляное, – Арнаутов сладко почмокал губами, – м-м-м! Было бы в кармане долларов побольше – я бы показал этим курочкам, как надо делать золотые яйца. – Санька засмеялся, в глотку ему попал дым, и он закашлялся. – Так в каком государстве мы живем?

– Были у меня кое-какие мысли, да все проститутки вышибли, – Сандыбаев быстро огляделся.

Народу кругом было полно. И никому никакого дела до двух мирно беседующих людей. И что с ними произойдет в следующую секунду – тоже никому не было дела.

Равнодушным стал наш народ, молодые совершенно растеряли те качества, которыми владели старики. Старики старались жить так, чтобы не очерстветь, чужую боль примеряли на себя и долгом своим считали протянуть руку утопающему, а то и вообще прыгнуть за ним в омут, спасти. Сейчас же в омут прыгают лишь за одним – чтобы утопить тонущего.

Сандыбаев придвинулся поближе к безмятежно дымящему Саньке Арнаутову, пробормотал что-то насчет проституток, сделал правой рукой отвлекающее движение, а левой извлек из кармана дубленки шило. Узкое, черное, длинное, совершенно невидимое в вечернем сумраке острие опасно высунулось из пальцев Сандыбаева – бывший спортсмен пропустил его между средним и указательным пальцами, – никто этого не заметил, ни один человек в шумном потоке народа.

В следующий миг Сандыбаев легко, играючи, будто кошка, коснулся Санькиной спины, за первым движением сделал второе. Арнаутов охнул, сигарета пробкой вылетела у него изо рта, Сандыбаев ткнул шилом еще раз, прижал снизу рукой челюсть Саньки, чтобы вслед за сигаретой у того не вырвался изо рта крик, но это было лишним: Санька не мог кричать, крик вместе с болью закупорил глотку.

– Говорил же тебе, не запивай водку пивом, – заботливо проговорил Сандыбаев, поддерживая заваливающегося набок Саньку, – сколько раз тебя предупреждал: от такого «ерша» даже крепкому человеку бывает плохо.

Он сунул шило в карман, острием в плотную виниловую трубку, чтобы не кололось и не царапалось, ухватил Саньку поудобнее, передвинул к рекламной тумбе, вплотную приставленной к парапету. Испачкаться кровью не боялся – от укола шилом кровь из человека не льется. И сам укол трудно бывает различить на теле.

– Сколько раз предупреждал тебя, братуха, не пей водку с пивом, – продолжал заботливо причитать Сандыбаев. Тон у него был, как у любящего отца, ведущего сокровенную беседу с непутевым сыном.

Одной рукой Сандыбаев продолжал поддерживать Саньку, другой проворно вытащил у него из кармана бумажник – если в случае с Майей Хилькевич он не беспокоился, что в сумке у нее найдут документы, то сейчас решил не оставлять бумаг, пусть тело будет неопознанным… Этаким трупом с улицы.

Чутье подсказывало Сандыбаеву, что Каукалов, оглядываясь во дворе Дома композиторов на чудака, заснувшего на скамейке, засек его, поэтому лучше не рисковать. Иначе они и впрямь по горячему следу могут выйти на него.

Младший Арнаутов начал сползать по тумбе. Тогда Сандыбаев подхватил обмякшее тело под мышки, спустил вниз, прислонил спиной к парапету.

– Говорил же тебе – не пей водку с пивом, – заведенно бормотал он, – от этой жуткой смеси всегда сдают ноги. И ужасно болит голова. А желудок выворачивает наизнанку… Вот.

Через несколько секунд Сандыбаев исчез – растворился в толпе, будто его и не было, а Арнаутов остался сидеть на асфальте, словно перебравший зелья бражник, решивший немного отдохнуть перед тем, как спуститься в метро.

Ведь всем известно, что пьяного человека в метро запросто может завернуть какая-нибудь зубастая тетенька в красной шляпке с кокардой – нюх у этих тетенек необыкновенный и злыми они бывают невероятно…

Поля, проплывающие за окном фуры, в зимнюю пору скучны и безлюдны, глазу зацепиться не за что, один лишь вид толстого белого одеяла, укрывшего землю, вызывает зевоту… Впрочем, не только поля – леса тоже не отличаются разнообразием. И все-таки без полей и лесов дорога немыслима.

Рогожкин шел в колонне последним.

Перед ним в кабине, на пластмассовой полке, прикрывающей панель со светящимися приборами, лежала трубка рации с коротким гибким штырьком антенны; по рации он иногда переговаривался со Стефановичем, докладывал обстановку.

Стефанович шел первым.

Снеговой вихрь, взлетавший позади колонны, поднимал в воздух все, что находилось на обочине, – ледовые заструги, сор, консервные банки, деревяшки, поднял даже крупный кирпичный обломок.

Слушать монотонный, звучащий на одной напряженной ноте гул мотора утомительно, – это еще более утомительно и более тяжело, чем тишина, которую Рогожкин очень не любил, считая ее самой неприятной и опасной на свете. Он поморщился, потянулся рукой к приемнику, включил его. Поймал «Маяк». «Маяк» – самая лучшая станция в дороге – и новости сообщит, и музыкой побалует, и сплетнями поделится…

За восемь часов хода колонна сделала лишь одну остановку – в заснеженном тихом лесу, на поляне, примыкающей к трассе. Стефанович поставил фуры так, чтобы закрыть костер от дороги. Над огнем установили железную рогульку, на рогульку повесили котелок с водой. Когда вода вскипела, то ее, не жалея заварки, превратили в чифир – темный, как деготь, крепкий, способный вышибить сон из любого дремотного глаза, вкусно пахнущий лесным домом, чай. Это был любимый напиток дальнобойщиков.

У каждого водителя с собой был «тормозок» – чемоданчик с продуктами, которые принято выставлять на общий стол. Один выставил котлеты с вареной картошкой, другой – тающую во рту селедку, третий – кулебяку с карасями, пойманными на озерах в окрестностях Лиозно, четвертый – пирожки с яблоками, пятый – еще что-то… В результате получился большой, способный удовлетворить всякого голодного человека, стол.

Чтобы никто не помешал обеду, не наехал случайно, Стефанович достал из-под сиденья автомат и посадил в кабину своей фуры «бойца» – самого младшего из водителей, бородатого, похожего на старательного монашка Колю Синичкина.

– С тебя, Синичка, и начнем дежурство, – сказал Стефанович. – Следи, чтобы никто не приладился к нам сзади или спереди…

Коля ловко перехватил автомат – не забыл еще, как с ним обращаются, остались армейские навыки, приложил руку к шапке. Поинтересовался только – без всякой досады на то, что не удастся посидеть в тесной и веселой мужской компании у костра:

– Но перекусить-то мне удастся?

– Не удастся, Коля, – Стефанович вздохнул, – нальем тебе чаю в термос на дорогу, и сюда, в кабину дадим кружку с чаем да пару котлет. Кусок кулебяки с рыбой дадим. Ты ведь любишь кулебяку?

– Люблю кобеляку, – Коля засмеялся, – очень.

– Остальное будешь доедать и допивать на ходу. Мы торопимся.

– Понял, – вновь покорно шмыгнул носом Коля Синичкин, а когда Стефанович отошел, высунулся из кабины и прокричал:

– А что, если на нас нападать будут?

– Стреляй! И особо не раздумывай.

– Понял! – Синичкин опять громко, не в силах справиться с простудной влагой, взбухшей в ноздрях, шмыгнул носом…

Через двадцать минут колонна двинулась дальше. Лишь снежная пыль столбом взвихрилась за машинами, да долго скакали вслед по асфальту разные предметы: пустые полиэтиленовые бутылки, пакеты из-под сока, кульки и опорожненные консервные банки, распугивая птиц, кормящихся у дороги, и совершая кривые спортивные прыжки в сторону, словно бы стремясь дотянуться до кого-то, спрятавшегося в кювете, и поразить его.

Рогожкин сидел в кабине, зыркал глазами по сторонам, обращая внимание на все, что возникало на пути, смотрел в зеркало правого борта. Ему было важно знать, что делается по бокам, вдоль бортов, и сзади, затем упирался глазами в заиндевелый, украшенный снеговыми застругами зад фуры, шедшей впереди, и снова переводил взгляд в правое окно кабины.

Иногда Рогожкин зачарованно улыбался, в глазах его появлялась нежность – он думал о Насте.

На одной только поездке в Германию Левченко заработал столько, сколько в карман его не попадало даже после двух месяцев беспрерывной, очень напряженной работы на фуре. Другой на месте Левченко только бы радовался этому, и Левченко радовался, но лишь первые два дня после приезда, а потом сник, лицо его приобрело отсутствующее выражение, свет в глазах угас.

– Ты чего? – встревожился Егоров, получив в подарок хороший кожаный портмоне со множеством отделений, куда можно упрятать полно разных шоферских бумаг, и латунный, ярко поблескивающий карабинчик для ключей – вещь, просто необходимую всякому водителю. – Чего такой тусклый, без жизни на лице? А?

– Да так… – Левченко склонил голову на плечо.

– Не понравилось тебе что-то? Автомобильный бизнес не понравился?

– Да та-ак, – вновь смято, едва различимо протянул Левченко, продолжая подрубленно, будто качан капусты, подсеченный под корешок, держать голову на одном плече.

– Все понятно, – догадался проницательный Егоров, сурово шевельнул бровями, – скучаешь по дальнобою…

– Скучаю, – подумав, признался Левченко.

– Потерпи малость, – назидательно и грозно, будто имел дело с несмышленым школяром, произнес Егоров. – Потерпи, выжди и труп твоего врага пронесут мимо тебя…

Левченко удивленно приподнял брови.

– Вообще-то, Вован, пора собираться в другую сторону. В Москву.

Левченко послушно наклонил голову.

– Когда?

– Скоро. Может быть, через неделю, может, чуть раньше, а может, чуть позже – недели через полторы. Решим, в общем. Пора, Вован, открывать сезон охоты. Не дадим щипать нас, как приготовленных для шулюма уток… – Егоров помолчал немного. По тому, как напряглось его лицо, стало понятно: чего-то он недосказывает.

– Что-нибудь случилось?

– У меня тут приятель один старый обнаружился, непростой человек, как про таких говорят. – Егоров закашлялся, выбил из груди мокротную тяжесть, мешавшую говорить. – Он-то мне, собственно, и помог навести в милиции справки… Под колпак тебя, Вован, взяли в Москве.

– Это я чувствую…

– Кто-то из милицейских чинов. В самом аж министерстве эта сука работает – аж там… Кто конкретно – он пока не знает, но узнает обязательно.

– Это та профура, которой Моршков звонил. Она, наверное, и пасет меня, больше некому. – Левченко залез пальцами в карман куртки, достал бумажку. – Вот. Подполковник Моршков называл ее Ольгой Николаевной. Фамилия – Кли… Климова, Клименко, Клиросова, Клипова, Климактерическая, Клибобоева или что-то в этом духе. Моршков называл ее товарищем подполковником…

– Ну, товарищей подполковников в Москве знаешь сколько? Как собак нерезанных. Воз и маленькая тележка.

– Но подполковников-баб, да еще с известным именем и отчеством – раз, два и обчелся.

– Тоже верно, – Егоров крякнул, помял пальцами живот – место, где у него продолжал ныть шрам, оставшийся после аппендицита, – но если бы это было министерство куриных прививок или госкомитет водопроводных заглушек – тогда проблем не было бы, а Министерство внутренних дел – это Министерство внутренних дел, организация, куда не так-то просто добраться. Теремок за семью печатями. Я уже загнал сведения об этой бабе своему корешку – ответа пока нет.

– Жалко, – Левченко вздохнул и спрятал бумажку в карман, – говорят, что моя милиция меня бережет, а она вон как бережет…

– Потому мы и решили гуртом подниматься. Думаю, к нам кое-кто еще присоединится. Если понадобится – и милиции накостыляем. Так что не горюй, дружок. Узнаем, кто эта твоя таинственная «Кли…». Обязательно узнаем. Оружие у тебя есть? – спросил он резко, будто выстрелил.

Левченко опасливо дернул головой, вбирая ее в плечи, скосил напрягшиеся глаза на телефонный аппарат.

Егоров заметил движение.

– Думаешь, подслушивают? Да кому мы с тобой нужны? Я – не Мюллер, ты – не Штирлиц. А оружие нам понадобится обязательно. Они же вооружены?

– Вооружены.

– Вот. Значит, и у нас должны быть не только рогатки.

– Один ствол есть, – смущенно пробормотал Левченко. Это была его великая тайна, которую он не хотел открывать даже своему напарнику, но сейчас наступил тот момент, когда скрывать нельзя. – Купил по случаю. Чтобы веселее жилось.

– Длинный ствол или короткий?

Левченко не сразу понял, что Егоров имеет в виду, замялся, глянул вопросительно – уж не об обрезе ли спрашивает напарник, – и тут до него дошло, что «длинный ствол» – это автомат или карабин, а короткий – пистолет. Улыбнулся виновато:

– Короткий.

– Тоже дело, – одобрил Егоров, – нам и короткие стволы сгодятся. Но пару длинных нужно иметь обязательно. – Он озабоченно потер один висок, потом другой. – Ладно, этим я займусь.

Скоро Егоров ушел. Левченко ощутил пустоту. Это ощущение вызвала у него прохладная тишь дома, в которой не было ни одной живой души. Кроме Чики.

Нина Алексеевна стала часто уходить по вечерам. Левченко думал, что она занята чем-то в школе – то ли ведет занятия с отстающими, то ли встречается с бывшими учениками, а оказалось, нет: Нина Алексеевна начала посещать разные партийные собрания.

– Мам, зачем это тебе надо? – спросил у нее Левченко.

– Ну как же, сынок! Разве тебе нравится, сынок, как мы живем?

– Нет.

– А беспросветная нищета наша? Конца-краю ей не видно. Я раньше поддерживала демократов, даже на митинги в их поддержку ходила, а сейчас вот они, демократы эти…

– Что они?

– Да посмотри, что они со всеми нами сделали? Телевизор включить невозможно – народ голодает, учителя бастуют, врачи тоже бастуют, шахтеры перекрывают железную дорогу, жены летчиков – взлетные полосы… Женщины плачут, дети плачут…

– Держалась бы ты, мама, от всего этого подальше, – посоветовал Левченко.

– Не могу. Кто-то же должен подавать голос в защиту этих людей.

– Но не ты же, мам! Для этого Государственная дума есть…

– Мать заминку сына мигом уловила.

– Ну вот, видишь, защитников – раз, два и обчелся. Даже меньше того – на счете «раз» ты уже остановился.

Как-то она разоткровенничалась с сыном:

– Знаешь, я – человек мирный, оружие в руки никогда не брала. Но если сейчас неожиданно крикнут: «Круши гадов!» – я возьмусь за винтовку.

– И сможешь стрелять? – с любопытством спросил он.

– Смогу.

Вот такой у него сделалась мать. И превращение это произошло в последние месяцы. Сын наблюдал за метаморфозами с грустью: винтовка ведь – не женское дело.

– Ага-а! – раздался торжествующий крик из соседней комнаты.

Левченко улыбнулся: Чика! Позвал:

– Чика! Иди сюда!

Судя по всему, попугай находился не в клетке. Видимо, Нина Алексеевна выпустила его полетать по дому.

– Иди-ка сюда, маленький гаденыш! – ласково позвал Чику Левченко, чувствуя в груди странную размягченность, будто он общался с ребенком.

Чика, словно бы поняв то, что ему говорил Левченко, через несколько секунд появился в комнате. Сел на ручку платяного шкафа, изогнулся, как гимнаст в цирке, и проговорил громко, нагло, торжествующе:

– Ага-а!

Вид у Чики был такой, будто он поймал хозяина на чем-то нехорошем. Левченко протянул руку, призывая попугая к себе. Тот, все поняв, пренебрежительно отвернул голову в сторону.

– Ну ты и паршивец! – восхитился Левченко, опять протянул руку. – Иди сюда!

Попугай протестующе мотнул головой, зорко глянул на Левченко и отвернулся. Вот ведь существо! Но сообразительное. Смесь воробья с отверткой.

– Ну, погоди, – предупредил его Левченко, – сейчас я сяду есть кашу с салом… Все съем, тебе ни одной шкварки не достанется.

– Быть того не может! – незамедлительно воскликнул попугай.

– Ага, занервничал! – Левченко ехидно рассмеялся.

– Ага! – подтвердил попугай.

– Иди сюда, стервец! – Левченко в очередной раз протянул руку, и попугай опять отрицательно мотнул головой. В черных живых глазках его заплескались далекие крохотные огоньки. Левченко показалось, что попугай насмехается над ним, и он махнул рукой на строптивую птицу. – Ну, как хочешь, – сказал он, – я пошел есть кашу с салом, бутерброды с красной икрой, филе индейки с грибами, пирожки с повидлом, мороженое с изюмом и семгу с маслом. Все съем сам, тебе ничего не оставлю.

В ответ попугай лишь сглотнул слюну, склонил набок свою крохотную желтую головенку, открыл клюв, собираясь подразнить хозяина, но промолчал.

– Так-то лучше, – одобрил Левченко и переместился на кухню.

Там поставил на газ большую кастрюлю с остатками борща. Подумал: если бы мать была дома, обязательно бы выругала сына – борща-то в кастрюле всего-ничего, на дне только, нужно было перелить его из этой цистерны в посудину поменьше, но сил, чтобы сделать все так, как надо, не было. В конце концов, борщ подогреется и в «цистерне».

Он налил тарелку, поставил перед собой на стол и едва взялся за ложку, как Чика, что-то невразумительно бормотавший себе под нос, приподнял голову и перелетел на стол. Поцокал по нему коготками.

– А-а, маленький паршивец, явился-таки! – поприветствовал Чику Левченко.

– Ага, – подтвердил Чика, приподнявшись на лапах, перепрыгнул на край тарелки, глянул на хозяина, потом переместил взор в подогретый, слабо попыхивающий кудрявым парком малиновый борщ.

– Когда же ты научишься говорить: «Прошу пожаловать к столу»? – коротко рассмеявшись и ощутив внутри некую теплую грусть, спросил Левченко.

Попугай внимательно посмотрел на хозяина и задумчиво, что-то про себя посоображав, склонил голову набок. Левченко поманил его пальцем, но жест остался без ответа, тогда он подставил ковшиком ладонь: садись, мол, сюда, здесь площадочка побольше, иначе свалишься в суп, но Чика и на это не отозвался, а проворно, несколько раз цокнув коготками по краю тарелки, переместился от хозяина в сторону.

– М-да… Так ты, друг ситный, никогда не научишься быть вежливым и никогда не научишься говорить: «Прошу пожаловать к столу!»

Попугай вновь, не боясь соскользнуть в борщ, звонко цокая о фаянс коготками, переместился по краю тарелки и неожиданно чисто и четко, будто читал книгу, произнес:

– Так ты, друг ситный, никогда не научишься быть вежливым и никогда не научишься говорить: «Прошу пожаловать к столу!»

Фраза была длинной, сложной, ее и человек-то не сразу запомнит, не то что попугай. Чика, словно понимая, что совершил нечто героическое, достойное похвалы, смешно надул щеки и кокетливо наклонил голову вначале в одну сторону, потом в другую, переступил по краю тарелки, потянулся к борщу, хлебнул свекольного бульона, задрал голову вверх и по-воробьиному задергал горлом, грудкой, защелкал клювом, проглатывая наваристую красную жижку. Подцепил снова немного варева, проглотил, ухватил клювом какую-то продолговатую лапшинку – то ли полоску свеклы, то ли кусочек капусты, вновь задрал голову и задрожал всем телом, справляясь с едой.

У Чики был человеческий вкус, ему нравилась еда людей, горячие блюда.

– Ну, Чика! – только и нашел, что сказать Левченко. – Ну, Чика!

– Так ты, друг ситный, никогда не научишься быть вежливым и никогда не научишься говорить: «Прошу пожаловать к столу!» – отчеканил в ответ Чика важным чистым голосом, вызвав у хозяина еще большее изумление, чем раньше. Левченко в ответ лишь дернул по-птичьи головой, подцепил ложкой немного борща и отправил себе в рот.

Чика тоже наклонился, зачерпнул клювом немного бульона. Раньше он никогда не ел с хозяином из одной тарелки, это происходило впервые.

Отсутствие практики и подвело попугая – в следующий миг Чика не удержал равновесия, пошатнулся, будто пьяный, взмахнул крылышками, но спасти себя не смог, и съехал прямо в тарелку, закричал, заблажил отчаянно, произнося разом все известные ему слова:

– Ага, какой у нас Чика хороший, звонкоголосый, импортный, быть того не может, так ты, друг ситный, никогда не научишься быть вежливым и никогда не научишься говорить: «Прошу пожаловать к столу!», ага, быть того не может…

Небольшое ладное тельце его из желтого превратилось в свекольно-розовое, с густыми бордовыми разводами. Ошалевший от того, что с ним произошло, Чика стал походить на неведомую, не занесенную ни в один каталог птицу. Левченко проворно выхватил попугая из борща и бегом устремился в ванную, пустил теплую воду, вымыл руки, потом намылил Чику. Попугай против такой малоприятной операции возражал, он затрепыхался, защелкал железным своим клювом, хоть и маленьким, но способным ущипнуть больно, вцепился хозяину в пальцы.

– Терпи, терпи, дядя, – пробормотал Левченко, не замечая боли, – он перепугался не меньше попугая.

Вымытого, ставшего вновь желтым Чику важно было не застудить. Левченко аккуратно вытер его одним полотенцем, потом другим, сунул себе под свитер.

– Сиди тут, негодяй! – приказал он попугаю, – пока коклюш не схватил.

Чика покорно замер у хозяина за пазухой. В доме было прохладно: экономные немцы поставили в коттеджи такие котлы, которые и топлива много не ели, но и тепла особого не давали, поэтому побегать по коттеджу в трусиках да в маечке Левченко не мог.

Минут через двадцать попугай обсох, и Левченко выпустил его.

Чика, взъерошенный, хмурый, уселся на столе напротив хозяина и стал обихаживать себя – растрепанный наряд ему не нравился.

Разобравшись с попугаем, Левченко полез в погреб, где за банками с солеными огурцами у него лежала коробка с надписью «Терволина» – из-под итальянской обуви. Там, в ветоши, у него хранился пистолет ТТ – тяжелый, с мощным боем, запросто просаживающий пулей толстую доску. Пистолет был старый, – еще военных лет, выпущенный в 1945 году, но очень хорошо сохранившийся, ухоженный и надежный. Купил его Левченко по случаю у одного деда, так, на всякий случай.

Если бы в тот страшный день пистолет был с ним, Левченко вряд ли бы дался в руки двум грабителям в милицейской форме. Впрочем, кто знает – ведь у них был автомат. А с пистолетом против автомата – все равно, что с рогаткой…

Левченко извлек коробку из угла, стряхнул с нее пыль, протер тряпкой, будто опытная хозяйка, ретиво следящая за своим имуществом. Достал пистолет, вскинул его на уровень глаз, мягко нажал пальцем на защитную дужку – на спусковую собачку нажимать не стал:

– Чпок!

Затем, сделав ловкое ковбойское движение, снова вскинул, прицелился в паутину, свитую наглым, оккупировавшим половину подвала пауком:

– Чпок!

Пистолет нравился ему, придавал уверенность. Что ж, старик Егоров прав – обиду этим подонкам прощать нельзя.

Левченко покрутил пистолет вокруг пальца, будто лихой американский налетчик, достал из коробки обойму с желтенькими, нарядными и зло поблескивающими патронами, загнал обойму в рукоять. Лицо его стало серьезным: одно дело – баловаться с пистолетом, когда тот не заряжен, и совсем другое, когда в рукояти боевая обойма.

Он представил себе, каким будет лицо у того кадыкастого парня с капитанскими погонами на плечах, и незнакомо, хищно улыбнулся.

Спрятав оружие, Левченко выбрался из погреба. Некоторое время он сидел на кухне, думал, что делать дальше. Позвонил Розову. Тот предложил снова съездить в Германию на автомобильный рынок, но Левченко отказался:

– Старик, если можно, дай мне пока тайм-аут! Кое-какие хвосты на старой работе обозначились, мне их надо обрубить.

– Сколько времени на это уйдет?

– Пока не знаю. Все может быстро произойти, а может, и нет… Не знаю.

– Ты же теперь у меня работаешь, у ме-ня… – Розов, похоже, усаживался за стол – было слышно, как он гремел стулом, звякал тарелками, побренькивал вилкой с ложкой. Как только он приступил к трапезе, речь его изменилась: – Бапатубапачешь…

Но Левченко понял – в переводе на нормальный язык это означало: «Зарплату-то у меня получаешь…»

– У тебя, – Левченко вздохнул, – спасибо тебе, корешок, но хвосты есть хвосты, их оставлять нельзя.

– Чучараншыйоа, – сказал Розов, что означало: «Ты какой-то нерешительный, Вова», и продолжил: – Вастуборшормецигда! («Расстанешься ты наконец со своей шарашкиной конторой или нет?»)

Левченко вздохнул.

– Я ведь там столько лет проработал. Просто так расстаться не получается.

– Шупяке, – сказал Розов, что означало: «Пустяки!»

– Вот когда обрежу все хвосты, буду находиться в полном твоем распоряжении, – пообещал Левченко. – Тогда хоть месяцами можем гонять по Европе.

– Опумифошо! – сказал Розов. «Это будет очень хорошо», – понял Левченко. В голосе Розова прорезались радостные нотки.

Левченко был ценен как сотрудник в любой команде, совершающей поездки за границу. Он хорошо знал дороги Европы, знал, где можно дешево и вкусно поесть и почти задаром переночевать, где стоит чинить поломавшуюся машину, он бегло лопотал по-итальянски и по-немецки, чуть знал французский и английский. Правда, ровно настолько, чтобы попросить в баре банку пива и объясниться с дорожным полицейским, но больше водителю и не надо… В общем, Володька Левченко был ценным кадром.

– Баусвашлюе, – сказал Розов, что в переводе означало: «Давай, освобождайся скорее», – и добавил: – Упитаами («И приходи скорее ко мне»).

– Ладно! – Правда, Левченко не был уверен в том, что так оно и будет.

Переговорив с Розовым, он некоторое время стоял у окна и с неясной тоской смотрел на улицу, на соседние, давно не ремонтированные, с облупившейся штукатуркой коттеджи; на темные, печально замерзшие деревья с потрескавшейся черной корой; на игриво скручивающийся в жгуты сухой колючий снег, прислушивался к тишине дома, которую иногда прорывал голос Чики… Тишина делалась гнетущей, как затяжная боль.

Отвлек Левченко от созерцания пустынной, будто из недоброй сказки улицы попугай. Попугай прилетел, зацепился лапками за штору и, свесившись головой вниз, произнес торжествующе, будто поймал хозяина на чем-то нехорошем:

– Ага-а!

Глянув в последний раз на замысловатые жгуты снега, Левченко пошел к себе в комнату – надо было немного поспать. Послеобеденный сон, когда половина дел сделана, суп съеден, а пистолет проверен, – святое дело.

Чика настырным голосом прокричал ему вслед:

– Ага-а! – попугай уже окончательно пришел в себя после купания в борще – летал по дому, теребил клювом шторы и пребывал в хорошем настроении.

– Ага, – подтвердил Левченко, вошел в свою комнату и аккуратно прикрыл за собою дверь.

Ему показалось, что в проем попала тряпка – непонятно откуда свалилась. Левченко, поморщившись, потянул ручку сильнее, но дверь не закрылась.

Он с досадой оглянулся. Глаза у него округлились, стали темными, а на лбу, словно Левченко слушал свой приговор, выступил пот.

Рывком распахнув дверь, он присел на корточки. Тряпка, застрявшая в проеме, свалилась вниз. Это был Чика – с вывернутыми черными лапками и сбитой набок головой. Левченко не заметил, что Чика решил проследовать за ним в комнату, и раздавил попугая дверью.

– Чика, – с болью прошептал Левченко, взял смятый, лишенный жизни комочек в руки, подул на него. – Чика! – снова подул на попугая: казалось, что его дыхание поможет Чике, оживит, но Чика был неподвижен.

Левченко помотал головой, будто пьяный, зажмурился от острой тоски и боли, сделавшейся совсем нестерпимой.

Плечи у него затряслись. Левченко казалось, что потерял он существо такое же близкое и родное, как и мать.

А что он скажет матери, когда та вернется домой?

Чем ближе колонна Стефановича подходила к Москве, тем больше на трассе становилось машин, таких же громоздких, как и в колонне Стефановича; фур, похожих на железнодорожные вагоны; легковушек и обычных грузовиков.

Чаще всего встречались легковушки, было много иномарок, особенно «мерседесов». Самых разных модификаций: от представительских, роскошных, стоивших целое состояние, до небольших, аккуратных, в которых жены новых русских миллионеров ездят к Юдашкину за обновками, либо в закрытые магазины познакомиться со свежей партией изысканной французской парфюмерии, прибывшей из Парижа.

Москва – это Москва. От всех переделок, перестроек, разборок и дележей она хапнула больше всего. Но Рогожкин не завидовал тем, кто жил в Москве: уж лучше обитать в какой-нибудь полуголодной нищей деревеньке, чем в сытой, пестрящей богатыми иностранными вывесками столице. Слишком уж страшно жить в Москве простому человеку, который не имеет ни охраны, ни блата в правительстве, ни туго набитого долларами кошелька.

На подъезде к Москве глаз надо держать востро – того гляди, под колесо фуры сунется какая-нибудь хрупкая машиненка либо мотоциклист – эти хипари научились ездить зимой, как и летом; тормозить же сильно нельзя, фуру с тяжелым грузом обязательно понесет. И вообще может завалить на бок.

Но Рогожкин не боялся ни дороги, ни мотоциклистов, ни наледей на асфальте. Жизнь его вступила в ту фазу, когда все в ней было прекрасно, светлых тонов было гораздо больше, чем темных. Рогожкин радовался этой опасной заснеженной дороге, и низкому хмурому небу, и сгубленным ядовитыми бензиновыми парами деревьям, растущим на обочинах по обе стороны шоссе. Он не видел в них увядания и не думал о том, что автомобильные выхлопы умертвляют зелень; глаза фиксировали только задумчивые, погруженные в зимнюю дрему деревья. Грело его и то, что из Москвы они, никуда не заезжая, сразу вернутся домой, в Лиозно, и он увидит Настю…

Замигал крохотный красный глазок рации – звук Рогожкин убрал, оставил только световой сигнал, тревожный рубиновый огонек, – замыкающую машину вызывала машина головная.

Рогожкин щелкнул рычажком, похожим на выключатель настольной лампы, и услышал голос Стефановича:

– Ну как? Все в порядке?

– Все в порядке.

– Сбоев там, сзади, нет?

– Пока не наблюдается.

– Тьфу-тьфу-тьфу! Пусть это временное «пока» будет постоянным, – суеверно проговорил Стефанович. – Предложение мое как… Обдумываешь? Или уже обдумал?

– Пока обдумываю.

– Давай, давай… Особо это дело не затягивай.

– Предложение очень заманчивое…

– Не только заманчивое, но и толковое, – перебил бригадир. – Ладно, думай… Думать никогда не вредно.

На последнем привале Стефанович отозвал Рогожкина в сторону, подцепил рукой немного снега, стиснул его пальцами, потом приложил ко лбу.

– Не пойму, температура у меня, что ли? – пробормотал он, – что-то неважно себя чувствую.

– Может, стоит где-нибудь около больницы притормозить?

– Нет, – медленно двинул головой в сторону Стефанович, – я врачей не люблю и услугами их стараюсь не пользоваться.

В ответ Рогожкин лишь приподнял плечи: вольному воля, но если есть температура, то неплохо бы показаться врачу и принять какую-нибудь таблетку.

– Смотри, старшой, – сказал он, – твое, конечно, дело, но я бы с температурой не шутил.

– Я вот о чем хотел с тобой потолковать, – Стефанович взял Рогожкина за локоть и отвел еще дальше в сторону. – Мы ведь сейчас пашем на чужого дядю… Все пашем и пашем, все пашем и пашем. А зарабатываем гроши.

Рогожкин с интересом покосился на бригадира.

– Так сложилась жизнь.

– Сложилась жизнь, не сложилась, обсуждать не будем, только это дело надо поломать…

– Каким образом?

– Очень просто. Надо объединиться и создать собственную контору.

– Под названием «Шарашкина». – Рогожкин засмеялся. – А машины где возьмем?

– И по этой части есть кое-какие соображения. Возьмем по лизингу или как это там называется? Короче – напрокат. На пару лет. За это время мы заработаем десяток своих.

– Придут коммунисты – все заберут. И правы будут.

– Не придут.

– А по-моему, придут.

– Все самые ярые каммуняки давным-давно перекрасились в ярых демократов. Они хорошо поживились, сидят у раздаточного окна и теперь сделают все, чтобы никого не подпустить к хлебу. Ты смотри, что в России творится!

– Да уж… Земля в дыму.

– Если бы только земля! И только бы в дыму. Ну, как тебе мое предложение?

– Надо подумать…

– Давай думай. Надумаешь – будешь моим компаньоном.

– Значит, берете в долю?

– Сколько раз тебе говорил – обращайся ко мне на «ты». Чего ты все «выкаешь» да «выкаешь»? – Стефанович неожиданно раздраженно ударил ребром ладони по крепкому сучку, торчавшему, будто деревянный нос Буратино, из соснового ствола. Сучок как ножом срезало – свалился Стефановичу под ноги. – Естественно, возьму тебя в долю. Если бы не собирался взять, то и не вел бы разговора.

Вот такое предложение поступило Рогожкину от мрачного, почти никогда не улыбающегося, но тем не менее сохранившего добрую, способную откликаться на всякий чужой зов душу, Стефановича.

Перед Москвой сделали еще один привал. Попили чайку, пахнущего лесным дымом, – на крохотной полянке среди сугробов развели костер, в пятилитровой кастрюле вскипятили воду, заварили ее крепко цейлонским чаем, получился крепкий, как спирт, послушали синиц. Их налетело на стоянку сразу с полсотни – большая стая вымахнула из ближайших деревьев – веселых, желтогрудых, общительных птиц. Стефанович взял крупный ломоть хлеба, кряхтя и увязая по колено в снегу, отошел в сторону, раскрошил хлеб поверх сугроба. Синицы налетели на крошево, защебетали.

Стефанович, хмурясь, вернулся к костру, чтобы не мешать птицам. Достал из машины карту Москвы.

– Значит, так, мужики, – сказал он, расстелив карту. – В Москву мы въезжаем по Минскому шоссе, разгружаемся на складах в Кунцево, недалеко от Гребного канала, он провел пальцем изгибистую линию, – это, вообще-то, по пути… Почти по пути, – поправился, – надо пересечь границу Москвы, проехать чуть по городу и с трассы свернуть влево. Хотя поворот тут, имейте в виду, мужики, сложный… – Он еще некоторое время объяснял особенности кунцевского поворота, потом сложил карту и произнес, ни к кому не обращаясь: – Это я так, на всякий случай… Вдруг кто отстанет.

Почему он так сказал – осталось загадкой. Даже для самого Стефановича. Просто родились слова будто бы сами по себе, без постороннего вмешательства, соскользнули с языка и… в общем, фраза прозвучала, и вместе с ней в душах водителей родилось что-то тревожное. Словно большая черная птица пролетела над головами.

Чтобы заглушить неясную тревогу, Рогожкин старался думать о Насте, светлел лицом, у глаз его собирались добродушные лучики. Усталость, которая обязательно накапливается в дороге, отступала, и Рогожкину казалось, что теперь, когда с ним будет Настя, он обязательно познает некие особенности человеческого бытия, раньше ему неведомые.

И вообще откроет новую формулу жизни, наглядно доказывающую разным маловерам (его, кстати, типа), что бывает жизнь «до» и бывает «после»… В том числе и жизнь до знакомства с любимым человеком и жизнь после знакомства… Впрочем, что касается Рогожкина, то все это для него было пока теорией. Теорией, которой надлежало получить практическое воплощение.

Улыбка не сходила с лица Рогожкина до самой Москвы.

На подъезде к столице он увидел перекособочившийся милицейский «жигуленок» – машина словно бы припала на одну перебитую ногу и двух человек в форме, которые беспомощно топтались около машины и напряженно вытягивали головы в сторону ревущих грузовиков, с ветром и лихой снежной пылью проносившихся мимо. Рогожкин еще издали обратил на этих людей внимание – что-то у них не клеилось с машиной.

У одного из милиционеров – в хорошо подогнанной форме, краснощекого, с влажными черными глазами, – за плечом болтался укороченный десантный автомат. Такими автоматами, как слышал Рогожкин, ныне вооружена московская милиция едва ли не поголовно. Напарник автоматчика – широкоплечий, с застуженным на холоде лицом и твердым волевым подбородком офицер вскинул полосатый жезл, призывая Рогожкина остановиться.

Конечно, Рогожкин мог спокойно проехать дальше, – он шел в колонне и не имел права от колонны отрываться, но, говорят, что эти правила пишутся для того, чтобы их не соблюдать, – да и поза терпевших бедствие милиционеров взывала к сочувствию и помощи.

«Замерзнут ведь мужики, – обеспокоенно подумал он, – у них, похоже, не только колесо полетело, случилось что-то еще. Возможно, лопнула полуось…». Рогожкин сбросил ногу с педали газа. Мотор, напряженно, с железным отзвоном работавший, облегченно стих. Рогожкин, мягко гася скорость, так, чтобы не занесло тяжелый хвост фуры, прижал машину к обочине.

К фуре метнулся напарник автоматчика – высокий, со светлыми льдистыми глазами. Четыре капитанские звездочки были пришпилены к мягким, двумя горбиками вскинувшимся над плечами погончиками.

– Помоги, друг! – часто помаргивая побитыми ветром слезящимися глазами, попросил капитан, именно попросил, не приказал. – Помоги, а?

Это тронуло Рогожкина. Да еще, может быть, глаза – изожженные ветром, усталые, смотревшие на дальнобойщика с надеждой.

– Что случилось? – спросил Рогожкин.

– В колесо гвоздь влетел, прособачил насквозь. А сменить никак не можем.

– Почему?

– Секретку срубать надо, – капитан пнул ногой в колесо, красное, настывшее лицо его сморщилось, – никаким ключом к ней не подберешься, только брать зубилом. Зубило есть?

– Срубить – дело нехитрое. – Рогожкин спрыгнул со ступеньки высокой кабины фуры, подошел к «жигуленку», нагнулся.

Секретка – «секретная» гайка на колесе – стояла старая, проржавела уже насквозь, – и настолько проржавела, что ее невозможно было даже отделить от диска колеса, – если только молотком отбить либо кувалдой. Рогожкин присел, пощупал заскорузлую секретку пальцами. Глянул снизу вверх на капитана.

– Зубило нужно, верно, – сказал, – только срубать ее мы не будем – гайка еще поработает. Мы ее зубилом открутим.

Капитан скупо улыбнулся, развел руки понизу.

– Дело мастера боится. Если можешь открутить – открути.

И нет бы обратить Рогожкину более пристальное внимание на колесо с секреткой, но он не обратил. Только из-за того, что не знал некоторых реалий московской жизни, не знал того, что делается в столичной милиции.

Ну разве можно найти в московской милиции хотя бы одну служебную машину с секретной гайкой на колесах? Да на одни только эти гайки уйдет весь милицейский бюджет. На водку с селедкой ничего не останется. Но Рогожкин об этом не подумал, он вновь сочувственно колупнул секретку пальцем.

– Припеклась мертво! – Рогожкин поднялся, глянул на трассу, а колонны уже и след простыл. Стефанович вел ее ходко, в скорости не уступал даже стремительным иномаркам. Озабоченная тень скользнула по лицу Рогожкина, он посмотрел на капитана – и этим беспомощным стражам порядка хотелось помочь, и своих нельзя было упускать. Рогожкин заколебался.

– Я сейчас, – сказал он и вприпрыжку, словно молодой козленок, добежал до фуры, взял рацию, лежавшую на приборной доске. Вызвал Стефановича.

Голос у бригадира был слабым, трескучим. Колонна уже оторвалась от Рогожкина километра на три, не меньше.

– Чего там у тебя стряслось? – спросил Стефанович.

Рогожкин пояснил. Добавил к тому, что уже сказал:

– Это займет минут десять, не больше. В Кунцеве я вас догоню. Место, где будем разгружаться, я знаю.

– Ладно, – помедлив, разрешил Стефанович. – С милицией ссориться не хочется. Если не добровольно, так они силком заставят поменять себе колесо.

– Это точно, – подтвердил Рогожкин, – много раз на себе испытал. Проверено.

– Но долго не задерживайся, – предупредил Стефанович, – десять минут – это максимум.

Рогожкин отключился. Из инструментального железного ящичка – очень удобного, купленного год назад у военных – достал увесистый молоток с укороченной ручкой и зубило. Спрыгнул на землю.

– Гайка эта еще послужит, – сказал он, прилаживаясь с зубилом к секретке, – мы ее аккуратненько свинтим, а зазубрины, что останутся после зубила, спилим, и секретка будет, как новенькая. Ведь ключ под нее где-то же есть? Есть. – Рогожкин сделал несколько сильных ударов, пытаясь стронуть гайку с места, но та не поддалась. – Керосинчику бы сюда – размочить. Или специальной жидкости для снятия коррозии. У вас, товарищ капитан, такой жидкости нет? А?

– Нет, – капитан опустился рядом с Рогожкиным на корточки.

Рогожкин вновь несколько раз сильно ударил, стараясь сдвинуть гайку, подать ее, стронуть хотя бы на полнитки, но гайка сидела мертво, будто ее приварили автогеном к диску колеса. Рогожкин был терпеливым человеком, умел работать с железом, опять сильно ударил по секретке, сбивая с нее очередной слой окалины, поморщился, словно бил по живому и, закусив нижнюю губу, сделал еще четыре коротких жестких удара.

Терпение и хватка взяли свое – гайка подалась.

Зажав ее пассатижами, Рогожкин изловчился и через минуту вывернул из заржавелой железной норки.

– Вот и все! – объявил он довольно милиционерам. – Как ни сопротивлялась… Напильничек у вас есть? Гайку надо подправить обязательно – уж больно ершистая стала.

– Нет напильника, – капитан отрицательно качнул головой. Глаза у него сделались недобрыми, словно он засек нарушителя закона.

Рогожкин крякнул и сбегал к своей машине за напильником. Ведь если сейчас гайку не поправить, то потом на нее никакой ключ не полезет. А брать снова зубилом опасно – гайка может не выдержать. Он быстро обработал гайку, сдул с нее окалину.

– Неплохо бы литольчика сюда, резьбу смазать – секретка тогда будет работать, как новая.

– А может, этого как раз и не надо? – капитан насмешливо сощурил ледяные глаза.

– Может, и не надо, – охотно согласился Рогожкин, ловко водя напильником по гайке, – а секретка… секреточка – это всегда хорошо. Хрен какой грабитель снимет колесо. Только вот, – Рогожкин потерся щекой о плечо, движение это было доверчиво-домашним, – колеса ныне вроде бы перестали воровать.

– Не совсем, – сказал капитан.

– Об этом не мне судить, – примирительно произнес Рогожкин, – я – не из Москвы, – он оглянулся на сержанта, – давайте сюда запасное колесо. Я его заодно вам поставлю, чтобы вы руки не пачкали… Мне-то уж все равно, – Рогожкин посмотрел на свои грязные ладони, вытер их тряпкой, – а вам ни к чему.

Капитан повелительно покосился на автоматчика:

– Илья, достань запаску из багажника!

Через минуту запасное колесо стояло на машине. Рогожкин проверил его, провернув на домкрате, потом опустил пятку домкрата и снова вытер руки тряпкой. Улыбнулся – приятно было помочь незнакомым людям.

– Вот и все!

– Нет, не все, – холодно, совсем не разделяя настроения Рогожкина и не думая его благодарить, хотя простое «спасибо» не помешало бы, проговорил капитан, свел брови вместе. – Что везете, водитель?

– На память не помню, – продолжая безмятежно улыбаться, произнес Рогожкин, – в бумагах все указано.

– Предъявите бумаги! – бесстрастно потребовал капитан.

– Вот те раз! – с прежней бесшабашной веселостью воскликнул Рогожкин. Он не верил в то, что эти люди за доброе дело «отблагодарят» его злом. – Мне же колонну еще догонять надо.

– Предъявите документы и поезжайте догонять свою колонну, – сказал капитан. В следующий миг тон его смягчился, на крепкий каленый лед глаз наполз туман, взгляд сделался чуть теплее. – Все дело в том, что по ориентировке, в машине, очень похожей на вашу, везут наркотики. Сейчас по всей трассе расставлены посты – мы пытаемся поймать эту машину. Если не мы проверим у вас документы, то проверят другие.

Лицо у Рогожкина суматошно дернулось, в глазах возникла досада – и надо же было ему остановиться! Нет бы проследовать с колонной дальше, а он – нет, проявил глупое благородство, пришел на выручку двум ментам… Тьфу! Правильно гласит библейская истина: содеявший добро подставляй спину для наказания. Чтобы плетями, веревками либо палками малость научили дурака жизни. И это – обязательно. «Ах, дурак ты, дурак!» – мысленно выругал он себя, вздохнул: делать было нечего – придется предъявлять документы.

Под плотную куртку к нему пробрался холод, пополз снизу вверх, достиг лопаток, Рогожкин снова вытер руки тряпкой – движение было машинальным, недоуменным, – спросил с легким сожалеющим вздохом, удивляясь вопросу, который решил задать милиционерам:

– А как же другие посты будут знать, что вы у меня проверили документы?

– Передадим по радиосвязи, – спокойно и сухо ответил капитан, – об этом не беспокойтесь.

Поерзав плечами – попытка избавиться от холода, забравшегося под куртку, успеха не принесла, – и погрустнев лицом, Рогожкин вновь пошел к своей фуре.

Да, действительно, лучше бы он не останавливался! Без напарников своих по колонне, без мрачноватого, скупого на язык Стефановича, без суетливого малютки с лягушачьими глазами Шушкевича, без небритого, колючего, как кактус, Рашпиля ему сделалось одиноко и печально. Ну будто бы он конец света почувствовал. В ушах что-то тревожно затенькало, голову сжала тупая боль.

– Ладно, предъявлю я вам документы, – пробормотал он со вздохом, не поворачивая головы – слышал, как совсем рядом скрипел снег под ногами капитана. Капитан, судя по всему, решил держать его на коротком поводке, и это еще больше задевало Рогожкина: отчего же не верит ему капитан? Неужели его так часто обманывают водители-дальнобойщики? – Единственная моя просьба – проверьте как можно скорее документы и отпустите меня, – попросил Рогожкин.

– Ладно, – спокойно и глухо пообещал капитан.

– А то я и так от колонны здорово оторвался. Разборки теперь не миновать – старшой мне усы обязательно причешет. И лысину заодно. Чтобы не потела.

– Ладно, – вторично пообещал капитан.

Капитан оказался придирчив, он тщательно изучил каждую бумажку, едва ли не на зуб пробуя накладные, а потом потребовал, чтобы Рогожкин открыл фуру.

– Я же опаздываю, товарищ капитан, – с обидой воскликнул Рогожкин.

– Откройте, пожалуйста, фуру, – сухо, лишенным всяких чувств тоном потребовал капитан.

– Вы же документы проверили, расхождений груза с накладными у меня нет. – Рогожкин щелкнул пальцем по бумагам, которые держал в руках капитан. – А, товарищ капитан? Я же опаздываю!

– Откройте фуру, покажите груз и поезжайте себе на здоровье, – капитан был неумолим. Говорил он теперь повышенным тоном.

Сержант, среагировав на этот тон, стянул с плеча автомат, расслабленное лицо его подобралось и будто бы закаменело, глаза сжались, словно сержант уже заглянул в прорезь прицела и приготовился нажать на гашетку. Появилось в его взгляде нечто такое, что заставило Рогожкина замолчать. Он понял, что плетью обуха не перешибешь, и покорно побрел открывать фуру.

Снял два висячих замка, открыл внутренний запор, распахнул двери.

– Вот!

Капитан заглянул внутрь, одобрительно хмыкнул – оценил порядок, который царил внутри. Здесь, как в хорошей, тщательно прибранной квартире, все находилось на своих местах, не было грязи, мокрых сальных пятен, ничего не плавало в воздухе и не ездило по полу, все было закреплено. Половина фуры оказалась забита крупноформатными картонными ящиками с надписями «Панасоник» и «Сони». Груз богатый.

Капитан крякнул, по лицу его расползлась довольная улыбка.

– Ну, где здесь наркотики, где? – Рогожкин потыкал рукой в сухое, пахнущее свежей пластмассой внутреннее пространство фуры.

– Если бы наркотики возили кучей, как навоз, тогда видно было бы… Но наркотики не возят, как коровье дерьмо на поля. Согласитесь, господин… – капитан запнулся на секунду, глянул в бумагу, которую держал перед собой, – господин Рогожкин…

На щеках капитана напряглись желваки. Он, взявшись, за коротенький удобный поручень, приваренный к изнаночной части двери, ловко забрался в фуру.

– Ну, какие тут могут быть наркотики, товарищ капитан? – Рогожкин продолжал досадовать на самого себя за то, что остановился, на этих въедливых милиционеров, совершенно не имеющих понятия о благодарности, на колонну, которая ушла вперед, хотя Стефанович мог бы его подождать… Глянул на часы. – Я, пожалуй, по рации с начальником колонны свяжусь, – сказал он, – обо всем сообщу.

– Не надо, – жестко и громко воскликнул капитан, проворно выпрыгнул из фуры. – Никаких раций! И начальник этот ваш – обычный сообщник. Наркокурьер. Мы колонну проверим и без вашего предупреждения. Внезапно…

– Да вы что? – Рогожкин едва не задохнулся от того, что услышал, ощутил, как у него расстроенно задрожало лицо. Вслед за лицом задрожали плечи, потом нервная тряска пробила все тело. – Да вы что?! – Вместо голоса было уже какое-то сипенье, болезненно-сырое, словно у захворавшего человека. – Да вы что? – вновь повторил Рогожкин, но голоса своего не услышал. Все исчезло, растворилось у него в груди, в нем самом.

– Ничего, – спокойно отозвался капитан и натянул на руки перчатки – тонкие, из мягкой, хорошо обработанной кожи, с теплой байковой подкладкой. У Рогожкина мелькнула мысль, что такие перчатки когда-то носили эсэсовские офицеры. – Ничего, – повторил капитан и улыбнулся дружелюбно, словно только что не повышал голоса и не произносил разных слов о наркотиках и наркокурьерах. – Сейчас мы проедем с вами в одно место. Надо до конца разобраться: есть у вас наркотики или нет?

Рогожкин тоскливо поглядел в сторону трассы, над которой плавал сизый дым, – машины шли по трассе беспрерывно, одна за другой, в каждой сидели чужие, равнодушные ко всякому постороннему горю люди, признающие только все свое – свои заботы, свой дом, своих людей, свои планы, свои деньги.

Снег под ногами был черным, сухим, мертвым.

Мороз, хоть и небольшой, пробирал до костей, это потому, что воздух здесь сырой, грязный, едкий, хуже кислоты. Дрожь снова пробила тело Рогожкина, но он, хоть и был донельзя расстроен, взял себя в руки.

В конце концов все должно встать на свои места.

– А как вы узнаете, есть в машине наркотики или нет?

– Секрет фирмы, – капитан растянул жесткий, с запекшимися белыми пятнышками в углах рот в усмешке. – Собаку подкинем в кузов – она быстро все узнает.

Нет бы Рогожкину насторожиться: ведь проще вывезти собаку на трассу, чтобы здесь, на месте, проверить не только рогожинскую машину, но и всю колонну. Но он только глядел на капитана и не мог понять, как в одном человек может вмещаться столько всего самого разного – злоба и дружелюбие, потребность в помощи со стороны и нежелание эту помощь оказывать самому, неискренность и одновременно стремление вести доверительный разговор.

– Все, поехали, – сказал капитан, забираясь в кабину. Увидев рацию, лежавшую на широкой приборной доске, быстро и ловко схватил ее, сунул себе в карман. – Чтобы тебя не смущала, – грубовато, на «ты», пояснил Рогожкину. – Потом верну!

Рогожкин, садясь за руль фуры, тяжело вздохнул…

Стефанович, который привел колонну к большим, похожим на громоздкие спортивные сооружения складам в Крылатском, не дождался Рогожкина ни через двадцать минут, ни через тридцать, ни через сорок. Когда прошел час, он поднес к глазам циферблат потрепанной, с оцарапанным стеклом «сейки» и обеспокоенно качнул головой.

– Ну где же он? Вот блин… Заблудился, что ли?

В очередной раз достал из кармана рацию, похожую на переносной сотовый телефон, ткнул пальцем в кнопку вызова и заговорил монотонно, бесцветно, словно бы читал надоедливый невыразительный текст:

– Алло, Рогожкин! Миша, отзовись! Рогожкин, Рогожкин! Отзовись! Чего молчишь, Миша? Рогожкин, Рогожкин…

В эфире раздавались самые разные звуки – треск, свист, нежное синичье теньканье, воробьиное чириканье, были слышны далекие, искаженные пространством голоса, – к ним Стефанович прислушивался особенно тщательно, но ни один из голосов не был ему знаком.

– Рогожкин, Рогожкин, отзовись! – продолжал надрываться Стефанович, кашлял в эфир, ругался, но все впустую – Рогожкин как сквозь землю провалился, и Стефанович угрюмо и грозно вскидывал голову, глядел на низкие облака, в уголках сухих тусклых глаз его появлялись и исчезали влажные блестки – он чувствовал беду.

Переводил взгляд на широкие складские ворота с высокой аркой, будто в железнодорожном депо, часто моргал, всматриваясь в них, и хрипло, с тоской, вздыхал.

Прошел уже час с лишним, а если быть точнее – один час восемнадцать минут… Рогожкина все не было.

Расправа с Рогожкиным была проведена по проверенной схеме – фуру загнали на тупиковую дорожку, а водителя грубо выволокли из кабины и потащили в лес.

«Канарейку», у которой Рогожкин так удачно, так мастерски сменил колесо, Каукалов оставлять на трассе не стал – его напарник уже десять дней брал уроки вождения автомобиля и теперь вполне мог сидеть за рулем самостоятельно.

После поездки в Хургаду Аронов изменился, а после того как побывал у Ольги Николаевны – и вовсе стал неузнаваем, но пока Каукалова слушался.

«Ничего, я тебе скоро рога обломаю, – Каукалов бросал короткие злые взгляды на напарника, стараясь, чтобы тот ничего не заметил, – немного осталось. Через месячишко устрою «пропажу без вести»…». Аронов и на автомобильную учебу пошел без ведома Каукалова, и это также бесило его. Каукалов хотел знать все, что делается в его окружении.

А с другой стороны, нет худа без добра – Каукалов сидел в широкой, как квартира, кабине фуры, в тепле, слушал музыку и давал указания покорному водителю: «Поверни налево», «Поверни направо», а Илюшка сзади гнал «жигуленок» – сопровождал «арестованный» грузовик.

Когда Рогожкину связали руки и поволокли в лес, тот наконец-то понял, что происходит, попробовал закричать, но Илюшка оказался проворным, очень проворным. Он вообще многому научился, находясь рядом с Каукаловым, и должен бы молиться на школьного друга за разные полезные жизненные науки, которые освоил. Он стремительно залепил крикливому драйверу рот пластырем, и тот уже потом только дергался, мычал, хрипел, но крика не было.

Каукалов на всякий случай достал пистолет, показал Рогожкину:

– Еще раз крикнешь, сука, я тебе голову проломлю. Понял?

На глаза Рогожкина навернулись слезы.

Идти по целине было трудно. Сыпучий мерзлый снег не только холодил ноги, он набивался в меховые ботинки, ускользал из-под подошв, полз в сторону, след за людьми оставался глубокий, очень приметный, и Каукалов обеспокоенно оглядывался на него: как бы кто не двинулся за ними по этой борозде. Уж больно приметная пашня остается!

Они углубились в лес метров на триста, потом скатились в крутой, с выметенным снегом овраг. Очень странный был этот овраг – везде снега полным-полно, по макушку, а здесь нет, он словно был специально убран. Овраг обвалился и обнажил корни. Каукалов, подскользнувшись, уцепился за отросток дерева – корень отделился, будто гнилой, легко и почти беззвучно. Каукалов выругался.

В овражек можно было и не спускаться – слишком уж он зачумлен. Вполне возможно, что по нему проходил сток, сбрасывались отходы какого-нибудь вредного промышленного производства, ядовитыми парами своими отходы почти начисто съедали снег, затем уходили в землю и бесследно растворялись в ней, но в овраге находился заснеженный бугристый островок, посреди которого росла крупная, с отгнившими сучьями сосна. Она была воткнута в лепешку острова, будто деревянная шпилька в бутерброд.

К ней Каукалов и надумал привязать пленника. Даже если у того соскочит липучка со рта и он будет кричать, все равно отчаянные крики эти никто не услышит, они так и угаснут в овраге.

– Туда вон! – скомандовал Каукалов, показал рукой на сосну.

Рогожкин тоже ее увидел, замычал сдавленно, застонал, и Аронов, ухватив его за локоть, толкнул с силой вперед.

– А ну, шире шаг! – засмеялся меленько, дробно. – Чем раньше сядешь, тем раньше выйдешь! – Он снова засмеялся, окутавшись облаком пара, вторично толкнул Рогожкина, затем неожиданно опасливо оглянулся и поддернул висевший на плече автомат.

Цепляясь за обледенелые комья земли и выступающие из твердой глиняной плоти камни, они спустились в овраг. Рогожкин приложился коленом о высунувшуюся из земляной плоти здоровенную каменюгу, застывшую острым зубом на поверхности, глухо застонал.

Аронов, вновь со звяканьем поддернув неудобный автомат, предупредил:

– Тихо!

Что чувствовал Рогожкин в этот момент? Думал о том, что его убьют, или все-таки надеялся на что-то? Он поморщился от боли – похоже, ударившись о камень, повредил себе колено.

В голове было пусто – так же, как и внутри, в душе. Он ни о чем не думал. Даже о Насте. Да и не мог возникнуть этот доверчивый светлый образ в замусоренном вонючем овраге. В то, что он умрет, Рогожкин не верил, смерть не для него, да и смерти, как таковой, нет. Просто человек из одного состояния перемещается в другое и продолжает жить. Душа-то человеческая остается при всех обстоятельствах, она не умирает, она бессмертна.

По обледенелому, слабо похрустывавшему под ногами дну оврага идти было легче. Земляной заснеженный бугорок с сосной – будто остров в необитаемом море, с пальмой посредине – находился уже недалеко. Рогожкин понимал, что угодил в неприятность, понимал, что с ним поступили подло, отвратительно, вместо благодарности его унизили, но не думал, что путь этот в заснеженном угрюмом лесу закончится гибелью.

В кармане у Каукалова неожиданно засипела рация, послышался далекий, искаженный расстоянием голос Стефановича:

– Рогожкин, Рогожкин… Миша! Отзовись, ради бога! Миша!

Рогожкин, услышав голос Стефановича, остановился, словно вкопанный. Аронов ударил пленника автоматом между лопатками.

– А ну, передвигай ногами попроворнее, – проговорил он с каукаловскими нотками в голосе. – Не застаивайся!

От удара Рогожкин замычал, ноги у него подогнулись, он накренился, заваливаясь вперед, но в следующий миг выпрямился, оглянулся с надеждой.

– Миша! Рогожкин! Отзовись! – вновь послышался сиплый голос. Каукалов озадаченно хлопнул себя по боку – забыл, что положил туда рацию, выдернул ее из кармана и, держа перед собой, вгляделся в тревожный рубиновый огонек вызова.

– Миша! Рогожкин! Где ты? Отзовись!

Аронов вновь ударил Рогожкина автоматом по спине.

– Я же тебе велел, валенок, не останавливаться! Двигайся проворнее! – выкрикнул он.

Во рту у Рогожкина булькнуло что-то сырое – то ли кровь, то ли слюна, он опять накренился вперед и снова чуть не упал, но все же удержался на ногах.

– Сука! – добавил Аронов. И это слово, – хотя и не матерное, но плохое, – тоже было из каукаловского лексикона.

– Рогожкин! Миша! – в очередной раз завелся Стефанович. Вызовы его, видать, надоели Каукалову, и он, коротко размахнувшись, швырнул рацию в снег.

Рация проскользила, словно деревяшка, по блестящей поверхности наста и уткнулась в черный березовый комель.

– Миша! Рогожкин! – зашипела возмущенно рация, словно бы ей было больно. А может, было больно самому Стефановичу, не рации, может, боль по воздуху передалась руководителю колонны фур из города Лиозно?

– Зачем выкинул рацию? – спросил Аронов. – Это же вещь! Копейку стоит!

– Незнакомая модель. Я даже не сумел определить, как ее выключают… Сенсорная, наверное. А с другой стороны, вдруг она с маяком?

– Рогожкин! Рогожкин! Рогожкин! – захлебывалась в сипении рация, тревожно посвечивая своим красным глазком вслед уходящим людям. Голос ее становился все глуше и глуше.

– Рогожкин! – слезно воскликнула напоследок рация, и Каукалов, подтянув локтем форменный офицерский ремень, провисающий под тяжестью пистолета, усмехнулся:

– Вот тебе и Рогожкин-Дерюжкин-Половиков! Все, нет Половикова! Кончился Половиков!

Если наверху автомобильная трасса была слышна хорошо, то внизу, в овраге, все звуки стихли.

И дух здесь, в низине, был другой, не такой, как в лесу – пахло чем-то кислым, застойным, холодным. Рогожкин замычал, замотал головой, в нем родился кашель, бухнул внутри болью, едва не разорвав грудь. Рогожкин споткнулся на ходу, упал на одно колено, но тут же поднялся – опускаться на колени перед этими людьми недостойно, и он, припадая на одну ногу, двинулся дальше.

Попытаться бежать? Бесполезно. Руки связаны веревкой, рот заклеен липучкой. Он подавится дыханием в первые же десять минут. Да и от автомата, как известно, далеко не уйдешь: пуля все равно окажется быстрее… Он снова споткнулся, зацепившись носком ботинка за обледенелую каменюгу, застонал. Аронов опять ударил его в спину.

Через несколько минут они достигли сосны.

– Ну вот и пришли, – довольно дружелюбно объявил пленнику капитан. – Здесь ты побудешь малость, отдохнешь, охолонишься, – он помотал рукой в воздухе, словно бы пробовал определить его температуру, – а то ведь голова с дороги, наверное, здорово болит.

Он достал из кармана куртки моток веревки, развернул мычавшего, протестующе замахавшего связанными руками Рогожкина спиной к стволу.

Рогожкин попытался разорвать веревку, замахал руками сильнее.

– Это мне не нравится, – пробормотал Каукалов. Правая половина рта у него нервно задергалась, он ухватил Рогожкина рукой под подбородок, резко рванул голову вверх, приказал напарнику: – Свяжи ему руки покрепче! Чтоб не трепыхался, как девочка перед первым свиданием.

Закинув за спину автомат, Аронов торопливо стянул пленнику руки куском веревки, сделал несколько прочных узлов. Рогожкин вновь замычал, слезы застилали ему глаза.

– Не расстраивайся, кореш, – неожиданно примирительно сказал Каукалов, дважды обмотал веревкой туловище Рогожкина, потом, напрягшись и упершись ногой в облезший сосновый ствол, притянул тело дальнобойщика к дереву. – Во! – произнес он удовлетворенно, по-мальчишески шмыгнул носом: мороз хоть и был небольшой, но пробирал до самых костей. Каукалов, сделав несколько крепких узлов, продолжал обматывать Рогожкина веревкой.

Глазастый Аронов засек, что пленник старается пошире расставить ноги, чтобы потом, сведя их вместе, ослабить веревку, больно ткнул ботинком Рогожкина в лодыжку левой ноги:

– А ну, тварь, ноги вместе!

Проковырялись они с Рогожкиным минут десять, не меньше, зато Каукалов остался доволен – ни за что не развяжется.

– Прощай, парень! – бросил он спокойно и равнодушно Рогожкину. – Вряд ли еще встретимся.

Рогожкин в ответ замычал, с силой ударился затылком о дерево, вновь замычал, снова ударился, рассаживая себе сзади голову в кровь.

– Давай, давай, козел! – с металлическим клекотом в голосе произнес Каукалов. – Лупи, лупи! Насади свои мозги на гнилой сук.

Рогожкин дернулся всем телом, начал беспомощно жевать ртом, пытаясь освободить губы от клейкой ленты, но все было бесполезно…

– Никак не пойму, почему все они идут, как бараны, без всякого сопротивления, – хрипло дыша, удивлялся Аронов, когда они карабкались вверх по скользкому склону оврага. – Ну совершенно никакого желания спастись! Нет бы сопротивляться, дергаться, орать…

– А как орать? Рот-то залеплен, – угрюмо усмехнулся Каукалов.

– Убежать, в конце концов! Рвануть между деревьями в сторону, а там по просеке, по просеке, вдоль грядок – и к Чапаеву!

– А автомат у тебя на что? Он же это понимает.

– Ну, не знаю, – Аронов выбил на снег тугой спекшийся комок слюны, – не знаю. Жить-то ведь все равно хочется.

– Рассчитывает, что когда останется один – выкрутится из ситуации, освободится от веревки. Человеку в таком положении очень важно остаться одному, чтобы начать действовать.

– Но раскрутить-то веревку нельзя. Бесполезно.

– Он знает, что нельзя, но все равно надеется.

– Надежда юношей питает… – Аронов подскользнулся и чуть было не унесся вниз, на дно оврага. Но ему повезло – на пути попался выщербленный булыжник, за который зацепился ботинок. Аронов по-орлиному широко замахал руками, удерживая равновесие, выругался матом.

– Опля! Наконец-то! – Каукалов впервые в жизни стал свидетелем того, что Аронов матерился, мотнул головой, одобряя напарника. – Ну, Илюха! – в следующий миг что-то тяжелое, гневное внутри него клубом поднялось вверх, воздух перед глазами потускнел.

«Может, застрелить Илюшку прямо здесь? Сейчас? А? Достать пистолет и всадить свинцовую дулю между рогами. И пусть гниет себе в овраге вместе с дальнобойщиком». От этой мысли Каукалова передернуло, рука сама потянулась к пистолету. Но он справился с собой: не время!

Не пришел еще черед. Но он придет. И очень скоро.

– Нет, для меня это все-таки большая загадка, – хрипло продолжал Аронов. – Как бараны на заклание, покорные, вялые, и ничего не предпринимают, чтобы освободиться. Бараны и бараны, – дыхание из Илюшки вырывалось с гудом и, подобно ядовитым испарениям, сжигало воздух.

Старик Арнаутов одряхлел буквально на глазах – за несколько часов скорчился, почернел. Поначалу исчезновение Саньки его не встревожило – бывало и раньше, что внук пропадал, застревал у какой-нибудь милой институтской подружки и за весельем забывал о деде, но утром обязательно звонил домой и виноватым голосом просил:

– Дедуль, не ругай меня, дурака… Ладно?

– Чего случилось-то? – делая вид, что сердит на внука, грозным голосом спрашивал Арнаутов.

– Затанцевался! – признавался младший Арнаутов.

После таких непритязательных признаний у деда не было сил ругать внука.

А тут наутро звонка от Саньки не последовало. Не позвонил он и днем, не позвонил и вечером… Старик Арнаутов почувствовал неладное и забил тревогу.

Трясущимися пальцами он набрал телефоны нескольких Сенькиных дружков, таких же базалаберных студентов – у них Саньки не оказалось. Старик некоторое время сидел молча, впустую жуя губами воздух и глядя в пространство сквозь захватанный потными руками увеличительные стекла очков, потом захрипел, словно у него в груди лопнула некая важная жила, и повалился на диван.

Несколько минут лежал, продолжая хватать губами воздух, затем сполз с дивана и с трудом доковылял до письменного стола. Отыскал в ящике старый потрепанный телефонный справочник, украшенный надписью «Москва – город-герой», дрожащими пальцами стал листать страницы, стараясь наугад попасть в раздел больниц, поликлиник, моргов. В Москве, конечно, многое изменилось, многое вообще стерлось с лица Земли, но больницы и морги – это нечто вечное, это будет существовать всегда, при любой власти, при любых правителях.

Наконец он нашел нужный раздел и долго, оглушенно, тупо смотрел на черные, слипающиеся друг с другом, строчки текста и ничего не соображал. Хотя одно прочно сидело у него в мозгу, отдавалось протестущим звоном то в затылке, то в висках, то в темени – в морги звонить нельзя… Точнее, можно, но не надо. Звонить туда – значит, предать Саньку. Его там нет.

Немало еще времени прошло, прежде чем он принял правильное решение.

Позвонил Шахбазову, в обязанности которого входило не только ликвидировать проколовшихся исполнителей, но и заниматься вопросами безопасности структуры. Услышав резковатый, скрипучий, птичий голос Шахбазова, старик Арнаутов жалобно сморщился.

– Армен, – произнес он едва слышно и больше не смог говорить – слезы забили ему глотку.

– Але! – Шахбазов повысил голос, заволновался на том конце провода. – Але! Кто это?

– А… А… А… – пробовал справиться с собой старик Арнаутов, но это у него не получилось. – А… А…

– Кто это? Але!

– Это я, Армен, – наконец выдавил он, всхлипнул тонко, будто мальчишка.

– Кто «я»? – Шахбазов никак не мог узнать изменившийся голос Арнаутова.

А старика опять заклинило, не мог даже назвать себя, – ощущение беды окончательно оглушило его, смяло, лишило речи, и он, держа трубку у уха, снова заплакал.

– Ты, что ли, дед? – все-таки догадался Шахбазов. – Что случилось? – прохрипел он в телефонную трубку так громко, что, казалось, из нее должны были вылететь не только мембрана, но и все потроха. – Жди меня дома! Жди! Я сейчас к тебе приеду! – Голос его не выдержал, сорвался на писк. Шахбазов затяжно, будто туберкулезник, закашлялся, швырнул трубку на рычаг.

А плачущий старик Арнаутов еще долго сидел в скрюченной позе и, трясясь лицом, прислушивался к противным тонким гудкам, доносящимся из телефонной трубки.

Шахбазов появился в квартире Арнаутова настолько быстро, что это любого невольно навело бы на мысль: а не использовал ли он вертолет городского мэра? – но ослабевший, истекший слезами Арнаутов этого даже не заметил. Для него время перестало существовать. Единственное – он сумел открыть Шахбазову квартиру и тут же, в прихожей, бессильно опустился на кожаный, украшенный индийским орнаментом пуфик.

– Что случилось, дед? – Шахбазов присел перед ним на корточки. Суровое крупное лицо его, безжалостно исполосованное морщинами, дрогнуло: ему было жаль старика. – Ну! Да не реви ты, как белуга, из тебя еще не выпотрошили икру. Что случилось?

Минут десять понадобилось Шахбазову, чтобы выяснить: у старика пропал Санька, родной внук. Старик Арнаутов совершенно не мог говорить – в горле у него что-то хлюпало, сипело, булькало нечленораздельно, лопались какие-то пузыри, Шахбазов даже подумал: а не отправить ли Арнаутова в больницу? Но решил, что пока не стоит.

– Сиди тут, дед, никуда не выходи, – приказал Шахбазов, – жди меня. Я через некоторое время вернусь.

Шахбазову сейчас нужен был телефон, позарез нужен, но он не мог звонить из квартиры Арнаутова. Значит, надо было возвращаться в офис, в полувоенный-полугражданский особнячок с зелеными армейскими воротами.

Выругавшись, Шахбазов протиснулся в узкий салон новенького компактного «мерседеса», за руль. Охранник – это был Рог, сидел сзади молчаливой каменной фигурой, – поймал в зеркальце угрюмый взгляд шефа. Глаза Шахбазова не предвещали ничего хорошего. Рог потянулся рукой к автомату, лежавшему на коврике, в ногах, проверил, на месте ли.

Охранника буквально вжало спиной в сиденье, когда Шахбазов тронул «мерседес» с места, он даже засипел от удивления – шеф на земле сумел развить поистине космическую скорость. И соответственно – создать космическую перегрузку.

Через четверть часа Шахбазов уже сидел у себя в особняке около телефонного аппарата, а удивленный резкой, стремительной, будто на автогонках, ездой шефа Рог, расположившись в каптерке, изображал из себя космонавта, рассказывая о неземных перегрузках, которые ему пришлось претерпеть. Только что в невесомости не побывали. Плоско вытянутое, похожее на чурек лицо его было бледным. С одной стороны – от восхищения, с другой – от пережитого.

Командиру ликвидаторов повезло – ровно через десять минут он узнал, где находится внук деда.

Сашка Арнаутов лежал мертвый в морге маленькой больнички недалеко от Новодевичьего монастыря. Не получилось у Сандыбаева обезличить тело убитого студента: в заднем кармане джинсов у Саньки оказалась институтская ведомость – он ходил на дом к больному преподавателю сдавать зачет по истории Африки.

Поскольку основная ведомость уже была подшита в деканате в дело, то младшему Арнаутову выписали дополнительную, в которой стояла одна-единственная фамилия – его собственная. И инициалы «А.С.». И название института, где он учился.

Так что труп попал в морг «при документах».

Узнав, что внук старика Арнаутова убит, Шахбазов крякнул от досады – смерть парня вгонит в гроб и деда, – несколько минут он он сидел неподвижно у телефона, соображая, что же предпринять дальше.

Конечно, смерть младшего Арнаутова могла быть случайностью. Предположим, Санька повздорил с кем-нибудь на улице или показал кому-либо кошелек, набитый долларами, и подписал тем самым себе приговор, – дед баловал своего внучка, в деньгах не отказывал, – в общем, все могло произойти случайно.

А если не случайно? Если преднамеренно?

Это Шахбазов обязательно должен был проверить. Причем его не волновали институтские связи Саньки Арнаутова, его дружки по пивной кружке, подружки по мятой тахте где-нибудь в задрипанной лаборатории, завешанной картами мира – все это также попадало под разряд случайного; Шахбазова волновало только то, что могло быть связано с деятельностью структуры: а вдруг младшего Арнаутова подловили специально?

Вышли на него через деда и, желая досадить старику Арнаутову, убрали? Либо вышли через кого-то другого, также работающего в структуре рядом со стариком Арнаутовым? В этом ему и предстояло разобраться.

Поразмышляв немного, Шахбазов встал, открыл сейф – тяжелый высокий шкаф, похожий на старый финский холодильник «Розенлев», – где у него лежали деньги, оружие и несколько золотых слитков в пергаментной бумаге, а на нижней полке стояли бутылки с напитками, в основном с коньяком. «Камю», «Мартель», марочные грузинские и армянские коньяки, выдержанный «Белый аист», от возраста сделавшийся янтарно-коричневым. Выбрал две бутылки попроще и сунул в кожаную сумку. Надо было побывать в морге и осмотреть труп арнаутовского внука. И сделать это до того, как туда нагрянут разные спецы с проницательными глазами, в милицейской форме, да эскулапы в окровавленных халатах, с ржавыми тесаками в руках. Сотрудники моргов, как знал Шахбазов, предпочитали брать мзду не деньгами, а напитками. Чтобы было чем поддержать себя в холодной морговской атмосфере.

Шахбазов был уверен в том, что осмотр ему подскажет многое.

На секунду задержался у стола, резко, как-то обозленно помял пальцами лицо, размышляя, позвонить Арнаутову или пока не стоит. Звонить очень уж не хотелось. Во-первых, звонком он добьет деда, во-вторых, Арнаутов заревет так, что слезы выплеснутся из телефонной трубки прямо здесь, в двадцати километрах от арнаутовского дома.

Шахбазов решил не звонить.

Прошло полтора часа, Рогожкина все не было. Поняв, что ждать фуру уже бесполезно, Стефанович поднял тревогу.

Маленький колченогий Шушкевич, болезненно поблескивая глазами, приблизился к шефу.

– Слушай, бугор, а может, он… того? – Шушкевич сделал несколько плавных гибких движений рукой – изобразил плавающую рыбу. – С грузом – тю-тю? А?

– Исключено! – сжал зубы Стефанович. – С Мишкой произошла беда. – Он зло и тяжело посмотрел на Шушкевича, словно бы удивлялся, как тому могло прийти такое в голову. – Значит, так. Поступим следующим образом. Я сейчас уеду искать Мишку. Вдруг он где-нибудь чинится на обочине, вдруг ему стало плохо или у него отказала рация… Все может быть. За старшего остается… – Стефанович скосил глаза на Рашпиля, потом перевел взгляд на Шушкевича: – Ты, Базедовый, и останешься. Разгрузишь фуры, подпишешь накладные – все, мол сдал, а здешний дядя все принял, – и будешь ждать меня вместе с командой здесь, на складе. Понял?

– Все понял, – подтвердил Шушкевич.

– Без меня отсюда – ни шагу, – предупредил Стефанович, выволок из кабины фуры сумку с автоматом, бросил в джип, который ему выделила здешняя контора, забрался на сиденье и покинул заставленный техникой двор.

Напарником к Стефановичу определили крупного лобастого парня с литыми, будто резиновыми, плечами и короткой сильной шеей. Стефанович оценивающе поглядел на него. И когда только этот парень успел наесть такие телеса? Ведь ему двадцать – двадцать два, не больше. Человек-гора. Интересная формация появилась среди нашей московской молодежи. Формация мясистых убийц.

– Машину водишь хорошо? – спросил он у парня.

– Пока никто не жаловался.

– А шеф?

– Шеф тоже не жаловался.

– С Подмосковьем знаком?

– Более-менее.

– Ладно. – Стефанович начальственно кивнул и разложил на коленях карту. – Едем на Минское шоссе, к поселку Голицыно… У поста ГАИ остановимся. И быстрее, черт возьми! – выкрикнул он.

В следующий миг, остывая, удивился сам себе: давно не был таким. Шепеляво, глухо, будто во рту у него была вода, попросил извинения:

– Не обижайся на меня, парень. Тут дело вон какое…

А у парня шкура была такая, что прошибить ее невозможно, даже пистолетная пуля, и та не возьмет. Он лишь склонился над баранкой, будто большое равнодушное животное, и послушно тряхнул головой. Бык, да и только.

– Быстрее! – подогнал его Стефанович. «Бык» молча увеличил скорость. Только в ветровое стекло с тихим шорохом полетела грязная снеговая крупка да под широкими сильными колесами джипа запела дорога.

– Пока светло, мы должны пройти по маршруту, – сказал Стефанович через несколько минут, поежился: на улице было холодно, мороз к вечеру обязательно прижмет. Да и по радио объявили, что похолодает до минус восемнадцати, а ночью столбик термометра вообще опустится до двадцати пяти градусов мороза. – Быстрее! – вновь подогнал он «быка».

Когда по дороге попадалась фура, Стефанович привставал на сиденье, часто и напряженно моргал, вглядываясь в нее: не Рогожкин ли это, и разочарованно оседал, обнаруживая, что это не Рогожкин, дергал обреченно и горько одной щекой – чуял беду. Большую беду…

Пригнав рогожкинскую фуру в ангар и поставив ее под разгрузку, Каукалов выпрыгнул из кабины, огляделся по сторонам. Он рассчитывал увидеть старика Арнаутова, услышать его трескучий, наполненный иронией голос, вглядеться в его большое выцветшее лицо и разыграть перед дедом красивую сцену – обвести рукой трофейную фуру, которая имела кузов больше обычного, такие фуры они еще не захватывали, и спросить небрежно: «Ну как?»

И пусть только подлый дед заявит, что трофей жидковат, Каукалов покажет ему, как настоящие мужчины едят копченую бегемотину.

Но старика Арнаутова не было, и Каукалов неожиданно почувствовал, что сегодня, именно сегодня ему не хватает ворчливого деда. Поймал за руку мускулистого, с накачанной шеей парня – из числа, как он понимал, охранников, раньше он видел этого господина с автоматом в руках, – спросил как можно дружелюбнее:

– Слушай, кореш, а чего это деда нашего не видно? Куда он подевался?

– Какого деда ты имеешь в виду? – поинтересовался охранник ровным невыразительным голосом.

– Ну, Арнаутова! – Каукалов нетерпеливо пощелкал пальцами, потом подцепил ими углы рта и растянул – лицо его приобрело лягушачье выражение. Получилось очень похоже на старика Арнаутова.

– Арнаутова? – протянул охранник с недобрым удивлением.

– Ну да!

– А ты разве ничего не знаешь?

– Нет.

– У него убили внука.

– Как? – Каукалов даже присел от оглушающей, похожей на удар кулака новости, его словно бы обожгло чем-то изнутри, он невольно раскрыл рот, стараясь захватить побольше воздуха. Ему сделалось страшно, и охранник это почувствовал.

– А вот как! Закололи, словно свинью, – шилом в бок.

– Где это произошло?

– Не знаю. Шеф занимается, не я. Кажется, около «Националя».

– Е-мое! – Каукалов не выдержал, прижал руки к заполыхавшему лицу.

– А ты, собственно, чего так встревожился? – подозрительно сощурился охранник.

– С Санькой Арнаутовым я вместе служил в армии.

– Сочувствую. А когда ты с ним виделся в последний раз?

– Да вчера! – Лицо у Каукалова дернулось, будто от боли. – В Доме композиторов вместе пили пиво. В буфете на втором этаже. Завтра мы снова собрались встретиться… – Каукалов, почувствовав, что виски ему начало сжимать что-то жесткое, а в горле возник теплый комок, отвернулся от охранника. Он не ощутил назойливости «быка», не поймал его колкого подозрительного взгляда, не засек, как охранник, отойдя от него, достал из кармана теплой армейской куртки сотовый телефон, набрал номер, который знал наизусть.

– Армен Григорьевич, тут один след вроде бы обнаружился, – сказал он, – совершенно неожиданно… Не могли бы вы подъехать, а? Да, прямо в ангар. Через тридцать минут будете? Хорошо. Я буду ждать вас прямо здесь.

Сунув плоский ладный кирпичик мобильника в карман, охранник приблизился к Каукалову, потянул его за рукав:

– Тебе это… Велено никуда не отлучаться.

Каукалов повернул к охраннику искаженное болью и неверием в то, что он совсем недавно, несколько минут назад, услышал, лицо:

– Не понял.

– Сейчас начальство кое-какое сюда прибудет. С тобой хочет побеседовать. Теперь понял?

– Теперь понял.

Охранник решил на всякий случай присмотреть за Каукаловым: мало ли что, а вдруг он в чем-нибудь виноват и сбежит. У охранника была своя логика, и он считал ее верной.

Рогожкин умирал. Холод сковал тело; боль, которая раньше была цикличной – возникала в руках, в ногах, в груди, в затылке, на коже, пропадала, – но пропадала лишь затем, чтобы через несколько секунд вернуться снова. Сейчас же отпустила его совсем. Дрожь, рождавшаяся в костях, и потом, словно электрический ток, распространявшаяся по всему телу, тоже исчезла. И холод исчез. Он словно бы выветрился из этого страшного оврага. Рогожкину стало тепло.

Он неожиданно увидел Леонтия. Брат стоял в нескольких метрах от него, одетый в легкий, хорошо отутюженный летний костюм, в туфлях с «вентиляцией» – перфорированными круглыми отверстиями, – в углу рта у Леонтия дымилась сигарета. Брат рассматривал что-то сосредоточенно под ногами. Вот он поднял какую-то безделушку – кажется, это был обкатанный водой стеклянный голыш, подкинул его в руке, поймал, скользнул глазами по Рогожкину, не увидел и перевел взгляд вдаль – стал смотреть на извилистое, подернутое ледком и присыпанное сырым снегом русло оврага.

Обиженный тем, что брат такой равнодушный, спокойный, словно бы ничего не видит, старший Рогожкин напряг последние силы, протестующе завозился, почувствовал, как в шею ему впился острый сучок, проткнул кожу, но боли не было, вернее, почти не было, – замычал.

Он звал Леонтия на помощь, дергался, мотал головой, снова мычал, а брат на него по-прежнему не обращал внимания, смотрел сквозь Михаила, сквозь проклятую сосну, к которой тот был привязан, словно бы и дерево и человек были прозрачными. Глаза Леонтия были сосредоточенными, жадными до жизни. В них попал прорвавшийся сквозь тугую ватную наволочь облаков свет, и со дна зрачков на поверхность вымахнула двумя лучиками сочная плотная синь.

– Леонтий! – замычал, забился Рогожкин, с силой ударил затылком по ободранному стволу сосны, по острому, твердому, как сталь, суку. Замер на несколько мгновений. Этого хватило, чтобы окровавленные волосы примерзли к дереву.

Через полминуты Рогожкин вновь пришел в себя, дернулся телом, словно бы пробуя оборвать веревку, которой был привязан, но порыв был тщетным, только голова его обессиленно мотнулась, и он услышал собственный вскрик. Хоть и показался ему вскрик громким, а отчаянный зов этот не услышал никто, даже ворона, усевшаяся в двадцати метрах от него на камень и с любопытством скосившая глаза на человека. Ворона чувствовала поживу.

Рогожкин повис на веревках – то ли потерял сознание, то ли впал в одурь. Когда человек перестает ощущать гибельное воздействие холода, то в ушах у него начинает звучать далекая сладкая музыка – совсем не погребальная, соответствующая моменту, а обволакивающая, чарующая, словно песни сирен. Через несколько минут музыка смолкла. Рогожкин поднял голову и замычал, не в силах справиться с пленкой, склеившей рот.

Перед ним стояла Настя. С грустной улыбкой на лице, какая бывает у женщин, которые ждут кого-то, наряженная в легкое длинное платье до щиколоток с двумя тонкими лямочками на плечах и открытой грудью, босиком. Рогожкин обеспокоился: на снегу босиком! Он вновь дернулся, замычал, вращая глазами и показывая ими на снег – холодно ведь, но Настя его мычания не слышала, улыбалась грустно да беззвучно ступала босыми ногами по снегу.

Рогожкин завозил губами, пытаясь отодрать от рта противную липучку, отплюнуть ее, но липучка пристряла мертво, и на глазах Рогожкина появились слезы: он понял, что Настя не слышит его, не понимает тягучего немого мычания, может быть, даже, как и Леонтий, не видит его.

«Настя, Настя, это я!» – хотел было крикнуть он, и эти слова, рождаясь у него в мозгу, обретали звуковую плоть, он слышал их, но Настя не слышала, и Рогожкин вновь разочарованно и горько дернулся.

Мороз крепчал. Лед, растекшийся твердой мутноватой коркой по дну овражка, начал потрескивать загадочно, легко. Ворона, внимательно разглядывавшая Рогожкина, словно бы стараясь понять, о чем думает и что видит этот умирающий человек, поскучнела, расчесала клювом крылья и улетела.

Настя неспешно прошлась по овражку в одну сторону, потом в другую, и замерзающий Рогожкин при каждом ее шаге невольно вздрагивал, мычал слезно – ведь Насте было холодно, колко, острые льдинки впивались ей в ноги, но Настя этого не замечала.

Она кого-то искала, глаза ее перебегали с одного предмета на другой, зубами она закусила нижнюю губу, отчего лицо ее сделалось страдальчески-сосредоточенным, – Настя не находила того, кого искала. В груди у Рогожкина родился задушенный взрыд: ведь это же Настя искала его – его! И не видела своего любимого, привязанного к дереву. Рогожкин изогнулся, снова ударился затылком о дерево, свет раскрошился перед ним на мелкие брызги, земля подпрыгнула, и голова Рогожкина обессиленно свесилась на грудь.

Он захрипел. Хрипы были сдавленные, спазматические, внутренние, они никак не могли вырваться наружу, отвердевший, ставший восковым нос лопнул. На липучую ленту, плотно заклеившую рот, скатилось несколько капелек крови. Кровь прилипла к ленте и тут же замерзла.

Рогожкин боли и холода не чувствовал, ему хотелось спать, очень хотелось спать.

Сладкая далекая музыка, которая теперь доносилась до него откуда-то из верховьев оврага, из-за черных неподвижных деревьев, приблизилась, сделалась громкой, и Рогожкин под эту музыку сник окончательно. Он был еще живой, но уже ощущал, как твердеет, становится деревянным его тело, кровь перестает перемещаться в жилах, а в угасающем сознании вместе с какими-то странными взрывающимися пузырьками возникает и тут же гаснет обида. Ему было обидно. За недожитую жизнь свою, за самого себя, за то, что с ним произошло, за Настю.

Он упустил момент, когда Настя исчезла. Походив рядом с Рогожкиным и не найдя его, Настя растворилась в густеющем морозном воздухе. Рогожкин попробовал позвать ее, но мычание застревало в нем, примерзало к глотке, и в гаснущем сознании Рогожкина родилась и тут же потухла скорбная, словно приговор, мысль: «Это все…»

Он пытался воспротивиться этой страшной мысли, еще некоторое время шевелился, дергал головой, но вскоре затих, в груди родился горький тихий вздох, – словно бы душа его жаловалась кому-то, тянулась к людям, с которыми ему не удалось проститься, а потом и жаловаться перестала.

Вздох угас.

Стефанович чуть ли не гребенкой проскреб всю трассу на восьмидесятикилометровом участке, опросил десятка два милиционеров – полнотелых, совершенно одинаковых, как на подбор, сработанных дядьков с задубелыми от мороза лицами – ни один из них не смог ничего сообщить о Рогожкине. Опросил несколько бригад дальнобойщиков, группу дорожных рабочих, взламывавших шоссе в районе Лесного городка, – они тоже не видели одинокую фуру Рогожкина.

Рогожкин вместе с машиной как сквозь землю провалился.

– Та-ак, – растерянно шептал Стефанович, сидя в кабине джипа рядом с «быком» и устало щуря красные глаза: сколько он ни вглядывался в темноту, все было бесполезно.

И этот шепот его был пустым звуком, который человек обычно рождает от слабости, от того, что он лишь мошка перед лавиной обстоятельств, которые, как окончательно рассыпавшийся земной шар, обрушиваются на него. Стефанович понимал это, тяжело вздыхал и крутил обреченно головой от горького ощущения: он был бессилен что-либо сделать.

Рогожкин пропал, и этот факт нельзя было оспорить.

– Та-ак.

Они уже целиком сожгли объемистый бак горючего и сейчас добивали другой. Километры наматывались на километры и сплошной лентой уносились под днище джипа, растворялись в пространстве и успеха не приносили: ни следов фуры, ни следов водителя…

– Та-ак, – вновь подавленно пробормотал Стефанович, стер с лица что-то клейкое, мешающее не только смотреть, но даже дышать, застонал, потом, приходя в себя, угрюмо пожевал ртом и потыкал пальцем в пространство, приказывая «быку»: – Давай, братуха, еще быстрее!

Тот пошевелил затекшими плечами.

– Темно уже…

– Я тебе сказал – быстрее, значит – быстрее! – скулы у Стефановича сделались белыми от внутреннего бешенства. – Вперед!

А на улице было уже совсем темно, ничего не стало видно; лес за обочиной превратился в черную рваную стену, которую можно было пробить только днем, ночью эту крепость не взять. Дорога, освещенная мощными галогеновыми фарами, неожиданно сделалась узкой, темнота сдавила ее с двух сторон, она опасно подступала к машине. Казалось, еще немного – и темнота сомкнется совсем и тогда окончательно выдавит машину с дороги.

– А он, этот ваш водила, не мог угнать фуру и скинуть товар каким-нибудь барыгам из Лужников? – осторожно поинтересовался «бык».

– Не мог, – жестко, не разжимая губ, ответил Стефанович, уничтожающе глянул на «быка».

«Бык» невольно сжался и вновь покорно приник к рулю.

Поиски пропавшего Рогожкина продолжались.

Армен Шахбазов нагрянул в ангар вместе со своими помощниками – тремя молчаливыми, коротко остриженными парнями в добротных кожаных куртках. То, что кожа на куртках не турецкая, было видно невооруженным глазом. Не только вблизи, но и на расстоянии. Шахбазов за своими людьми следил, требовал, чтобы они одевались по моде, негласно утвержденной московскими воровскими авторитетами.

И если авторитеты бригаду Шахбазова не знали, то с самим бригадиром были знакомы довольно хорошо, и кое-кто из них – такие, как Михась, Дед Хасан, Сильвестр, знали Шахбазова хорошо. Величали его коротко и просто, выделив в кличку первую половину его фамилии – Шах.

Шах, как и другие уважаемые авторитеты, имел некую жалованную грамоту, которую можно было считать официальным воровским кодексом, иногда ее перечитывал и приятно поражался мудрости и справедливости всех десяти пунктов этой грамоты. Ксерокопию грамоты Шах всегда носил с собой, иногда, случалось, доставал ее и заставлял провинившегося читать вслух.

«Братва!

1. Будем справедливы друг к другу и благожелательны.

2. Не применяйте удавки – это пресекать.

3. Не ведите разборов, выслушав только одну сторону.

4. Не позволяйте до выяснения обстоятельств подымать руку или ногу.

5. Ведите разборки в здравом уме.

6. Не гоните из хаты несознательно или незначительно оступившихся. Этим помогаем ментам. Из этой массы отверженных менты делают прессхаты, где ломают Воров и порядочных Арестантов.

7. Впервые попавшим в тюрьму объясните правильный образ жизни Дома нашего.

8. Не спрашивайте за вольные дела, за исключением мусорских.

9. Не спрашивайте строго с малолеток, до определенного возраста они ведут несознательный образ жизни.

10. Уделяйте внимание и интересуйтесь на этапах, кто откуда и куда идет? Кто из людей где сидит? Транзиты – это наши дороги.

В общем, если есть неясности, то обращайтесь к Ворам или достойным для решения вопросов. За несправедливость ответственнен каждый»[1].

Шах хорошо помнил пункты этой записки, и в том числе пункт третий – насчет разборов. Справедливость – прежде всего. Иначе люди не будут уважать человека, допустившего несправедливость.

Он подошел к Каукалову, взглядом скользнул по капитанским звездочкам, прикрепленным к его погонам, улыбнулся краем рта, поскольку хорошо знал цену этим звездочкам, прокатал что-то во рту – будто бы разжевал свинец, и спросил невнятно, словно этим металлом у него был набит весь рот:

– Это ты последний видел арнаутовского внука?

У Каукалова от этого голоса все сжалось внутри, он неожиданно почувствовал себя загнанным в угол, ему захотелось отвести взгляд в сторону от этого страшного человека, подступившего к нему с несколькими низколобыми молодцами. Но что-то внутри воспротивилось этому; он понял, что глаза отводить нельзя, и, сжавшись, став меньше ростом, бесстрашно глянул в лицо Шахбазову. Ответил:

– Похоже, что я.

Шахбазов вновь улыбнулся краем рта, было в этой кривоватой, едва приметной улыбке сокрыто что-то хищное, беспощадное.

– Рассказывай! – потребовал он. – Где, что, как, когда, с кем, при каких обстоятельствах?

Из сбивчивого, одышливого рассказа Каукалова, – у него неожиданно начало осекаться, останавливаться на ходу сердце, раньше такого не было никогда, – Шахбазов сделал три вывода. Первый: убийство арнаутовского внука – случайное. Кто-то увидел у него деньги и прикончил парня шилом. В толпе, среди народа, в вечернем сумраке это самое милое дело – прикончить человека шилом. Второе: арнаутовского внука выслеживали специально. В таком разе дело об его убийстве принимает совершенно иной оборот. И третье: выслеживать могли самого Каукалова. Засекли его на чем-нибудь, взяли на заметку и привязали «хвост». Тут тоже есть над чем задуматься. Не так, конечно, глубоко, как в случае, если на поводок взяли семейство Арнаутова, но все равно задуматься следует. Шахбазов оценивающе глянул на Каукалова, произнес глухо, почти не разжимая рта:

– Ладно. Пока свободен.

Лишь отойдя от Шахбазова метров на двадцать – в самый угол плохо освещенного ангара, – Каукалов почувствовал, что у него трясутся ноги; коленки, будто костяные, колотятся друг о друга; икры свело, они словно бы набухли железом; в паху образовалась тягучая глухая боль. Он стер со лба холодный пот. В следующую секунду невольно подумал: а ведь он находился в двух шагах от собственного приговора, от смерти, и ноги у него дрожат, потому что в глаза ему только что смотрел ствол пистолета. Он ошеломленно покрутил головой, потом, нагнувшись, помассировал себе колени и с острой тоской подумал о Саньке Арнаутове.

Рогожкин еще был жив. Мороз никак не мог его взять – Рогожкин шевелился, приподнимал голову с белым, ставшим восковым, совершенно отвердевшим лицом, пробовал высвободить руки, но веревка держала его крепко. Молодой сильный организм не хотел сдаваться, он был создан не для смерти, а для жизни, и сердце, скованное, пробитое насквозь холодом, сопротивлялось, продолжало биться громко, сильно, старалось разбудить Рогожкина, когда он терял сознание, сопротивлялось морозу, смерти до конца…

Умер Рогожкин ночью.

Мороз не выбил кислый дух из оврага, в нем все так же пахло щами, капустой, плесенью; ночью этот запах усилился. Потому овраг и обходило стороной зверье и умершего Рогожкина ночью не покусали ни голодная лиса, ни одичавшая собака – существо, гораздо более опасное, чем волк, ни прочие бедующие в зимнюю пору лесные существа.

И плыл по этому оврагу страшный снежный островок с мачтой-сосной, к которой был привязан человек, плыл в мороз, в снег, в лес, – плыл в никуда.

Ночью Стефанович прервал поиски – это было бесполезно, а утром, едва рассвело, снова выехал на трассу, прочесал Минское шоссе и Кольцевую дорогу – обводной путь Москвы. По кольцевой бетонке проехал дважды, пытаясь угадать, вычислить, куда могла уйти фура, куда она вообще могла свернуть с Минского шоссе?

Сидя рядом с «быком» в джипе, Стефанович закусывал до крови нижнюю губу, пристально вглядывался в пространство, иногда командовал «быку»: «Тормози!» – и тот послушно тормозил в самых неподходящих для этого местах, Стефанович выбирался из джипа, ползал на четвереньках по обочине, мял пальцами снег, принюхивался к чему-то по-собачьи и поднимался на ноги с тоскливыми глазами. Кряхтя забирался в джип, и они двигались дальше.

В час дня была найдена фура – ее еще в предрассветной мгле загнали во двор многоэтажного длинного здания, очень похожего на неуклюжий океанский корабль, бездумно плывущий по земным волнам, где располагался популярный универмаг «Молодежный». Обнаружил фуру участковый инспектор, который знал, что на вверенной ему территории дальнобойщики вроде бы не проживают, и поэтому фуры стоять здесь не должны. К этой поре подоспело и оперативное милицейское сообщение о пропаже машины.

Обследовав грузовик Рогожкина, Стефанович лишь скорбно покривился лицом: машина была пуста, не было в ней ни Рогожкина, ни товара. Но главное – не товар. Товар фирма застраховала на круглую сумму в долларах, и свое она возьмет, главное – не было Рогожкина.

– Миша, где ты? – вновь покривился лицом Стефанович. – Что с тобой произошло?

Он нашел Рогожкина через два часа, когда день уже заметно посерел, воздух сгустился и казалось – на землю вот-вот надвинется вечерняя темнота. У Стефановича действительно был собачий нюх, он в очередной раз скомандовал «быку»: «Тормози!», и тот остановил машину именно в том месте, где ровно сутки назад Каукалов остановил фуру и выволок из нее водителя.

То ли чутье подсказало Стефановичу: «Это здесь», то ли еще что-то, – но он почувствовал, что Рогожкина надо искать неподалеку от этого места, скорее всего в лесу. Может, он определил это по каплям, вытекшим из мотора фуры, может, по спекшемуся при резком торможении следу протектора, оставленному на обочине, может, по запаху выхлопа или горелой резины, застрявшему в воздухе, – не понять, что именно сориентировало Стефановича, но поднявшись с четверенек, он скомандовал «быку»:

– Закрывай машину!

Тот зябко поежился – не хотелось выбираться из теплого джипа, – спросил недовольно:

– Чего так?

Стефанович прорычал про себя что-то невнятное, злое, потянулся к сумке с автоматом, но, словно бы вспомнив, что находится не у себя в вотчине, а на чужой территории, погасил вспыхнувший порыв, произнес спокойно, хотя и грубо:

– Все! Приехали! В лес сейчас пойдем!

«Бык» предпочел со Стефановичем не связываться – слишком уж нервным был этот дядя.

– Оружие брать? – спросил лишь растерянно.

– Не надо! Думаю, не понадобится, – прохрипел в ответ Стефанович, потом, поразмышляв немного, добавил: – Впрочем, если что-то есть в кармане – приготовь на всякий случай…

Он очень точно вывел «быка» на след, пробитый Каукаловым, Ароновым и Рогожкиным, прошел по нему до закраины оврага и, увидев внизу мертвого, присыпанного седой снеговой махрой человека, узнал его и тихо, глухо, тоскливо, будто потерял в этой жизни все, что имел, заскулил.

Армен Шахбазов посадил Каукалова под колпак – под свой колпак, прямо там, в ангаре: ему надо было проверить свои предположения, все три, и он решил сделать это незамедлительно, не «отходя от кассы». Недаром он был известен как человек со стремительной реакцией. Все решения Шахбазов принимал молниеносно и действовал так же молниеносно. Отныне Каукалову не дано было ходить по улицам одному – только с неприметным сопровождением.

Буквально на следующий день сопровождение выяснило: Каукалова, мелкого звеньевого, «семерку», мало чем отличающегося от «шестерки», пасут. Вначале подумали – это серьезно, на Каукалова нацелилась одна из сильных конкурирующих группировок, но в ситуации разобрались довольно быстро и поняли, что Каукалова пасет всего-навсего один человек – длиннорукий, с бычьей грудью и опасной поступью спортсмен. То ли борец, то ли боксер, то ли каратист – не понять даже, в каком жанре он выступает. Да и это, собственно, не имело никакого значения.

О результатах наблюдения доложили Шахбазову.

Тот задумчиво помял пальцами подбородок, вскинул одну мохнатую бровь, пронзительно глянул на Рога, принесшего ему эту новость, будто хотел увидеть, что у того находится внутри. В зрачках у Шахбазова вспыхнул и сразу погас яркий голубой огонь.

– Топтун этот точно один? – спросил он.

– Точно один, – убежденно проговорил Рог. – Это мы проверили. Проводили до дома, узнали, где живет. А за пятьдесят долларов добыли не только номер его квартиры, не только фамилию с отчеством, но даже номер его телефона.

– Молодцы! – похвалил Шахбазов.

– Пятьдесят долларов только жалко, – Рог тихо, как-то сюсюкающе рассмеялся, – их можно было куда с большим толком использовать.

В зрачках Шахбазова снова вспыхнуло голубое пламя и тут же исчезло, тихо растворившись в вязкой черной тьме: Шахбазов умел владеть собою. Он ничего не сказал Рогу.

– Что дальше будем делать, шеф? – спросил Рог.

– Надо бы посмотреть этому сундуку в его маленькие глазки, – Шахбазов отвернулся, глянул в окно, в узкий, словно бы запечатанный дворик своей конторы. Высокие стены и высокие ворота производили впечатление тюремной территории, он поморщился от неприятной ассоциации, возникшей у него в мозгу, – надо бы… – он вновь круто повернулся к Рогу. – А вдруг прочитаем там что-нибудь новенькое… А? И интересное…

– Хорошо, шеф. Мы это сделаем.

– Я сам хочу поговорить с ним, – сказал Шахбазов, и Рог от этих слов невольно поежился: он знал, что означает «разговор» Шахбазова и не хотел бы очутиться на месте «собеседника».

Вечером они отсекли спортсмена от Каукалова – Игорь Сандыбаев даже сообразить ничего не успел, когда из рыжеватого, плохо освещенного электричеством сумрака к нему шагнули двое парней с пистолетами и воткнули ему в виски стволы: один – с одной стороны, второй – с другой. Судя по всему, ребята были опытными бойцами: если бы им пришлось стрелять в спортсмена, то перекрестные выстрелы их, разнеся голову Сандыбаева в брызги, самих стрелков никак бы не задели. Сандыбаев, хоть и похолодел от испуга, это сумел отметить.

– Тихо! – предупредил его один из парней. – Если хочешь, чтобы мозги остались у тебя в черепушке, – не рыпайся. Не дергайся. И руки держи, как держишь – пальцами к небу.

К ним спокойно, не таясь, подошел еще один человек – уверенный в себе, седой, низкорослый. Без лишних разговоров засунул руку в карман сандыбаевской куртки, выгреб оттуда документы, затем предусмотрительно отступил от пленника на шаг.

– Та-ак, – произнес он хриплым спокойным голосом, – посмотрим, что тут есть.

Развернул потертую кожаную книжицу – удостоверение мастера спорта СССР, кивнул удовлетворенно: человек с такой шеей и таким узким лобиком только и может быть спортсменом либо рэкетиром-исполнителем, вышибающим зубы разным торгашам. Вторая книжица – плохонькая, с обтрепавшейся тканью, отставшей от картона, была пропуском во Дворец культуры автозавода и тоже особого любопытства у хрипуна не вызвала, а вот третий документ вызвал: это оказались водительские права, выданные Арнаутову Александру Сергеевичу, внуку деда Арнаутова. Сандыбаев все Санькины документы выложил дома в письменный стол, а права оставил – их можно было выгодно продать.

Он и собирался это сделать, но не успел.

– А это у тебя откуда? – спросил Шахбазов, приподнял права двумя пальцами, показал спортсмену.

– Приятель дал. Говорит, в снегу нашел. Валялись… Потерял кто-то. Ну я и взял. А что, не надо было?

– В снегу, говоришь, валялись?

– В снегу. Вмерзли. Даже льдом покрылись, – подтвердил Сандыбаев, опустил чуть руки, но тут же получил тычок пистолетным стволом в висок.

– Руки! – угрожающе прошипел Рог, вновь ткнул пистолетом в висок. – Перемести-ка ты их от греха подальше на затылок. Не то, неровен час, дырку тебе в кастрюле сделаю.

Спортсмен послушно заложил руки на затылок.

Шахбазов осмотрел права. Если бы они вмерзли в снег, на них бы обязательно остались следы – какая-нибудь отпотелость, вздутость, что-нибудь еще – пятно, смазанность на подписи, подтек, размытость около чернил, но ничего этого на правах не было.

– Вмерзли, говоришь, в снег? – прежним спокойным голосом поинтересовался низкорослый хрипун.

– Вмерзли, – подтвердил Сандыбаев и тут же глухо замычал: он не успел заметить, как хрипун подал короткий сигнал и парень, стоявший с пистолетом у его левого виска, стремительно выбросил перед собой руку и ухватил маленькими железными клещами-пальцами язык Сандыбаева.

Боль была такая, что перед глазами у Сандыбаева вспыхнуло красное зарево. Он дернул головой и чуть было не потерял сознание: не надо было ему дергаться, боль от этого сделалась сильнее.

– Говори правду, и только правду, – потребовал хрипун.

От этих спокойных, совершенно бесцветных слов по коже у Сандыбаева пробежала дрожь: он понял, что одной ногой стоит на этой заснеженной твердой тропке, а другой – уже в могиле, свежей, только что вырытой, с влажными, искрящимися нежной изморозью боками.

Сандыбаев вновь мучительно замычал, и Шахбазов приказал подопечному:

– Отпусти его. Послушаем, что он скажет нам на этот раз.

Спортсмен покрутил головой, стараясь отогнать от себя красное, больно обжигающее жаром зарево, застонал и произнес, сплюнув под ноги кровь:

– Приятель… нашел… в снегу…

В следующий миг он вновь замычал от ошпаривающей боли. Шахбазов глянул на него брезгливо, с сочувствием, как глядят обычно на собаку с передавленным хребтом, и проговорил хрипло и бесцветно:

– Ну вот, мужик, ты почти и подписал себе смертный приговор.

Сандыбаев дернулся от этих слов, задрожал всем телом, попробовал замычать, но парень крепко держал язык своими железными пальцами, ногти вновь до крови впились в нежную плоть, и Сандыбаев лишь зашипел сдавленно, словно проткнутый резиновый шарик:

– Хы-ы-ы-ы!

– Но ты еще можешь спасти свою шкуру. Если скажешь правду.

– Хы-ы-ы! – вновь засипел Сандыбаев, заморгал слезящимися глазами, давая понять низкорослому страшному человеку, что он готов сказать правду.

В горле у него что-то дернулось, но сам Сандыбаев, боясь оглушающей боли, даже не пошевелился. Лишь слезы текли из его глаз.

Выпученными глазами он следил за Шахбазовым, пытался заглянуть за его спину, надеясь, что на пустынной тропке этой кто-нибудь появится и спугнет этих людей. Шахбазов все понял и усмехнулся одной половиной рта.

– Напрасно, чемпион, надеешься. Никто здесь не появится и помощь тебе не окажет. И вообще, имей в виду: люди ныне разучились помогать друг другу. Времена советской идеологии, когда человек человеку – брат и выручальщик, прошли.

– Хы-ы-ы!

– Освободи ему пасть, – приказал Шахбазов напарнику Рога. Имени этого парня Шахбазов не знал, кличку не помнил, да и не нужно это было Шахбазову, – пусть отдышится. Может, сообщит напоследок что-нибудь дельное?

– Не лучше ли нам переместиться отсюда, шеф? – предложил Рог.

– Куда?

– Да к себе в резиденцию.

Шахбазов внимательно посмотрел на тусклое, слабо различимое в рыжеватом электрическом сумраке лицо своего подопечного. Если они переместятся в особнячок с воротами, украшенными военными заводами – так называемую резиденцию, то у Сандыбаева не останется ни одного шанса на жизнь. Люди, которые попадают в этот особнячок, адрес особнячка уносят с собой в могилу. Исключений из этого правила почти нет.

Никто из посторонних, не имеющих отношения к их организации, не должен знать ни особнячка этого, ни адреса его… Ни один человек. Шахбазов колебался.

А с другой стороны, невооруженным глазом ведь видно, что этот накачанный человек с маленьким лбом врет, пытается извернуться. Ясно, что права младшего Арнаутова нашел на его приятель – вернее, может быть, их и дал спортсмену приятель, но только он их не нашел, а забрал у убитого Саньки. А может быть, их добыл сам спортсмен. Пырнул младшего Арнаутова шилом и забрал вместе с деньгами и другими бумагами.

Все это надлежало проверить. В том числе узнать, зачем он следил за «семеркой» – звеньевым Каукаловым. Шахбазов ухватил спортсмена за подбородок крепкими жесткими пальцами, заставил нагнуть голову, Сандыбаев закряхтел, послушно нагнулся, глянул в лицо седому хрипуну и тут же отвел взгляд в сторону. Глаза у Сандыбаева были скользкими, словно два обмылка, попавшие в таз с водой.

Шахбазов больше не колебался.

– Ладно, – сказал он, – поехали в особняк.

Здесь же, за кустами, на расчищенной площадке стоял джип, которого увлекшийся слежкой за Каукаловым Сандыбаев не заметил. Мощного, мускулистого, привыкшего драться Сандыбаева будто парализовало, он даже не думал о сопротивлении, потому и позволил покорно засунуть себя в машину.

В особняке узнали все: и про то, как Сандыбаев вышел на Каукалова, и почему начал ему мстить, и про то, как в поле его зрения попал Санька Арнаутов и что он с ним сделал…

– М-да, – задумчиво потер рукой подбородок Шахбазов, поймал себя на мысли, что человек в жизни своей производит массу ненужных жестов: когда ему чего-то не хватает – решимости ли, мозгов ли, способности сделать правильный ход, – он обязательно начинает судорожно шарить руками по воздуху, искать подпорку… Он может сделать что-нибудь незначительное – например, ущипнуть себя за ухо или уцепить за нос, – и это будет подпоркой. Так и он сейчас – стал трепать пальцами собственный подбородок. Отдернул руку от подбородка, поработал пальцами в воздухе, сжимая и разжимая их, скосил глаза на Сандыбаева. – М-да!

Пленник, потный, с бледным лицом, сидел на стуле, опустив между коленями тяжелые красные руки. В уголках рта, там, где на губы наползали две глубокие мясистые складки, проступила соль. Это была соль страха. Шахбазов знал, что это такое. Лицо человека всегда становится неряшливым, когда он трусит.

В душе у Шахбазова шевельнулось сочувствие к этому человеку – в нынешнем беспределе, когда Россия испуганно поджала хвост и уступила криминалу, этот человек не засунул голову себе под микитки, он решил отомстить тому, кто его обидел, и только этим одним вызывал уважение.

Но отпускать его было нельзя. Шахбазов не собирался менять свои правила. Он выразительно глянул на Рога, молчаливо стоявшего в углу комнаты, и сделал жест, незнающему человеку совершенно ничего не говорящий, – приложил палец ко рту. Рогу же он говорил многое. Это означало: человек, который находится у них, никогда в жизни уже не должен открыть рот.

Рог понимающе кивнул в ответ, подошел к Сандыбаеву сзади, положил руку на плечо.

– Поднимайся, брат, – произнес он ласковым голосом, и голос этот обманул спортсмена. Тот вскинулся было обеспокоенно, но беспокойство его быстро прошло, тем более что Рог добавил прежним обезоруживающим тоном: – Пойдем… Отвезу тебя домой.

Сандыбаев был убит в машине ровно через семь минут после того, как покинул особняк Шахбазова, – убит способом, который уже испытал на себе: ему на шею накинули тонкую стальную удавку.

На сей раз уйти от удавки Сандыбаеву не удалось: стальная петля беззвучно вошла в недавно заживший шов, перехлестнула спортсмену горло. Через пятнадцать секунд голова Сандыбаева отделилась от туловища – тот, кому было приказано покончить с ним, дело свое знал хорошо.

На Сандыбаева прямо в машине набросили полиэтиленовый мешок, чтобы мертвец не пачкал машину кровью, плотно завязали и оставили лежать в салоне джипа. Через пятнадцать минут мешок выволокли в безлюдном месте, за гаражами неподалеку от Кунцевского лесного массива, и сунули в металлический бак с мусором.

Так закончилась жизнь и карьера человека, который подавал надежды, мечтал стать великим спортсменом, но желания свои не осуществил.

Что же касается способа убийства, который осудили «воры в законе», – удавки, то Шахбазов этот осуждающий пункт решил не признавать. Несмотря на все почтение к воровской памятке, способ был надежный, верный и бесшумный… Как пользовались им люди Шахбазова, так и будут пользоваться.

В тот же день Шахбазов приехал к старику Арнаутову, долго звонил в дверь, но дед так и не открыл ему, хотя точно находился дома. Шахбазов вздохнул, достал из кармана небольшое приспособление, произвел несколько нехитрых манипуляций, потом нажал на крохотную кнопку, венчавшую шляпку гвоздя, повернул приспособление влево и дверь открылась.

Старик Арнаутов лежал на тахте вверх лицом и шумно дышал. Из открытых глаз беспрерывно, превращаясь в мелкие бесконечные ручейки, лились слезы. Он ничего не видел и никого не слышал. Шахбазов склонился над ним.

– Дед!

Арнаутов не среагировал на зов – не шевельнулся, не повел взглядом, не моргнул, и Шахбазов понял: у деда – инсульт. Он оглядел комнату, где лежал Арнаутов, ничего интересного для себя не обнаружил, перебрался в соседнюю. Из ящика стола выгреб толстую пачку бумаг, свернул их в рулон, сверху натянул на рулон резинку. Это были деловые бумаги, касались они в основном того участка, который старик Арнаутов вел в структуре, и еще – самого старика Арнаутова.

Через двадцать минут Шахбазов покинул квартиру. На старика он даже не оглянулся – деду сейчас не мог уже помочь никто, и оставалась ему лишь одна дорога – на Новокунцевское или Митинское кладбище. О том, чтобы оказать Арнаутову помощь или вызвать врача, Шахбазов даже не подумал – это было не в правилах организации. Точно так же поступят и с самим Шахбазовым, если он, подобно деду Арнаутову, завалится на тахту и в больном беспамятстве распахнет слюнявый рот.

Два дня Арнаутов полежит на тахте, на третий, – а может быть, и на четвертый, умрет. Шансов выжить у него нет. Да и не нужна ему жизнь-то… Зачем она деду, потерявшему в этом мире все?

Хоронил Мишу Рогожкина чуть ли не весь город – траурная процессия заняла два с лишним квартала. В большинстве своем это были люди, которые не знали его и вообще никогда не видели, но мученическая смерть водителя-дальнобойщика потрясла их.

Наверное, отсутствие хлеба на столе и одуряющая нищета, внезапно поселившаяся в домах, не действовала так на людей, как гибель кого-нибудь, находящегося рядом.

Лица у людей были, как в годы войны, суровыми. Казалось, дай им в руки винтовки – обязательно пойдут на Москву трясти тамошних разжиревших обитателей, и кое-кому из сытых жильцов на Кутузовском проспекте да на Воробьевых горах придется туго.

– С-суки! До чего дошли там, у себя, в своей Москве! Убивают почем зря! – то в одном месте, то в другом вздымался над толпой голос, повисал тревожно в воздухе, и процессия, отзываясь на него, начинала невольно бурлить, словно бы среди людей возникал некий вихрь, над головами взметывались кулаки, люди выпрямлялись враждебно, но потом все стихало, и процессия некоторое время двигалась молча.

Но вот над толпой взлетал очередной, тревожащий душу крик: «Эту московскую мразь, бандитов этих, надо сажать на колья!» – и взбудораженная толпа снова начинала волноваться.

Леонтий от слез почти ослеп, он уже не мог плакать – только стонал и слабым движением прижимал к глазам пальцы. Жена его Галина, тоже вся в слезах, все совала Леонтию под язык белую захватанную таблетку и задавленно хлюпала носом:

– Возьми валидол, Ленечка, легче станет!

Но Леонтий не слышал ее, лишь крутил головой и стонал.

– Ми-ишка! – иногда сквозь стон прорывались у него сухие глубокие взрыды и тут же тонули в кашле, Леонтий задыхался, кусал до крови губы и вновь заходился в судорожных конвульсиях.

По городским тротуарам мела, свиваясь в тощие жгуты, поземка. Было холодно. Мундштуки труб примерзали к губам музыкантов. В Лиозно не было ни одного человека, который не слышал бы о страшной смерти Михаила Рогожкина.

Настя шла за гробом с напряженным белым лицом и совершенно сухими жесткими глазами – ни одной слезинки из них не выкатилось. На тихий говор, усиливающийся в минуты, когда оркестр делал передышку, она не обращала внимания, на вопросы, адресованные к ней, не отвечала. Она просто ничего не слышала. И ничего не видела. Двигалась за гробом совершенно бесчувственная, словно сомнамбула, – лишь иногда неожиданно складывалась вдвое от болезненного внутреннего укола, стонала, сдавив в щелки невидящие глаза, но в следующий миг брала себя в руки, распрямлялась и так же слепо двигалась дальше.

Одна из баб глянула на нее приметливым глазом, удивилась громко:

– Надо же, ни одной слезинки!

К Насте протолкался сжавшийся, усохший, ставший меньше ростом Стефанович, осторожно взял рукой под локоть, спросил:

– Помощь тебе, Настеха, не нужна?

Но Настя не услышала и его, как и не почувствовала, что он пытается поддержать ее, не повернула головы в его сторону – ничем не отозвалась на слова человека, который нашел ее Мишку мертвым в овраге.

– А, Настеха?

И вновь Настя не услышала Стефановича, хотя лицо ее на этот раз болезненно дернулось, словно бы она попала под удар тока, губы нехорошо задрожали.

– Ты не держи слезы в себе, Настеха, не держи, – посоветовал Стефанович, – не рви себе сердце, поплачь…

Лицо у Насти снова окаменело, она продолжала двигаться ровным, размеренным шагом, безжизненно, будто автомат.

– А что касаемо Мишки – мы за него отомстим, – произнес тем временем Стефанович, окутался серым парком, – те, кто его убил, свое получит. От нас они не уйдут.

И неожиданное дело – Настя очнулась, повернула к нему голову, в светлых глазах ее, – хотя почему светлых, это раньше глаза у нее были светлыми, а сейчас Настины глаза стали черными, глубокими, – внезапно что-то ожило. Стефанович, удивленный этим преображением, даже на цыпочки приподнялся, чтобы лучше видеть Настю. Губы ее шевельнулись, Стефанович напрягся, надеясь что-нибудь услышать, но ничего не услышал и повторил убежденно, резко, отливая слова, будто пули:

– Мы за Мишку, Настеха, обязательно отомстим!

– Возьмите меня с собой, – чисто и звучно, каким-то проснувшимся голосом попросила Настя.

Стефанович снова усох, сделался маленьким, словно гриб, и отдалился от Насти.

– Это дело, Настеха, неженское.

– Все равно возьмите. Я хочу отомстить за Мишу.

– Там ведь… там ведь, – смятенно затоптался, покачиваясь на ходу из стороны в сторону, Стефанович, – там ведь кровь будет…

– Ну и что? Я крови не боюсь. Возьмите, – в голосе Насти послышались надломленные молящие нотки и нечто такое, что словами не определишь, – может, ненависть, может, горькая обида, боль или еще что-то очень сложное, и Стефанович, стушевавшись, согласно кивнул.

– Ладно, Настеха, подумаем…

– Возьмите! – вновь сказала Настя. Сказала так, что Стефанович понял: если откажет, то Настя одна поедет в Москву искать убийц Михаила Рогожкина.

Он хотел было отойти от нее, передвинуться к своим подопечным, шедшим в процессии отдельной группой: к маленькому Шушкевичу, чьи глаза от мороза превратились в настоящие бельма, к несуразному Рашпилю, которого с двух сторон поддерживали водители, поскольку он с горя опрокинул в себя сразу два стакана водки и ослаб. Однако переместиться Стефанович не сумел – Настя цепко ухватила его за руку.

Пальцы у нее оказались железными, Стефановичу сделалось даже больно, она повторила едва слышно, но таким тоном, что у Стефановича по спине побежал нехороший шустрый холодок:

– Я крови не боюсь! Как только соберетесь что-нибудь решать – позовите меня!

– Ладно, – пообещал Стефанович, – скоро мы соберем маленький хурал. И тебя, Настеха, позовем. Жди!

Каукалов с Ароновым отбили на Минском шоссе еще одну фуру – болгарский треллер с продырявленным тентом, загруженный спиртным – греческим семизвездочным коньяком «Метакса», поддельным джином «Кордова», шведской водкой «Абсолют» нескольких сортов, – Каукалов, проверив документы у седого, смуглого водителя, вгляделся в стекло кабины.

За водительским сиденьем имелась мягкая лежанка – откидная полка, обтянутая слоем поролона и черным винилом, оттуда потревоженно приподнялся еще один водитель – сонный, с отечным невыразительным лицом и крохотными вороньими глазками. Больше в кабине никого не было.

Каукалов колебался – брать фуру или не брать? Водка и виски – это все-таки не фотоаппараты и не телевизионная электроника, большой барыш вряд ли получишь, а с другой стороны, на безрыбье и рак – рыба. Сегодня им вряд ли уже удастся выследить и тормознуть кого-либо еще, придется довольствоваться этим.

– Поехали со мной! – приказал Каукалов водителю, довольно сносно говорившему по-русски.

– Куда? – Вид у того сделался взъерошенным, словно у побывавшего в серьезной передряге попугая.

– На проверку груза!

Через двадцать пять минут этот водитель, поняв все, попытался убежать, но увяз в сугробах, зарылся в снеговых горбушках по самую шею, и Каукалов, чтобы не лезть в глубокий снег, приказал напарнику:

– Илюшк, хлестани-ка по сугробу очередью.

Аронов стянул с плеча автомат, озадаченно оглянулся в сторону близкой, пышащей дымом, грохочущей трассы, Каукалов успокоил его:

– Никто ничего не услышит. Гарантирую.

Аронов приложил «калашников» к плечу и дал длинную, в полрожка, очередь. Только снег да красные брызги полетели вверх. Каукалов удивленно приподнял брови и отметил в очередной раз: Аронов изменился. Это уже не тот сосредоточенно-испуганный, погруженный в собственную скорлупу Илюшка. Его напарник стал совершенно другим человеком.

Второй водитель онемел от ужаса, тело его обмякло. Он заплакал. Так, плачущего, Каукалов с Ароновым и подвели его к дереву, обмотали тонкой бельевой веревкой.

Эту веревку Каукалов закупил в большом количестве – целых десять мотков. Рассчитывал – надолго хватит.

Когда они уходили, водитель обвис на веревках, голова у него свалилась набок, из открытого рта вытекла пузырчатая струйка слюны и замерзла на подбородке.

– Все, не жилец, – спокойно констатировал Каукалов, – пошли быстрее!

– Нет, он еще побарахтается, – возразил Аронов, – он пока только сознание потерял. Скоро очнется, – приподнял автомат, – может, отправить его вдогонку за корешем?

– Не надо. Пусть стынет. Он и без нашей помощи скапустится. Пошли быстрее! Холодно.

Они пристроились в след, уже проложенный среди сыпучего глубокого снега, двинулись назад, к трассе. Аронов, оскользнувшись пару раз в серой крупичатой россыпи, выругался.

Каукалов молчал. Он думал о веревке – не слишком ли много он ее купил? Целых десять мотков. Не перебор ли?

С другой стороны, запас карман еще никогда не тер.

Каукалов сухо, по-деловому заявил:

– Для производственных нужд!

Стоит только более-менее сообразительному следователю пойти с образцом веревки по магазинам, как он быстро выйдет на продавщицу с удивленными глазами. А та, естественно, вспомнит Каукалова. Каукалов раздвинул губы в презрительной усмешке: ну и что?

Один деятель, случайно уцелевший, даже целую картину нарисовал, его с Илюшкой довольно точно изобразил, – и что? Кто-нибудь подошел после этого к Каукалову с требованием: «Предъявите ваши документы! Очень уж ваш лик напоминает одно преступное изображение…»? Нет, никто не подошел, никто не потребовал документов. А если даже кто-нибудь и подойдет близко, то обожжется: у Каукалова есть очень даже хорошее прикрытие.

При милицейских погонах, в немалом звании, при приметной должности. Он вдруг ощутил на своем лице липкую раздражающую паутину – прилетела невесть откуда, расправилась в морозном воздухе и шлепнулась прямо на физиономию. Скребнул ладонью по щеке – нет никакой паутины. Опустил руку – есть паутина.

Снова скребнул ладонью по щеке. Не содрал ничего. Разозлившись, растер ладонью все лицо – паутина сидела прочно. Прилипла, будто маска.

Он выматерился. Вслед за злостью пришла некая опустошающая слабость. Каукалов не знал, что с ним происходит. Организм его чувствует что-то нехорошее… Организм чувствует, а сам Каукалов ничего не чувствует, задубело что-то в нем, покрылось коростой, одеревенело, стало чужим…

Может, это как-то связано с Санькиной смертью? Нет, по этой части у Каукалова внутри никакого озноба не будет – армия научила его спокойно относиться к чужой крови и к чужой смерти, – тут было что-то другое… Но что?

В ангаре Каукалова встретил новый приемщик – плечи по полкилометра, между ними – маленькая, почти без шеи, голова.

– Теперь со мной дело будешь иметь, – сказал он.

– А дед чего? Йок?

– Не знаю. Йок или не йок – это его забота. Будешь дело иметь со мной, и все.

В душе у Каукалова шевельнулось что-то жалостливое, тревожное, но в следующий миг угасло: надо о себе думать, а не о старике Арнаутове. И все равно он не мог вот так, на полуслове оборвать разговор, поэтому проговорил больше для себя, чем для этого бугая:

– Наверное, Саньку своего хоронит…

Бугай слушать его не стал, перебил грубым напористым голосом:

– Чего привез?

От вопроса Каукалов невольно сжался: как бы сейчас не получить пару подзатыльников, на которые он не сможет ответить. Оглянулся на фуру – рядом с ней уже столпилась кучка грузчиков, поймал себя на мысли, что ему сейчас не хватает Аронова – никогда раньше такого ощущения не было, а сейчас возникло. Но Илюшка что-то застрял, отстал на «канарейке» – не научился еще сноровисто водить машину.

– Чего молчишь? – спросил бугай. – Язык проглотил?

– Нет, не проглотил. Привез напитки… Годится? Если не годится, могу отогнать фуру назад, на трассу.

Голос у бугая, когда он услышал о напитках, помягчел, он азартно потер руки, преобразился на глазах и заинтересованно подмигнул Каукалову. Каукалов понял, что сейчас бугай обязательно произнесет фразу: «Напитки – это хорошо!»

Бугай покашлял себе в кулак и сказал:

– Напитки – это хорошо! – Снова покашлял, прочищая горло, и добавил: – Это полезно для здоровья!

Опять потер руки и скорехонько, вприпрыжку, понесся к фуре. Он знал то, чего не знал Каукалов: напитки хоть и не приносили такого ошеломляющего дохода, как телевизионная техника или компьютеры, но все равно прибыль от бутылок была очень высокая, выше, например, чем от столовых наборов и хрусталя.

Аронов подъехал к ангару лишь через пятнадцать минут.

– Чего случилось? – хмуро спросил у него Каукалов.

– Колесо полетело. Вот что я из него выудил, – Аронов достал из кармана кривой, новенький, словно бы только что из-под штампа, гвоздь. – Кто-то вредит нам.

Каукалов выругался матом, затем сощурился жестко, привычно, превращаясь в Каукалова, которого Илюшка боялся, оценивающе глянул в лицо напарнику:

– Тебя с крещеньицем! Ты сегодня разговелся, в бою разговелся, можно сказать.

– А-а, – поняв, о чем говорит напарник, Аронов с деланным безразличием махнул рукой, и Каукалов в очередной раз отметил, что бывший его школьный кореш стал другим человеком.

– Молодец, хорошо из «калаша» по тому бегуну врезал, – похвалил его Каукалов, – только красные сопли в воздух брызнули…

Быстро собрать всех Стефановичу не удалось – ослаб и свалился на целую неделю Леонтий (а без Леонтия это дело никак нельзя было решать), следом наступили поминки на девятый день после смерти. Встретиться смогли только на десятый день.

У Стефановича к этому времени на руках уже имелись кое-какие сведения.

Собрались узким кругом: почерневший и здорово поседевший Леонтий, Настя, Рашпиль и Стефанович. Расселись по табуреткам во флигельке, где жил старший Рогожкин. Оглядев всех поочередно, Стефанович сказал:

– Мало нас, конечно, но больше пока и не надо.

Приподнял занавеску, оглядел в окно заснеженный тихий двор, обеденный стол, увенчанный большой ноздреватой шапкой, голый черемуховый ствол, на теле которого расплылись оставленные каким-то юным обормотом ножевые росчерки – сейчас они уже почти зажили, затянулись прозрачной смолой, – вздохнул и опустил шторку.

Вспомнил, как он пришел однажды к Михаилу и тот, не зная, чем угостить дорогого гостя, бестолково метался по флигельку, предлагая Стефановичу то одно, то другое, то третье, а потом успокоился, сел на место, где сейчас располагался Стефанович, и приподнял шторку. Почти так же, как это только что сделал Стефанович.

Вид жилья, земли, родного дома, двора обычно успокаивает человека. Стефанович опять вздохнул, достал из кармана сигарету.

Все молчали. Стефанович тоже молчал – не знал пока, как подступиться к разговору.

Первым не выдержал, подал голос Рашпиль:

– Леонтий, у тебя чай есть?

– Есть, – неохотно отозвался Леонтий и добавил: – И не только чай.

– Если есть водка – налей водки, – попросил Рашпиль.

Стефанович испытующе глянул на своего подопечного: не так давно, на похоронах, тот явно перетрудился по этой части.

– Не бойся, командир! – поймал его взгляд Рашпиль. – Это я больше для разгону. Слишком уж муторно на душе. Была бы моя воля – вообще в лежку напился бы.

– Ладно. Понимаю. У меня самого на душе муторно. Действительно, Леонтий, если от девяти дней осталась водка, налей понемногу.

Водка у Леонтия хранилась тут же, во флигельке, не надо было далеко ходить.

– Значит, так, – начал свою речь Стефанович, – есть у меня в городке Калининграде один корефан. По фамилии Егоров. Как-то на трассе, в стародавние времена, когда на дальнобойщиков еще смотрели уважительно, как на летчиков-испытателей, он выручил меня: я отбился от колонны, заглох, и он двести километров тащил мою фуру на поводу. Что, согласитесь, по силам не каждому… С тех пор мы подружились. Иван Михайлович – верный человек. Надежный. Гарантирую.

Судя по тому, как Стефанович говорил, чувствовалось: должен старшой сообщить что-то важное.

– Месяца два назад у Егорова в такую же беду попал напарник. Точно так же его остановили, заволокли в лес и привязали к дереву.

– Сучье недоношенное, – не выдержал Рашпиль. – Взяли моду – к деревьям привязывать. Лучше бы сразу убивали, чтобы не мучиться.

– А за это – уже другая статья Уголовного кодекса, – сказал Стефанович, – это – мокрое дело. С мокрыми делами эти ребята предпочитают пока не связываться.

– Скажите на милость… боятся! Вот сучье! – вновь выругался Рашпиль, потянулся к бутылке, налил себе в стакан водки, залпом, в один глоток, выпил. Достал из кармана шоколадку, с хрустом сорвал с нее обертку, закусил.

– Смотри, не вывались из вагона, – предупредил его Стефанович, – перед глазами уже небось двоится? Чего-то ты этим делом, – Стефанович щелкнул пальцем по бутылке, – чересчур увлекаться начал. Двадцать два, как в игре в «очко».

– Не вывалюсь, в вагоне я сижу крепко, на месте, согласно купленному в кассе билету, – Рашпиль достал из кармана вторую шоколадку, – а разве то, что они делают – привязывают человека к дереву и оставляют куковать на морозе, разве это не убийство?

– Представь себе – не убийство. По закону – совсем не одно и то же. Даже если ты выстрелишь в упор в человека, и он умрет не сразу, через пять или десять минут – все равно это не убийство. Подпадает совсем под другую статью – нерасстрельную.

– Во справедливость по-московски! – не выдержал Рашпиль. – Имени кого она там? Кто сочинил такие дурацкие законы? Дерьмократ какой-нибудь?

– Тот, кто не хочет отвечать за свои художества и сидеть за решеткой, тот и сочинил, – с нажимом проговорил Стефанович. – В общем, напарнику Егорова повезло, на него наткнулись маленькие бомжата и развязали веревку. Отлежался он в больнице и вернулся в Калининград. Товар, что был в фуре, – тю-тю. Естественно, пришлось объясняться с фирмой, с милицией, с прокуратурой, со страховой компанией. Но не в этом дело. Иван Михайлович Егоров собрал в Москве кое-какие сведения и нашел, кто это сделал. И решил поквитаться. Так вот, сдается мне, что его бандюги и те, кто пришил Мишку, – одни и те же люди… – Стефанович поморщился: слово «люди» все-таки к этим бандюгам было не очень применимо. – Почерк у них одинаковый.

– Милиция их не нашла, а этот мужик нашел, – со вздохом пробормотал Леонтий, – разве это нормально?

– Естественно, не нормально, – Стефанович сжал руку в кулак, приподнял для крутого замаха, но сдержал себя и мягко стукнул по колену, – милиция раньше служила государству, а сейчас переменила себе бога…

– Кто больше платит – тому и служит, – вставил Рашпиль, – все правильно.

– Если бы милиция в России была такой, как раньше, мы бы, Леня, даже не подумали собираться на свою маевку, – на лице Стефановича появилась и тут же исчезла ироническая улыбка, – отдали бы все сведения ментам и участие приняли бы только в суде. Выслушали бы приговор, похлопали бы в ладоши, поблагодарили следователей и судей за мастерски проведенный процесс, – Стефанович резко, будто деревом о дерево, стукнул ладонью о ладонь, – и разошлись бы по своим местам, вкалывать дальше, – ан, нет…

Все молчали.

– В общем, резюме такое, – сказал Стефанович, – объединяем свои силы с калининградцами. Если наших товарищей губят одни и те же подонки – сам Бог велел разделаться с ними сообща, если разные – значит, поможем нашим браткам в их деле, а они помогут нам в нашем.

Собравшиеся поддержали Стефановича.

– Вот только как быть с оружием? Оружие надо покупать, а денег нету. С зарплаты-то его не купишь…

– Об оружии ты, Леня, не тревожься, – сделал успокаивающее движение Стефанович, – оружие ты получишь. Без всяких денег… Напрокат… – он показал прокуренные зубы и, словно бы ощутив свою неприглядность, ущербность перед красивой молчаливой Настей, крепко сжал губы.

– Я жизнь свою положу, а за него обязательно отомщу! – Леонтий всхлипнул и покосился на Настю.

Настя сидела прямая, неподвижная, с отсутствующим лицом. Она пока не произнесла ни одного слова и вроде бы не принимала участия в обсуждении, но все понимали: если бы она была с чем-то не согласна – обязательно сказала бы. От нее исходила некая странная сила, которая подстегивала этих людей, призывала к действию.

– Кроме оружия, нам надо решить кучу других вопросов, – продолжил Стефанович. – Когда ехать в Москву? На какой технике? Как действовать в Москве? Надо ли искать милицейскую форму, чтобы переодеться и подойти к бандитам поближе? Или же обойдемся своими родными шмотками? – он выразительно помял рукав собственного свитера. – Вопросы, вопросы, сплошь – одни вопросы.

Стефанович, который привык больше молчать, чем говорить, почувствовал, что очень устал от своей речи, у него даже скулы онемели, а в желваках, в мускулах лица возникла тупая боль, будто он зубами перетирал свинец. Стефанович опустил голову, некоторое время сидел молча, с опущенной головой, прокручивая в себе произнесенное, затем выпрямился и вновь, как и в начале «маевки», приподнял занавеску и покосился в окошко, потом добавил:

– Впрочем, насчет «когда», ясно – очень скоро. Выступим, как только калининградцы будут готовы.

Время спрессовалось. Каукалову казалось, что он потерял счет дням.

Порой он чувствовал опасность, и тогда ему делалось зябко, хотелось поднять воротник куртки и натянуть на голову капюшон: слишком уж секущим был холод, пронизывал насквозь тело, умудрялся проникать в каждую косточку, в сердце, в легкие, и тогда в голову приходили мысли о смерти, они парализовывали Каукалова: смерти он боялся.

Каукалов останавливался, оглядывался по сторонам, стараясь засечь враждебный взгляд, но ничего опасного для себя не находил и успокаивался. Через некоторое время ощущение опасности возникало вновь, и Каукалов представлял себя зверем, которого обкладывают охотники. Тогда он останавливался, спиной прижимался к стенке какого-нибудь дома, – эта привычка выработалась у него еще с поры детства, с уличных драк, когда в любой стычке надо было прежде всего обезопасить себе спину, – и затравленно озирался, пытаясь понять: откуда же все-таки исходит опасность?

Неужели от той девушки в длинном кожаном пальто, сшитом из роскошного черного шевро, с пушистым воротником на плечах? Нежное личико девушки с прямыми шоколадно-каштановыми, аккуратно постриженными волосами было безмятежно; сочные карие глаза удивленно распахнуты. Она удивлялась миру, который видела, солнцу, людям, и это удивление отразилось на ее лице. Она жила в обеспеченной семье, среди «новых русских», не знала, что такое голод и низость человеческая, какой цвет и запах у беды и как тело иногда корежит боль… Нет, от этой девушки опасность исходить никак не могла.

Тогда от кого же она исходит? От того вон расхристанного, с бурым лицом дедка, который с грязным вещевым мешком бредет по проулку, останавливаясь у каждого мусорного бака? Или от трех пареньков цыганской внешности с бегающими глазами? Без объяснений понятно, чем занимаются эти худшие представители рода человеческого. Щипачи. Обычно они окружают какую-нибудь дамочку в богатой шубе, сжимают кольцо вокруг нее поплотнее, стараясь переложить себе в карманы содержимое ее сумочки. Иногда это удается, иногда нет.

А вон особняком держится еще один паренек, лет пятнадцати, с чистым, но порочным лицом, на котором редкими черными завитушками проступила, словно дурная поросль, борода. Вполне возможно, паренек этот – заодно с щипачами, командует ими… Они, что ли, могут прижать Каукалова?

Он усмехнулся, рукой провел по куртке, проверяя, на месте ли пистолет.

Пистолет был на месте. Каукалов нервно покрутил головой, оттянул воротник тонкого шерстяного свитера – ему не хватало воздуха, – засипел простуженно и опять оглянулся.

От кого же исходит ощущение опасности? Много бы отдал он сейчас за самую маленькую наводку, за неприметную зацепочку, – но нет, ни наводок нет, ни зацепок. Нич-чего. Только глухая иссасывающая тоска, которая раздирает душу.

Дома ему сделалось страшно. Страшно от того, что он в квартире один, совершенно один. Каукалов пожалел, что отправил мать на Клязьминское водохранилище – буквально вытурил ее из квартиры… Грубо, бестолково. В нем родилось что-то щемящее – на несколько секунд он почувствовал себя мальчишкой.

Прямо в куртке и в ботинках Каукалов бросился на тахту, подтянул к себе телефон. Еды и выпивки у него было под завязку, званый ужин на пятьдесят человек можно давать… Он набрал номер Майи.

Соединения долго не было, в трубке что-то трещало, сипело, по-совиному гукало, потом раздался далекий тихий гудок – раздался и вскоре угас, словно бы он подпитывался некой батарейкой, а у батарейки этой кончился запас энергии. Каукалов снова набрал номер Майи. И опять послышался далекий тихий писк – два длинных угасающих гудка, – и телефонный эфир угас. Каукалов почувствовал, что у него задергалось лицо – одна его половина, правая.

Он слышал как-то, что важные жизненные нити в человеке располагаются по диагонали: правая половина головного мозга управляет левой частью тела, а если начинает давать сбои сердце и болеть левая часть груди, то отзвук-сигнал сразу обозначится справа – отнимется рука, будет волочиться нога либо задрожит, затрясется, будто у паралитика, правая часть лица. Каукалов испуганно схватился рукой за щеку, попытался остановить тряску. Не получилось: кожа, мышцы нервно дергались под ладонью, и Каукалов болезненно морщился.

Совладав с собой, он еще раз набрал номер Майи – и опять та же история: два далеких беспомощных гудка и потрескивающая тишина в эфире с щелканьем и странными басовитыми всхлипами.

Тогда он решил позвонить Кате Новиченко. Но и тут ничего не получилось – все попытки связаться с девушками уходили в песок.

Выругавшись, Каукалов швырнул аппарат на пол. Лежа на тахте, бесцельно обвел взглядом комнату, вспомнил, что в столе на кухне мать держала в полиэтиленовом пакете коричневые некрасивые бляшки – телефонные жетоны.

Надо взять пару жетонов и позвонить с улицы, из телефона-автомата. Каукалов поднялся с тахты, поддел ногой телефонный аппарат, – тот с жалобным звяканьем отлетел в сторону, – и прошел на кухню.

У запасливой педантичной Новеллы Петровны все было определено по своим закоулочкам, все находилось на своих местах. Пластмассовые темные бляшки, словно пиратские метки, которые «джентльмены удачи» любили посылать своим противникам, лежали в отсеке вместе со спичками. Каукалов выдернул из пакета несколько бляшек, – движения его были судорожными, нервными, – и, громко хлопнув дверью квартиры, бегом понесся по лестнице вниз.

Автомат рядом с подъездом не работал – местная пацанва постаралась – малолетние умельцы оторвали у телефона трубку. Скособоченная облезлая будка, приткнувшаяся к боковине соседнего дома, вообще была пустая: с линялой стенки срезали не только телефонный аппарат, даже шурупы.

Следующий телефон-автомат был исправен. Каукалов, едва сдерживая в себе рвущееся дыхание, сунул пластмассовую коричневую бляшку в прорезь, набрал номер Майи.

В ответ – тишина. Ни гудков, ни стука, ни глухого костерного треска. Каукалов выматерился. Выбил жетон обратно, вновь набрал номер. И опять – тишина.

Вдавив трубку в ухо, Каукалов присел, оглянулся – по шее, по спине, ловко лавируя между лопатками, поползли холодные, ошпаривающие тело льдом мурашики – ему показалось, что кто-то целится в окно телефонной будки из пистолета. Но нет, в пустынном, обрамленном унылыми беспородными деревцами дворе – никого, кроме слепой очкастой бабульки, закутанной в пуховую шаль. Вид у бабульки замерзший, жалкий – ей явно пора домой, но без посторонней помощи она не могла подняться со скамейки. А дома об этом одуванчике, похоже, забыли. Вряд ли бедная бабушка вообще знает, что такое пистолет.

Кроме старушонки в округе – никого. Тогда почему же его охватывает такой секущий, изматывающий страх?

Он приподнялся, вновь набрал номер Майиного телефона. И опять – тишина. Каукалов не выдержал, зарычал от бессилия и холода, передернувшего все тело. И снова тупо, почти вырубившись из сознания, набрал номер Майи.

Промороженный железный диск телефона прилипал к пальцам, но боли Каукалов не чувствовал. Опять ничего. Раздался стон, родившийся где-то около сердца и там же угасший. Он не понял, что стонал сам, и встревоженно прислушался к пространству, стараясь определить, откуда звук. Прижался спиной к стенке будки, с удовлетворением отметил, что будка сварена из хорошего толстого железа, которое возьмет не всякая пуля, выглянул в окошко.

Во дворе по-прежнему было пусто, лишь позевывала, стараясь не уснуть на холоде, подслеповатая бабуля. Каукалов немного успокоился. До него только сейчас дошло, что он может набрать номер Катиного телефона, а то накручивает только Майю да Майю.

Облегченно вздохнув, он позвонил Кате, впрочем, ни на что не надеясь. Судя по всему, что-то произошло с кабелем, иначе с чего бы телефону так капризно вести себя… У него удивленно и одновременно обрадованно приподнялись брови, когда в трубке раздался один гудок, за ним второй, потом третий, – хоть и тихие, далекие были гудки, но они не оборвались, они пронизывали пространство, насаживаясь на одну общую нить. Каукалов ощутил, как внутри у него все напряглось в тревожном ожидании – неужели и сейчас все сорвется?

Не сорвалось. После десятка томительно-долгих гудков трубка на том конце провода была поднята.

– Алло!

Он узнал и одновременно не узнал голос Кати.

– Катюша! Наконец-то! – вскричал он, цепляясь за ее далекий голос, будто за соломину, брошенную с берега утопающему. – Здорово, Катюшкин!

В ответ раздалось задавленное всхлипыванье.

– Катюш, что случилось? – внутри у него все обрывалось. – Что произошло?

В трубке вновь прозвучал задушенный далекий взрыд. Каукалову стиснула виски боль, и он закричал, оглушая самого себя:

– Что случилось?!

Наконец Катя справилась с собой и смогла выдавить два довольно внятных слова:

– Майка пропала!

– Как «пропала»? – Каукалов теснее прижался к холодной железной стенке будки, ему опять показалось, что в него сейчас будут стрелять, но никто в Каукалова не стрелял.

Лишь из подъезда выбежала растрепанная полная женщина в халате морковного цвета в галошах, натянутых на высокие, домашней вязки носки, подсунулась под околевшую старушонку и проворно поволокла ее в дом.

– Как «пропала»? – гаркнул Каукалов в телефонную трубку.

– А так, – незнакомым голосом произнесла Катя, – вышла она тогда от тебя, в Плешку поехала, на лекции, но так до Плешки и не добралась, на лекциях не появилась. И дома не появилась…

– Не появилась? – ощущая какую-то странную внутреннюю беспомощность, разлад, ужас, зашевелившийся в груди, будто живая медуза, умертвляющая ткань своими страшными липкими щупальцами, – вопрос этот можно было не задавать, он пустой, но Каукалов тем не менее задал его, хотя и не верил в то, что слышал.

Катя опять зашлась в плаче.

Так вот, оказывается, где родилось, откуда распространялось ощущение опасности!.. И не обязательно, совсем не обязательно, что в этом виноват Каукалов. На Майю мог свалиться кирпич с крыши, могла оторваться тяжелая остроконечная сосулька и всадиться в голову – таких случаев в Москве сколько угодно, она могла попасть под трамвай, свалиться с платформы метро под поезд, лихо вкатывающий в роскошный мраморный зал подземной станции, угодить под заряд электричества на троллейбусной остановке… Да мало ли что с ней произошло! Каукалов вновь втянул в себя воздух, процеженный сквозь зубы, облегченно вздохнул.

– А в моргах искали?! – прокричал он в трубку, надеясь собственным криком немного привести себя в чувство.

Катя от страшного вопроса этого подавилась взрыдом, затихла на несколько секунд, и Каукалов, чувствуя, что молчание это затягивается, обеспокоенно затараторил:

– Алло! Алло!

– Да, – отозвалась Катя.

– А в моргах искали? – повторил Каукалов. – В моргах пробовали искать?

– Не знаю. – Катя снова задохнулась в плаче, и через несколько секунд телефон отключился.

Каукалов долго с тупым удивлением разглядывал старую облезшую телефонную трубку, соединенную гибким кольцатым шлангом с аппаратом, слушая немощные пикающие гудки, доносящиеся из эбонитовой дырчатой розетки, похожей на маковку крупного лотоса, потом повесил трубку на рычаг.

Во дворе все было так же пусто. «Самое удобное время стрелять, – невольно отметил Каукалов, – ни единой души. Уложат – и никто не увидит». Тут ему показалось, что ему под локоть ткнули ствол; он явственно почувствовал холодную тяжелую сталь пистолета. Каукалов охнул, шарахнулся от пистолета вперед и, больно задев лбом за железный край телефонной будки, вылетел из нее.

И никого не увидел. Принесшийся из-за угла дома ветер поднял со снега половинку рекламной газеты, бесплатно засовываемой почтальонами в ящики, проволок ее по воздуху несколько метров и с маху прилепил к железному боку будки.

От этого противного шуршащего звука Каукалов вздрогнул: наверное, именно такой звук рождается, когда стреляют из пистолета с глушителем. Оглянулся, вновь поразился безлюдности двора… «Ну будто в атомную войну, всех выбило», – подумал он, и опять втиснулся в телефонную будку.

«Надо еще раз набрать номер этой дуры. Ревет, как белуга… Ну, Катька, Катька!». Но рука его с зажатым в пальцах жетоном застыла около прорези, куда надо опускать эти неказистые пиратские метки. Каукалов сморщился.

Говорить сейчас с Катькой бесполезно, она подавлена, все у нее окрашено в один цвет – цвет боли, она утонула в слезах. Когда выплывет, выкарабкается чуть – тогда можно будет пообщаться.

Но все равно было не понятно и даже интересно: что же случилось с Майкой? Увлеклась каким-нибудь красавцем-профессором и перекочевала из каукаловской постели в его постель? Вряд ли. Тогда что же? Сидит где-нибудь в теплой компании и хлещет водку? Или примкнула к гаишникам и, вконец обкуренная, валяется сейчас на каком-нибудь матрасе в вонючем жековском подвале?..

А вдруг она убита? Случайным, неопытным автолюбителем? Зарезана в лифте маньяком, покусившимся на ее шубку? Попала под руку голодным наркоманам, и те изгвоздали ее топором, разделали на части и рассовали по мусорным бакам, как это принято у нынешней столичной молодежи?

Муторно сделалось Каукалову – Майку не хотелось терять. В затылке засела тупая боль. В груди – пустота. Пойти к Илюшке Аронову, отвлечься малость? Губы у него задергались, скулы побелели. Он отрицательно мотнул головой: нет!

Через сорок минут Каукалов снова позвонил Катьке. Телефон у него уже работал – похоже, повреждения, что были на линии, исправили, а может, их и не было, может, просто меньше людей звонит и линия стала посвободнее, – в общем, после нескольких гудков Катька подняла трубку.

Она уже не плакала, хотя голос был тусклый, сырой, набух слезами.

– Ну что, обнаружилась Майка? – спросил Каукалов.

– Нет, – Катька шмыгнула носом, тихонько заскулила и тут же умолкла.

Каукалов произнес несколько необязательных пустых слов, типа «Ты держись…» и повесил трубку. Через час позвонил снова:

– Ну как?

– Никак!

– В моргах нет?

– Пока проверили только два морга… В них – нет.

– Кто этим занимается?

– Майкины предки. Папашка с мамашкой.

– Ладно, я объявлюсь позже, – сказал Каукалов, отключаясь.

Он позвонил через два часа.

– Какие-нибудь новости есть?

– Никаких.

– Да запила Майка! – Каукалов деланно засмеялся, смех его был похож на сухой птичий стрекот. – Сидит и квасит где-нибудь в компании однокурсников. Объявится она, вот увидишь – скоро объявится!

– Всех ее однокурсников уже обзвонили. Нету Майки. Она в тот день вообще нигде не объявилась.

– Слушай, а если честно, она собиралась на лекции?

– Конечно. Она страсть как боялась пропускать занятия. Особенно лекции.

– А как же она плюнула на все и поехала с нами в Хургаду?

– То был особый случай. А вообще у Майки бзик – эта стерва хочет стать настоящим специалистом. Просто идея фикс[2] у нее – стать спецом.

– Это не бзик и не идея фикс, это называется по-другому. Это цель, достойная настоящей девушки, спортсменки и комсомолки. Так раньше писали в газетах и вещали с киноэкрана.

– М-да, так поступали настоящие пионеры, – чувствовалось, что Катя улыбнулась сквозь слезы.

Каукалов понял это и произнес невыразительным успокаивающим голосом:

– Ну… ну, Катюш! Держи хвост пистолетом, и все будет тип-топ.

– Слушай, тут вдруг всплыло. Я Майке записала телефон деканата на краешке стодолларовой бумажки, которую ты ей дал… Зачем-то он ей понадобился, этот номер.

– Ну вот, видишь, она ведь недаром спрашивала у тебя этот телефон. Загуляла, запила, закуролесила наша Майка!

– Но в деканат она не звонила.

– А это, Катюшкин, совершенно ничего не значит.

Тут Каукалов не к месту вспомнил, что в газете «Московский комсомолец» он натыкался на объявления типа «20 декабря из дома ушла Тыквина Свекла Арбузовна, 1979 года рождения, проживающая по адресу Демократический тупик, дом № 642, кв. 1046. Направлялась к своей подруге в Выхино и по дороге исчезла. Была одета в шубу из норки, шапку из меха соболя и высокие кожаные сапоги с золотыми пряжками. Если кто-нибудь видел ее или что-нибудь знает о местонахождении, просим сообщить в отделение милиции по телефону такому-то…».

И объявлений этих становится все больше и больше, люди уже начали пропадать среди белого дня – пропадают и, как правило, потом не возвращаются.

– Надо ждать, – произнес Каукалов назидательно.

Через два часа он позвонил опять – все то же, никаких новостей. Холодная липкая тоска, ощущение опасности, отступившие было, приблизились вновь. Он выпил водки – налил полный, до краев, граненый стакан и выпил. Водка не подействовала.

– Во, блин! – выругался Каукалов, выглянув в окно. – Поехать в Клязьму, что ли, привезти сюда маманю? А? Не то уж очень паскудно на душе. Будто кто-то туда наплевал.

Он поймал себя на мысли, что разговаривает вслух, словно сумасшедший. От этого маленького открытия ему сделалось еще более тошно и страшно. По-настоящему страшно. Как не было страшно ни в армии, ни после нее.

Шахбазов изучал бумаги, взятые у бугая по фамилии Сандыбаев.

Среди документов были и деньги – семьдесят тысяч «деревянных» и довольно новая, сложенная пополам стодолларовая купюра. Шахбазов внимательно осматривал каждую бумажку, каждый документ, прикладывал к глазам очки в модной золотой оправе, отодвигал их в сторону, снова прикладывал, – очков он стеснялся и надевал их редко…

Изучил, естественно, и деньги.

Деньги раньше среди воров в законе и профессиональных разведчиков были таким же весомым документом, удостоверяющим личность, как у добропорядочного гражданина паспорт. Разорванная пополам купюра служила надежным паролем и запросто открывала двери туда, куда не мог войти человек, имеющий даже постоянный пропуск в Кремль…

Среди «деревянных» – одной синеватой пятидесятитысячной и двух десятитысячных купюр он ничего интересного не нашел и отложил их в сторону, а вот популярной стобаксовой купюрой заинтересовался – увидел цифры, написанные на краешке банкноты, и обрадованно пробормотал:

– Так-так-так!

Повертел ее так и эдак, посмотрел на свет и перенес цифры на отдельный листок бумаги.

– Так-так-так!

Шахбазов справедливо полагал, что спортсмен, взявший под колпак бригадира, работающего на Минском шоссе, не мог действовать в одиночку, с ним был кто-то еще. Вот Шахбазов и пытался, изучая документы, деньги, все бумажки, выяснить это. Он не пропускал ни одной детали, ни одной цифирки, ни одного пятнышка на удостоверении. В этом был весь Шахбазов – всегда так работал.

– Так-так-так, – пробормотал он в третий раз, пересчитал цифры. – Их было семь. Подумал, что это – номер телефона, – и, приподнявшись в кресле, позвал: – Ро-ог!

Когда Рог появился в комнате, Шахбазов протянул ему бумажку.

– Ну-ка, старик, пощупай-ка этот номерок… И чем быстрее, тем лучше.

– Ладно. – Рог взял бумажку, повертел в пальцах, затем сказал: – Я мигом! – и исчез.

Лицо у Армена перекосилось, мясистый нос съехал в сторону, он задумчиво побарабанил пальцами по столу.

– Так-так-так, – пробормотал он в очередной раз.

Рог вернулся через пять минут. Вид у него был обескураженный, словно он только что перевел через улицу старушку.

– Ну, чего?

– Страхи божьи, – пожаловался Рог. – Никогда не думал, что мне придется разговаривать с деканом факультета. Да какого? Из академии, будь она неладна! Вот напасть, а!

– Что за академия?

– Готовит разных спецов по продаже бананов, слюнявщиков банкнот, да этих самых… менеджеров для банков. А это… – Рог тряхнул бумажкой, зажатой в пальцах, – это телефон деканата. Тьфу!

– Плохой из тебя исследователь, Рог!

– Какой есть, шеф, такой и есть. Переделывать уже поздно. – Рог на всякий случай сделал обиженное лицо. – Ну и шкаф! – Он покрутил головой, вспомнив убитого спортсмена. – И какое отношение имеет трехстворчатый гардероб к академии – представить себе не могу.

– Я ищу связи этого трехстворчатого гардероба, как ты говоришь, пытаюсь вычислить, кто с ним работал в паре, что у него осталось в этой жизни. Сам-то он – там, – Шахбазов показал пальцем вверх, – а связи – тут. Зуб-то надо рвать с корнем. Верно?

– Верно, – по-солдатски согласно рявкнул Рог. Он знал, что Шахбазов любит солдатскую дисциплину. – Верно! – повторил для пущей убедительности.

– Поэтому нам надо найти не какой-то безымянный деканат, а тех, кто за этим телефончиком стоит, – Шахбазов взял за уголок стодолларовую банкноту, встряхнул ее. – Ведь не будет же человек с бухты-барахты писать какой-то вшивый телефон на ста долларах, а? Особенно если этот телефон – так себе… плевый, проходной, для разового пользования. В конце концов, на каблуке у себя нарисует, на заднице, чтобы можно было номер рассмотреть в зеркале, но не на сотне. Да тем более долларовой сотне. Сотню он обязательно побережет – слишком ценная бумажка. А здесь – записал. Значит, телефон был важный… Верно?

– Так точно! – привычно рявкнул Рог, глаза его засветились от некого внутреннего накала, и Шахбазов в очередной раз отметил, что это только внешне Рог выглядит сапог сапогом, чухонцем без единой мысли в черепушке, а на самом деле – это мужик со сложной внутренней структурой, большой притвора и актер.

Но главное качество у Рога не это. Главное – то, что он безраздельно предан Шахбазову.

– Вот нам с тобой, дуся, и надо раскрутить, что это за телефон… Впрочем, что за телефон – понятно, это ты уже узнал, но что стоит за всем этим, и что неким незнакомым людишкам надобно от нашей структуры?

Раскрутили они это дельце довольно быстро и приехали в морг одной из маленьких больниц, расположенный в старом монастырском помещении, почти одновременно с родителями Майи Хилькевич. Деликатно постояли в дверях, одетые в белые врачебные халаты, послушали задыхающийся рев Майкиной матери, потом приблизились к трупу. Без всяких вскрытий поставили точный диагноз. От чего умерла Майя, было видно и невооруженным глазом.

А глаз у Шахбазова – ватерпас. Шахбазов ошибался редко. А уж тут, видя, что у девушки напрочь свернуты шейные позвонки, голова безвольно покоится на плече, будто у нее совершенно нет костей, на которых можно держаться, Шахбазов обменялся выразительным взглядом с Рогом и повернул к двери.

В дверях приказал шепотом своему напарнику:

– Сфотографируй тело! Так, чтобы девка эта была, как живая. А потом сними ее в нынешнем виде.

Рог молча кивнул в ответ. Фотоснимки он смог сделать лишь через полчаса, когда полумертвую, ставшую от горя и слез совершенно слепой и безголосой мать Майи выволокли из кирпичного, пахнущего сыростью помещения и увезли на машине домой. Рог несколько раз сфотографировал мертвую Майю, потом сунул мрачному, с лицом цвета кирпича и остреньким, будто у зверька, подбородком санитару бутылку коньяка из шахбазовских запасов и сказал:

– А теперь приподними-ка ее. Надо, чтобы она мне прямо в объектив смотрела.

Санитар спокойно оглядел бутылку и, откинув полу длинного, до ступней, грязного халата, – обнажились валенки, на которые были натянуты старые тусклые галоши, и ватные брюки, заправленные в расхристанные истончившиеся голенища: в морге было студено и санитара спасала только теплая одежда, – сунул коньяк в карман. Проговорил густым, хорошо поставленным голосом:

– Ладно.

Он приподнял тело Майи, грязной тряпкой стер засохшую струйку крови на лице, с хрустом крутанул голову, ставя ее на место. Рог поморщился, услышав костяной, болезненно отдавшийся в ушах звук.

– Застыла, зар-раза, – выругался санитар, – не разогнуть.

Голова мертвой Майи медленно, словно живая, с прежним, вызывающим боль хрустом развернулась обратно. Рог невольно похолодел – ему показалось, что мертвая женщина сейчас откроет глаза.

– Ты бы поторопился, мужик, фотографировать-то, – угрюмо проговорил санитар, – видишь, как дамочка себя ведет, – он звонко щелкнул Майю ногтем по черепу, – не хочет чего-то фотографироваться. А желания мертвых надо уважать.

Рог поспешно покивал в ответ, санитар, ворча, вновь поставил голову Майи на место. И опять в напряженной тиши морга раздался костяной, рождающий в теле нехороший озноб, хруст. Рог приладил фотоаппарат к правому глазу, щелкнул один раз, другой, третий. Санитар, стараясь не попасть в кадр, пригнулся, поддерживая снизу тело Майи рукой.

А у той голова снова с могильным хрустом начала разворачиваться в обратную сторону. Санитар почувствовал, как у него немеют, становятся чужими руки.

– Тяжелая, зар-раза, – пробурчал он, вставая из-за стола, – видать, в жизни много грешила. – Он аккуратно опустил тело, пояснил Рогу, будто некоему малолетнему несмышленышу: – Бывают покойники легкие, бывают тяжелые.

Из морга Рог поехал в знакомую конторку – одну из многих, украшенных надписью «Кодак», там ему за двадцать минут проявили пленку и отпечатали снимки.

На фотокарточках, – кроме тех, где она была снята со свернутой набок шеей, – Майя не производила впечатления убитой, а легкая улыбка, непонятно откуда возникшая, вообще придавала ей сходство с романтической девушкой, досматривающей сон о красивом молодом женихе. Шахбазов медленно перебрал фотоснимки, задержался на двух, пытаясь понять, видел он когда-нибудь эту женщину или нет, но память была глуха, и он решительно сгреб снимки в сторону.

Задумчиво побарабанил пальцами по столу, щеки у него стали тяжелыми, глаза осоловели – Шахбазов думал. Через несколько минут его лицо ожило, даже немного посветлело от неожиданной мысли. Он зычно позвал Рога.

Подопечный на зов явился незамедлительно.

– У меня складывается кое-какая комбинация, – сказал Шахбазов Рогу. – Может, это так, а может, и не так. Надо проверить.

– Нет проблем, шеф, – Рог послушно склонился, – раз надо – значит, проверим.

– Бери фотоснимки и поезжай с ними… к лоху этому, с Минского шоссе… Который с внуком Арнаутова пьянствовал. Покажи ему снимки. Если он знает эту женщину, немедленно хватай его под мышки и вези сюда. Если не знает, можешь оставить дома. Все понял?

– Так точно! – подтвердил Рог, хотя глаза у него сделались какими-то ошалелыми, непонимающими. Шахбазов засек этот опрокинутый взгляд, но ничего не сказал, лишь приподнял стопку фотоснимков и стукнул ею по столу.

– Действуй, Рог!

– Вдруг его дома нету? – неожиданно предположил Рог. Что-то останавливало его.

Шахбазов выгнул удивленной мохнатой скобкой одну бровь.

– Дождись, если нет. Займи пост на лестничной площадке и дождись. – В голосе Шахбазова зазвучали раздраженные нотки. То, что его подчиненный позволил себе в чем-то усомниться, вызвало у Шахбазова недовольство. Рог поспешил ретироваться из кабинета шефа.

Опасения Рога насчет Каукалова были напрасны – Каукалов был дома. Чтобы заглушить в себе глухую тоску, ощущение того, что он находится на чьей-то гигантской ладони и его вот-вот прихлопнут другой гигантской ладонью, Каукалов напился – выдул два стакана виски без закуски и плашмя повалился на тахту. Бутылку «Лонг Джона» поставил на пол. Ему стало тепло, мелькнула мысль о том, что после виски не останется никаких последствий, это тебе не самогон-сучок: наутро себя чувствуешь, будто свеженький огурчик, – ни треска в черепушке, ни ломоты в висках, – и Каукалов растянул рот в довольной улыбке.

Все страхи потихоньку отступили, о Майе он уже не думал. Каукалов блаженно растянулся и захрапел. Проснулся он минут через двадцать и вновь приложился к бутылке.

В дверях раздался звонок. Каукалов потряс головой, приподнялся на тахте, почувствовал, как противный, едкий, неприятно пахнущий пот заскользил по груди вниз. Каукалов оттянул пальцами воротник рубашки, прислушался тревожно: раздастся звонок еще раз или нет? Может, это соседка с какой-нибудь просьбой или почтальонша с очередной рекламной ерундой?

Звонок раздался снова – вкрадчивый, надсаженный от старости, долгий.

Хмель, только что круживший голову, исчез. Каукалов бесшумно соскользнул с тахты, глянул в окно.

Заснеженный двор был пуст и плохо освещен. Куртка, в которой лежал пистолет, угрюмой пятнистой собакой свернулась в кресле. Каукалов на цыпочках приблизился к ней, достал из кармана тяжелый холодный «макаров». Передернул затвор, загнал в ствол патрон.

В дверь позвонили в третий раз, а может быть, в четвертый или даже в пятый. Каукалов бесшумно прокрался по коридору, откинул в сторону пяточку, прикрывающую смотровой глазок, посмотрел на лестничную площадку.

Поморщился от внезапно пробившей его странной мысли: в этот глазок очень удобно стрелять с лестничной площадки. Стоит только стрелку засечь слабое движение, проблеск за непрочным стеклышком глазка, сразу можно нажимать на спусковой крючок. Сердце Каукалова остановилось от обжигающего ужаса – сейчас по нему саданут из пистолета!

На лестничной площадке стоял парень, которого Каукалов несколько раз видел вместе с низеньким, широкогрудым, похожим на краба армянином, занимающимся безопасностью структуры.

«А этому деятелю чего от меня надо? – подумал Каукалов. – Открывать, не открывать?». Если он сейчас не откроет дверь, затаится, нырнет под землю, это все равно не снимет проблемы: армянин найдет его. Завтра либо послезавтра.

– Кто? – глухо, одеревеневшим голосом спросил Каукалов.

– Это от Армена Григорьевича Шахбазова, – вежливо произнес Рог, – впустите, пожалуйста! Мне надо кое-что срочно вам передать…

Немного помедлив, Каукалов отвел руку с пистолетом за спину и открыл дверь.

Рог сделал быстрый шаг в прихожую, безошибочно нащупал на стенке выключатель, словно бы не раз бывал в этой квартире.

– Что же ты, братан, в темноте сидишь? – Рог мигом утратил вежливость, которую демонстрировал на лестничной площадке, «вы» сменил на «ты», проворно перехватил руку, которую Каукалов держал за спиной. Сжал ее:

– Дай-ка эту дуру сюда и не балуй, братан! Я ведь тебя не убивать пришел.

Он дохнул на Каукалова мятными таблетками «тик-так», ловко вывернул пистолет из пальцев.

– Так-то лучше, – сказал, – не то ведь случайно нажмешь на спусковой крючок, прострелишь себе задницу, инвалидом станешь, – голос у Рога был ровным, ласковым, каким-то уговаривающим, будто он имел дело с ребенком.

Поведя носом по воздуху, Рог уловил запах «Лонг Джона», осуждающе почмокал губами.

– Пить – самое последнее дело, братан, – он ловко выколотил из «макарова» обойму, выбил из ствола патрон, затем вернул пистолет бледному, с растерянными, почти растекшимися по лицу глазами Каукалову. – Держи! – усмехнулся.

Прошел в комнату, где пахло чем-то затхлым, слежавшимся, но Рог этот запах вроде бы и не заметил, заглянул в кухню, хмыкнул недоверчиво – странно, что хозяин дома один, без «мамзели», – позвал Каукалова:

– Иди сюда!

Тот засунул опустошенный пистолет за ремень штанов, сгорбился, будто старик, и шаркающей походкой проследовал в комнату.

– Ну!

Рог зажег свет, достал из куртки стопку фотографий, поднес к абажуру.

– Ты эту даму знаешь?

Каукалов вытянул шею, вглядываясь в верхний снимок, шевельнул губами, захватывая воздух, и часто закивал.

– Это Майка, – прошептал он хрипло. – Что с ней?

Рог задержал в груди сожалеющий вздох: лучше бы эту бабу «бригадир Минского шоссе» не знал.

– Что с ней? – повторил Каукалов.

– Ничего, – спокойно ответил Рог, – ее убили.

– Как?

– А как убивают? Разве не знаешь? Очень просто. Свернули голову набок, будто курице, и все дела, – Рог сунул снимки в карман, поднял с кресла куртку, кинул ее Каукалову. – Одевайся!

– Зачем?

– Поедешь со мной. Оставаться здесь тебе опасно.

– Случилось что-нибудь? – губы у Каукалова сделались непослушными, твердыми, он совершенно перестал их ощущать. Говорить было трудно.

Вместо ответа Рог похлопал себя пальцами по груди, где были спрятаны фотоснимки.

– А эта убитая бабель… Разве не случилось? Разве вид ее убогий, растерзанный тебе ни о чем не говорит?

Каукалов покорно натянул куртку.

– Куда мы едем?

– К Армену.

– Понятно, – Каукалов облизнул языком деревянные губы, – может, лучше кого-нибудь из ваших у меня дома поселить? – спросил он с надеждой.

– Нет. Мне приказано привезти тебя к Шаху, и я тебя к нему привезу.

– А если я… если я это… – Каукалов дернулся, голову наполнил какой-то странный далекий шум, накатывающий короткими нервными волнами.

Рог погрозил пальцем.

– Не надо. Не советую.

– Ладно, – Каукалов сник, повесил голову, пробормотал, морщась: – это была проверка.

– Ага! Проверка! – насмешливо отозвался Рог. – Ты, братан, не дури, не советую. – В прихожей Рог снял с вешалки барашковую милицейскую шапку с суконным верхом, кинул Каукалову. – Надень, а то простудишься.

Через двадцать минут они были у Шахбазова. Тот озадаченно посмотрел на Каукалова, пожевал губами и перевел взгляд на Рога:

– Значит, был знаком с той бабой?

Рог молча кивнул.

Шахбазов ткнул рукой в сторону свободного кресла – низкого, модного, вкусно попахивающего свежей кожей, – приказал Каукалову:

– Садись!

Каукалов поежился, но возразить не осмелился и присел на краешек кресла. Сам того не желая, вобрал голову в плечи, вид у него сделался забитым, будто у бомжа. Шахбазов невольно усмехнулся. Правда, на лице его ничего не отразилось, лишь дрогнул кончик горбатого носа, и все. «Сколько этот малек перекокошил дальнобойщиков? – мысленно спросил он себя. Кончик носа у Шахбазова вновь дернулся. – Человек десять-двенадцать, наверное. Если не пятнадцать. И вон какая новость – гризеточку из себя изображает…».

Из-под листа бумаги, лежавшего перед ним, Шахбазов достал фотоснимок Майи и спросил, жестко прокатывая слова во рту:

– Откуда знаешь эту женщину?

Вздрогнув, Каукалов увидел, как Майя на фотоснимке приоткрыла один глаз, посмотрела на него скорбно и горько, – она словно бы просила не рассказывать о ней ничего дурного. Капелька крови на нижней губе шевельнулась. Каукалов подумал, уж не свихнулся ли он, и поспешно отвел взгляд, зацепился глазами за какое-то ржавое, похожее на сгусток крови пятно на стене, и рассказал все, что знал о Майе Хилькевич. Шахбазов слушал его, не перебивая. Он вообще умел слушать собеседников. Когда Каукалов умолк, Шахбазов озабоченно потер пальцами переносицу и произнес резким, срывающимся на птичий фальцет голосом:

– Значит, так… Пока мы не разберемся во всей этой истории, жить будешь здесь, – он обвел пальцем воздух рядом с собой, – в этом особняке. Под охраной.

– А как… как же работа? У меня во вторник выезд на Минское шоссе.

– Ну и что? На дело поедешь прямо отсюда.

– А-а… А напарник мой… он как?

– Напарника мы тоже переведем сюда.

– Скажите мне, пожалуйста… – голос у Каукалова поплыл, – это что, арест?

– Ни в коем разе. Где ты видел арестантов, живущих в роскошных особняках? Если только в плохих американских фильмах…

– А-а… – Каукалов ерзнул задницей, вдавливаясь в кресло, – почувствовал, как ствол пистолета, спрятанного за ремнем, впился ему в мякоть, и пожаловался:

– У меня отняли патроны.

– Когда поедешь на свое Минское… на дело, в общем, патроны тебе вернут. Там они тебе могут понадобиться, а здесь – ни к чему.

– А-а… А зубная щетка? Мне надо купить зубную щетку. И пасту.

– Щетку с пастой тебе выдадут, – проскрипел Шахбазов, словно недобрая птица.

– Вы меня все-таки арестовали… – расстроенно прошептал Каукалов.

– Я же тебе сказал – нет! – в скрипучем голосе Шахбазова появились раздраженные нотки: Каукалов начал ему надоедать.

– А-а… – произнес Каукалов и застыл с открытым ртом. Конечно, Шахбазов прав: если человека арестовывают, то первым делом у него отбирают оружие. У Каукалова же пистолет не отняли. На душе сделалось немного легче.

Через двадцать минут в особняк Шахбазова привезли и бледного, растерянного, с приплясывающим подбородком Аронова.

Левченко решил не говорить матери, что Чика погиб. У низкого, широкого, словно городская площадь, крыльца, сложенного немцами на века, он разгреб лопатой снег, потом монтировкой потыкал землю, пробуя ее на твердость, – земля спеклась сильно, стала походить на камень, и Левченко взялся за лом.

В груди у него сыро хлюпали слезы, он плотно сдавливал веки и неверяще крутил головой:

– Ах, Чика!

Ломом выдолбил небольшую могилку, сунул туда тельце Чики, завернутое в полиэтиленовый пакет и, всхлипывая, закопал. Сверху на могилку насыпал снега.

– Ах, Чика! Как же ты… – Левченко вновь покрутил головой, пытаясь унять тоску, но все попытки были тщетными. – Как же ты попал под дверь? – с трудом выдавил он из себя и горестно умолк.

Мать, придя с очередной партийной топтучки, сразу почувствовала неладное и сделала стойку.

– Не пойму что-то, – пожаловалась она сыну, – в доме вроде бы пусто стало. Ты не знаешь, в чем дело?

– Знаю. – У Левченко внутри все сжалось: сейчас придется объясняться.

– В чем?

– У нас беда – Чика улетел, – он показал на открытую форточку. – Щеколдочку до конца не закрыли, когда уходили, форточка в наше отсутствие и распахнулась. В общем, нет Чики.

– Бедный, бедный Чика! – запричитала мать. – На улице же мороз! Замерзнет!

– Я уже все ближайшие дома обошел, попросил: если Чика случайно объявится, чтобы его впустили в тепло, а потом передали нам.

– Бедный, бедный Чика! – не унималась мать. – У него в городе будет столько врагов! Кошки, собаки, вороны, люди!

– Ладно, мать, не разводи сырость, – попросил Левченко, – ее и без тебя много.

– Бедный Чика! – не слушала Нина Алексеевна сына, продолжала стенать. Потом полезла к форточке, проверила защелку. – Может, объявление в газету дать?

– А толку-то?

– Толк есть. И собак потерявшихся находят, и котов с обезьянами. Я, пожалуй, сочиню объявление.

Левченко молчал. Отговаривать мать было бесполезно, она верила печатному слову, считала его великой силой.

Впрочем, непечатное слово тоже было великой силой.

Нина Алексеевна села за стол, взяла лист бумаги, ровным учительским почерком написала несколько строчек. Начала читать бодро, хорошо поставленным голосом: «Пропал любимый попугай Чика. Нашедших просим вернуть за приличное вознаграждение…» – голос у нее дрогнул, на глаза наползла влага, и она всхлипнула.

– Ох, Чика, Чика! Как же получилось, что ты, дурашка, ускользнул от нас на улицу? И мороз тебя не отпугнул. Неужели ты мороза не испугался?

Конечно, Левченко мог бы рассказать матери, куда делся попугай, но он продолжал угрюмо молчать.

Нина Алексеевна дала объявление в городскую газету на следующее утро. Приехала из газеты расстроенная. Пожаловалась сыну:

– Меня там чуть не обсмеяли… И вообще смотрели, как на дуру: пропадают люди, некоторых вообще вырезают целыми семьями, исчезают дома вместе с народом, и то никто никаких объявлений не дает, а тут – обычный попугай. Мелочь пузатая! – Нина Алексеевна неожиданно всхлипнула. – Страшно жить-то как стало, Володечка!

И вновь Левченко промолчал, ничего не сказал.

Через час он был у Егорова. Напарник собирался в дорогу – складывал в объемистый кожаный «дипломат», купленный в Австрии, сменное белье, которое всегда привык брать с собой – шерстяное и хлопчатобумажное, бритву с освежающим лосьоном, зубную щетку с пастой, пузырек с полосканием для рта, пару небольших компактных полотенцев, пластмассовый флакон с жидким мылом.

– Не перебивай мне сборы, – попросил он Левченко, – погоди пять минут… У меня ведь как – запросто могу сбиться с мысли, а тут надо быть сосредоточенным.

Левченко отошел в сторону, чтобы не мешать напарнику – по себе знал, что такое собирать барахло в дорогу. Нина Алексеевна в таких случаях всегда умолкала и забивалась в дальний угол – понимала, что под руку лучше не попадаться.

Так и Левченко – не хотел попадать под руку напарнику – Егоров обязательно обматерит. И прав будет. Наконец Егоров, красный, тяжело дышащий, будто занимался тяжелой физической работой, отложил «дипломат» в сторону, ладонью стер со лба пот.

– Фуф! – сказал он, демонстративно насупил одну бровь, словно большой начальник, и грозно глянул из-под нее. – Ну что? К дороге готов?

– Уже пора?

– Садись ближе! – приказал Егоров, зыркнул в сторону телефона и, сняв трубку, набрал на диске ноль. Положил трубку на стол. – Теперь уж точно никто не подслушает! – И громко хлопнул ладонями по коленям. – Значит, так. Поступили кое-какие данные от моего старого морского корефана. Фамилия подполковничихи из Министерства внутренних дел – Кличевская. Адрес ее мне добыть не удалось, сам понимаешь – МВД! Конспирация от бюстгальтера до трусов. Муж у нее тоже по милицейской части работает, полковник. Что он за штучка, мой человек не знает. Может быть, выступает со своей сучкой заодно, а может, и нет. То, что эта сучка причастна к разбою на Минском шоссе, – абсолютно точно.

– Без адреса мы вряд ли ее найдем, – засомневался Левченко, – это же Москва.

– Друг сказал: «Посмотрим». Это первое. Второе: по дороге надо будет завернуть в Белоруссию, к другому моему корефану, тоже дальнобою. У него на Минском шоссе убили напарника. Недавно похоронили. Таким образом нас набирается целая команда. Тряхнем это Минское так, что мало не покажется.

– В Москву на чем поедем, на легковушках или фурах?

– На фурах. Белорусских. Из города Лиозно. Слышал про такой?

– Нет.

– И я до поры до времени не слышал…

В очередной вторник Каукалов вновь отжал фуру. С партией обуви. Фура шла в Москву из Италии. Водителей на фуре было двое: толстый неповоротливый молдаванин с полным ртом золотых зубов и его напарник – круглый, как колобок, одышливый узбек.

Оба покорно согласились проверить фуру на предмет наркотиков: раз надо, значит, надо, закон они уважают. Милицию тоже уважают. А Москву не то чтобы уважают – любят. Даже боготворят.

Конец их был печален. Каукалов поступил с ними, как обычно. Он не менял своего стиля, шел проторенной дорожкой. Лучшего способа уничтожения людей Каукалов пока еще не придумал. И другие не придумали.

На следующий день партия обуви была разбросана по московским рынкам.

Когда через полторы недели в лесу нашли трупы водителей, а неподалеку от них, на поляне, на которую можно было въехать прямо с окружной дороги, фуру, по крышу занесенную снегом, от многочисленной партии обуви остались лишь рожки да ножки. Оперативники из Московского управления по борьбе с экономическими преступлениями пробовали зацепиться хоть за что-нибудь, но ничего у них не вышло, все концы уже были потеряны – обрезаны, уничтожены, утоплены, прикрыты другими документами.

Да и Ольга Николаевна не дремала, она, как принято говорить в милицейских кругах, «четко отслеживала ситуацию».

На второй день после переселения Каукалова с напарником под крыло «силовика» Шахбазова она появилась в особняке – элегантная, немного похудевшая и похорошевшая, с безмятежным блеском голубых глаз, способных заворожить любого гусара, прошла в комнату, где расположились Каукалов с Ароновым, хлопнула перчаткой о перчатку.

– Ну что ж, вполне, вполне… Вполне сносно. Пусть еще недельку побудут здесь и – хватит, – сказала она, обращаясь на этот раз уже к Шахбазову.

– Две, Ольга Николаевна, – аккуратно поправил ее Шахбазов, – как минимум две. Пока мы не разберемся в этой запутанной истории.

– А что, есть сложности? – Голос у Ольги Николаевны сделался холодным, она, зябко поежившись, натянула на руку перчатку.

– Сложностей особых нет, но муть должна осесть до конца, чтобы мы могли посмотреть, что находится на дне банки.

– Хорошо, пусть будет две недели, – согласилась Ольга Николаевна, подошла к тахте, на которой сидел Аронов. Илья поспешно вскочил, и Ольга Николаевна легонько хлопнула его перчаткой по щеке: – Собирайся, поедешь со мною.

На Каукалова она даже не обратила внимания, будто того вообще не существовало на белом свете. Оглядев Аронова с головы до ног, Ольга Николаевна вторично хлопнула его перчаткой по щеке, похвалила:

– Хорошо выглядишь. Наверное, Армен Григорьевич тебя тут закармливает… Только не вздумай потолстеть, – предупредила она, – иначе собакам вместо второго пойдешь…

В ответ Аронов натянуто рассмеялся.

Через три минуты Ольга Николаевна с Ароновым уехали. Каукалов, сцепив зубы, повалился на жесткую, длинную, рассчитанную на баскетбольный рост, кровать, впился побелевшими глазами в потолок. Ему нечем было дышать. Чувствовал он себя подавленно, будто сороконожка, попавшая под колесо грузовика. Внутри все кипело. Он молча повозил затылком по подушке и неожиданно услышал свой далекий тихий скулеж. Каукалов не знал, что делать.

Помчаться вслед за этой сладкой парочкой? Вряд ли удастся. Мюриды Шахбазова его отсюда не выпустят. Застрелиться от горечи и лютой тоски, наполнившей его под самую завязку? Тоже не выход. Да и патронов нет. Ждать? Нет сил.

Вспомнились два водителя с захваченной фуры, два пельменя, молдаванин и узбек. Они даже не сопротивлялись, когда он привязывал их к дереву, – словно бы были парализованы, – и оба плакали. А на улице был мороз. Хотя и несильный, градусов семь всего, но это был все-таки мороз. Между стволами гулял ветер, обладающий гадким характером: он мог затаиться, сделать вид, что сдох, а потом неожиданно вскинуться с яростной силой, понестись над землей с сатанинским гудом, и горе тогда всякой зверюшке, которая замешкается и попадет под охлест этого ветра – он ведь и шкуру с нее, с живой, может содрать. Каукалов вновь поерзал затылком по жесткой подушке – ему сделалось холодно.

Вспомнился еще один шофер – услужливый, с добрым, каким-то ошалелым лицом, будто выиграл по лотерейному билету миллион долларов, он все беспокоился, что отстал от своей колонны. В результате вышло, что не от колонны отстал, а от жизни. Жизнь понеслась вперед уторопленным бегом, а он остался куковать в овраге около голого соснового ствола, обвязанный веревками…

Всплыла в мозгу даже фамилия этого несчастного драйвера – Рогожкин. Каукалов сделал глубокий вздох, задержал во рту воздух и перевернулся на бок: в коридорчике рядом с комнатой, где он находился, послышались тихие шаги.

Каукалов закрыл глаза. Кто-то осторожно вошел и склонился над ним. Каукалов почувствовал, как в груди у него больно шевельнулось, забилось, словно пойманная птица, сердце, и он похолодел от ужаса. Показалось, что вошедший сейчас возьмет и удавит его. Либо всадит в шею нож. Прямо в сонную артерию. Или в яремную жилу…

Он перевел дыхание. А сонная артерия и яремная жила – это не одно и то же?

Ему хотелось вскочить с кровати, закричать, но он сдержал себя.

Человек постоял над ним еще немного и ушел, а у свернувшегося, подобно обиженному ребенку, в калачик Каукалова возникло ощущение, что, может быть, никто в комнату и не входил.

Тогда что же это было?

Знамение свыше?

Из Лиозно выехали на трех фурах. Егоров, Настя, Стефанович, Левченко, Леонтий Рогожкин, Рашпиль и молодой, глазастый, похожий на выпускника бурсы Коля Синичкин. Просился и Шушкевич – терся около фур, обиженно опускал глаза, но бригадир не взял его с собой – опасался осечки, того, что Шушкевич в нужный момент дрогнет, он даже не сказал Шушкевичу, куда и зачем они едут.

Вооружились. С таким расчетом, чтобы у каждого был ствол: автомат, на который имелись документы, три помповых ружья, также с выправленными на них разрешениями – ружья считались охотничьими и к ним не могла привязаться ни одна милиция, и два пистолета – естественно, под полой, их пришлось убрать в тайники.

Груз незначительный, по мелочи – из того, что нашлось в Белоруссии и требовалось в России.

Шли быстро, на хорошей скорости, в результате и глазом, как говорится, моргнуть не успели, как впереди уже замаячила Москва.

– Москва – это еще не Россия, – вздохнул Левченко. Он ехал со Стефановичем в главной машине. – Хотя, надо отдать должное, тут крепкий хозяин сидит.

– Россия перед Москвой – голая задница, прикрытая одной полусопревшей заплатой. И та на голое тело наложена, пришита нитками через край, – сказал Стефанович. – Когда-нибудь Россия Москву на вилы поднимет, вот увидишь. За то, что слишком разжирела за счет России и приоделась уж очень дюже – в бархатный кафтан с собольим воротником. Слишком велика разница между периферией и столицей.

– Где вы нашли своего напарника? – спросил Левченко.

– От Минского шоссе по объездной дороге направо, – нехотя пояснил Стефанович. – В лесном овраге.

– И со мной так же поступили. От Минского шоссе по объездной бетонке направо. Только меня не в овраг затащили, а оставили в лесу, среди деревьев, будто волка. Если бы на меня случайно не наткнулись бомжата, собиравшие грибы, гнил бы я в лесу непохороненный, может быть, и сейчас. – У Левченко дернулось одно подглазье, он отвернулся.

Впрочем, сам виноват – не надо было затевать этот разговор. Интересно, где сейчас бомжата? Где перемогают зимние холода, в какой собачьей конуре скрываются? Или же от зимы, от холодов они уехали на юг, в тепло? Бомжата могли отправиться, например, в Киев, к тетке одного из них. У кого конкретно тетка жила в Киеве, Левченко уже не помнил. Кажется, у Петьки… Или у Витьки? Нет, все-таки у Петьки…

Бомжат надо обязательно попытаться найти. Приволочь им продуктов, дать денег, может, купить что-нибудь из одежды…

Фуры поставили под разгрузку, Стефанович приказал своим подопечным, Рашпилю и Синичкину, наблюдать за тем, как будут опустошаться трюмы огромных сухопутных вагонов на резиновом ходу, ставить галочки в бумажках и помечать на полях росписью, что из товаров принято, а сам с Егоровым, Леонтием Рогожкиным и Левченко отправился в город. С собой взяли два пистолета.

Вдогонку за ними кинулась бледная, с крепко стиснутыми кулаками, будто комсомолка двадцатых годов, протестующая против социальной несправедливости, Настя.

– Меня тоже возьмите!

Отвернув голову, чтобы Настя не видела его лица, Стефанович сморщился. Женское дело – варить в дороге супы, петь песни, радовать мужской взор, рассказывать что-нибудь увлекательное, резать колбасу, потрошить селедку, но никак не держать в руках оружие.

– Настя, – пробормотал Стефанович смятенно.

– Я уже двадцать два года Настя. Возьмите, иначе обижусь.

– Настя!

– Я хочу посмотреть этим ублюдкам в глаза!

– Это ничего не даст.

Губы у Насти задрожали, и Стефанович аккуратно, почти не прикасаясь, обнял ее рукой за плечо. Она развернулась, ткнулась было головой ему в грудь, готовая разреветься, но в следующую минуту резко выпрямилась, глянула гневно на Стефановича.

– Тогда зачем я сюда ехала, спрашивается?

– Мы собираемся, Настя, всего-навсего в разведку – узнать, где эти подонки находятся, что с ними? Вдруг их уже приголубили и пустили ногами вперед в прорубь поплавать в какой-нибудь Яузе или Десне. Проведем разведку и вернемся. А потом уже будем решать, как проводить операцию возмездия.

Звучное сочетание слов «операция возмездия» Стефанович услышал как-то от своего приятеля-«афганца», и оно очень понравилось ему. Теперь вот удачно ввернул в разговор.

Конечно же, Стефанович говорил неправду, но неправду эту старался сделать убедительной, облачить ее в искренние, доходчивые слова, чтобы Настя поверила. Дескать, они только появятся в районе, где живет Каукалов, разведают, на месте ли он, а потом все вместе назначат дату расплаты.

И Настя поверила Стефановичу, устало отстранилась от него и произнесла коротко:

– Хорошо.

В город уехали вчетвером. Поплутав немного, все же отыскали панельную девятиэтажку Каукалова. Левченко потыкал пальцем в плохонькое, отпечатанное на слабом ксероксе изображение, произнес с дрожью в голосе:

– Неужто, гад, я до тебя не доберусь? А?

Подъезд был как подъезд – не чистый и не грязный, пропитанный запахом кошек – хозяева здешних котов часто выпускали своих питомцев на лестницу, и те азартно делили здешнюю территорию, метили вонючей мочой все подряд и устраивали отчаянные драки.

Поднялись на нужный этаж.

Левченко натянул поглубже спортивную шапочку, достал из-за пазухи толстую клеенчатую тетрадь, в которой находилось несколько военкоматовских повесток. Верхняя была выписана на имя Каукалова, – оформлена по всем правилам, с треугольной фиолетовой печатью, благо сейчас за десять-пятнадцать долларов можно изготовить все, что угодно, любой штамп.

Стефанович поднялся по лестнице чуть вверх, пристроился так, чтобы его не было видно из квартиры Каукалова, достал пистолет. Передернул ствол, ставя «макаров» в боевое положение. Егоров с левченковским ТТ разместился на лестнице ниже площадки – на случай, если Каукалов побежит, и также загнал в ствол патрон и приготовился стрелять. Еще ниже поставили Леонтия, уже без оружия.

– Ну, Володя, давай! – тихо скомандовал Егоров.

Левченко втянул в себя воздух, выдохнул, успокаивая неожиданно зашедшееся в частом стуке сердце, подошел к каукаловской двери, оглядел внимательно, словно хотел понять, чем она отличается от других дверей. А она не отличалась ничем, была обита такой же низкосортной искусственной кожей, как и добрая половина дверей подъезда, снова втянул в себя воздух и нажал на кнопку звонка.

Было слышно, как за дверью раздалось мелодичное дзиньканье. Егоров напрягся, Стефанович тоже напрягся, но… дверь не открылась.

– Звони еще! – шепотом скомандовал Егоров.

Левченко послушно позвонил. И опять ничего. Егоров спрятал пистолет за пазуху, поднялся на несколько ступенек.

– Похоже, его нет дома, – сказал он.

Тревожно глянув в сторону напарника, Левченко перевел взгляд вверх, на Стефановича, и снова нажал на звонок. Долго не отпускал палец. За дверью квартиры ничто не шевельнулось, не царапнулось, не обозначилось ни вздохом, ни скрипом, ни шорохом.

В это время распахнулась дверь соседней квартиры, и на лестничную площадку бесстрашно выглянула седая растрепанная старуха в облезлом махровом халате, с трудом сходящемся на животе, и меховых тапках, украшенных пушистыми звериными хвостиками.

– Вам кого? – деловито осведомилась старуха.

Левченко раскрыл клеенчатую тетрадь, взял в руки военкоматовскую повестку и громко, с эффектным актерским нажимом – сам не ожидал от себя такого таланта – прочитал:

– Каукалова Евгения Вениаминовича.

– Его нет, – старуха щелкнула зубами.

– Я вижу. На звонок никто не отзывается, – сказал Левченко.

– Тогда чего звонишь? А? А ты откуда будешь? – взгляд бдительной старухи сделался злым, зрачки прокололи Левченко насквозь.

Приосанившись, Левченко вновь открыл тетрадь:

– Из военкомата. Посыльный.

Взгляд старухи немного помягчел.

– На войну, что ли, хотите Женьку отправить? В Чечню? В Таджикистан? «Пиф-паф» чтобы делал?

– Не обязательно «пиф-паф». Это решит комиссия военкомата, – солидно проговорил Левченко. – Мое дело – вручить повестку и получить расписку. А что далее будет – решат господа полковники. Их у нас несколько человек.

Он был расстроен появлением старухи, но вида не подал и вообще старался держаться так, чтобы эта седая ворона не запомнила его лица. Краем глаза проверил лестницу: не видно ли его друзей.

Те, словно духи бестелесные, растворились в воздухе, от них даже следа не осталось.

– Его нет. Он куда-то в командировку отвалил. А мать в доме отдыха, – разоткровенничалась старуха, – на Клязьме.

– Он точно в командировке? – Левченко громко шлепнул тетрадью о ладонь.

– Ну-у, – старуха засомневалась, – вроде бы в командировке, а там лях его знает… Вы не майтесь, не ждите Женьку, – в голосе ее появились сочувственно-теплые нотки, – давайте мне повестку, я ему лично в руки передам.

– Мне нужна расписка.

– А я и распишусь.

– Расписываться имеют право только близкие родственники, мать или отец.

– Ну, отца у Женьки нету… – начала старуха, но Левченко решительно прервал ее.

– Вы – близкая родственница Евгения Вениаминовича Каукалова?

– Нет, но…

– Если бы были близкой родственницей, я бы вручил вам повестку под расписку, а так извините, бабушка, не могу… Придется мне заглянуть еще раз.

– Заглядывай, – ничуть не обидевшись на отказ, милостиво разрешила седая ворона и громко хлопнула дверью.

Когда вся компания очутилась на улице, Левченко открыл свою тетрадь, выдернул из стопки повесток ту, что была предназначена Каукалову, сунул ее вниз, наверх положил повестку, выписанную Илье Михайловичу Аронову.

Но Аронова тоже не оказалось дома – дверь никто не открыл.

– Ноль – ноль, – озадаченно проговорил Стефанович, – счет, как в плохом футболе.

– Промышляют где-нибудь братья-разбойники, не иначе, – убежденно произнес Егоров, – раз отсутствуют на пару – значит, долбят где-то нашего брата. На Минском шоссе, скорее всего.

– А других шоссе разве нету?

– Исключено. Здесь все четко расписано. У меня точные данные: выступают они только на Минском. Здесь – их территория. На другой территории работают другие банды. Все поделено.

– Вот сволочи, – выругался Стефанович, помотал перед собой ладонью, словно бы разгребая невидимый дым, – с-суки! А милиция, она что? Она куда смотрит?

– Туда и смотрит… – Егоров не сдержался, выдал лихое матерное коленце. Этажей не менее восьми. – Она же с этого деньги имеет… Питается. Водку из бандитских ладоней пьет.

Глаза у Егорова от ругани покраснели, округлились, как у совы, затылок налился кровью: Егоров так полыхал жаром, что от него можно было прикуривать.

Леонтий помалкивал. Его вообще после гибели брата словно бы подменили, он стал молчалив и угрюм, как отшельник, коротающий свой век где-нибудь в камнях среди дикой природы. Он лишь беспрекословно выполнял то, что ему поручали делать, стискивая зубы от внутренней боли, от тоски, от жгучего желания разделаться с теми, кто погубил Мишку. Но никто не слышал от него ни стонов, ни ахов, ни жалоб, но и голоса его не слышали. Леонтий Рогожкин словно бы онемел.

– Ну, что дальше? – спросил Левченко.

– Вернемся сюда через два часа, – твердо произнес Стефанович.

– А если их и через два часа не будет?

– Отсчитаем еще два часа и опять вернемся.

– А если бандюки действительно умотали куда-нибудь в командировку?

– У меня таких сведений нет, – сказал Егоров, – у меня другие сведения – они находятся в Москве.

Вернулись через два часа. Ни Каукалова, ни его напарника дома еще не было.

Прошло еще два часа. И опять – пусто. Поскольку Левченко вновь переусердствовал – слишком долго жал на звонок, из соседней квартиры, как и в прошлый раз, высунулась растрепанная седая ворона. Узнав давешнего военкоматовского посыльного, протянула разочарованно: «А-а-а» и захлопнула дверь.

– Вот любопытная Варвара! – в сердцах произнес Стефанович.

– Почему Варвара? – спросил Левченко.

– Да любопытной Варваре кое-чего оторвали… Когда она вот так из дома своего высовывалась.

Следующий визит нанесли утром – и впустую.

– Но они здесь, здесь, в Москве – горячился Егоров. Потом махнул рукой: – Дайте мне несколько часов, я своему корефану на берег Балтийского моря позвоню. Он мне точно скажет – в Москве они или нет?

Воровской авторитет С Печки Бряк к вечеру подтвердил: оба «экземпляра», изображенные на фотороботах, в Москве.

– Ищите этих людей на Минском шоссе, – добавил С Печки Бряк.

– Минское шоссе – большое, – озадаченно пробормотал Егоров. – Да и не каждый день они на нем появляются.

Вечером пришел Рог, вытащил из кармана бутылку водки – хорошей водки, «Московской особой», произведенной на заводе «Кристалл», – поставил на тумбочку.

Каукалов скосил взгляд на бутылку. В глазах у него появилось что-то живое, заинтересованное.

– А от армянина нагоняя не будет? – спросил он.

– Его сейчас нет в особняке.

– Но когда он вернется, ему же обязательно доложат.

– Не факт, – сказал Рог, усмехнулся про себя: не знает нервный паренек, что эту бутылку Шах «благословил» еще вчера. – Я сейчас старший на мостике. А потом это, – Рог потянулся, щелкнул ногтем по звонкому стеклянному горлышку, – хорошее терапевтическое лекарство. После него и дыхалка чище работает, и сердце стукочет лучше, и мозги яснеют. Так что, – Рог закряхтел, сунул руку в карман куртки, достал оттуда кусок розового, основательно проперченного мяса, запаянный в прозрачную облатку и украшенный яркой этикеткой «Ветчина по-царски», – так что… – повторил он ворчливо, – не факт!

Аронов тоже оживился, приподнялся на тахте и выразительно посмотрел на бутылку. Рог сделал вид, что не заметил этого взгляда. Он вообще старался не замечать Аронова, тот для него был обычной «шестеркой» – самым маленьким человеком в их структуре, бессловесной скотиной, мясом.

Каукалов недовольно оглянулся на Аронова. Вот еще напасть – еврей-алкоголик! Даже смешно.

Выпить, конечно, неплохо было бы, но где растут ноги у этой щедрости?

– Лекарство – штука полезная, – сказал он и свесил ноги с тахты.

Илюшка тоже сел на тахте. Кроме мяса Рог достал из кармана рыбу, завернутую в плотный целлофан, красную, с белыми жировыми прослойками семгу и хлеб.

– И чего нас здесь армянин держит? – пробормотал Каукалов, скручивая у бутылки пробку. Он решил, раз представился удобный момент, кое-что узнать.

– Не вы первые, не вы последние, – успокоил его Рог, – это делается ради вашей же безопасности. Если держит, значит, какие-то сведения имеет либо чувствует что-то. Армен – мужик с собачьим чутьем, носопырка у него… – Рог выразительно покрутил рукой в воздухе, – ни разу в жизни не подводила. Как только посветлеет небо, он вас тут же и отпустит. Так что терпите.

Каукалов после этой речи понял, что водка появилась здесь не «по-щучьему велению» и не из-за того, что Рог такой добрый. Она входит в состав терапии крючконосого Армена Шахбазова, решившего с помощью граненого стакана снять со своих узников нагрузку, и когда Рог плеснул ему водки на самое донышко стакана, раздраженно приподнял посуду:

– Лей больше!

Рог безропотно добавил, видимо, у него команда такая имелась: если «арестанты» потребуют налить побольше – надо налить…

– Ну что, вздрогнем? – Рог приподнял свой стакан, чокнулся с Каукаловым, к Аронову даже не повернулся. – За нашу Россию, – произнес он многозначительно, специально усилив слово «наша», чтобы, значит, окружающие понимали, что за Россию он имеет в виду.

Каукалов поддержал тост фразой, которую слышал раньше и которая ему понравилась:

– На четверть века – мертвая страна, на сорок лет – убогая держава.

Рог посмурнел, набычился и зло покрутил головой. Предупредил:

– Ты о России так не говори!

– Извини, – поспешил попросить прощения Каукалов.

Бутылка опустела через несколько минут. На тумбочке остались и семга, и крупно нарезанная сочная ветчина, и хлеб, а из водочной бутылки в стаканы уже выдавили последние капли.

– И это все? – на всякий случай осведомился Каукалов.

– Хорошенького понемножку, – проворчал Рог. – Для поднятия настроения и столько хватит. Вам когда на дело?

– Послезавтра.

– Во вторник, значит, – Рог похмыкал в кулак: то ли насчет новой бутылки соображал – до вторника ведь всякий, даже самый сильный, хмель выветрится, то ли делал прикидки по иной части… Склонил набок свою маленькую, аккуратно причесанную голову.

Рог принадлежал к числу людей, считающих, что чем меньше голова, тем шире плечи. Он хоть и приподнялся немного над рядовыми «братками», над «шестерками», а был похож на самого обыкновенного низколобого рядового «братка», которому нет разницы, кого убивать, людей или комаров…

– Во вторник, значит, – повторил Рог, поднялся и вышел из комнаты, оставив после себя ощущение тревоги, какого-то странного тумана, словно бы дым вполз: легкий, неприметный, но очень вредный.

– Во вторник, – запоздало подтвердил Каукалов. – Через два дня.

Сидеть в шахбазовской тюрьме было тошно. Скорее бы на волю, на Минское шоссе.

Стефанович злился: сколько ни ходили они к Каукалову и Аронову, так ни разу и не застали их. Как сквозь землю провалились.

– Может, все-таки твоего приятеля обманывают? – раздраженно растирая рукой лицо, – кожу на щеках тревожили мелкие электрические уколы, это было нервное, – спросил Стефанович у Егорова. – Может, их нет в Москве?

– Они в Москве, – твердо ответил Егоров.

– Не могли же они раствориться в воздухе! Не духи все же!

– Их надо искать.

– Где? Как? Вслепую в таком огромном городе?

– На Минском шоссе.

– Минское шоссе – тоже большое.

– Давай поломаем голову, – предложил Егоров; он к месту вспомнил, что голову его одно время почтительно величали генеральской, – вдруг что-нибудь придумаем?

Вместо ответа Стефанович вздохнул и отвел глаза: увидел, что на него смотрит Настя. Ее взгляда – пронзительного, горького – он уже не мог выдерживать. Вытянул перед собой правую руку, которая в Москве начала отекать, и пошевелил пальцами. Заметил небритого, заросшего щетиной по самые скулы Рашпиля и раздраженно сплюнул.

– Ты хотя бы побрился, Фидель Кастро, – бросил он в сердцах. – Зарос, словно абрек. Кинжала на поясе только не хватает. – Он усмехнулся. – Лицо кавказской национальности!

– Старшой, вы же знаете, в рейсах я не бреюсь, – необыкновенно вежливо, на «вы», проговорил Рашпиль.

– Но мы же не в рейсе. У нас совсем другое… Святое.

– Ладно, – подумав, ответил Рашпиль, – побреюсь. Хотя бритвы у меня с собой нет. Специально не беру.

– Че Гевара! – Стефанович фыркнул. – Возьми мою бритву.

Но верная мысль пришла не в «генеральскую» голову Егорова, не в больные от бессонной ночи мозги Стефановича, – пришла Рашпилю во время бритья.

У него все-таки нашлась своя бритва, – хотя он и не врал: действительно, в рейсы не брал «цирульничьи принадлежности»; в машине, в огромном, как чемодан, бардачке у него неожиданно обнаружился желтый «биковский» пакетик с одноразовыми бритвенными станками – пакетик туда специально сунула жена.

Они сняли три комнаты в мрачноватом сером мотеле на Минском шоссе, прямо за Кольцевой дорогой: два трехместных номера для мужчин и один одноместный – для Насти. Рашпиль стоял в тесном туалетном отсеке перед зеркалом, скреб по щекам невесомо легким, каким-то несерьезным пластмассовым станком и, отчаянно фальшивя, напевал песенку из репертуара Пугачевой про красотку Мэри. Потом вдруг оборвал пение и высунул голову в тесный обшарпанный коридорчик с темным затоптанным полом.

– Мужики, а в какие дни недели происходят разбои, а? Не каждый же день они берут на абордаж фуры?

– Верно. В конце недели и в выходные дни не берут – это бесполезно, – отозвался Стефанович. – Берут в основном в начале недели. – Он поморщился от боли, натекшей ему в голову, от усталости и какой-то незнакомой слабости, будто подхватил простуду и теперь заболевал гриппом. – В начале недели… – повторил он и снова поморщился.

Егоров торопливо развернул бумажки, которые успел собрать, пока готовился к поездке в Москву, карандашом поставил галочку в одной из них, потом в другой, в третьей, пометил что-то в четвертой.

– У тебя есть все данные по Минскому шоссе? – перестав морщиться, спросил Стефанович.

– За последние три месяца – все. Вот смотри. Рогожкин погиб… – Егоров умолк, скосил глаза на Леонтия, проверяя, как тот себя поведет, но на похудевшем, с запавшими глазами лице Леонтия ничего не отразилось, и Егоров осторожно продолжил: —…погиб во вторник. Совсем недавно пропали два напарника – молдаванин по кличке Цыган и узбек по кличке Халява. Машину их нашли, а Халяву с Цыганом нет… Это также произошло во вторник. Груз хрусталя и фарфора вез в Москву смоленский водитель-одиночка Кочегаров. Груз Кочегаров не довез – пропал… И тоже во вторник. Интересная петрушка в таком разе у нас, мужики, получается. Похоже, что эти бандиты предпочитают выходить на промысел в счастливый для себя день – во вторник.

– А сегодня у нас что? – Стефанович машинально сдвинул рукав куртки, обнажая запястье, на котором вольно болтался браслет часов, глянул в маленький, обведенный алой линейкой квадратик дней недели. – Сегодня у нас воскресенье.

– Воскресенье, – подтвердил Егоров, – и вообще сегодня большой церковный праздник.

– Какой?

– Не знаю. Но я слышал, как звонили колокола на церкви в Переделкино. Так что не мешало бы сходить помолиться. Перед вторником… Чтобы нам повезло в поиске.

– Бог в таких делах, Михалыч, не помощник.

– Не уверен, что в этом деле Бог возьмет сторону разбойников. Он нашу сторону возьмет, на-шу, – ласково улыбаясь, проговорил Егоров мягким опасным голосом.

Стефанович не стал с ним спорить, лишь крикнул Рашпилю, который под фальшивое мычание добривал себе щеки:

– А ты молодец, парень!

Во вторник Каукалов выехал на трассу в прескверном состоянии. Ночью он часто просыпался от чьих-то странных шаркающих шагов. Ему все время казалось, что к кровати кто-то подходит, стоит, наклонившись над ним в тяжелом раздумье, сопит, чмокает губами, замедленное дыхание грузного невидимки здорово отдает луком. Каукалов открывал глаза, но никого не видел. Он тяжело вздыхал и засыпал вновь.

Это была тяжелая, какая-то колдовская ночь. Утром Каукалов встал с гудящей головой и сизыми мешками под глазами. Когда умывались, спросил у напарника:

– Как тебе спалось?

– Нормально, – спокойно ответил тот, и это спокойствие Аронова заставило Каукалова внутренне сжаться, сгруппироваться, словно при приближении опасности.

– В этой тюрьме запросто можно окачуриться, – проговорил он. – Входишь сюда здоровым, выходишь больным.

Илюшка лишь покосился на него, но ничего не сказал: он продолжал старательно драить зубы. Каукалов хотел было по привычке обозлиться на него, но сил на это не было.

Когда они завтракали, дверь в комнату неслышно отворилась, и в проеме возник Армен Шахбазов. Аронов первым увидел его и вскочил с переполненным ртом, помахал перед губами ладонью, словно пытался проглотить что-то горячее.

И так низкорослый, сегодня Шахбазов был еще ниже ростом, чем обычно. Тяжелые руки с пудовыми кулаками болтались на уровне колен, седой ежик устало топорщился над головой.

– Сиди! – приказал он Аронову и добавил с заботливой, какой-то отцовской интонацией в голосе: – Ешь, ешь! – потом бросил фразу, от которой Илье сразу стало холодно: – Только смотри, не подавись!

Аронов по-птичьи часто покивал головой, с трудом проглотил кусок и выдохнул вместе с горячим паром:

– Уф!

Шахбазов внимально оглядел Аронова, еще более внимательно – Каукалова, буквально растворив его в своих жгучих антрацитовых глазах и, не сказав больше ни слова, положил на стол две обоймы от пистолета Макарова. Затем исчез, добавив в душу Каукалова еще больше сумятицы и тревоги.

Каукалов все порывался выяснить у кого-нибудь из шахбазовских ребят, как и где похоронили Сашку Арнаутова, что произошло с самим стариком, где он сейчас – может, отдыхает, лечится? – но, чувствуя, что вопросы его повиснут в воздухе, не задавал их. Вспомнился Санька Арнаутов Каукалову и сейчас, когда Шахбазов изучающе разглядывал их. Кто убил Сашку, при каких обстоятельствах? Командир ликвидаторов, конечно, знает на них ответ, но молчит.

– Чего это он? – шепотом спросил Аронов.

– Не знаю.

– А ведь армяшка этот – очень крупная шишка, – Илья провел ладонью у себя над головой, – в воровском мире. Прозвище у него – Шах. Входит в число десяти самых крупных авторитетов в Москве.

Каукалов промолчал. Он не любил разговоры на эту тему, считая их опасными. И правильно делал.

Через десять минут они выехали на Минское шоссе.

Группа Стефановича тоже выехала в это время на Минское шоссе – на всех трех фурах, пустых, без товара, способных порожняком развивать огромную скорость, – и наладилась в свободный «полет».

В передней фуре за рулем сидел Стефанович, рядом с ним молчаливый Левченко; второй машиной управлял Рашпиль. На длинном пассажирском сиденье просторной кабины, похожей на малогабаритную квартиру, расположились Егоров и Настя…

Хоть Рашпиль и побрился вчера очень тщательно, сегодня утром щетины на его лице стало гораздо больше, чем до бритья.

Рашпиль озадаченно поскреб щеки ногтями.

– Когда волосы растут – это хорошо, – серьезным тоном сказал ему Синичкин.

– Чего ж тут хорошего? Я всю жизнь быть Фиделем Кастро, как обозвал меня старшой, не хочу.

– Хорошо растущие волосы – это признак счастья. Издавна считается: у счастливых хорошо растут волосы, у несчастных – ногти.

– Бр-р-р! – передернул плечами Рашпиль.

– Из песни слов не выкинешь, – назидательно произнес Синичкин.

Рашпиль побрился, смочил саднившую кожу одеколоном, но через каких-то полтора часа щеки у него снова, как у абрека, покрылись черным проволочным волосом.

За рулем замыкающей фуры сидел Коля Синичкин, а справа от него – осунувшийся, с запавшими глазами, молчаливый Леонтий. Синичкин его горе понимал и с разными разговорами не приставал – чего лишний раз бередить человеку душу!

Поиск милицейского «жигуленка» с убийцами, наряженными в пятнистую форму, начался. И Стефанович, и Егоров, и Рашпиль были уверены, что сегодня бандиты обязательно появятся на Минском шоссе.

Ведь, как они вычислили, вторник – это день убийц. И убийств.

По дороге Аронов неожиданно разоткровенничался:

– У меня информация есть – на Минском начали работать фээсбэшники…

Услышав про фээсбэшников, Каукалов понял, откуда ветер дует и где напарник получил эти сведения. На него накатила мутная волна, но он проговорил равнодушным тоном:

– Ну!

– Только разработочка у них много лучше, чем у наших бабцов в милицейском погонах, – произнес Илья без тени смущения. – Наши мыслят в масштабе пятидесяти километров и не более, а в ФСБ сидят настоящие стратеги, они оперируют крупными расстояниями. Договариваются с хозяином фирмы, тот страхует груз по полной стоимости, на всю катушку, и машина отправляется в путь… – Илья ощупал глазами стоявшую на обочине фуру с провисшими брезентовыми боками.

– Пустая, – успокоил напарника Каукалова, – уже разгрузили.

– Очень уж соблазнительно стоит машина, – Аронов обернулся, провожая глазами уплывавшую назад фуру, почмокал озадаченно ртом: – Жаль, что пустая.

– И дальше что? – спросил Каукалов.

– Дальше все расписано до мелочей. С точностью до одной минуты. Фуру обчищают, как липку, товар загоняют на рынок, а со страховой компании получают корзину денег. Полную стоимость груза. В итоге – двойной барыш. Есть все-таки толковые головы в «конторе глубокого бурения».

– А ты как думал! – Каукалов не удержался, хмыкнул. – Они на Руси не только в этой конторе водятся, они везде есть.

– Честь и хвала великим русским изобретателям, – Аронов надул щеки, лицо его сделалось ребячьим, он ткнул пальцем в одну щеку, послышался глухой треск, словно от прокалываемой гвоздем шины, затем свист выходящего под большим напором из колеса воздуха. – Финита! – пробормотал Аронов довольно. – А ловко мы лоха на спущенной шине поймали! А?

С этим Каукалов был согласен. Они хорошо тогда придумали: загнали свою «канарейку» на обочину и стравили воздух из колеса. Если бы на их уловку никто не клюнул, они бы накачали колеса и поехали дальше, но попался один дурак с белорусскими номерами и ошалело-счастливым выражением на лице. Наверное, он первый раз ехал в Москву и очумел от радости.

Минское шоссе жило обычной своей жизнью: ревели фуры, туда-сюда сновали юркие заморские легковушки, попадалось много «газелей» – полугрузовых-полулегковых вертких автомобилей с широко расставленными бамперами-рогами, опасными для легковых машин – на обгоне «газель» могла свободно зацепить рогом… Встретилось даже несколько грузовиков с сеном, но отбившихся от своих колонн фур не было ни одной.

Аронов проводил очередной грузовик с сеном насмешливым взглядом:

– Поехал на дачи «новых русских». Хозяев сушеной травкой кормить. Чтобы стул был хороший…

Колонна из трех фур с белорусскими номерами прошла шестидесятикилометровый отрезок Минского шоссе за сорок пять минут, на одном из перекрестков развернулась и двинулась обратно. Левченко, сидя рядом со Стефановичем, внимательно рассматривал дорогу. Оба молчали.

Только в одном месте, когда Левченко показалось, что Стефанович слишком уж увлекся скоростью, он предложил:

– Может, нам ехать малость помедленнее? Не то на скорости ведь… – он неопределенно помотал рукой в воздухе, – можно и мимо проскочить.

– Медленнее? Ни в коем разе! Мы этим сразу же привлечем к себе внимание. Дальнобойные колонны, особенно те, что идут из-за рубежа, всегда держат хорошую скорость. Фуры на малом ходу – явление ненормальное.

На обратный путь до Москвы Стефановичу понадобилось столько же времени – как всякий мастер езды, скорость он рассчитывал точно и сбоев в пути не делал.

– Смотри, парень, внимательно, – произнес он скрипуче. – Ничего не пропускай. И главное – не ошибись.

– Я уж и так… Все глаза наизнанку вывернул, – пробурчал Левченко.

– Если ошибешься – платить нам придется, и очень дорого, – предупредил Стефанович.

Развернувшись, поехали в обратную сторону.

– Не может быть, чтобы эти тараканы нам не попались, – прохрипел Стефанович, надавил ладонью на большое плоское блюдо звукового сигнала, сгоняя с дороги зазевавшуюся тихоходную машиненку, забравшуюся в скоростной ряд, – обязательно попадутся! Дома не застали – тут застанем.

Откуда-то из-за жидкого кривоствольного лесочка, примыкающего к дороге, пронесся снеговой вихрь, швырнул на тусклый асфальт гору колючей серой крупки, взвихрил ее, поднял на несколько метров – впереди словно бы образовалась стена, Стефанович, не сбрасывая скорости, врубился в нее. Лобовое стекло кабины даже затрещало под напором, грозя рассыпаться, но Стефанович и бровью не повел, лишь прибавил скорость – ему хотелось проскочить снеговую стену как можно быстрее.

– Откуда тут, под Москвой, снеговые заряды? – Левченко озадаченно наморщил лоб. – Если бы на севере, где-нибудь под Мурманском, тогда было бы все понятно, но здесь?

Он слышал от бывалого человека Егорова, что снеговые заряды, бывает, вообще убивают всякую жизнь.

Стефанович ничего не ответил соседу. Когда снеговой заряд остался позади, он немного сбросил скорость и неопределенно пожал плечами: тоже не знал, откуда под Москвой берутся снежные заряды.

Вчера Левченко пробовал разыскать бомжат, Петьку и Витьку. Облазил половину леса, нашел трубу, в которой ребятишки жили, нашел люк, ведущий в тоннель с отопительными магистралями, спустился в горячий влажный сумрак, долго бродил там с фонариком, распугал стадо крыс, долго стоял над брошенным ложем, застеленным старой одеждой, но бомжат так и не отыскал.

Потом двое насквозь пропахших помойкой и мочой мужиков в засаленной одежде, которых он встретил на улице, пояснили, что в начале зимы большинство здешних бомжей переселилось в центр Москвы и растворилось под землей.

Левченко задал нелепый вопрос:

– Почему?

Мужики в ответ дружно рассмеялись, напрягли красные, порченные дешевым алкоголем глаза, рассматривая Левченко, будто инопланетянина.

– Рыба ищет – где глубже, а человек – где лучше. – Потом пояснили, в чем дело: – Там и сытнее, и престижнее, и рынков с продуктовыми палатками больше, и теплее – перебоев с теплом, как здесь, не бывает, и веселее – люди кругом, пообщаться есть с кем… А тут по ночам, случается, непуганые волки бродят по помойкам, кошек с собаками давят.

– А вы чего не переселились?

– Мы? – Бомжи вновь дружно рассмеялись, обдали Левченко крутым алкогольным духом. – Мы в розыске находимся, нам в центре Москвы появляться нельзя.

Через несколько секунд они растворились в пространстве, словно бестелесные духи, лишь в воздухе остался легкий сивушный душок, да и он вскоре исчез, будто всосался в некую невидимую дыру. Левченко сделалось муторно и печально.

Они обогнали две патрульные машины, шедшие одна за другой. Левченко вгляделся в лица людей, сидящих внутри.

– Они? – с надеждой спросил Стефанович.

Левченко качнул головой:

– Нет.

– Ладно, будем продолжать поиск дальше. Они нам попадутся, обязательно попадутся… Я это своей требухой чувствую.

Каукалов все думал о том, что услышал от напарника: если уж фээсбэшники начали заниматься разбоем, то дела государства нашего, видать, совсем плохи… Может, поискать пути-дорожки к фээсбэшникам? Все-таки под их крылом гораздо надежнее, чем под крышей Ольги Николаевны, да и возможностей у удостоверения сотрудника ФСБ больше, чем у корочки МВД… А что? Каукалов, загораясь, азартно приподнял руки, хлопнул ими по рулю. В конце концов, что нам стоит дом построить…

Надо только перелистать записную книжку, поприкидывать немного мозгами, посмотреть, кто из знакомых работает в бывшей «конторе глубокого бурения», и взять его, как говорят разведчики, в разработку. Интересно, интересно…

На некоторых участках Каукалов набирал скорость свыше ста километров в час, не боясь скользкого шоссе. Он выработал особую, свою собственную манеру обгона автомобилей.

На хорошей скорости приближался к автомобилю, идущему впереди, подходил к нему едва ли не вплотную, – Аронову не раз казалось, что вот-вот воткнутся они в забрызганную снежной грязью задницу какой-нибудь «газели» или «бычка», но столкновения не происходило – Каукалов резко выкручивал руль влево и обходил препятствие по всем правилам дорожного движения.

Резко визжали тормоза, пахло горелой резиной, от дисков сцепления тоже шел горелый, маслянисто-химический дух. Илюшка судорожно цеплялся рукой за пластмассовую скобу, расположенную над дверцей, но удержаться ему было мудрено, и он валился на Каукалова, небольно втыкаясь рукоятью десантного автомата тому в бок. Каукалов обкладывал Аронова матом и ждал, когда Илюшка выматерится в ответ. Но Илья молчал – не набрал пока нужную квалификацию.

Они обгоняли разные машины – сытые иномарки и старенькие одышливые автобусы местной приписки, не рисковавшие отъезжать от родной базы более чем на десять километров; грузовики, перебрасывавшие с места на место мешки с цементом и бетонные блоки; доски и контейнеры с холодильниками; бельгийскую муку в водонепроницаемой упаковке и колченогую мебель, производимую в одной из одинцовских подвальных лавчонок и реализуемую у шахтеров Тульской области; фургоны с солдатами, возвращавшимися из операции по «защите конституционного строя», и длинные КамАЗы, – обгоняли всякую колесную технику, которую только можно было увидеть на шоссе, но не обогнали ни одной дальнобойной фуры. И навстречу им ни одной не попалось.

Каукалов посчитал это дурным предзнаменованием и сказал об этом напарнику, но Аронов, обычно очень чувствительный к разным приметам, сопровождавшим их промысел, на этот раз небрежно махнул рукой.

– Бывает и такое! Фуры ведь идут не по расписанию, как поезда, – прут как кому вздумается. Так что не вбивай в голову. До вечера времени еще… – он перекинул автомат на другую сторону, отогнул рукав пятнистой куртки, – ого-го сколько!

Каукалов пристроился за одной фурой, чуть приотставшей от своей колонны, и теперь шел за ней, пытаясь определить: груженая она или пустая?

Моторы на фурах стоят мощные, как двигатели на тепловозах, фура идет что в гору, что под гору с одинаковой оглушающей скоростью, разные перепады, образовавшиеся на теле земли, взгорки, возвышения и прочее для мощного двигателя – ничто. Фура берет их с легкостью необыкновенной, только снеговой хвост кудрявится за обляпанным грязью тупым задом.

Скорее всего фура эта была пустая – из Москвы они редко уходят груженные, а если и уходят, то товар по большей части везут никому не нужный – какие-нибудь старые кожи или железные заготовки для штампов.

Одно хорошо – когда идешь за фурой, чувствуешь себя прикрытым, машину не сдувает с промороженного асфальта лютый боковой ветер.

– Взгляни-ка направо! – воскликнул Аронов с неожиданным воодушевлением.

– Вижу, – сказал Каукалов.

На обочине стояли две тоненькие красивые девушки в кожаных, с опушкой по воротнику, куртках и, дружно подняв руки, пытались остановить фуру.

Фура на «голосование» даже внимания не обратила, промчалась мимо.

Увидев милицейский «жигуленок», идущий за фурой, девушки проворно опустили руки. Лица их живо выразили разочарование.

Аронов, обернувшись на сиденье, проводил девчонок жадным взглядом.

– Ах, канальи! Может, подберем?

– И куда их денем?

– Используем и снова поставим на обочину.

– С нами они не поедут. Эти юные профурсетки всецело принадлежат дальнобойщикам. Ездят с ними, спят, едят, пьют – все с ними. Это – добыча дальнобоев. С дальнобойщиками дамочки уходят за границу и возвращаются обратно. Челночничают. Это – их образ жизни.

– Жаль! – Аронов не удержался от вздоха. – Но снять их на пару дней наверняка можно.

– Ага. И подцепить какую-нибудь бяку, от которой потом у тебя полпричандала отвалится.

– Свят, свят, свят! Это нам не надо.

Поиск одинокой фуры, забитой по самую крышу богатым товаром, продолжался.

Среди слоистых темных облаков, низко нависших над землей, произошло перемещение, образовалась узкая, извивистая, похожая на шелковую ленту щель, словно небеса лопнули. В следующий миг облака сомкнулись вновь, и на шоссе сделалось еще сумеречнее, чем пять минут назад. Зима в России – не самое светлое время.

Группа Стефановича тоже продолжала поиск. Иногда в Стефановиче происходило что-то очень похожее на короткое замыкание. Он начинал нервничать, на щеках у него вздувались крепкие кирпично-твердые желваки, седой ежик наползал на брови. Тогда бригадир, чтобы успокоить себя, начинал мычать под нос какую-нибудь популярную мелодию, но узнать ее было невозможно – Стефанович врал мотив совершенно безбожно…

Трижды он брал в руки рацию и вызывал машину, идущую следом:

– Рашпиль, Рашпиль, откликнись!

Рашпиль ждать себя не заставлял – отзывался незамедлительно.

– Мы не могли ошибиться насчет вторника? Может, они выходят на трассу по средам или четвергам? А, Рашпиль?

– Нет, последнее время они появляются здесь только по вторникам.

– Ладно, передай рацию деду, – просил Стефанович и, когда Егоров брал трубку, задавал ему тот же вопрос: – Слушай, Егорыч, а мы не могли ошибиться?

– Вроде бы нет, – неуверенно отвечал Егоров и, понимая, что неуверенность энтузиазма в их поиск не добавляет, шумно дышал, прочищал голос кашлем: – Нет, не должны ошибиться, никак не должны. Думаю, что сегодня мы их обязательно засечем.

– Слушай, а почему тогда эти люди не живут дома? Почему, сколько мы к ним ни приходили, ни разу не застали? А? Где они живут?

– Живут где-нибудь… хлеб жуют. Не знаю. Может, у баб. А может, у них хата в другом месте имеется. Не знаю. Скорее всего так оно и есть – в другом месте. Либо у баб.

– А вдруг они забабахались куда-нибудь, за границу, например, на отдых.

– Знаешь, раз уж мы вышли на охоту, то давай проведем загон до конца.

– Пока мы только впустую тратим бензин, Егорыч.

– Что делать? Такова наша жизнь, старик, и другой у нас уже не будет.

Поиск страшного милицейского экипажа продолжался, напряжение нарастало. Стефанович приподнимался над рулем, становясь похожим на старого озабоченного ворона, зыркал по сторонам острыми холодными глазами и просил Левченко:

– Володя, ты не промахнись, пожалуйста, не пропусти. Ладно?

Каукалов подумал о матери: а вдруг она в его отсутствие наведалась домой и, не найдя сына, подняла тревогу? Мозгов ведь у дорогой Новеллы Петровны не больше, чем у банки консервов с жареным частиком или собачьим кормом.

С другой стороны, он сам виноват: мог бы сесть в машину и сгонять в Клязьму, проведать мамашу. Купил бы ей пару апельсинов, колбасы в плоской упаковке, кулек конфет – Новелла Петровна была бы на седьмом небе от счастья. А так она, естественно, дергается. Злость, возникшая было в нем на мать, прошла.

Шахбазов вряд ли отпустил бы его в Клязьму – этот хрипун не сводит глаз ни с него, ни с Илюшки, все время держит около своей ноги: то ли действительно что-то знает, то ли просто чует опасность и предпринимает обычные меры предосторожности, как с Санькой Арнаутовым… Шах – человек скрытный, он не объясняет, что происходит…

Группа Стефановича уже пять с половиной часов впустую утюжила Минское шоссе. Время от времени Стефанович устало отрывал глаза от дороги и поворачивал голову в сторону Левченко.

– Ну как? – В голосе его слышалось что-то щемящее, больное, в глазах появлялось ищущее выражение, Левченко вместо ответа отрицательно качал головой, и Стефанович сокрушенно вздыхал, хлопал рукой по приборной доске. – Вот, гады, замаскировались! Но мы все равно из Москвы не уедем, пока не найдем их.

– Может, используем проверенный метод? – проговорил Каукалов больше для себя, чем для напарника. – Станем на обочине и спустим колесо?

– Можно, – вяло согласился с предложением напарник. – Только принесет это что? Денек-то сегодня действительно не того, неудачный денек…

– Удачный или неудачный – это дело десятое.

Каукалов сбросил скорость, заскользил вдоль замусоренной, в черных мазутных разводах кромки шоссе, выбирая место поудобнее. Метров через тридцать он остановился, медленно выбрался из машины, присел, разминая затекшие ноги, потом вяло помахал руками. Проговорил:

– Минут сорок постоим со спущенным колесом, а там… там видно будет.

Они накатали впустую уже довольно много, целиком выработали один бак с горючим, пятнадцать минут назад на голицинской заправке загрузились бензином по самую пробку. Раньше всегда одного бака хватало, а сейчас…

Да, прав ничтожный Илюшка – пустой день. Но возвращаться пустым в особняк Шахбазова нельзя. Если честно, Каукалов даже побаивался этого.

Он обошел «жигуленок» кругом, попинал ногой поочередно колеса, потом нагнулся над левым задним скатом, стоявшим на твердом, вытаявшем из снега асфальте, – если что, и домкрат можно будет поставить, пятка его не поскользнется и, отвинтив грязный латунный колпачок, сунул его узкой частью и трубочку вентиля. Нажал.

Послышался резкий гадючий свист. Запахло мокрой резиной – колеса на «канарейке» стояли новые, а новая резина всегда пахнет влажной тряпкой, которой стерли с пола помои.

– Фу! – поморщился Аронов, помотал ладонью перед носом.

«Канарейка» послушно накренилась и, становясь убогой, искалеченной тяжелыми дорогами, несчастной машиненкой, осела на одно колесо.

Каукалов навернул на нипель колпачок, отошел от машины чуть в сторону, одобрительно наклонил голову: вид у «канарейки» был более чем красноречив – вызывал жалость и немедленное желание помочь.

В это время мимо них, по противоположной стороне шоссе, в направлении Минска прошла колонна из трех фур, и хотя машины, идущие из Москвы, их не интересовали, Илья все же проводил колонну оценивающим взглядом:

– Неплохо бы в этих фурах малость пошуровать. А вдруг там что-нибудь есть?

Левченко увидел «канарейку» издали, привстал на сиденье, пытаясь через плечо Стефановича всмотреться в двух людей, наряженных в пятнистую теплую форму. Он больно ухватил Стефановича рукой за плечо.

– Слушай, старшой, а сбросить нельзя?

В ответ Стефанович упрямо мотнул головой.

– Нет! – Он знал, что делал. Добавил незнакомым, металлически зазвеневшим голосом: – Смотри и запоминай!

Левченко перевалился через спину водителя, приник к боковому стеклу, поскреб по нему пальцами, словно бы ему было плохо видно. Неожиданно застонал. Громко, жалобно, словно сердце его забилось заполошно, гулко, отозвалось стуком сразу во всем теле.

– Ну? – нетерпеливо спросил Стефанович.

– По-моему, это они, – шепотом, – у него неожиданно пропал голос, – проговорил Левченко, – вот блин! Точно они!

– Посмотри внимательнее!

– Они!

– Не ошибаешься?

– Они!

Колонна из трех фур с грохотом, поднимая высоким столбом поземку позади себя, прошла мимо осевшего на одно колесо «жигуленка» – Стефанович не сбавил скорость не то чтобы на какой-нибудь километр, а даже на метр.

Левченко обессиленно опустился на сиденье и дрожащей рукой стер пот, проступивший на лбу.

– Они, – проговорил он растерянно, – они, – приложил пальцы к трясущимся губам и повторил заведенно: – Они… Они…

Стефанович продолжал гнать машину. На громоздкой длинной фуре где попало не развернешься, одно неверное движение руля – и может закупориться все Минское шоссе, а разворачиваться надо было немедленно.

– Они… Они… – раз за разом неверяще твердил Левченко. Потянулся рукой к помповому ружью, лежавшему у него за спиной, на спальной полке кабины.

– Погоди, – Стефанович ухватил его за запястье, – еще рано.

До разворота пришлось ехать километров десять. На шоссе мела так называемая низовая метель, подчищала сор на земле, облака вновь немного раздернулись и проглянул светлый треугольный глаз. Стефанович приложил ко лбу ладонь, недовольно шевельнул ртом: сейчас свет им совсем ни к чему, сейчас чем темнее, тем лучше.

Но выбирать, как говорится, не приходилось. Стефанович взял рацию.

– Мужики, приготовьтесь! – приказал он.

– Что, есть цель? – обрадованно вскричал Рашпиль.

– Вроде бы. Третья машина, вы меня слышите?

– Слышим, слышим, – с готовностью отозвался Синичкин.

– Все понятно?

– Без всяких дополнительных слов! – Голос Коли тоже звучал обрадованно.

– Объявляю готовность номер один, – грозно произнес Стефанович. – Вопросы есть?

– Вопросов нет, – сказал Рашпиль.

– Вопросов нет, – повторил за Рашпилем Синичкин.

Стефанович одной рукой оттянул резиновый коврик под ногами, выдернул оттуда автомат, потом один за другим извлек два тусклых, видавших виды рожка с вылезавшими из рабочей части новенькими желтоватыми патронами. С маслянистым сытым щелком загнал один рожок в автомат, второй положил рядом.

– Теперь можешь доставать свое ружье, – сказал он своему соседу.

С хрустом потянувшись, будто на занятиях по гимнастике, Левченко вытащил из-за спины помповое ружье, оценивающе подержал в руке.

– Надо было бы мне, дураку, приклад перевинтить… – Поймав вопросительный взгляд Стефановича, пояснил: – Этот приклад – обычный, ружейный, а есть еще пистолетный, очень удобный, – снимаешь винт и ставишь пистолетную ручку. Ружейный – для охоты, пистолетный – для самообороны. Так написано в инструкции.

– Перевинти, – сказал Стефанович, – у тебя есть еще семь минут.

Левченко меленько, будто ребенок, покивал – он нервничал, лоб у него вновь окропился потом. Закусил нижнюю губу. Больно закусил. Это подействовало на него отрезвляюще.

– Во-первых, перевинчивать поздно, – сказал он, – а во-вторых, пистолетной рукояти у меня здесь нет. Все у Егорыча.

Стефанович потянулся к рации, щелкнул выключателем:

– Вы меня слышите? Хорошо слышите?

– Я слышу хорошо, – отозвался Рашпиль.

– Я тоже хорошо, – сказал Синичкин.

– Зады от напряжения мокрыми еще не стали?

– Ты, старшой, как командир подводной лодки, у которой в плавании открутилась главная пробка.

– Бери круче – вода проступает через центральный винт, – говорил Стефанович спокойно, четко, даже весело – хотел вселить в своих подопечных уверенность. Собственный голос действовал успокаивающе и на него самого.

Скорость Стефанович продолжал держать прежнюю; обочина сливалась с лентой шоссе; под колесами фуры басовито гудел обледенелый асфальт; небо, устремляющееся к земле, опасливо приподнималось. Лицо у Стефановича было почти неподвижным – в отличие от Левченко он умел владеть собой.

С другой стороны, Левченко можно было понять – он сейчас словно бы вновь переживал то, что уже было пережито. Шрам от веревки на запястье у него затянулся, а вот та рана, что была оставлена в душе, затянется еще очень нескоро – будет долго кровоточить, сочиться противной сукровицей, беспокоить по ночам…

Левченко выбил из вороненого помпового подствольника один патрон, скрупулезно осмотрел его, удовлетворенно кивнул, потом выбил другой, так же внимательно оглядел – вначале лаково-желтую круглую точку капсюля, потом горлышко гильзы, из которой безобразной темной дулей торчал свинцовый жакан. Остался доволен и вторым патроном, выбил третий.

Семь минут, отведенные Стефановичем, тянулись мучительно долго, рождали внутри затяжное тоскливое щемленье. Левченко потел и, выколупливая из подствольника патроны, проверяя их, боролся с самим собой. Ему казалось, что все в порядке, что дрожь и разлад, возникшие внутри, исчезли. Ан нет – сердце неожиданно сжалось от тягучей глухой тоски, в желудке образовался неприятный ком, шевельнулся, пополз вверх, родив приступ тошноты. Левченко закашлялся и поспешно загнал патроны обратно.

Стефанович, по-прежнему не сбавляя скорости, гнал фуру, словно огромную тяжелую торпеду, к единственной существующей сейчас для него и для всех его людей цели – к милицейскому «жигуленку» со спущенным колесом, замеченному на обочине шоссе хорошим парнем по фамилии Левченко.

Сам Левченко напряженно приподнялся на сиденье и, положив ружье на колени, вгляделся в мрачную, с обледенелыми краями, ленту шоссе. Ну где этот чертов «жигуленок», куда он пропал?

«Жигуленка» не было. Левченко пожалел, что не засек точное место, где его увидел, и застонал от досады: а вдруг, пока они колупались в поисках разворота, «жигуленок» преспокойно снялся и ушел? Левченко даже выругался едва слышно:

– Вот с-суки!

Стефанович вопросительно повернул голову:

– Чего?

– Да нет их что-то! Куда подевались? Все кишки уже на гаечный ключ намотаны.

– Погоди малость. Семи минут еще не прошло. Не размагничивайся! – предупредил Стефанович, и Левченко вновь поспешно, по-школярски мелко покивал головой. Стефанович раздвинул губы в жесткой улыбке. – Я тебя прекрасно понимаю… Но мандражируй, не мандражируй – сейчас уже ход событий не изменишь. Все будет в порядке, – успокаивающе закончил он.

Поправив на груди бляху с разлапистым гербом и эмалированной красной цифрой – эту бляху ему сегодня выдал перед выездом на Минское шоссе Рог, – Каукалов поиграл несколько минут полосатой колотушкой, хорошо знакомой каждому водителю.

Место они выбрали удачное – «жигуленок» стоял в самом конце длинного пологого уклона, и все машины, показывающиеся на горизонте, были видны, как на ладони. За те минуты, что они спускались, можно было понять, что за транспорт идет, груженый он или нет, прикинуть свои возможности, все «за» и «против», и определиться: стоит тормозить машину или нет?

Нет, все-таки очень выгодную, очень точную позицию заняли Каукалов с Ароновым.

Хотя другое было плохо – ни одного подходящего для себя объекта они пока не присмотрели. Ни одного. Полтора десятка фур, которые они засекли, были пустые и шли из Москвы, а разные грузовики с бетоном, мукой, сахарными мешками и ящиками с мылом их не интересовали. Оставалось одно – ждать. Аронов немного потолкался на ветру, постучал ботинком о ботинок, выразительно подул на красные озябшие руки и нырнул в «жигуленок»: в машине было много теплее.

Каукалов гневно посмотрел на него, но Илья, поймав его взгляд, равнодушно отвернулся и вновь зябко подул на руки. Злость пронзила Каукалова раскаленным штырем, стиснула горло, он хотел прыгнуть к дверце, рвануть ее и вывалить Илью на грязную обочину, но сдержался. Нарочито замедленным шагом он подошел к машине и стукнул пальцем в стекло:

– Илья!

Тот нехотя приоткрыл окошко:

– Ну!

– Нехорошо, Илья. Машина стоит на спущенном колесе, подбитая, можно сказать, а ты залез внутрь. Капитан бегает, суетится, а сержант сидит в салоне и в блаженном состоянии ковыряет пальцем в носу. Скажи, разве в настоящей милиции такое возможно? Ты должен волчком носиться вокруг «канарейки» с горестным видом, размахивать руками и вообще изображать из себя человека, угодившего в большую беду. Разве не понятно?

Илья, кряхтя, выбрался из «жигуленка», демонстративно помахал руками, изображая из себя человека, попавшего в «большую беду». Каукалов внутри кипел, но внешне был спокоен. Непривычно спокоен, на лице его застыла легкая сожалеющая улыбка.

– Достань домкрат! – приказал он напарнику вполне доброжелательно, – и поставь на него машину.

– Зачем? – Илья дернул головой, будто нервнобольной. – У «жигуля» тогда не будет такого несчастного вида, как сейчас. По-моему, лучше без домкрата.

Недобро набычившись, Каукалов постоял несколько секунд в раздумье… А ведь Илюшка-то прав. Раздраженно пожевав ртом, произнес:

– Ладно.

Тут он увидел белую снежную муху, повисшую перед ним в воздухе, отшатнулся резко и в следующий миг сделал стремительный гребок ладонью по воздуху. Разжал ладонь – никакой мухи в ней не оказалось.

– Тьфу! – отплюнулся раздраженно.

Подумал – наваждение. Мираж. Удрученно потряс головой. Через несколько секунд перед ним опять зависла белая неподвижная муха. Каукалов снова махнул ладонью по воздуху, сжал пальцы в кулак.

Когда разжал, там ничего не было. Даже мокрого пятна, и того не было. Лицо Каукалов подернулось печалью, стало задумчивым, глаза посветлели. Он вздохнул и, повернув голову к напарнику, произнес тяжело и устало:

– В машину больше не залезай.

Тот выразительно передернул плечами:

– Холодно же!

У Каукалова презрительно дернулся один уголок рта, глаза посветлели еще больше.

Что-то тяжелое, душное давило на него, будто он попал под дохлую лошадь – именно это сравнение пришло в голову: тяжелая холодная дохлая лошадь вдавила в землю, и не выбраться из-под нее, не вздохнуть… И света белого не видно.

Он продолжал внимательно следить за шоссе, за машинами, возникавшими на макушке длинного уклона и лихо соскальзывавшими вниз. Но пока ничего подходящего…

Откуда могла взяться эта белая муха перед глазами? С перепоя? Но, попав под козырек шахбазовской крыши, они с Ильей почти не пили. Только если что-нибудь подкинет Рог… Но с этих «даров» пьяным не будешь, даже если очень захочешь.

Тогда в чем дело?

Ногам стало холодно, икры сдавило железными скобками…

Стефанович трясущимися руками держался за тяжелый руль фуры; он тоже начал бояться, что милицейский «жигуленок» исчезнет, снимется с места, и тогда его ищи-свищи. Как ветра в поле. Поэтому Стефанович спешил и нервничал. Но всем своим видом: жестко сжатым ртом, взглядом, жестами, редкими скупыми словами, произносимыми медленно, неохотно, – старался этого не показать.

На душе неожиданно сделалось смутно, он вообще нырнул в некое мутное, неуютное пространство, в котором не было видно цели, барахтался, боролся с самим собой, сжимался в комок, норовя обратиться в камень и желая лишь одного: чтобы Левченко не заметил его смятения.

А Левченко никак и не мог этого заметить – сам пребывал в таком же состоянии.

Игрушки кончились, началось дело. Он не знал, куда деть себя в эти минуты, куда деть свои руки, как обойтись со своей внезапно возникшей слабостью, ему хотелось стать невидимым, воспарить над землей и понестись в пространстве впереди машины… Но если бы кто сейчас сказал, что операция отменяется, он кинулся бы на этого человека с кулаками – внутри у Левченко продолжал гореть злой огонь мщения, тревожил душу, заставлял сжиматься и разжиматься кулаки, – и все это происходило произвольно, само по себе.

Дорога поползла вверх, на длинный пологий взгорок, предусмотрительно посыпанный песком, – если бы песка не было, тут образовалось бы целое кладбище битых машин. Полузасохший, с рыжей хвоей сосняк отступил от полотна шоссе, обнажив неряшливые, загаженные серой гарью опушки. Стефанович прибавил газу.

Мощная фура торпедой взлетела на вершину взгорка, увенчанного небольшой пологой площадкой, за которой начинался длинный, ровный спуск.

В самом конце спуска, вкатившись одним боком на грязную обочину и спаявшись с нею, стояла милицейская «канарейка».

– Ну? – спросил Стефанович спокойным, каким-то бесцветным голосом: – Они?

– Сейчас, сейчас… – заторопился Левченко, протер кулаком глаза. – Издали не видно.

Стефанович увеличил скорость. Из-под колес фуры в обе стороны полетели тяжелые, как куски камня, ошмотья льда.

– Ну? – нетерпеливо повторил Стефанович.

Левченко в очередной раз протер кулаком глаза и неожиданно – то ли от радости, то ли от страха – задавленно всхлипнул.

– Они!

– Точно они? Смотри не ошибись!

– Точно они. Боже ты мой, святой, ненаглядный… Они!

Стефанович потянулся к трубке рации и произнес одно-единственное слово, прозвучавшее как приговор:

– Приехали! – швырнул плоское легкое тельце рации на широкую приборную полку и подтянул к себе автомат.

Каукалов заинтересованно следил за колонной фур, спускавшейся по ровной пологой ленте к «канарейке».

Впереди шел «мерседес» с широкой, украшенной трехконечной звездой; за «мерседесом» – машина попроще, итальянского происхождения, скорее всего грузовой «фиат»; замыкающим тоже был «мерседес» с красной, приметной издали кабиной.

– Ну что?.. – Илюшка привычно подкинул автомат на плече. – Будем отжимать последнюю машину?

– Может быть, – Каукалов не отрывал сощуренных глаз от приближающейся колонны.

У него, как в лучшие дни, когда они пригоняли в ангар фуры, доверху набитые дорогим товаром, возникло ощущение удачи. Он улыбнулся сам себе, улыбнулся делу, которое предстоит, неожиданно подумал о том, что надо бы приобрести крест и повесить на цепочке на шею. Это – хорошая мода. Недаром строптивые московские «быки» беспрекословно подчинились ей. Ныне что ни «бык», то обязательно на шее цепь и тяжелый золотой крест.

Впрочем, это вовсе не означает, что «быки» верят в Бога… «Вера в Бога – штука утомительная, – подумал он, – но крест на шее не помешает. Говорят, он отводит беду…».

Колонна приближалась. Ровно, мощно гудели хорошо отлаженные моторы машин. Каукалов крутнул полосатый жезл в руке, перехватил поудобнее.

Предчувствие удачи усилилось, изнутри Каукалова обдало жаром, и он, радуясь счастливой легкости, возникшей в нем, улыбнулся, снова крутанул в руке полосатый жезл, отметил, словно бы со стороны, ловкость, с которой научился вращать эту колотушку.

– Отодвинься на пару метров от меня, – приказал он Аронову, – подстрахуй со стороны… Мало ли что.

Илюшка послушно отодвинулся от напарника.

Сосредоточенно покусывая нижнюю губу, Каукалов прикидывал про себя возможное развитие событий и ждал. Головной «мерседес» стремительно двигался на него. Две идущие следом за ним машины шли, будто привязанные. «Водилы за рулем сидят опытные», – отметил Каукалов и вновь покусал нижнюю губу.

– Ну-ну, – пробормотал он, стараясь, чтобы ощущение удачи, возникшее в нем, не исчезло. А это ощущение и не думало исчезать, оно, наоборот, усилилось, и, заводясь, Каукалов вновь азартно покрутил в воздухе жезлом.

За стеклом головной машины виднелись лица двух людей. Кабина была просторная, как хорошая квартира, люди сидели далеко друг от друга. Но головная машина Каукалова не интересовала, средняя тоже, отсекать надо замыкающую, последнюю фуру.

– Ну-ну, – снова ободряюще пробормотал Каукалов.

Головная машина двигалась, как танк, водитель сделал едва приметное движение рулем, и фура начала рубить обледенелую кромку шоссе по самому краю. Каукалов обеспокоился – не зацепит ли? – чуть отодвинулся в сторону. Слева у головного «мерседеса» оказалась помеха – неторопливый новый «жигуленок» восьмой модели, вот фура и обходила эту раскоряченную медлительную черепаху справа.

«Не знает, наверное, что в Москве и Московской области обгон справа строжайше запрещен, – мстительно улыбнувшись, отметил Каукалов. – Номера у машины не наши, не российские. Белорусские, кажись. Сейчас в Россию половина Белоруссии ездит. И, главное, не боится, гад, человека в форме – меня не боится!». Каукалов не удержался, фыркнул: такие вот, напористые, как ведущий в этой колонне, обязательно в дураках оказываются. Так бывало всегда.

В следующий миг «мерседес», обдав его жаром, духом резиновой гари, отработанного бензина, горячего металла, проехал совсем рядом, в ту же секунду раздался пронзительный, словно детский крик, визг тормозов, и «мерседес», лихо подрезав нос стоявшему на обочине желто-синему милицейскому «жигуленку», зазвякал прочными железными сочленениями и остановился. Каукалов отшатнулся, прижался к грязному боку «канарейки», выматерился и ожесточенно замахал полосатой колотушкой.

Следом за «мерседесом» пронесся жесткий сильный ветер и чуть не завалил Каукалова на бок; колотушку вырвало у него из рук, и она покатилась по наледи под заднее колесо фуры.

Вторая фура затормозила чуть левее первой и сзади нее – прикрыла «канарейку» со стороны шоссе: Рашпиль, мастерски сманеврировав, прижал нос своей машины вплотную к заду фуры Стефановича – между радиатором его «итальянца» и кузовом стоявшего впереди «мерседеса» почти не оказалось зазора, в щель не могла пролезть даже ладонь. Синичкин сработал не хуже Рашпиля, он тоже прошел хорошую школу возрождения – остановился сзади, плотно закупорив пространство со стороны длинного спуска и начисто перекрыв выезд «канарейке».

Образовалось замкнутое пространство, которое со всех сторон было закрыто от шоссе, туда никто не мог заглянуть и уж тем более – проникнуть. Каукалов вдавился крестцом в грязный бок «жигуленка», задышал часто, оглянулся на полосатую колотушку, валявшуюся под колесами фуры, потом перевел взгляд на Илюшку Аронова.

Тот стоял бледный, как бумага. Даже глаза и те стали белыми; пятнистая форма на нем высветлилась, словно бы ее сожгло сильнее солнце…

Услышав по рации команду Стефановича, Настя лихо, как ковбой, привыкший всю жизнь обращаться с оружием, передернула помповый затвор ружья, загоняя патрон в ствол. Рашпиль с восхищением посмотрел на нее – Настя действовала умело, как настоящий профессионал.

Лицо у нее запало, потеряло свою привычную яркость, щеки и рот увяли, под глазами припухли сизые мешки, будто у старухи, волосы посеклись, тоже постарели, потускнели.

Было понятно: если понадобится стрелять, Настя сделает это, не задумываясь.

Егоров также передернул затвор своего помпового ружья; седые брови его сошлись на переносице, колючие волосы встопорщились еще больше.

Он приготовился к бою.

– А ну, назад, мразь! – придя в себя, вскричал Каукалов, выдернул из кабины «жигуленка» второй жезл, Илюшкин, привычно махнул им, отгоняя машины, заслонившие не только выезд, но и весь белый свет. – А ну, назад! – голос его сорвался на хрип. – Очистите дорогу!

Он уже освободился от первой оторопи, но еще не успел испугаться. Хотя внутри у Каукалова что-то защемило, стиснуло душу. Ему сделалось больно. И жарко.

Он поймал себя на мысли, что не вовремя они спустили колесо у «жигуленка»… А если попытаться уйти на своих двоих? Прямо за обочиной пролегал глубокий кювет, за которым начиналась серая снежная целина.

Снега там было по пояс, не меньше. Каукалов захрипел еще сильнее.

– Назад, мразь! – хрип застрял у него в горле, он поперхнулся, закашлялся, выплюнул вместе с тяжелой сладкой слюной. – Назад!

Он не понял, отчего слюна во рту сделалась сладкой, просто отметил это и все. Поморщился болезненно, тупо, снова выбил изо рта клейкий сладкий комок, попытался еще раз махнуть начальственным жезлом, но рука неожиданно повисла, словно бы перебитая. Каукалов почувствовал, что ему не хватает воздуха.

Испуг ошпарил его изнутри. Будто кипятком обдал. Каукалов понял, что они с Илюшкой попали в капкан, но не хотел верить в это. И вот что интересно: они перестали контролировать себя, совершенно отрубились, даже не подумали об оружии.

Каукалову надо было срочно хвататься за кобуру и вытаскивать пистолет – тогда бы у него имелся шанс на спасение, один из пятидесяти, но Каукалов о «макарове» даже не вспомнил. Растерянный Илюшка стоял в стороне, с бледным трясущимся лицом и опрокинутыми плоскими глазами, также забыв про автомат. Десантный «калашников» висел у него на плече, будто безобидное деревянное ружье-пукалка. Судя по всему, Аронов еще раньше Каукалова понял, что происходит.

Он сделал два шага назад, взмахнул одной рукой, удерживая равновесие, заглянул в кювет, понял, что очутиться сейчас там – самое последнее, самое гибельное дело – мигом утонет в снегу, в вонючем мусоре и, совершенно беспомощный, будет барахтаться на виду у дядьков с дальнобойных фур: они его и расстрелять запросто смогут, и голову размозжить камнем… Он взвизгнул, еще раз взмахнул рукой и отскочил в сторону.

Открылись дверцы сразу в двух кабинах, – в передней и средней фурах. Из первой вышел человек с пистолетом в руке. Каукалов узнал его сразу и невольно похолодел – это был случайно спасшийся водитель, одна из первых его жертв, человек, который даже снился ему, настолько Каукалов был расстроен той своей промашкой. Из средней фуры выпрыгнула бледная, с запавшими глазами молодая женщина с помповым ружьем в руках; следом за ней спустился седой мужчина, ростом своим, повадками, стелющейся поступью и короткой стрижкой похожий на Шахбазова. Каукалов, обознавшись, даже хотел сделать шаг ему навстречу и вздохнул было облегченно, но в следующий миг сморщился – это был не Шахбазов.

В руках у седого мужчины тоже было помповое ружье.

– Та-ак, – смято пробормотал Каукалов и спиной прижался к грязному своему «жигуленку».

Вот сейчас ему сделалось страшно по-настоящему. Он покривился лицом и наконец вспомнил, что на боку у него висит пистолет, потянулся рукой к кобуре.

Бледнолицая, с потемневшими глазами женщина, неторопливо подступая к нему, засекла этот жест и незамедлительно вскинула ружье.

Она не задумалась ни на мгновение, для нее просто не существовало других решений, – тут же нажала на спусковой крючок.

Выстрела Каукалов не услышал – звук выстрела погас в грохоте Минского шоссе.

Черный ствол помпового ружья украсился изящной оранжевой розой, Каукалов вскинул от ожегшей его боли, отдернул руку от пистолета – понял свою ошибку, но было поздно – в следующий миг он увидел, как к его ногам шлепнулась чья-то живая, в отодранном рукаве рука.

Воздух, который Каукалов втянул в себя от боли, опалил нутро огнем, и Каукалов бочком, бочком, тесно прижимаясь к «жигуленку», пополз в сторону от этой страшной женщины, заскулил жалобно. Он еще не понял, что под ноги ему шлепнулась его собственная рука, оторванная разрывной пулей.

Следом за Каукаловым потянулась длинная красная струйка, тягучая, словно клейковина. Каукалов, по-прежнему не чувствуя боли, дернул культей и в следующую секунду взвизгнул. Но не от боли, а от страха. Боли все еще не было. Потом закричал.

– Си-и-и, – кричал он отчаянно, долго, на одной резкой, ввинчивающейся в мозги ноте, вновь дернул рукой. В ответ на его движение вместо руки поднялся какой-то жалкий огузок, обсыпал обледенелый асфальт кровью, будто горохом. – Си-и-и!

Лицо Каукалова сделалось страшным. Он кинулся к средней фуре, к стыку, через который можно было бы прорваться к шоссе, – понял, что спасение его сейчас только в одном: если он прорвется на шоссе, к машинам, к людям, то останется жив, если не прорвется – умрет на этой грязной обочине.

– Си-и-и! – кричал он, тряся окровавленным огрызком руки. Кричал отчаянно, будто его сплющило гигантским колесом; ружье в руках женщины вновь отплюнулось красным цветочным бутоном. Удар развернул Каукалова на сто восемьдесят градусов и бросил лицом на «канарейку».

Он ударился зубами о металл, вместе с кровью выплюнул два костяных осколка и закричал снова: пуля пробила ему правое плечо. Теперь весь правый бок его был изувечен – рука оторвана, в плече зияла дырка. Каукалов громко застонал, дважды всем телом перекатился по боку «канарейки» и развернулся лицом к людям, настигшим его.

– Не надо-о! – прокричал он умоляюще, мазнул перед собой культей, и в воздух сыпанула кровь.

В следующую секунду культя повисла; он вновь увидел на грязном асфальте, покрытом заплеванным ледком, мазутной пленкой, еще чем-то, невольно вызывающим рвоту, собственную руку – страшную, еще живую, с шевелящимися в гибельной дрожи пальцами… И опять не понял, что это его рука.

– Не надо-о! – засипел он надорванно, из последних сил, не веря тому, что видит; задрал голову, словно бы надеялся увидеть вверху, в сером небе, что-то светлое, спасительное – прореху, в которую можно было бы улетучиться, покинуть это страшное место, но на небе не было ни одного светлого пятнышка.

Наоборот, небо еще более сомкнулось – в темной пороховой плоти произошли перемещения, что-то зашевелилось, сдвинулось, откуда-то из горних высей принесся железный ветер. Под ногами у Каукалова, отчаянно громыхая, прокатилась пустая банка с яркой пивной этикеткой.

Боли Каукалов все еще не чувствовал. Кровь из плеча не шла. Раскаленная пуля, пробив его, жаром своим спекла края раны. Сам же Каукалов находился в шоке, потому и не чувствовал боли. Хотя люди, случается, от одной только этой боли умирают, настолько она бывает непереносима, а Каукалов был жив. Что-то в нем отключилось, сгорело, что-то произошло – боль в нем была задавлена страхом, другой болью.

– Си-и-и! – засипел он и, ожидая следующего выстрела, развернулся лицом к двум людям, вылезшим из третьей машины и также приготовившим свое оружие для стрельбы. – Си-и-и! – Он перекатился в обратном направлении и увидел растерянного, бледного Илюшку. Автомат у того болтался без дела на плече.

У Каукалова что-то щелкнуло внутри, он взмахнул культей – кровь брызнула ему в лицо, но Каукалов ее не почувствовал, закричал визгливо, громко:

– Илья, чего стоишь? Стреляй, стреляй! Си-и-и!

Но Аронов даже не шевельнулся. Он был словно парализован: побелевшее плоское лицо его омертвело, глаза высветлились от ужаса, сделались такими же, как и лицо, одного белесого мертвенного тона.

– Си-и-и! – вновь закричал Каукалов, увидев, что женщина передернула затвор ружья, загоняя в ствол новый патрон, переместился по борту «жигуленка» в сторону, стараясь подальше уйти от нее, спрятаться, стать землей, воздухом, деревом, но это грешному человеку Каукалову не удалось. – Си-и-и!

Настя спокойно подняла дымный, пахнущий горелым порохом латунный цилиндрик патрона с земли, сунула его в карман.

– Си-и-и! – опять закричал Каукалов: он боялся, что Настя сейчас выстрелит.

Но Настя медлила, не стреляла. В том, что она совершает справедливое, хотя и противозаконное действие, Настя не сомневалась: этот визжащий ублюдок со своим напарником убил ее Мишку и за кровь должен расплатиться кровью. Своей кровью.

Милиция вряд ли что сделает, чтобы наказать убийц, – людям в форме, закрывающим глаза на несправедливость, Настя уже не верила. И Стефанович не верил. И седой говорливый парень из Калининграда, и его напарник, пострадавший от рук этих двух пятнистых мордастых молодцов, тоже не верили. А раз милиция не может сделать то, что должна сделать, значит, возмездие надо совершить своими силами. Самим. И они его совершают.

Каукалов тем временем заскулил и неожиданно хлопнулся на колени:

– Си-и-и…

К нему приближалась, держа наперевес помповое ружье, эта страшная женщина с бледным, почти свечным лицом. За ней шли двое мужчин. Передний – невысокий, с выплаканным, горьким, будто у святого, лицом, – также держал в руках ружье и, судя по плотно сжатым губам и белым костяшкам пальцев, украшавшим красные натруженные руки, был готов в любое мгновение выстрелить.

Это был Леонтий Рогожкин. Следом за Леонтием шел Коля Синичкин. От машины, закупорившей горловину замкнутого пространства, в котором происходила расправа, шли еще два человека. В руках у седого, с резко очерченным морщинистым лицом, загорелого крепыша, похожего на Шаха, в руках был автомат. За ним следовал человек, с которым Каукалов боялся встретиться глазами – водитель, сумевший остаться живым. Ох, как ненавидел, как опасался сейчас этого человека Каукалов!

– Си-и-и! – засипел он, ткнулся грудью и подбородком в землю, будто его кто-то ударил в спину, сплюнул под себя кровь и неожиданно увидел щель, в которую можно было забраться и спастись.

Хоть и приземисты были заморские фуры, а все равно под ними оставалось пространство – собака могла запросто пробежать, – вот сюда и нацелился Каукалов. Взвизгнул, вытянул по-гусиному голову и кинулся к центральной фуре. Если он успеет нырнуть под нее, переползти на ту сторону – он спасен!

Намерения Каукалова разгадал седой крепыш с автоматом – он точно просчитал действия пленника и опередил Каукалова на несколько секунд – проворно прыгнул вперед и ударил бандита ногой под грудную клетку. Каукалов задавленно вскрикнул, чуть приподнялся и левым плечом врезался в грязную железную станину, проложенную по низу фуры для прочности.

Станина отшвырнула Каукалова на землю, он, стеная от боли, перевернулся на спину, потом на живот, и откатился в сторону, на то место, с которого стартовал.

– Си-и-и! – Каукалов вывернул голову и посмотрел на застывшего в столбняке напарника. – Илюша! Илюша! – плачуще засипел он. – Стреляй, Илюша!

Но Аронов не сдвинулся с места, губы на белом его лице заплясали, на шее задергался кадык, а глаза сделались влажными.

Каукалов поморщился, распахнул окровавленный, с разбитыми губами рот, вновь засипел надорванно. Каукалов понимал, что шансов на спасение остается все меньше и меньше. И как только Илюшка этого не осознает.

Он попытался приподняться на локте.

– Си-и-и! Стреляй!

Но Аронов стоял как истукан.

– Ма-ма! – неожиданно чисто вскрикнул Каукалов и умолк, будто его поразило это простое, понятное каждому с детства слово.

– Надо же! – усмехнулся седой крепыш, покрепче сжал руками автомат. – Маму вспомнил… Когда убивал Мишку Рогожкина, маму не вспоминал, а сейчас вспомнил… Сука!

– Я не убивал, я не убивал, – зачастил Каукалов. У него вновь прорезалась речь.

А он и впрямь не убивал дальнобойщиков, он лишь привязывал их к деревьям и оставлял загорать на морозе.

– Надо же! Маму зовет! – Седой нехорошо усмехнулся, неверяще тряхнул головой. – Надо же!

– Ма-ма, – послушно повторил за ним Каукалов, поморщился – его пробил первый болевой удар, хотя он до сих пор не понимал, что лишился руки, пребывал в странном состоянии некоего защитного шока. – Ма-ма!

Мать, находившаяся в Клязьминском пансионате, почувствовала в эти минуты, что с ее сыном что-то происходит: у нее начало щемить сердце, а в горле спекся тяжелый каменный ком. Некоторое время она металась по комнате, несколько раз останавливалась у окна – ей показалось, что по бетонной дорожке, ведущей к корпусу, идет ее Жека, но выщербленная бетонная тропка была пуста, и Новелла Петровна, горбясь, будто старуха, отходила от окна, снова металась по комнате.

Несколько раз, не контролируя себя, она вскрикнула, но собственного крика не услышала – все заглушал тяжелый звон, прочно поселившийся в голове… Наконец она, усталая, с измотавшимся сердцем и частым дыханием, обессиленно повалилась на старенький продырявленный диван, откинулась на бугристую, с выпирающими пружинами спинку и заплакала.

А сын ее в это время тоже плакал: размазывая оставшейся рукой слезы на лице, кривил губы в молящем плаче и просил:

– Не надо… не надо… Не надо в меня стрелять! Ну, пожалуйста!

Но выстрелы прозвучали вновь.

Настя приложила ружье к плечу и в ту же секунду, почти не целясь, выстрелила.

Пуля попала в Каукалова. Он отлетел метра на два в сторону от «канарейки», завалился на спину. Открыв рот, безуспешно попытался захватить губами хотя бы немного воздуха, – у него внутри все горело, этот огонь надо было обязательно потушить, но мышцы не слушались его. По лицу пробежала судорога.

– Си-и-и, – выскользнул из Каукалова слабый вздох, по лицу опять пробежала судорога, и Стефанович, обрывая мучения Каукалова, дал по нему короткую очередь из автомата.

Пули превратили голову Каукалова в бесформенную, сырую, красную котлету, он несколько раз дернулся, забрызгав все вокруг кровью, и затих.

– Все. Больше этот парень не будет пакостить на этом свете, – сказал Стефанович, пнул тело Каукалова ногой.

Подошел Леонтий, вгляделся в сырую мясную котлету на месте лица убитого. Что он хотел увидеть? Или понять, видимо, что-то очень важное для себя, потом приставил к голове Каукалова ствол ружья и тоже выстрелил – точку в этом деле поставил.

– Правильно, – одобрил Стефанович, – контрольный выстрел – штука святая.

Леонтий, передернув затвор ружья, выстрелил еще раз.

– Хватит, – одернул его Стефанович, – не жги попусту патроны. Он уже готов.

Но Леонтий, не слушая старшего, выстрелил в третий раз, передернул помпу ружья и беззвучно всхлипнул – было только видно, как дернулись и опустились его плечи. Стефанович, все поняв, притянул Леонтия Рогожкина к себе.

– Ми-ишка… – лицо Леонтия скривилось, плечи вновь дернулись, поползли вверх, из глаз брызнули слезы. – Ми-ишка!

Несколько мгновений Стефанович стоял рядом с ним, потом неожиданно сделал скачок в сторону, сорвал с плеча Аронова автомат: ему показалось, что Аронов очухался и решил поиграть опасной игрушкой – «калашниковым», болтавшимся на потертом брезентовом ремне, закинул автомат себе за плечо.

Аронов пискнул. Лицо у него тряслось от страха и слабости.

– Так-то будет лучше, – запоздало произнес Стефанович, отступил от Аронова на шаг, с интересом оглядел его и сдвинул в сторону губы в сожалеюще-презрительной усмешке. – Напарник, значит!

Аронов взвизгнул по-заячьи надорванно, замахал руками, заваливаясь назад, к нему в тот же миг подскочил Левченко, стянул пятнистую куртку на груди в узел, намотал на кулак:

– Кто такая Ольга Николаевна? Говори!

– Кли… Кли… Кли…

– Ну!

– Кличевская, – с трудом, громко стуча зубами, выдавил из себя Аронов.

Левченко отпустил его, похвалил:

– Молодец! А живет где?

– В… в… в МВД.

– В МВД она работает, а живет, спрашиваю, где? Не может же она в своем МВД спать на диванчике и в кабинете на батарее сушить обтерханные трусики. Живет, спрашиваю, где? Говори!

Аронов наморщил лоб, соображая. Адрес Ольги Николаевны он, конечно же, знал – все-таки удосужился быть допущенным к ее пышному телу, – но сейчас адрес этот совершенно вылетел у него из головы, просто напрочь улетучился из памяти.

– Ну! – Левченко ткнул его стволом большого тяжелого пистолета в подбородок. Повторил нетерпеливо: – Ну!

Губы у Аронова заплясали, он промычал что-то невнятное, испуганно глянул на Левченко и перевел глаза на лежавшего на земле Каукалова, хлюпнул носом, рот у него безвольно раскрылся, челюсть поползла вниз, обнажая белесый язык. Аронов с трудом оторвал взгляд от Каукалова. Стефанович нагнулся, расстегнул у убитого кобуру, достал из нее пистолет, сунул себе в карман.

– Ну! – вновь потребовал от Аронова Левченко. – Говори адрес!

– Си-и-и-и, – тоненько, пискляво, совсем по-каукаловски просипел Аронов, поводил головой из стороны в сторону, словно тесный воротник больно сдавил ему горло.

– Вспоминай, вспоминай! – Левченко показал пистолетом на Каукалова. – Вспоминай, если не хочешь стать куском мяса, как этот…

Голова у Аронова надломленно свесилась на грудь.

– Вспоминай, вспоминай!

– Н-н-н… Н-н…

– Ну!

– Н-новые Черемушки… – проговорил Аронов и умолк, в горле у него что-то булькнуло, глаза, нос, губы сделались мокрыми и красными.

– Ну! Вспоминай, гад!

– Н-новые Черемушки… Улица Гарибальди… – в мозгу у Аронова вдруг что-то приоткрылось, возникла щель, в ней – свет, он вспомнил все и попросил умоляюще: – Не убивайте меня!

– А ты, когда я просил тебя об этом же, что сделал?

– Я не убивал, не убивал…

– Это тебе так кажется…

Голова у Аронова вновь упала на грудь, плечи затряслись. Он понял, что если его не убьют эти страшные люди, то убьют другие. Убьет коренастый, похожий на актера Джигарханяна армянин с недобрым взглядом, убьет Ольга Николаевна, убьет Рог, убьет… Да мало ли у Илюшки врагов?

– Я не убивал, – пробормотал он тупо, сипло, надеясь, что эти люди поверят ему.

– Как же, не убивал… Сейчас, наверное, тоже маму будешь вспоминать, – Стефанович перекинул автомат Аронова Левченко: – Держи, Володь! Ты у нас – самый молодой, тебе и играть на этой музыке!

Левченко ловко поймал автомат.

– Давно не держал в руках… Со времен моей службы в рядах доблестной Советской армии я в нее влюблен.

– А что с этим гавриком будем делать? – спросил Стефанович, ни к кому не обращаясь.

– Я не убивал, – хлюпнув носом, опять пробормотал Аронов.

Память – штука услужливая, подсказывает и хорошее, и плохое, все в одинаковой степени, то, что надо, и то, что не надо. В его памяти отчетливо вырисовался лес с сугробами и испуганный, со смятым потным лицом болгарин, который сквозь сыпучую белую целину тиканул от него с Каукаловым… Он тогда сорвал с плеча автомат и довольно лихо уложил дальнобойщика.

Тот так и остался лежать в сугробе.

– Я не убивал, – тупо и слезно повторил Аронов.

К нему подступил человек с выплаканными глазами, который так беспощадно разряжал ружье в мертвого Каукалова, глянул снизу вверх. Аронов поспешно отвел глаза в сторону, и Леонтий Рогожкин невольно крякнул.

– Убивал, – убежденно произнес он, – еще как убивал!

– Не убивал, не убивал, не убивал… Это все он! – Аронов ткнул рукой в сторону Каукалова, затрясся, по телу его пробежала судорога; в следующий миг он, круто развернувшись, совершил длинный, ловкий, будто спортсмен-олимпиец, прыжок, перемахнул через кювет, по пояс врезался в снег и судорожно заработал руками, локтями, грудью, стараясь одолеть сопротивление холодной сыпучей массы, встречных волн, вереща и матерясь…

– Дур-рак! – выругался Стефанович.

– Не скажи, – возразил Егоров, – но у него все равно шансов остаться в живых нет. Ни одного. Мы должны убрать его. Как свидетеля.

– Уйдет ведь! – жалобно вскричал Леонтий, вскидывая ружье.

Настя, словно бы подчиняясь этому движению, вскинула свое ружье. Она действовала молча, не произнеся ни одного слова.

Стефанович резко пригнул ружье Леонтия.

– Не уйдет! – Приказал Насте: – И ты опусти. От автомата еще никогда никто не уходил, – рывком оттянул затвор, ставя «калашников» в боевое положение. – А вот от ружья – запросто!

Стеная, кряхтя, ругаясь, плюясь, Аронов разгребал руками снежное крошево, стараясь двигаться как можно быстрее – надо было скорее достичь безопасной зоны, куда ни ружейная пуля, ни автоматная очередь не достанут, – хрипел, выворачивался наизнанку, но быстрее двигаться не мог. Лицо у Аронова обмерзло, грудь начало рвать от напряжения. В голове мелькнула страшная, вгоняющая в столбняк, мысль: «Это все-е… Все!». И тогда Аронов заревел во весь голос – он плакал, захлебывался слезами. Он не хотел умирать, он очень хотел жить, хотел и впредь радоваться свету, ощущать, как пахнут снег, лес, автомобили, которые он уже успел полюбить и на которых научился ездить. Он очень хотел общаться с людьми, обнимать девчонок, пить вино, слушать звонкие московские дожди, бегать на танцы, ходить в рестораны, изображая из себя «нового русского» – крутого парня, смотреть кино и на даче под мудрым руководством мамы выращивать кабачки и, жареные, закатывать их в банки на зиму…

Все это – жизнь, которой его хотят лишить. За что, спрашивается? Из-за каких-то вшивых дальнобойщиков?

– Не-ет, – засипел он протестующе, попробовал зарыться с головой в снег, уйти под его покровом на безопасное расстояние, в лес, но в это время с обочины шоссе прозвучала очередь.

Он услышал далекий сухой треск, будто раздирали старую материю. Аронову даже почудилось, что он зацепился собственным карманом за гвоздь, дернулся и неосторожно отполосовал его, он поморщился от досады, в следующий миг ощутил, как совсем рядом в землю врезалось что-то горячее, дымное, будто с неба свалилось несколько осколков НЛО. Аронов закричал. В следующий миг он подавился своим криком.

Снег взвихрился метра на полтора в высоту, вспух грибом, гриб разбросал вокруг себя твердый искристый песок, песок попал Аронову в рот, в глаза, больно посек щеки, и он с тоской, чувствуя, что сейчас должно произойти что-то страшное, выругался. Проглотил ругань вместе со слезами и скрипучими крупинками песка.

Рванулся по снегу вбок, разгреб перед собой сугроб с кудряво загнутой макушкой, нырнул в него с головой и исчез.

Он почувствовал, что перестал быть видимым, и ощущение того, что сумел превратиться в мошку, сумел забраться в землю, вызвало у него оглушающую радость. Он возликовал: все, он ушел от этих страшных людей, наконец-то…

Одновременно с радостью охватила и злость – злость на низенького, угрюмого, опасного Шахбазова. Вместо того чтобы оберегать таких ценных добытчиков, как он с Каукаловым, Шах сидит у себя в особняке, пальцем в носу ковыряет. Их с Жекой взял да и запер в четырех стенах.

А надо было бы их охранять не в городе, здесь охранять, на Минском шоссе… Он невольно застонал, в следующий миг поперхнулся – в рот попал жесткий колючий снег, прилип к языку, к небу, к зубам. Аронов помотал головой, освобождаясь от комка, снова застонал, разгреб рукой снеговую волну, стараясь закопаться в нее как можно глубже.

Страха, который сковывал его еще совсем недавно, уже не было, с появлением цели – закопаться, уйти от этих страшных людей под снегом, страх испарился. Аронову сделалось легче, он проворно заработал руками.

Сверху его действительно не было видно – лишь в одном месте сдвинулась серая обледенелая корка, потом чуть шевельнулся снег в другом месте, в третьем – и все!

– Надо же! – в изумлении пробормотал Леонтий. – Ушел!

– Не должен, – угрюмо мотнул головой Стефанович, одна щека у него нервно дернулась.

– Ушел, сука! У него там что, подземный ход обозначился? Заранее был вырыт? А?

Стефанович поднял ствол автомата, ткнул им в одну сторону, потом в другую, но стрелять не стал. Стрелять действительно было некуда.

– Не должен уйти, – угрюмо повторил он. – Да и не такой уж тут глубокий снег. Сейчас вылезет где-нибудь.

– Как сказать… Вон тут сколько сугробов. – Леонтий тоже поднял ружье, с досадой опустил его.

– Смотрите внимательнее, – предупредил Стефанович, – сейчас он где-нибудь проявится.

Через полминуты снег шевельнулся около черной, с искривленным стволом березки, с горбатого сугроба, находящегося рядом, сдвинулась макушка, и Стефанович стремительно вскинул автомат, дал по нему короткую очередь.

Пули, взбив снежную пыль, просекли сугроб насквозь и унеслись в пространство.

– Ничего, – разочарованно проговорил Леонтий.

– Никуда он не денется… – Стефанович приподнял воротник куртки, прикрылся им от холодного ветра. Недовольно оглянулся на лежавшего Каукалова, сделал знак Егорову, чтобы тот прикрыл чем-нибудь убитого. Не то увидит кто-нибудь с дороги – хлопот тогда не оберешься.

Снег тем временем шевельнулся справа от березки, вспух легким облаком, и Стефанович опять дал короткую очередь по сугробу, потом всадил несколько пуль чуть левее и чуть правее его, стараясь захватить побольше пространства, послал струйку пуль вперед, стараясь обложить Аронова, но тому пока везло…

Аронов слышал, как пули, рождая в снегу радужный свет, с шипеньем входили в холодную, упругую плоть то в одном месте, то в другом, рвались в снегу и стихали там. Илья сдавленно всхлипнул, остановился, сжался в комок, поняв, что сейчас нужно затаиться, переждать, – ведь не век же они будут торчать на обочине Минского шоссе!

Ему не хватало воздуха, боль и неудобство причинял кислый тяжелый комок, образовавшийся в желудке, комок этот распирал Аронова изнутри, вызывал в ушах громкий звон. Аронов скорчился еще больше, и его неожиданно вырвало…

В какой-то миг он потерял бдительность, задыхаясь от рвоты, приподнялся чуть и тут же снова нырнул вниз.

Но этого легкого неосторожного движения оказалось достаточно, чтобы Аронова засекли сверху, с обочины шоссе.

Прозвучала короткая автоматная очередь, она точно попала в цель – целых три пули прошили Аронова насквозь.

Умирая, он задышал часто, зубами вгрызся в окровавленный снег, съел его, позвал мать, потом отца и заскулил подбито, жалобно…

В это время прозвучал еще один выстрел, ружейный. Стрелял Леонтий.

Не будучи опытным стрелком, он тем не менее всадил тяжелую пулю из своего ружья прямо Илюшке Аронову в голову. Череп Аронова взорвался, словно шар, начиненный гремучим газом, из-под снега в воздух выбрызнул жидкий красный сноп, и Аронов перестал существовать.

– Лихо! – Стефанович по достоинству оценил выстрел Леонтия.

– Что будем делать дальше? – спросил Егоров.

– Для начала уберем мешок с говном, – Стефанович ногой приподнял дерюжку, которой был прикрыт труп Каукалова. – Сбросим его в лес – пусть обживается тут. Надеюсь, на новом месте будет вести себя лучше… – на лице Стефановича дернулась мышца, он подошел к Насте, безучастно стоявшей в стороне с ружьем в руках, тронул ее пальцами за плечо. – Ты держись, Настюха!

Настя никак не отреагировала на фразу Стефановича.

Тело Каукалова вместе со старой, провонявшей бензином дерюжкой отволокли в лес, забрали из бокового кармана куртки запасную обойму с патронами, из нагрудного кармана – красное удостоверение с российским гербом, выписанное на имя… впрочем, Стефанович даже смотреть не стал в удостоверение, щелкнул корками, будто капканом, и сунул себе в карман.

– Тело засыпьте снегом, – приказал он Леонтию и Левченко, – и поехали в Москву. Теперь там у нас дела, не тут…

Ольга Николаевна Кличевская решила в этот день вернуться домой пораньше: муж уехал на два дня в Подмосковье на специальную базу, где тренировались милицейские боевики, как стали теперь называть разных омоновцев, собровцев и прочих, и ей хотелось провести вечер и ночь не одной.

Она вспомнила о Каукалове, ей вдруг захотелось увидеть его. Не Илюшку, этого смазливого еврейчика со слабыми задатками интеллекта, а Каукалова – грубоватого, низколобого, с тяжелым подбородком и белыми от страсти глазами. На него иногда забавно было смотреть в постели: Каукалов старался, словно новичок на молочной ферме. Впрочем, «новичок на молочной ферме» – это слишком круто. И непонятно.

Она набрала номер телефона пункта разгрузки, как по бумагам структуры проходил ангар, подозвала старшего, пожалев, что нет старика Арнаутова… Старик Арнаутов, как сообщили ей, благополучно скончался в своей квартире и был похоронен на кладбище в одной могиле с внуком.

Нет, жаль все-таки, что нет деда Арнаутова. Это был настоящий организатор, все остальные перед ним – так себе, пыль, пух, ветер, шелупонь.

– Шелупонь, – с удовольствием произнесла Ольга Николаевна полублатное словечко, на губах у нее возникла сожалеющая улыбка, красивое лицо сделалось печальным.

Но она мигом преобразилась, когда услышала голос бугая, спросила коротко и сухо:

– Люди с Минского шоссе вернулись?

– Нет еще.

– Когда ожидаете?

– Ну-у… – бугай замялся, – может быть, через нас, может быть, через два…

Ольга Николаевна не стала слушать его, повесила трубку. Нервно похрустела пальцами. Набрала номер телефона Шахбазова.

– Слушай, Шах, – сказала она, – что у нас за дурак работает в пункте разгрузки? На месте Арнаутова.

– Сейчас посмотрю… – некоторое время в трубке что-то пусто потрескивало, потом вновь очень близко от Ольги Николаевны послышался голос Шахбазова: – перевели мы его с Велозаводского рынка. Бригадиром у «шестерок» был. Фамилия его Гудков, кличка – Локомотив, – и поинтересовался осторожно: – а что, собственно, случилось, Ольга Николаевна?

– Ничего, – она вновь похрустела пальцами. – Есть такое понятие – некомпетентность. Уберите этого Гудкова со склада, чтобы не раздражал.

– Выходит, мы рано его повысили, Ольга Николаевна?

– Выходит, рано, – голос Ольги Николаевны сделался резким, она раздраженно бросила: – Уберите его немедленно, – и с грохотом швырнула трубку на рычаг.

Внутренний озноб, раздражение, поселившиеся в ней, не проходили, кожа на щеках и шее начала зудеть. Она подумала о том, что напрасно обидела Шахбазова своей резкостью, и вновь набрала его телефон.

– Извини меня, Шах, – как можно душевнее, на «ты», сказала она, – нервы что-то стали совсем ни к черту. Растрепались. Хоть на курорт в Швейцарию либо в Испанию отправляйся…

– А что, неплохо бы, Ольга Николаевна. Это еще никогда никому не вредило. Я, например, в прошлом году отдыхал в Швейцарии – оч-чень понравилось. В этом году на пару недель снова хочу наведаться туда. В горы.

– С визой помощь не нужна?

– Нет проблем, Ольга Николаевна! Сейчас ведь не то, что в совковую эпоху – плати деньги и получай любую визу. Хоть в Антарктиду. Все цивильно. А Гудкова я уберу, Ольга Николаевна. Могу назад, на рынок задвинуть, могу вообще спрятать так, что никто никогда не найдет… Как скажете, так и будет.

– Решай, Шах, это без меня, – устало произнесла Ольга Николаевна, – и вот еще что… Узнай, не вернулся ли этот самый… бригадир с Минского шоссе?

– Ни он сам, ни напарник его пока не вернулись. Как только вернутся, их сразу доставят ко мне.

– Хорошо, – Ольга Николаевна опять похрустела пальцами, – я сейчас на службе, но через несколько минут поеду домой. Как только бригадир вернется, пусть доставят его не к тебе, а ко мне на квартиру.

– А напарника? – Шахбазов задал слишком лобовой вопрос. То ли специально, то ли случайно – не понять.

Ольга Николаевна, надо отдать ей должное, не стала разбираться в таких тонкостях, лишь усмехнулась, веселея на глазах.

– А напарника – потом. Двоих сразу – слишком много будет. Старая я…

– Ну что вы, Ольга Николаевна! – поспешил сделать комплимент Шахбазов, – вы еще цветочек в такой опасной красе и силе, что… м-м-м!

Комплиментом Шахбазова Ольга Николаевна осталась довольна. Простенькая, казалось бы, штука: два-три слова, произнесенные вовремя, к месту, – и на душе становится светлее. Она улыбнулась. Постояла несколько минут у телефона, соображая, куда же еще надо позвонить, но ничего сообразить не сумела – в голове звенело, в мозгах – сплошная пустота, внутри рождалось что-то тягучее, – родившись, тут же пропадало… Ольга Николаевна хорошо знала, что это значит. Именно поэтому ее и потянуло на Каукалова. Однако после двух-трех встреч Каукалов приестся ей окончательно, и тогда она даст команду Шахбазову: Каукалова убрать. Зарыть. Навсегда. А на его место поставить симпатичного черноглазого еврейчика. Потом же, по истечении времени, еврейчика ожидает то же, что и Каукалова.

Она задумчиво постучала по телефонной трубке и, так и не решив, кому же еще надо позвонить, надела шубу и покинула кабинет.

Площадь, на которой находилось белое, схожее с тортом, здание Министерства внутренних дел России, обдувалось семью ветрами со всех сторон. Один ветер приносился с широкого Ленинского проспекта, другой – со стороны парка Горького и оцепенелой, застывшей под железным декабрьским льдом Москвы-реки, третий – со стороны узкой, стиснутой домами Серпуховки, четвертый облюбовал себе улицу болгарина Димитрова, ныне переименованную… Ветры сшибались на площади, вздымали огромные снеговые хвосты, крутили их в воздухе, пьяно гоготали, издевались над прохожими; увидев Ольгу Николаевну, они кинулись было к ней, но она, быстро подхватив полы шубки, забралась в черную служебную «Волгу».

По положению, занимаемому в иерархической лестнице здания-торта, она имела право пользоваться разъездной служебной машиной.

Пока шофер – молчаливый дядя в штатском с худой мальчишеской шеей – вез ее домой, она близоруко щурила глаза и разглядывала Москву.

Город все-таки здорово изменился, стал ярче, наглее, иностраннее, что ли. Иногда закроешь глаза на минуту, откроешь – и кажется, не в «столице нашей Родины» находишься, а за границей. Ольга Николаевна понимала, что к этому она имеет самое прямое отношение.

Особенно много пришлось поработать ей во время вторых выборов президента. Выборный штаб нынешнего главы государства заседал неподалеку от здания-торта – в громоздком мрачноватом «Президент-отеле». Ольга Николаевна имела доступ в святая святых штаба – в ту комнату, где распределяли деньги.

И хотя официально она получила всего десять миллионов рублей – вместе с благодарственным письмом счастливого президента, которое ей вручили в золоченой киоточке, под стеклом, – на деле к этой сумме надо как минимум приписать пару нулей. Прекрасное было то времечко!

Она улыбнулась и закрыла глаза.

Дома было чисто, пусто, приятно, пахло какой-то слабой душистой химией. Муж явится наверняка дня через три, не раньше, – он вообще помешался на сборах и муштре.

А может быть, у него завелась какая-нибудь гризеточка с ласковыми глазами? Лицо у Ольги Николаевны брезгливо дернулось, улыбка исчезла. Хотя вряд ли.

Прямо из прихожей она позвонила Шахбазову.

– Ну как дела, Шах?

– Ждем с минуты на минуту, Ольга Николаевна. Как только эти орлы появятся, через десять минут бригадир будет у вас, – пообещал Шахбазов.

– Как только там, так сразу тут, – непонятно произнесла Ольга Николаевна, изогнулась гибкой кошкой, освобождаясь от одежды, засмеялась раскрепощенно, по-девчоночьи легко, и Шахбазов понял, что с ней происходит.

Тоже засмеялся.

– Ладно, Олечка Николаевна… – ну прямо – старик Арнаутов.

Ольга Николаевна бесшумно проследовала в ванную, оттуда в спальню и, пребывая в счастливом возбуждении, повалилась на тахту. Потянулась сладко, с тихим хрустом. Застонала. Подумала о том, что существует хорошая примета: если человек тянется вот так самозабвенно, сладко, как она, то, значит, он подрастет еще на несколько сантиметров, юность для него еще не кончилась. Ибо хорошо известно: пока человек растет – он далек от старости, вот когда перестанет расти – тогда другое дело…

Она вновь с хрустом потянулась, с удовольствием отметила, что возраст ее не берет.

На некоторое время забылась, ее словно бы понесло по зыбким легким волнам теплого моря. Ольга Николаевна плыла неведомо куда, упивалась тем, что она есть на белом свете, – живет, радуется, радует собой людей, наслаждается тем, что ей отведено в этой жизни… Она действительно была красива в эти минуты. Ольга Николаевна Кличевская вообще всегда хорошела в своих полуснах-полугрезах, не только хорошела, но и молодела. И знала это. Жизнь складывалась как нельзя лучше, Ольга Николаевна была довольна ею.

Кроме молодости и красоты, она еще обладала тем, чем в нынешнее время обладают очень немногие, – богатством. И осознание этого насыщало ее жизнь особым радостным светом и роскошными красками, меняло даже характер ее…

И верно, сегодня в ней уже никто не узнает легкомысленную девчонку-дуреху (хотя, собственно, почему девчонку? Ей тогда уже было тридцать с лишним лет – и с большим лишком, почти сорок), взобравшуюся в девяносто первом году на броню танка, примчавшегося усмирять демократов. И когда оттуда, из мрачноватой железной глуби, пахнущей горелым маслом, высунулся сопливый солдатик в матерчатом шлеме, она наступила ногой на стальной люк башни, придавливая голову этого сопляка.

На кого он решился поднять руку, на кого вздумал дышать пивом? На демократию?

Сейчас Ольга Николаевна, конечно, не стала бы так рисковать собой, рассчитала бы свои действия на несколько ходов вперед: ведь в танке рядом со сморчком мог оказаться амбал с железными руками – сбросил бы Кличевскую с брони одним щелчком, словно бабочку, да еще бы взял и наступил ей ногой, в свою очередь, на голову…

В результате вместо нынешней процветающей красотки была бы уродина со сплющенным черепом. Не-ет, сейчас так рисковать она ни за что не будет.

Перевернулась на бок, посмотрела на яркий, сработанный из благородного, хорошо отполированного камня, циферблат часов. «Ну где же задерживается этот… дурак? Дурачок…». Она застонала: ей очень хотелось, чтобы рядом немедленно оказался парень с белыми от страсти глазами и крепкими руками. Как же его фамилия?

Да фамилия, собственно, не имеет никакого значения. Главное то, что он симпатичный, сильный, нежный, немногословный, ничего не спрашивает и слушается ее, словно ребенок… Ольга Николаевна изогнулась на постели, потянулась было к телефону, чтобы позвонить Шаху и узнать, как дела, если что – вообще погнать его на Минское шоссе, пусть немедленно привезет оттуда человечишку, которому она сама оформляла удостоверение капитана милиции, но в этот момент раздался мелодичный короткий звонок в дверь.

Ольга Николаевна вздохнула и, запахнув халатик, поднялась с тахты.

У двери потянулась сладко, с подвывом, похлопала ладошкой по рту, вновь потянулась. Потом произнесла:

– Наконец-то! – и открыла дверь.

На пороге стояли несколько человек. Ольгу Николаевну неприятно поразили их лица: угрюмые, с плотно сжатыми ртами, тусклыми, совершенно лишенными внутреннего света глазами. «Это не люди, это – мертвецы, – мелькнуло у нее в голове, – зомби!». Она должна была бы испугаться пришедших, но не испугалась.

Спросила спокойно, даже доброжелательно:

– Вы кто?

Выругалась про себя за то, что так неосторожно, не поинтересовавшись, кто стоит за порогом, открыла дверь. Даже у плоской, словно щука, невзрачной бабенки, и у той было невыразительное, исполненное угрюмой силы мужское лицо, твердые губы плотно сжаты.

Вместо ответа стоявший впереди щуки мужик – низенький, с плотной грудью, седой, разительно похожий на Шахбазова, спросил мертвым, лишенным дыхания голосом:

– Вы – Ольга Николаевна Кличевская?

– Да, – удивленно ответила Ольга Николаевна и неожиданно ощутила себя перед этими людьми обнаженной, словно бы кто-то взял да и содрал с нее халат. Она запахнула полы халата поглубже, почувствовала, как под мышками что-то неприятно закололо, и сделала движение, чтобы захлопнуть дверь. – Извините, я вас не знаю. Если есть какие-то вопросы – приходите завтра ко мне на службу.

– Завтра… – Седой хмыкнул.

Закрыть дверь Ольге Николаевне не удалось: стоявшая позади седого щука поспешно выдвинулась вперед и вставила в дверную щель ногу.

– Завтра… – Седой снова издевательски хмыкнул. Ольга Николаевна увидела, что она ошиблась – этот человек совершенно не был похож на Шаха: у Шахбазова глаза мягкие, теплые, глубокие, у этого же – жесткие, с отлитыми из металла тяжелыми зрачками. И Ольга Николаевна, удивляясь, как же это она допустила такую оплошность, взвизгнула резко:

– А ну, отойдите от двери!

Рванула на себя золотистую, прикрученную к дереву такими же золотистыми шурупами ручку – очень модную, очень дорогую, купленную за доллары, да вот только дорогая ручка эта не была рассчитана на силу русской бабы – шурупы изогнулись, словно червяки, и вылезли из своих гнезд. Ручка осталась в руках Ольги Николаевны.

Совершенно не стесняясь чужих людей, Ольга Николаевна выматерилась.

Седой сделал шаг вперед, вталкивая Ольгу Николаевну в квартиру. За ним в прихожую ввалилась вся команда.

– Это произвол! – Виски Ольги Николаевны сдавили невидимые тиски, сделалось душно. – Я – работник Министерства внутренних дел Российской Федерации. Вы не представляете, что я с вами сделаю!

– Ничего не сделаешь, – возразил ей седой, и Ольга Николаевна, не сдержав себя, закатила ему за эти слова оплеуху.

– Вот сука! – изумленно произнес седой и автоматически, будто дело имел с мужчиной, а не с женщиной, не раздумывая ни мгновения, отвесил ответную затрещину.

Ольга Николаевна резко отпрянула, не удержалась на ногах и спиной повалилась на пол. Больно приложилась затылком о паркет. Дернулась, чуть приподнялась и снова повалилась на пол.

– Не издевайтесь над женщиной, – тихо, сквозь зубы потребовала Настя и шагнула к Ольге Николаевне. Говорила Настя едва слышно, но ее все услышали.

Она протянула руку назад, к Леонтию, Леонтий понял: поспешно откинул полу теплого ватного пальто, протянул ей помповую двустволку.

Настя решительно передернула магазин, приставила ствол к голове Ольги Николаевны и в ту же секунду нажала на спусковой крючок.

Звук выстрела в огромной квартире Кличевских должен был бы усилиться, стать гулким, объемным, словно взрыв гранаты, но он неожиданно угас в пространстве, в охлесте дыма, сыпанувшего в разные стороны от мгновенно окрасившейся кровью головы Ольги Николаевны. Вместо тяжелого лавинного грома прозвучал сухой задавленный хлопок, словно Настя выстрелила из игрушечного пистолета.

Лицо у Насти задрожало, скорбно сдвинулось в сторону, из глаз выбрызнули слезы. В горле что-то сперто заскрипело, будто подал свой голос коростель. Стефанович понял, что сейчас Настя рухнет на пол без сознания.

– Пошли отсюда! – скомандовал он, подхватил Настю под одну руку, тут же подскочил Егоров, подхватил под другую, вдвоем они приподняли Настю над полом и стремительно вынесли из квартиры.

Леонтий ловко подцепил выпавшее из ослабевшей Настиной руки помповое ружье, замешкался на несколько секунд, пристраивая его в огромный длинный карман, оглянулся на мертвую обезображенную женщину и поспешил следом…

Вот так и перестала существовать разбойная банда, орудовавшая на Минском шоссе.

Через некоторое время в газете «Московский комсомолец» появилась очень любопытная заметка. Привожу ее полностью.

«Ровно половина нападений на грузовики дальнобойщиков совершается в России на дорогах Московской, Ленинградской и Тверской областей. Такие данные были приведены на брифинге МВД РФ, посвященном проблеме организованной преступности на автомагистралях.

Наиболее опасными и настоящее время считаются дороги Москва – Минск, Москва – Ярославль, Москва – Санкт-Петербург, Москва – Рязань, Санкт-Петербург – Выборг и ряд других. При нападениях преступниками часто используется форма и экипировка сотрудников милиции и ГАИ, автоматическое огнестрельное оружие. Преступные группы хорошо информированы о всех маршрутах, времени прохождения и характере перевозимых грузов. Анализ совершенных преступлений показывает, что 65 процентов похищаемых грузов составляет бытовая радиоэлектроника, 20 процентов – спиртные напитки и продукты питания, в остальных случаях – промышленные товары.

В связи со сложившейся ситуацией Главным управлением уголовного розыска совместно с ГАИ принят ряд мер по предупреждению нападений на дорогах. Среди них – разъяснительная работа, проводимая с водителями-иностранцами. Сотрудники ГАИ рекомендуют по возможности реже останавливаться в пути. Даже если возникла необходимость ремонта, нужно попытаться «дотянуть» до ближайшего поста ГАИ и ремонтироваться там. Все патрульные службы получили инструкцию не останавливать автопоезда в прогонах между постами: именно на этих участках под видом сотрудников милиции зачастую действуют преступники».

Думаю, это не мера, и даже не полумера. Но все-таки это больше, чем ничто. Поскольку до последнего времени считалось, что «спасение утопающих – дело рук самих утопающих», это хоть какое-то движение вперед. Хоть какое-то…

А весной в газете «Семья» появилась большая статья о «подснежниках» – вытаивающих из-под снега обезображенных трупах.

«Это трупы, пролежавшие в лесу всю зиму, очень часто с многочисленными пулевыми дырками, с обезображенными, чтобы нельзя было узнать, лицами, обгорелыми руками и ногами, без документов – безымянные покойники с фирменными часами, болтающимися на сгнивших запястьях, с белыми молодыми зубами и пустыми глазницами, немо смотрящими в небо. Кто были эти люди, кто расправился с ними – никому не ведомо.

С каждой весной таких находок становится все больше и больше.

Недавно на обочине Минского шоссе, метрах в семидесяти от трассы, среди угрюмых, с мокрыми ветками сосен нашли полусгнивший мужской труп, одетый в милицейскую форму с отсыревшими, отрывающимися погонами, украшенными четырьмя алюминиевыми, с облетевшей дешевой “позолотой” звездочками. Без документов. Единственное, что нашли в кармане убитого, – превратившуюся в мокрые бумажные лохмотья фотокарточку, которую с большим трудом удалось восстановить, да и то восстановленное изображение нельзя было назвать точным – оно было приблизительным. На фото был снят привлекательный молодой человек, наряженный в форсистую кожаную куртку, в широкие, сшитые из дорогой ткани, модные штаны, в темную шелковую американскую майку, которая оказалась и на трупе, – майка вросла в сопревшую плоть и сама стала сопревшей человеческой плотью.

Когда труп пробовали переложить в брезент, куски гнили все время выскакивали из кителя, из милицейских штанов, мыльно пузырились – пригревшее весеннее солнце делало свое дело».

В газете отмечалось, что труп был наряжен в милицейский китель. На самом деле убитый был одет в милицейскую камуфляжную куртку и такие же брюки. Сотрудники милиции не признали в нем своего. Скорее всего преступник. Раз весь изрешечен.

Труп, хотя и здорово разложился, все-таки был опознан. «По одежде, – поясняет газета, – именно той фасонистой шелковой маечке, да по фотокарточке. Это сделала мать. Для нее убитый, кем бы он ни был, чем бы ни занимался, прежде всего оставался сыном. Ведь она не только родила его, она и взрастила, научила ходить по земле, петь песни и радоваться, когда на улице вставало солнце и деревья от света становились розовыми, любить жизнь и заразительно смеяться, нравиться девушкам и непринужденно, изысканно носить одежду.

Она забрала гниль, завернутую в брезент, заказала гроб, отвезла останки на кладбище и потом устроила дома поминки…».

Через некоторое время после публикации в тех же местах, неподалеку от обочины Минского шоссе, был найден еще один труп – под кучей лесного мусора, изрядно объеденный разными здешними обитателями, охочей до гнилого мяса. Труп этот страшный не был опознан.

Аронову повезло меньше, чем Каукалову.

Вот и вся история.

Благодарность

Ныне стало очень сложно писать книги без чьей-либо поддержки. Особенно без поддержки материальной, когда приходится сидеть за машинкой (компьютером), работать с документами, тратя на это очень много времени. А ведь еще есть семья, дом, повседневные заботы, и все это надо обеспечивать… Ведь не книгой единой жив человек! Увы!

Поэтому я очень признателен заместителю генерального директора крупнейшего московского завода «Красный пролетарий» Кузнецову Геннадию Павловичу за помощь, оказанную во время работы над книгой «Охота на охотников».

Валерий Поволяев

Примечания

1

Эта записка, автор которой – «вор в законе» Аркаша Николаевский, процитирована по книге Николая Модестова «Москва бандитская-2».

2

Правильно: «идефикс». (Примеч. авт.)

Content

Валерий Поволяев
Охота на охотников

* * *

Благодарность

Примечания