Михаил Ишков

Супердвое: версия Шееля

© Ишков М. Н., 2015

© ООО «Издательство «Вече», 2015

Введение

Дверь отворилась и никто не вошел.

Оттуда протянуло сквозняком, затем жутью. Ледяной ветерок пробежал по ногам. Наконец дверь, многозначительно скрипнув, закрылась.

Мы вопросительно глянули друг на друга.

В привокзальном кафе было сумрачно, малолюдно и на удивление тихо. Главные события здесь разыгрывались ближе к вечеру, когда пассажиры, ожидавшие последних рейсов автобусов и электричек, покидали кафе и сюда начинала подтягиваться братва в обнимку с разбитными девицами, которые обычно первыми затевали драки.

К полуночи здесь становилось весело, а то и жарко.

Я обычно покидал заведение до начала разгула, но на этот раз засиделся. Встретился со старым дружком, примчавшимся в Россию, чтобы повидаться со мной. Питеру-Алексу фон Шеелю, барону, в прежней российской жизни подмосковному омоновцу, спасшему в горячих точках немало наших соотечественников – в Сухуме, например, – пришлось по вкусу наше привокзальное кафе. В Германии он фигура, руководит неким благотворительным фондом «Север-Юг», ратующим за понимание между благополучной Европой и изголодавшейся Африкой, однако солянку по-московски предпочитает вкушать во «Флоксе».

Водочку тоже. Здесь мне дерьма не наливают и только потому, что за стойкой возвышается моя одноклассница, гордившаяся, что хотя бы из всего класса я один вышел «в люди» – то есть стал литератором.

Между нами, должность невелика и скудна на гонорары, но школьную подругу я переубеждать не стал.

После происшествия с дверью я повел себя осторожнее и прежде, чем обратиться к Петьке, огляделся.

Слежки не было. Враг отказывался подслушивать? Впрочем, этот странный дверной маневр мог означать что угодно.

Я спросил:

– Если твой отец утверждает, что в Нюрнберге Гесс солгал, когда же он сказал правду?

– В мемуарах, которые исчезли в тот же день, когда его нашли повесившимся в тюрьме Шпандау. Или повешенным, – уточнил Шеель.

Петр пожал плечами.

– Лично я сомневаюсь, стоит ли ворошить прошлое. С другой стороны, если рассказанное папашей – правда, это во многом объясняет немыслимую тяжесть боевых действий на Восточном фронте и не поддающееся разуму количество наших потерь.

Мы не чокаясь выпили. Петр даже не поморщился, закусил соленым огурчиком, наколол на вилку кружок колбасы. В этом, выражаясь языком незабвенного Трущева, присутствовал некий сюрчик – о главной тайне Великой Отечественной вот так под водочку, в привокзальной забегаловке, за измызганным столом?..

– Ты не переживай, – закусив, успокоил меня Петр. – Папаша называет эту историю «версией». Я молчу: версия – так версия. Хотя фрау Магди одобрила, заявила – пора публично рассказать об этом. Кстати, после войны нашим разведчикам – и не только папаше и его альтер эго Закруткину – было поручено вскрыть нутро Рудольфу Гессу. Эти двое ближе других подобрались к нему, но в последний момент что-то не заладилось. Это была одна из причин, по которой отец и его названный братец отказались возвращаться в Советский Союз. Иначе им бы здесь…

Петр обреченно чиркнул вилкой вдоль горла.

– Правда, был еще один нюанс – в Москве арестовали их крестника и куратора – Трущева. Мне он был дедом. Кроме пособничества Берии и шпионажа в пользу английской разведки, Николаю Михайловичу пришили антисоветскую агитацию. Он в бытность сотрудником НКВД якобы организовал подпольную оппозиционную ячейку каких-то «симфов» или «зналов», которые вместе с небезызвестным Нильсом Бором и графом Сен-Жерменом агитировали за согласие. Усек – не за мир во всем мире, а за согласие! Такие дела, дружище. Интересно, как следователи квалифицировали этот уклон? Так берешься?

Одобрение фрау Магди, мачехи Петьки, прозвучало для меня как сигнал боевой трубы. Если история зовет, если хронология вкупе с мемуаром настаивают, значит, снова в строй, тем более что за время работы над романом о приключениях супердвоих я очень проникся малопопулярной пока идеей – будущее за Согласием. Однако, как всякий прожженный литератор, попытался уточнить цену.

– Я не понял. Алекс-Еско Альфредович предлагает мне самому раскопать эту историю?

– Нет. Тебя и близко к ней не подпустят или заставят раздуть какую-нибудь очередную агитку в патриотическом или либеральном духе. Этих «измов» не надо. Этого история не любит. Ты обязан исходить из той версии, которую я сейчас озвучил. Это обязательное условие.

Я бросил взгляд на краешек стола.

Там, в облаке табачного дыма, при желании вполне можно было различить неизвестное науке существо. Оно подтвердило – пора, мой друг, пора! Время агитационных воплей, сенсационных открытий, безумных догадок насчет Багамского треугольника, козней инопланетян, провокационных интерпретаций событий минувшей войны миновало. Пришла пора повнимательней относиться ко всякого рода тайнам, строго спрашивать с многочисленных «экспертов» и «знатоков», дорвавшихся до телевизионного экрана, и, если уж браться за работу, то на надежной, пусть и во всем недоказуемой, основе. Желательно в форме романа. Как утверждал Николай Михайлович вкупе с небезызвестными Сен-Жерменом и Нильсом Бором, живая тайна должна напрямую отражаться в человеческих судьбах. Это единственный критерий истины, подтвержденный незабвенным Заратустрой. Если нет, значит, перед тобой выдумка.

Конечно, миллионы наших погибших солдат хотели бы знать, по какой причине они одни три года тянули кровавую лямку и ложились в шар земной.

Я усмехнулся.

– Это не так просто. Это не каждому дано. Это тебе не мебеля искать.

– Знаю, – кивнул Питер фон Шеель. – Но ты попробуй. Моя мать погибла в сорок третьем году в медсанбате. От бомбы. Прямое попадание.

– Но?..

– Что «но»?! Если берешься, пришли e-mail. Тебе отправят материалы. Там, кстати, будет и часть воспоминаний Трущева. Оставшуюся отыщешь сам.

Часть I. Охота на большевистского зайца

История будет снисходительной ко мне потому… что я сам напишу ее.

У. Черчилль

Глава 1

Долгожданный ответ я получил через неделю. В присоединенном видеоклипе героический советский разведчик Алекс-Еско фон Шеель, сумевший найти общий язык с Нильсом Бором, уберечь Адольфа Гитлера от подготовленного на него покушения и прикоснуться к главной тайне последней войны, приветствовал меня с присущей только баронам учтивостью – «дорогой друг»… «рад новой встрече»… «попробуем объединить наши усилия»… «любовь к истории подразумевает также любовь к борьбе за недоказуемые ценности»… «но прежде о себе»… «вынужден детально объяснить, коим образом я оказался в самой гуще событий»…

Алекс-Еско всегда отличался изысканностью стиля. Он смаковал русские слова, как только может смаковать их иностранец, вжившийся в нашу шкуру, повоевавший за нас и сумевший разглядеть в моих соотечественниках много чего, что не следовало бы разглядывать.

«…свое германское детство я вспоминаю с трудом. Все отшибло советское прошлое, и прежде всего требование отца стать в России своим. Я старался изо всех сил, и вот результат – многое утеряно.

Я никогда не говорил об этом с Альфредом-Еско – чуял, отец ни за что бы не поверил, что арийский ребенок способен что-то забыть. Тебе известно, он был фанатик, и, к сожалению, фанатик думающий. Я с горечью говорю об этом. На исходе войны познакомившись с семейной тайной, я бы назвал его скорее безумцем, чем слепым приверженцем национал-социалистических бредней о «крови и почве».

Согласись, к медицинскому случаю следует относиться куда более снисходительней, чем к так называемому «патриотизму», «верности долгу», «благоговению перед предками» – например, к осмыслению подвига Вотана, пронзившего себя копьем и девять дней провисевшего на дереве Иггдрасиль для обретения способности провидеть будущее.

Поверь, дружище, это было всерьез. Поступив в пионеры, я покорно выслушивал его сказки насчет полой Земли и вечной борьбы огня со льдом. Это продолжалось до того самого момента, пока мне в руки не попала книжка профессора Оберта «Die Rakete zu den Planetenräumen»[1]. Оберт в обнимку с Марксом и Циолковским, с которыми я познакомился, вступив в комсомол, оказались куда более интересными собеседниками. Они здорово помогли мне в поисках идеала или вечного двигателя или того, что можно было бы назвать идеалом или вечным двигателем. Эта помощь оказалась куда более существенной, чем самые страстные вопли насчет «превосходства нордической расы» и «необходимости повелевать недочеловеками».

От нашего дома в Дюссельдорфе в памяти осталось немного – большие ворота чугунного литья с арабесками, черный ход с винтовой лестницей, ведущей на чердак, где я прятался от отца, громогласно призывавшего меня к ответу за какую-нибудь провинность или, в моем понимании, невинную шалость. Там меня отыскивала матушка, от которой сохранились незабываемые ощущения чего-то теплого и вкусного и тут же, с ознобом, – запах горящих свечей и отвратительно-невнятный аромат смерти, похитившей ее, когда мне исполнилось пять лет.

Смутно – школьные товарищи в Дюссельдорфе и, конечно, Магдалена-Алиса, дочь Людвига фон Майендорфа, друга моего отца. Это была тощая белесая девчонка, чью домашнюю кошку местный арийский котяра загнал на липу. Мне пришлось снимать ее. Спасая Пусси, я свалился с последней ветки и здорово расшибся – на ноге остался шрам.

Очень приметная улика, спустя полтора десятка лет едва не стоившая мне головы, когда Магди, повзрослевшая, прошедшая школу Glaube und Schönheit[2], но тем не менее сохранившая верность детской мечте, обнаружила отсутствие шрама у Анатолия. Тогда, в сорок третьем, ей хватило сообразительности и отваги не обмолвиться об этом странном факте при своем свихнувшемся на верности фюреру отце.

Дядю Людвига, по примеру Гитлера пытавшегося взобраться на мировое дерево Иггдрасиль, мне спасти не удалось. Пришлось застрелить. В сорок пятом это было самое надежное средство против коричневой чумы.

Магди жила по соседству, мы встречались на пути в школу, нас звали женихом и невестой. Пройдя через горнило испытания, пережив крах фатерлянда и счастливо избежав плена, я встретил ее в родном Дюссельдорфе на улице Канареек. Я накормил Магди в ближайшей забегаловке, и она призналась, что никогда не теряла надежду, что я отыщу ее. Она верила, мы обязательно встретимся. Она мечтала об этом с того самого момента, когда мы расстались, и тогда, когда капитуляция разбросала нас по разрушенной Германии. Мы, немцы, в этом смысле ничуть не лучше романтически настроенных русских. Эта мечта давала ей силы выжить. Она не пошла на улицу. Она работала в прачечной, стирала вручную солдатское белье. Я не мог не оценить такую привязанность. Нам, русским, это трудно понять, тем более что она все знала – и про меня, и про Толика.

В той же самой бирштубе в конце сорок шестого или в самом начале сорок седьмого меня отыскал Николай Михайлович Трущев.

Мне до сих пор неясен маршрут, который вычертила для меня судьба, но если откровенно, это был славный путь.

Я ни о чем не жалею!

Не жалею, что потратил столько лет на всякого рода шпионские штучки-дрючки. Если даже в лабиринте, куда меня загнали обстоятельства, не было иного выхода, кроме как в могилу, я удовлетворен тем, что сражался за правое дело. Теперь я более, чем когда-либо, уверен в этом, невзирая на то, что мне нашептывали всякого рода «измы» и «сти».

Надеюсь, ты согласишься, что на пороге нового тысячелетия необходимо набраться ума и запастись отвагой, чтобы противостоять этим кровожадным сущностям. Этого требовал от нас Николай Михайлович. Он же втолковывал – отправляясь на поиск тайн, нужно четко представлять, чем грозят смельчаку эти назойливые, жадные до человеческой плоти химеры.

Мой сын Питер рассказал мне, что именно ты был последним человеком, видевшим Трущева живым.

Это обязывает, дружище, это знак судьбы!

Примерно в такой же непростой ситуации оказался и я, когда по заданию Центра попробовал проникнуть в секреты немецкой урановой бомбы.

Это случилось в конце сорок третьего года. Генерал Дорнбергер, руководивший ракетным проектом по линии вермахта и считавший меня «эсэсовской крысой», с согласия фон Брауна сумел-таки вытолкать меня с Пенемюнде. Я вернулся в Берлин и, несмотря на все усилия, мне так и не удалось добиться перевода в отдел профессора Эриха Шумана, курирующего работы в области атомного ядра. Не помогли ни связи, ни служебные записки, в которых я излагал идею пристроить урановую бомбу к изделию фон Брауна в качестве взрывного устройства. Скорее всего именно это предложение провалило дело – немецкие физики еще более чем ракетчики были нерасположены к чужакам, тем более с такими безумными идеями. Поводом к отказу послужило мое непрофильное прошлое. С такой анкетой, как у меня, ученые мужи с легкостью отбили все мои попытки проникнуть в Далем, где располагался физический институт императора Вильгельма, выбранный Герингом и Шпеером, тогдашними руководителями проекта, головным по этой проблеме.

Впрочем, может, и к лучшему.

В Управлении вооружений сухопутных сил (Waffenprufamter) ни для кого не были секретом склоки, то и дело затеваемые нашими научными авторитетами. В дело шло все, вплоть до анонимных сигналов. Один из университетских профессоров не побрезговал известить Геринга о подозрительных шашнях научного куратора проекта – Вернера Гейзенберга – с «сомнительной теорией относительности, выдуманной продажным и отъявленным семитом Эйнштейном».

«В физике, – сообщал доброжелатель, – сегодня всем заправляет кружок лиц, которые когда-то сплотились вокруг еврейского прощелыги Эйнштейна и его теории относительности, отвечающей потребностям самых гнусных сионистских кругов… Утверждение «все относительно», не имеющее никакого физического смысла, стало их знаменем. Показателен… захват нобелевским лауреатом Гейзенбергом института физики императора Вильгельма. Оттуда теперь изгоняются старые проверенные партайгеноссе, которые уже двадцать лет сражаются с Эйнштейном за арийский подход к устройству мира и скорости распространения света».

Даже Герингу и Шпееру не удалось помирить их!

В одном этот замкнутый кружок нобелевских лауреатов, университетских профессоров и амбициозных докторов наук, честных «партайгеноссе» и «наблюдателей от партии», усердно деливших шкуру неубитого медведя, сплотился воедино – троянский конь Генриха Гиммлера был им ни к чему.

Дружище, пойми меня правильно – с точки зрения результата, эта грызня не могла не радовать. Однако я все-таки немец, и мне было стыдно наблюдать, сколько амбиций, зависти и мелочного крохоборства было присуще лучшим представителям «арийской науки». Этот факт может служить наглядной иллюстрацией к той угрозе, какая нависает над всяким разумным человеком, поддавшимся «измам», не говоря о «стях».

Об этом меня предупреждал и Нильс Бор.

Тогда я решил подобраться к урановому проекту с другой стороны и навести мосты с помощью армейских контрразведчиков. Эту идею подкинул мне небезызвестный штурмбаннфюрер Франц Ротте, получивший повышение по службе, по-видимому, за неусыпную слежку за мной. Я клюнул на приманку и едва не поплатился за эту глупость головой. Этот боров ловко сыграл на моем личном интересе – все те месяцы, которые я провел в шкуре большевистского агента, мне не давала покоя причина, толкнувшая военную разведку бросить нас с отцом на произвол судьбы. Если помнишь, Майендорф известил меня в Смоленске, что руководство абвера «готово отдать должное усилиям барона фон Шееля во вражеской стране, однако легализация предполагаемого сына агента W-17 представляется задачей практически невыполнимой». Единственное, на что я мог рассчитывать – это на небольшое возмещение за те годы, которые провел во враждебной стране.

Кто бы мог подумать, что, наводя мосты со специалистами из абвера, я мало того, что ничего не узнал о причинах, толкнувших барона Альфреда-Еско фон Шееля перекраситься и покинуть Германию, но едва не оказался вовлеченным в заговор против Гитлера, которого мы с Толиком однажды спасли. Оказалось, я вступил на минное поле, и мои неуклюжие попытки совместить задание Москвы с реабилитацией отца, сложившего голову за фатерлянд, завели меня слишком далеко.

Судьба, дружище, обожает такого рода шутки.

Дружище, поверь старому имперскому барону, орденоносцу и капитану НКВД – будь осторожен с тайной!

Будь осторожен!!

Если по наивности или неоправданной любознательности ты ухватился за ее кончик и тем более легкомысленно потянул за него, не пренебрегай советами этого увертливого экстрасенса – Мессинга. Невзирая ни на что, соблюдай дистанцию между собой и тайной и никогда не поступайся достоинством, какими бы «измами» обратная сторона бытия ни пыталась соблазнить тебя».

«…предостерег меня мой второй поручитель в Германии, Ялмар Шахт. Я навестил его, лишенного министерского поста и отправленного на пенсию, в предместье Берлина. Его дом был похож на наш в Дюссельдорфе, но это был Берлин, Шарлоттенбург, аристократический пригород, Рихард Вагнерплац.

Господин Шахт, упрямый старикан, прожженный циник и стихоплет, известный на весь мир знаток финансов, назвал меня «mein junge», что следовало понимать как «мой мальчик», а себя позволил именовать «дядей Ялмаром». Он и в опале был непримирим ко всякого рода авантюрам и особенно к их зачинателям. К такого рода легкомысленным верхоглядам он относил не только оппозиционеров из абвера, но кое-кого повыше, например самого фюрера, которому в последний день ноября 1941 года, за несколько дней до контрнаступления под Москвой, не побоялся заявить – Германия проигрывает войну, пора мириться.

Это была наша первая встреча. Правда, в середине сорок третьего мы случайно столкнулись в Бургтеатре, куда я пригласил Магди посмотреть «Чернобурую лисицу» с Ольгой Чеховой в главной роли. В антракте мы нос к носу столкнулись с четой Шахтов. Я поблагодарил своего поручителя за участие в моей судьбе, сказал пару комплиментов его супруге, которая была лет на тридцать моложе своего мужа, и попросил опального министра и дальше опекать меня. Дядя Ялмар в ответ буркнул что-то неразборчивое и замолчал, на этом разговор закончился. Эта холодность озадачила меня – в редких письмах, которыми мы обменивались сразу после моего возвращения из «красного ада», дядя Ялмар не скупился на советы. Полагаю, Шахт был устроен таким образом, что неторопливость, вдумчивая расчетливость и, конечно, инстинкт самосохранения были для него превыше всего (über alles)…»

«…худой, неулыбчивый, среднего роста, с трубкой в руке, в толстенном свитере, он встретил меня на пороге, пригласил в кабинет и, когда мы устроились в креслах, начал с того, что давно «приглядывается ко мне», и скупо признался – «рад, что не ошибся». На этом сантименты закончились, далее последовали детальные расспросы насчет моего посещения Женевы. Его интересовал старый знакомый, совладелец банка Альбер Ломбард, а также внешность какого-то неприметного клерка, который снимал у меня отпечатки пальцев. Этого я запомнил исключительно по вбитому в меня энкаведешниками правилу фиксировать все, особенно мелочи. Затем без всякого перехода дядя Ялмар решительно предостерег меня от «необдуманных поступков» в это, как он выразился, «непростое время».

Я не сразу догадался, что он имел в виду.

Шахт напомнил о моих контактах с «интригующими против фюрера темными личностями» и предупредил:

– На них нельзя положиться! Тем более не следует пытаться выуживать из них подробности о прошлом своей семьи. Они мало что знают, но всегда готовы выдать удобную для ищеек версию.

– В таком случае, дядя Ялмар, расскажите, что заставило моего отца перекраситься в марксисты и ввязаться в такое рискованное предприятие, как путешествие в Россию?

– Мне мало что известно, мой мальчик, но даже если бы я знал больше, вряд ли поделился с тобой.

– Но почему?!

– Потому что скоро Новый год, а это означает, что Германию ждут тяжелые испытания.

– Что это может значить, кроме календарного факта? И о каких испытаниях вы говорите? Если о временных неудачах на фронте, то господин Майендорф уверен, в новом году мы сокрушим всех наших врагов – от обнаглевших англосаксонских плутократов до взбесившихся от крови большевиков.

Дядя Ялмар усмехнулся.

– Людвиг всегда отличался хорошим аппетитом и неумеренным оптимизмом Он ведет себя патриотично. Тебе следует брать с него пример, потому что июнь не за горами.

– Я не понимаю. Если вы полагаете, что мне не хватит мужества…

– Кто сомневается в твоем мужестве, Алекс! Но ты рискуешь поставить себя в очень щекотливое положение.

– В каком смысле?..

– Я тебе уже объяснил, скоро Новый год…

– Достаточно. Я уже догадался, что за ним последует июнь. Зачем говорить загадками? Чем для меня опасен июнь?

– Не для тебя, а для рейха. Точнее, для тех, кто толкает фюрера на необдуманные поступки.

Он сделал долгую протяжную паузу. Затем подошел к занавешенному окну. Выглянув в окно, предложил выйти в сад.

– Сейчас как раз время для прогулки.

Нильс Бор тоже предпочитал беседовать на природе.

Мне вспомнились антики на аллеях, пустота и прозрачность окружающего пространства. Парк, прилегающий к его вилле в пригороде Копенгагена, был куда просторнее и живописнее скромного приусадебного участка, на котором дядя Ялмар в новом году собирался устроить огород. Ближе к дому он намеревался посадить овощи – редис, свеклу, морковь. Оставшуюся площадь можно будет отвести под картофель.

– В новом году, полагаю, картофель потребуется в бо́льшем количестве… тем более что в мае исполнится три года, как Гесс перелетел в Англию.

Я никак не мог взять в толк, какое отношение имеет посадка картофеля к предательству безумца, похитившего Ме-110 и сбежавшего к врагу. Одно было несомненно – ухватившись за кончик семейной тайны, я неожиданно извлек на свет что-то настолько дурно пахнущее, что кто-то всерьез встревожился за мою жизнь.

– Я тоже не в восторге от предательства, – согласился дядя Ялмар. – Кстати, фюрер приказал расстрелять Гесса сразу, как только наши доблестные войска высадятся на Британских островах.

– Наши доблестные войска собираются высадиться на туманном Альбионе?!

– Не совсем. Скорее обнаглевшие англосаксы собираются высадиться на материке…

Пауза.

Затем Шахт тихо добавил:

– Прошло три года, отпущенных судьбой.

– Вестником судьбы являлся Рудольф Гесс? – наобум поинтересовался я.

Бывший экономический диктатор Третьего рейха кивнул.

– Если англичане все-таки отважатся на такого рода безумие, враги Германии попытаются использовать этот факт в своих целях.

– Вы имеете внутренних врагов?

– Их тоже. Эти безответственные люди полагают, что на Западе до сих пор мечтают повернуть наше оружие против наших заклятых врагов.

– Вы имеете в виду большевиков?

– Ты верно уловил перспективу. Это позволяет мне быть более откровенным. Имей в виду, Алекс, ты – человек будущего! Твое время наступит после неожиданного конца, который вполне вероятен, а пока ты чужак. Такие, как ты, всегда будут считаться здесь чужаками. Тебя защищают твой капитал, близость к Людвигу, очевидная связь со мной, но в какой-то момент этого может не хватить, особенно, если ты позволишь себе вляпаться в какую-нибудь историю… Кто-то может решить, что вот он, удачный момент, чтобы вытряхнуть из «красного барона» как можно больше денежек. Я не исключаю, что болтуны с набережной Тирпитца[3] (сноска:) постараются подбить тебя на какой-нибудь необдуманный поступок.

Он сделал паузу, затем так же тихо и туманно продолжил:

– Возможно, они предложат связаться с твоими бывшими дружками по ту сторону фронта, – он кивком указал на восток, затем строго предупредил: – Не вздумай идти у них на поводу!

– Это шутка?!

– Я не имею обыкновения шутить. Имей в виду, их мало интересует судьба фатерлянда, в первую очередь им нужны твои деньги, а ты еще можешь понадобиться новой Германии. Эти авантюристы способны на все. Они готовы схватиться за соломинку. Они сдадут тебя с потрохами.

После паузы он добавил:

– Держись от них подальше.

Мне не надо было изображать растерянность – я был воистину растерян. Вспомнились намеки Ротте, его просьбы отложить затянувшийся расчет по долгам. Вспомнился его дружок из абвера… Оказывается, у офицера СД могут быть друзья в абвере!! Мы встретились в ресторане на Ноллендорфплатц…

Но за всеми этими мелькающими домыслами таилось что-то мрачное, куда более существенное и важное для меня и для моих кураторов из Кремля, чем долги какого-то помешанного на Льве Толстом бабника, пусть даже он является штурмбаннфюрером и сотрудником СД.

Дядя Ялмар что-то говорил насчет Гесса?..

Выходит, два с половиной года красные в одиночку устилают своими телами поля сражений, потому что кто-то очень умный на той стороне Ла-Манша решил издали поглазеть на схватку нацистского быка и большевистского медведя? Выходит, моя Тамара получила бомбой по голове только потому, что кое-кто договорился обходить друг друга стороной?

С этого места я решил разобраться подробнее.

– Насколько мне известно, в рейхе было объявлено, что Гесс сошел с ума и именно по этой причине сбежал в Англию.

Дядя Ялмар пожал плечами.

– Достаточно и того, что я сказал. Хотя, если использовать твое предположение в качестве версии, можно допустить, что безумный поступок Гесса имел своим результатом устную договоренность – в течение трех лет ни Англия, ни Германия не будут пытаться высадиться на чужое побережье.

– Другими словами, Ла-Манш должен был считаться нейтральной зоной?

– Да, для сухопутных войск. Тогда кое-кто в рейхе не обращал внимания на возможности современной авиации. К тому же три года казались фантастическим сроком, ведь фюрер вполне обоснованно решил поставить Россию на колени за пару месяцев. Одним словом, это было джентльменское соглашение. Я настаивал – англичанам нельзя доверять! Нам нужен мир, закрепленный договором, таким, например, как Пакт Молотова – Риббентропа, иначе английская лиса вывернется. Меня не послушали. Англичане сдержали слово, но это не помогло нашим оголтелым!

Некоторое время Шахт стоял, уставившись в завешенную сухими стеблями хмеля кирпичную стену. Что он там разглядывал, не знаю, но взгляд его был целеустремлен и сосредоточен.

Продолжил он едва ли не с выкрика.

– У нас на юге лежало мягкое подбрюшье Европы!

Я вздрогнул и тут же осадил себя – помалкивай!

– Овладев Средиземноморьем, затем Ближним и Средним Востоком, Германия сумела бы без всяких авантюр поставить Англию на колени. Затем, опираясь на ресурсы России, мы смогли бы нанести заокеанским воротилам неотразимый удар. Вот тогда бы пришла очередь Советов.

– Выходит, речь шла об очередности целей?

– Конечно. Даром, что ли, я восстанавливал мощь Германии, униженной и оскорбленной Версалем! До тридцать девятого года мы брали то, что принадлежало нам по праву. Но нельзя было спешить. Об этом говорили многие, однако только я и Редер[4] решились открыть глаза фюреру. В ноябре сорок первого я убеждал его в бесперспективности тогдашнего противостояния с Россией. Я настаивал либо на возвращении к Договору Молотова – Риббентропа, либо на заключение пакта между Германией и Великобританией. На любых, даже самых тяжелых, условиях. Это был самый удобный момент. Через несколько дней красные перешли в контрнаступление. Я предлагал отдать Сталину все, что он потребует. Оставить рейху только Украину, Крым, возможно, Прибалтику, включая Минск и Смоленск. Это был вполне приемлемый компромисс. Фюрер ответил, он двинулся на Россию не договариваться, а навсегда устранить угрозу с востока. Навсегда!! Для этого необходимо с корнем вырвать большевизм. Это безнадежная перспектива.

Он неожиданно и вполне по-стариковски с покашливанием вздохнул.

– Скоро Новый год, за ним последует июнь, и дело моей жизни будет перечеркнуто. Перспективы безнадежны…»

* * *

«…Возвращаясь в пансион, где всем заправляла искалеченная фрау Марта, чья нелюбовь к режиму гарантировала мне и Толику спокойные ночи и возможность поговорить по душам, – я проклинал себя за легкомыслие, за неуместное во время «безнадежных перспектив» благодушие. Последние двести марок Франц выклянчил у меня под знакомство с дружком из абвера. Тот якобы согласился показать мне документы, относящиеся к концу двадцатых годов и, в частности, материалы, связанные с заброской Альфреда-Еско фон Шееля.

Пора борову рассчитаться по долгам! Не хватало, чтобы он еще прицепил меня к какому-нибудь оппозиционеру, которыми кишел вермахт.

Это никуда не годится!

Насчет оппозиционеров – это не для красного словца! Имей в виду, соавтор, германский оппозиционер – не чета русскому, тем более красному. Оппозиционер на Востоке – это разнузданный бунтарь, герой-одиночка и террорист, способный на любой безумный поступок. Здесь это возмущенный ворчливый мещанин, для которого на первом месте всегда будет стоять исполнительность. Ни о каком безумстве без приказа он даже помыслить не может. Это в России можно игнорировать распоряжение начальника – подменить его болтовней, сослаться на обстоятельства, «тянуть», как мы любим выражаться, «резину».

У нас, в Германии, это исключено…»

«…в пансионе. Фрау Марта, потерявшая во время бомбежки ступню, но всегда бодрая, приветливая, в тот день совершенно расклеилась. Я не мог пройти мимо и остановился в дверях кухни.

Хозяйка протянула мне похоронку на младшего сына

В Германии не любят слов утешений. По крайней мере, в тот момент они были не нужны. У нас принято выразить соболезнование и пройти в свою комнату. Высшей мерой сочувствия можно было считать желание постоять рядом.

Фрау Марта порывисто вздохнула.

– Последний…

После недолгой паузы хозяйка предложила:

– Я могу сварить вам кофе, господин обер-лейтенант.

– Фрау Марта, сварите из припасенного, колумбийского. Две порции. Мы полакомимся вместе.

– Благодарю, господин офицер.

Кофе, дружище, сближает людей куда теснее, чем слезы, алкоголь или барабанный бой.

У меня в номере хозяйка рассказала мне о Рудольфе, своем «маленьком Руди», какой он был смышленый, ласковый, исполнительный мальчик. О фюрере, который послал Руди на смерть, она выразилась кратко – «ему совсем не жалко наших детей». Эта откровенность пришлась мне по душе.

Я поинтересовался, как она собирается жить дальше? Бомбежки Берлина усиливались, в городе становилось небезопасно.

– Если у вас есть родственники в сельской местности, может, лучше переселиться к ним?

– Вы собираетесь покинуть пансион?

– Нет, фрау Марта. Я останусь в «Черном лебеде», вы можете рассчитывать на меня, и все-таки предусмотрительность никогда не бывает лишней.

– Мне некуда идти, господин Шеель. У меня был брат, он жил неподалеку от Берлина, но в июне брат скончался, а через неделю умерла золовка. Кстати, она русская. Брат в двадцатые годы был торговым моряком и нашел ее в Одессе. Вернее, под Одессой, в Мариендорфе, где жили наши родственники, переселенцы из Германии. О них тоже ничего не известно. Вряд ли они выжили. У брата был сын, но осенью прошлого года пришло извещение, что обер-гренадер Густав Крайзе пропал без вести. Он воевал на Восточном фронте. Ему был только двадцать один год. Никто не знает, что с ними случилось. Так что у меня никого не осталось».

«…в первую очередь составил донесение в Центр, в котором изложил содержание разговора с дядей Ялмаром. Затем известил о происках Ротте, предложившего свести меня с «нужными людьми», которые якобы готовы прояснить детали заброски моего отца в Советскую Россию в 1929 году. Об этом на Лубянке тоже шла речь.

В конце после некоторых размышлений вписал просьбу собрать сведения об обер-гренадере Густаве Крайзе, 1922 года рождения, возможно, попавшем в плен в начале 1943 года. Просьбу мотивировал возможностью полноценной разработки хозяйки пансиона.

Чем еще я мог обосновать эту просьбу?!

Что касается Гесса, я был уверен – в Москве сразу оценят стратегическое значение представленной мною информации, однако Кремль в ответном радиосообщении категорически запретил ввязываться в любые авантюры, тем более вступать в какие-либо отношения с людьми из абвера. По-видимому, в Москве оценили слова Шахта в том смысле, что мне еще далеко до полноценного внедрения…»

В конце видео появилась ссылка на прикрепленный файл «Трущев. doc». Я скачал его, раскрыл и на экране собственной персоной нарисовался Николай Михайлович, все такой же миниатюрный, неприметный, реденькие волосы расчесаны на пробор.

Подпись под портретом гласила: «ищи за печной трубой!..»

Окончание этой шифрованной фразы было подчеркнуто двумя красными линиями.

Более ничего.

* * *

Некоторое время я в ступоре сидел перед экраном. Конспиративная встреча оборвалась на полуслове, без предупреждения, словно, почуяв опасность, резидент условным сигналом дал знать, что враги рядом и пора уходить от слежки. Еще бы догадаться, за какой трубой следует искать новую площадку для тайных свиданий?!

Здесь было о чем задуматься.

В комнате тикали часы, за окном в зыбкой подсвеченной городской тьме надрывались коты, по-видимому, именно их вопли насторожили виртуального Трущева. Пришлось запустить в котов огрызком яблока, после чего я ударился в воспоминания.

Я вспомнил все!

Я вспомнил день нашего знакомства, когда отставник впервые появился в редакции и предложил издать свои записки о славном пути заслуженного контрразведчика. Вспомнил его настоятельную просьбу издать их под чужим именем, например под моим. Свою просьбу он мотивировал тем, что желает спокойно умереть в своей постели.

Вспомнил наши встречи на подмосковной даче неподалеку от Воронова, на которых он рассказывал куда больше, чем отражено в воспоминаниях. Скрытен Трущев был до чрезвычайности, вполне в духе тогдашнего НКВД.

Вспомнил приемчики, с помощью которых он поддерживал во мне рабочий настрой, особенно его блистательную оперативную уловку, когда он, отправившись в мир иной, явился передо мной на экране монитора и, смертью смерть поправ, уже из виртуального пространства продолжал руководить моим расследованием тайн минувшей войны.

Вспомнил неоднократные напоминания насчет воспитательной работы – ее, настаивал Николай Михайлович, необходимо ставить «во главу угла». Это было требование самого Петробыча – так Трущев называл Сталина. Он ни разу не объяснил источник такой фамильярности, хотя как на духу выложил многое из непростой жизни Петробыча.

Мне особенно запомнился наш последний вечер на даче. Мы пили водку, закусывали квашеной капустой и жареной колбасой, а также вкуснейшими яблоками последнего урожая. Как ни странно это звучит, но ветеран был заранее извещен о дне своей кончины. Срок назначил небезызвестный Вольф Мессинг. Этому экстрасенсу можно доверять, на следующее утро я лично убедился в этом.

Мы беседовали долго… Это был захватывающе интересный вербовочный разговор. Перед логикой Трущева трудно было устоять. Он уверенно опроверг общепризнанное заблуждение, что лучшим ответом на вопрос, сколько будет дважды два, является «сколько нада»?

Правда, у меня остаются сомнения. Утверждение, что результатом является твердая, непоколебимая «четверка», относится исключительно к области рациональных чисел. А как быть с мнимыми или иррациональными, например с небезызвестным «π»? Кто может подтвердить, что оно действительно бесконечно и две его величины, помноженные на радиус, составляют длину окружности? Вот тут и задумаешься – величины иррациональные, а окружность вполне и окончательно замкнута.

Другими словами, конечна.

Как это может быть?

После бесед с Трущевым мне стало более-менее понятно, как из бесконечного вывести конечное. Над решением этой задачки весь прошлый век бились самые продвинутые умы. Не щадя ни сил, ни человеческой крови, они пытались найти ответ, как из увлекательной, вселенского масштаба идеи социальной справедливости вылупляется мелкий, злобный, увертливый «изм», а из естественного «убеждения в чем-то» – всесокрушающая «убежденность» во всем.

В тот вечер Трущев пояснил, что квадратура круга – дело прошлое, теперь на очереди новое задание – как из конечного вывести бесконечное. Как, например, из неуемного стремления к наживе выудить бескорыстную заботу о ближнем, из воли к смерти – жажду жизни, из приземленного благотворительного рационализаторства – вечный социальный двигатель или машину времени-счастья. В помощницы Трущев привлек историю, а против этой сухопарой, предельно вежливой дамы никто не смог бы устоять. Также в ту роковую ночь Трущев сообщил мне пароль, позволяющий напрямую общаться с Согласием, требующим не задавать глупых вопросов, а попытаться найти общность с другим и другими, иначе всем крышка.

Сидя у погасшего экрана, вооруженный портсигаром, когда-то подаренным Трущеву самим Берией, я пытался выстроить всю цепочку фактов – от разговора в привокзальном кафе, где в компании с Петером фон Шеелем мы всласть отведали водки, до этой последней записи, обнаруженной в «мертвом почтовом ящике», каким оказался файл, присланный мне его отцом.

Память оказалась мощным оружием. Она подсказала – отсылка могла относиться к его даче в Вороново, точнее, к печке, возле которой мы провели незабываемую ночь. Другой печной трубы, связывающей меня с Трущевым, не было.

Глава 2

Я постоял у калитки – нелегко было вот так сразу приступить к выполнению порученного мне задания. Как успевший поднатореть в литературно-розыскных мероприятиях оперативник я полностью сознавал трудности, связанные с преодолением препятствий, ожидавших меня на пути к цели. Первой из них можно было считать неопределенность статуса, ведь согласно условиям игры мне было предписано быть одновременно и «писателем» и «читателем», что, согласитесь, звучит не только дико, но и с намеком на сдвиг по фазе.

С другой стороны, позиция «сам себе сочинитель» и «сам себе читатель» давала известные преимущества – я мог дописывать за Трущева его собственные воспоминания. И не только за ветерана, но и за Алекса-Еско фон Шееля, его альтер эго Анатолия Закруткина, – за каждого, вовлеченного в этот пронизанный огнем, кровавый потоп, именуемый «жестокой драмой войны». Пусть разорвано, с пропусками, с умолчаниями, с кавычками и многоточиями, но только без заказного славословия или захлеба от желания быть угодным какому-нибудь сладкозвучному, представительному и много обещающему «изму».

Была не была!

Я решительно отворил калитку.

День был пасмурный, дождливый.

Дача, напоминавшая избушку на курьих ножках, была последней в ряду более емких и масштабных строений и органично вписывалась в поросший березами косогор. Далее, за кооперативной изгородью и рощей, проглядывало поле, по дальней кромке которого тянулся набиравшийся сил после зимы лес.

Удивительно, но за этот срок дом не только не постарел, но даже как-то приободрился, затеплился невечерним светом. Веранда и половицы в коридоре встретили меня прежним музыкальным скрипом, большая комната – гулкой пустотой и неожиданной опрятностью. Исчезли книжные шкафы, забитые сочинениями Ленина – Сталина и дядьки их, Маркса – Энгельса, убрано раскиданное повсюду и подгнивавшее в сырости тряпье.

Кто их убрал?

На прежнем месте громоздился древний шифоньер и ободранный сервант, на полках которого, как и прежде, сверкали разнородные хрустальные рюмки из недобитых сервизов. Возле стола торчали стулья, у дальней стены два протертых до поролоновой подкладки кресла. Между ними был добавлен вполне приличный раскладной диван.

Странным показалось, что осиротевшая обитель согласия, где давным-давно не ступала нога человека, сохранила прежний жилой вид. Это была самая ничтожная тайна из тех, что поселились в этом логове при жизни его хозяина.

Впрочем, не будем о грустном.

Не знаю, кто как, а я люблю лазить по чердакам. Это самое заветное для любого литератора место, где самый неудачливый и бездарный писака может рассчитывать отыскать нечто такое, что позволило бы ему до конца своих дней кормить не только себя, но и семью.

Мимо комнатенки на втором этаже, где в то роковое утро покоилось закоченевшее тело Трущева, я прошел на цыпочках. Поднялся по приставной лестнице, ведущей на чердак. Здесь уткнулся в запертый на висячий замок люк. В скважине замка торчал ключ. Этот сюр был вполне в духе Николая Михайловича, умевшего до мелочей продумывать все этапы планируемой операции.

Чердак встретил меня сумерками и пылью. Между сумерками и пылью царило полное согласие, которого мне хватило, чтобы не удариться об обитый медным листом сундук.

В нем лежало несколько папок, а также ящичек, в котором хранились древние дискетки. Где, скажите на милость, отыскать компьютер, в который их можно было бы воткнуть?

Все папки были пронумерованы и подписаны – «документы», «семейное…», «черновики», «личные дела», в которых я нашел «оперативки» на самых несхожих в мире исторических персонажей – например, на Нильса Бора, Рудольфа Гесса, Густава Крайзе по кличке «Оборотень», графа Сен-Жермена и, не поверите, на Заратустру… Руки у НКВД воистину оказались длиннее некуда. Одна из папок была гордо озаглавлена «Беловой вариант». Выше печатными буквами от руки гриф «Сов. секретно». Ниже заголовка уточняющее распоряжение – «До прочтения сжечь!»

Я не удержался и развязал узелок.

Это была она, заветная…

Текст был рукописный, почерк Трущева – в этом сомнений не было. Свои откровения он никогда не доверял машинисткам, сам печатать не любил, а о компьютерах в те годы еще мало кто слыхивал. Старческие каракули изредка перебивались вклеенными печатными вставками, чаще всего подтверждающего характера – фотографиями, справками, приложениями к справкам, копиями докладных и аналитических записок, оперативных и личных характеристик, спецсообщений, протоколов допросов, рапортов, а также редкими цитатами из книг.

Впереди преамбула:

«Далее по тексту будут приводиться некоторые закрытые сведения, до сегодняшнего дня не подлежащие разглашению.

Форма допуска – два!

Ознакомился – забудь!

Если уважаемый читатель рискнет лично проверить эти сведения, в этом случае вся ответственность ляжет на него».

Вторая форма допуска к секретным материалам у меня была с советских времен, так что я счел возможным ознакомиться с содержанием вложенных в папку материалов.

Глава 3

Из воспоминаний Н. М.Трущева:

«…спецсообщение Второго было получено на Лубянке в середине ноября 1943 года. Это было сумасшедшее время – ни сна, ни минуты отдыха. В преддверии Тегеранской конференции напряжение в Центральном аппарате достигло предела. Мой непосредственный начальник, генерал-лейтенант Федотов, назначенный ответственным за безопасность Большой тройки – Сталина, Рузвельта и Черчилля, – уже неделю сидел в Тегеране, так что в оперативном порядке я подчинялся Меркулову. Когда я докладывал Всеволоду Николаевичу о шифровках, полученных от Второго, он только кивал и помалкивал.

На нем от усталости лица не было.

На следующий день меня в спешном порядке вызвали к Меркулову и тот огорошил меня приказом «аллюр три креста» – так оперативные работники между собой называли спешные и ответственные поручения, ради которых требовалось отложить все текущие дела и сосредоточиться на новом задании.

– Трущев, срочно займитесь составлением аналитической записки по Гессу. Используй все, что у нас есть на него. Твоя задача – обосновать, что «наци номер три» неспроста оказался в Англии, и результаты этого визита мы до сих пор ощущаем на себе. Ты сам как считаешь?

– Полагаю, союзники два года кормят нас отравленной наживкой. Полагаю также, пора выявить их нутро в этом деле.

Меркулов кивнул:

– Вот и займись…

Обнаружив единство мнений, Меркулов, как это частенько с ним случалось, взгрустнул, поделился внеслужебными новостями.

– Приказ исходит с самого верха. Не знаю, чем ты ему понравился. Я не девица какая-нибудь, ревновать не буду, но предупреждаю, визу поставлю только на добротном, убедительном материале. Включи в справку донесение Второго, оно как раз к месту. Указания такого матерого империалиста, как Шахт, мы не можем игнорировать. Срок исполнения – двое суток. Допуск ко всем потребным материалам тебе обеспечен. Понятно? Ко всем!!

– Так точно».

«…Так я был вырван из повседневной оперативной работы и занялся свихнувшимся на мистике и оккультизме нацистом. Это было не первое задание такого рода. Я уже составлял аналитические документы, например на оппозиционеров из вермахта, к которым загодя приглядывались наши люди в Берлине, на эсэсовскую элиту, включая руководителя реферата «S», члена личной комиссии рейхсфюрера СС группенфюрера СС Людвига фон Майендорфа, и на многих-многих других».

«…Путем анализа я пришел к выводу, что суматоха наверху напрямую связана с главным вопросом Тегеранской конференции – сроками открытия Второго фронта.

К разработке этой темы я впервые был подключен летом 1942 года. В те роковые дни – пишу об этом без всякого смеха! – когда немцы вышли к Воронежу и судьба страны висела на волоске, я выше головы был задействован в организации стратегической дезы, которую Ставка и Генштаб сливали через Бухгалтера и некоторые другие каналы. Речь шла о том, чтобы любой ценой отвлечь немцев от Северо-восточного направления, не дать им свободно перебрасывать резервы. Удивительно, чем глубже я вникал в добытые нашими людьми, порой ценой жизни, документы, раскрывающие стратегическую обеспеченность врага живой силой, техникой, материальными ресурсами, тем более поражался авантюризму Гитлера. Постоянно удлиняя фронт наступления, он, казалось, напрочь игнорировал тот факт, что ему просто арифметически не хватит солдат, чтобы на каждом участке удерживать превосходство в силах. Я поражался – почему Гитлер без оглядки на свои тылы во Франции, Бельгии и Голландии так смело рвется вперед? Неужели, как и в сорок первом году, врагу сойдет с рук такая наглость и безрассудство?!

Неужели союзники не могут его наказать?!

Меня не оставляла смутная догадка, что в те суровые месяцы вопрос о Втором фронте является ключом к пониманию военной ситуации в Европе. Трудно было поверить, чтобы в ставке Гитлера не рассматривался вариант «Dolchstoss»[5] – возможная высадка десанта на побережье Франции или Бельгии. Неужели опытные в стратегических вопросах немецкие генералы могли пренебречь такой вполне напрашивающейся возможностью?

Мне бы поговорить с Гессом, перелетевшим в Англию на самолете в 1940 году. Так ли безумен был этот побег? Какие гарантии получили немцы во время переговоров Гесса с высшим руководством Великобритании…».

«В августе того же года в Москву наведался Черчилль улаживать разногласия со Вторым фронтом. Только избавились от Черчилля, как в Москву нагрянул Закруткин-старший, доставивший от Анатолия первый весомый результат. Это были документальные данные, касавшиеся Атлантического вала. Изучая эти материалы, я еще раз убедился, что дело нечисто. К сожалению, опоздание Закруткина заметно ослабило их ценность. Эти бы данные на стол во время переговоров с Черчиллем, да носом его, носом!..

Схемы укрепрайонов и дислокации частей, добытые Закруткиным, ясно свидетельствовали – к лету сорок второго фашисты только приступили к строительству оборонительных сооружений. Гарнизоны на побережье Нормандии укомплектовывались исключительно призывниками старших возрастов, молодежь сгоняли в маршевые роты и отправляли прямиком на Восточный фронт. Сил у фашистов уже не хватало – на двадцать километров берега одна артиллерийская батарея! Местами никаких частей, кроме наблюдательных постов, не было.

Получи Петробыч эти материалы вовремя, он, наверное, смог хотя бы кое-что выколотить из Черчилля. В таких условиях даже небольшая десантная операция имела шансы на успех, и созданный на Западе плацдарм мог бы отвлечь врага от непрерывно наращиваемого давления на Сталинград.

– Эта загадка долгое время не давала мне покоя. Но, – Трущев развел руками, – не сложилось. Война, соавтор, это не парад и не штабная игра. Там все всерьез, там понарошку нельзя».[6]

«…Несмотря на то, что, с военной точки зрения, острота отсутствия Второго фронта после Курской дуги значительно ослабла, политически это был наиважнейший вопрос – нам хотелось знать, какую цену союзники готовы заплатить за наши несоразмерно громадные людские потери? И чего нам ждать в дальнейшем?»

«…Сталин потребовал рассмотреть вопрос аналитически».

«…и за давностью лет нарушая форму документа, я тем не менее постарался сохранить на этих страницах основные данные, которые мне удалось нарыть в наших архивах, а также в запасниках МИДа и ЦК ВКП(б).

Подчеркиваю еще раз – моя задача не только в том, или вовсе не в том, чтобы выразить мою личную точку зрения, а разъяснить и обосновать отношение советского руководства и лично Петробыча к этому странному, на первый взгляд, промедлению, так как ход Второй мировой во многом определялся именно саботажем английской стороны планов и усилий союзников…»

* * *

Далее кусками шли отрывки и цитаты из собранных Трущевым материалов.

«Совершенно секретно

Экземпляр единственный

Оперативная и личная характеристика на Гесса Рудольфа, члена НСДАП с 1920 года, обергруппенфюрера СС и обергруппенфюрера СА

Один из основателей НСДАП, старый боец, заместитель фюрера по партии (партийный билет № 16). Истинный ариец. Характер – нордический, выдержанный. В работе проявил себя выдающимся организатором. С товарищами поддерживает отличные отношения. Служебный долг исполняет безукоризненно. К врагам рейха беспощаден. Отличный семьянин. Кандидатура жены подобрана лично фюрером. В связях, порочащих его, замечен не был. Отмечен наградами и благодарностями фюрера…

С ноября 1914 г. по август 1917 г. в действующей армии (Западный фронт, школа фельдфебелей, Румынский фронт). Трижды ранен. Закончил школу военных летчиков.

Октябрь-ноябрь 1918 г. – служба в истребительной эскадрилье, откуда после заключения мира демобилизовался.

1919 год – вступил в общество Туле. Учился в Мюнхенском университете у профессора Карла Хаусхофера.

1920 год – вступил в Национал-социалистическую рабочую партию Германии.

1923, ноябрь – участие в пивном путче в Мюнхене. Заключение отбывал совместно с фюрером, диктовавшим ему свой труд «Майн Кампф».

С 1925 г. личный секретарь Гитлера.

1932, декабрь – председатель центральной партийной комиссии и депутат рейхстага.

С 21 апреля 1933 г. – заместитель Гитлера по партии, с 29 июня – рейхсминистр без портфеля.

1939, с 30 августа – член исполнительного совета по обороне и одновременно назначен преемником фюрера после Геринга.

10 мая 1941 года перелетел в Англию.

Не сумев посадить свой двухмоторный «мессершмитт», выбросился с парашютом и сдался в плен местным фермерам. Когда с ним связались представители английского правительства, Гесс от имени Гитлера заявил, что Германия намерена заключить с Великобританией мирный договор.

Условия договора: прекратить боевые действия и направить совместные усилия на борьбу с большевистской Россией.

Такова официальная версия английской стороны, которая якобы пришла к выводу, что полет был совершен по личной инициативе Гесса и втайне от нацистского руководства.

Более распространена неофициальная версия, основанная на донесениях различного уровня источников в Берлине, Лондоне и ряде других городов».

* * *

«…По агентурным данным источника «Зонхен», его информатор в британском МИДе Том Дюпре сообщил, что, несмотря на официальное опровержение, Бивербрук и Иден навестили Гесса в Тауэре, куда Гесс был переведен из Шотландии. Гесс считает, что в Британии существует мощная партия, противостоящая Черчиллю, которая выступает за мир. Прибытие Гесса даст ей мощный стимул в борьбе с Черчиллем…».

Источник высказал обоснованное предположение, что «время для переговоров еще не пришло, но в процессе дальнейшего развития военных событий Гесс, возможно, станет центром интриг, направленных на заключение сепаратного мира. Он может оказаться полезным и для партии мира в Британии, и для Гитлера».[7]

«…сведения о возможном сговоре подтверждаются источниками в Берлине – «Юном», «Франкфуртером» и «Экстерном». Независимо друг от друга они подтвердили, что именно Гитлер послал Гесса с мирными предложениями».

* * *

«… в связи с тем, что в 1940 году, после разгрома Франции посол Великобритании в СССР Стаффорд Криппс позволил себе угрожать Советскому правительству тайной договоренностью между Англией и Германией, обоснованным является вывод, что такое развитие событий Лондоном предусматривалось.

В своем меморандуме посол Криппс не ограничился предупреждением об опасности (нападения на Советский Союз – Н. Трущев), которая, как он считал, вышла из разряда гипотез, обретя достаточно конкретные очертания в немецких планах на весну 1941 г. В попытке привлечь Советское правительство на сторону Англии он прибегнул к такому недопустимому в дипломатической сфере средству, как шантаж…»

«…не исключено, – писал Криппс, – в случае растяжения войны на продолжительный период, Великобритании могла бы улыбнуться идея о заключении сделки на предмет окончания войны на той основе… при которой в Западной Европе было бы воссоздано прежнее положение, когда Германии не чинилось бы препятствий в расширении ее «жизненного пространства» в восточном направлении… В связи с этим следует помнить, что сохранение неприкосновенности Советского Союза не представляет собой прямого интереса для правительства Великобритании, как, например, сохранение неприкосновенности Франции и некоторых других западноевропейских стран».

Хотя Криппс постарался перестраховаться и приписал: «… что касается правительства Великобритании, в данное время совершенно исключена возможность такого соглашения о мире», – тем не менее такая недвусмысленная угроза с наглядностью подтвердила прежние опасения советского руководства в отношении политики Англии, так что возможность установления контактов и доверия между Москвой и Лондоном оказалась полностью перечеркнутой».

Обращает на себя внимание изменение позиции Черчилля по отношению к высадке в Европе. По данным, представляющимся достоверными, в мае 1940 года Черчилль заявил:

«…Чрезвычайно важно приковать как можно больше немецких войск к линии побережья захваченных Германией стран, и мы должны приступить к организации специальных войск для совершения рейдов на эти берега, где население относится к нам дружески…»

Из другого надежного источника:

«Необходимо подготовить ряд операций, проводимых специально обученными войсками типа охотников, способных создать атмосферу террора вдоль этого побережья… Но позднее… мы могли бы нанести внезапный удар по Кале или Булони… и удерживать этот район… Войне пассивного сопротивления, которую мы так хорошо ведем, должен быть положен конец».

Из речи У. Черчилля, произнесенной по радио 22 июня 1941 года:

«Никто не был более последовательным противником коммунизма, чем я за последние 25 лет. И я не отказываюсь ни от одного сказанного мною слова. Но все это бледнеет перед той гигантской картиной, которая разворачивается перед нами. Я вижу русских солдат, стоящих на пороге родной земли, охраняющих поля, где их отцы работали с незапамятных времен. Я вижу их, защищающих дома, где матери и жены молятся – да, да, бывают времена, когда молятся все, – за безопасность своих близких, за возвращение кормильца, своего защитника, своей опоры. Я вижу 10 тысяч деревень России, где средства к существованию добываются на земле с таким трудом, но где все же существуют человеческие радости, где смеются и играют дети. Я вижу надвигающуюся на все это ужасающую мощь германской военной машины. Отныне у нас одна цель, одна-единственная – уничтожение нацистского режима. Мы никогда не будем вести переговоры с Гитлером. И пока мы не освободим народы, находящиеся под его ярмом, любой человек или правительство, которое сражается против нацизма, получит нашу помощь, любой человек или государство, которое сражается против Гитлера, будет нашим союзником. Такова наша политика… Из этого следует, что мы окажем любую возможную помощь России и русскому народу, и мы будем призывать наших друзей и союзников во всех частях мира занять ту же позицию и следовать ей до конца».

Перспектива долгосрочного противостояния один на один с Германией стала вполне очевидна, когда Черчилль нарушил данное Молотову письменное обязательство открыть второй фронт в 1942 году.

Летом 1942 года достоверный источник в окружении Черчилля зафиксировал его оценку военной ситуации на Восточном фронте:

«…оставим русским самим решать проблему своего выживания».

В послании, направленном в Москву в январе 1943 года после совещания в Касабланке, Черчилль писал:

«Мы также энергично ведем приготовления, до пределов наших ресурсов, к операции форсирования Канала (Ла-Манша. – Н. Т.) в августе, в которой будут участвовать британские части и части Соединенных Штатов. Тоннаж и наступательные десантные средства здесь будут также лимитирующими факторами. Если операция будет отложена вследствие погоды или по другим причинам, то она будет подготовлена с участием более крупных сил на сентябрь».

Очевидно, что Черчилль не постеснялся нарушить данное им слово открыть Второй фронт и в 1943 году…

Такое изменение позиции правительства Ее величества вытекает из общей оценки психофизического облика Уинстона Черчилля, зафиксированного нашим послом в Великобритании И. Майским.

В июле 1941 года бывший премьер министр Д. Ллойд-Джордж предупреждал нашего посла, чтобы тот не обращал внимания на слезы на глазах Черчилля, обещавшего вести войну до конца. Ллойд Джордж считал, что эмоции у Черчилля очень переменчивы. И если обстоятельства изменятся и ему понадобится вести другой курс, он будет так же обильно плакать.

* * *

Вывод о наличии устного сговора между Германией и Великобританией подтверждается анализом агентурных сообщений, пришедших из других источников. Прежде всего обращает на себя внимание высказывание Гитлера, сделанное весной 1941 года.

Из сообщения военного атташе в Бухаресте от 13 мая 1941:

«Один немецкий источник в Бухаресте сообщал, что, имея в своих руках огромную военную машину, готовую к действиям, Гитлер полон решимости «ударить и освободить Европу от сегодняшних врагов… Наш поход на Россию будет военной прогулкой». Этот источник напрочь отверг утверждение, что Гитлер избегает войны на два фронта, сказав при этом, что «так было раньше, но теперь мы не имеем двух фронтов. Теперь положение изменилось… Англия теперь уже не фронт».

«… Источник «Дора»[8] в своем сообщении ссылается на достоверного информатора в Берлине по кличке «Люси».

На совещании в Мюнхене 3 и 4 мая 1943 года, посвященному наступлению под Курском, Гудериан выразился следующим образом: «Мы не в состоянии еще раз пополнить Восточный фронт свежими силами в течение 1943 г.; больше того, мы должны теперь думать также и о снабжении Западного фронта новейшими танками, чтобы уверенно встретить подвижными резервами ожидаемую в 1944 г. высадку десанта западных держав».

Другими словами, генерал-инспектор панцерваффе, решительно выступавший против операции «Цитадель», знал, что в 1943 году никакой высадки в Европе не будет и к ней можно будет подготовиться, если не предпринимать очередных авантюр на Восточном фронте.

По сведениями из непроверенного источника в конце сентября в Берлине на совещании высших военных чинов начальник генерального штаба вермахта генерал Кейтель заявил:

«Наша ближайшая задача – продолжая вести оборону на востоке имеющимися там силами, отразить большое наступление на западе, которое, безусловно, предстоит. В связи с этим имеется намерение захватить инициативу в свои руки, чтобы иметь возможность перебросить на восток и в район Средиземного моря войска, необходимые для наступательных боевых операций, способных решить исход войны. До этого момента следует и дальше изматывать противника на фронтах на востоке и в Италии, ведя в рамках стратегической обороны отдельные наступления, и упорно удерживать свои рубежи»

В ноябре 1943 года источник «Второй» прямо подтверждает наличие сговора:

«…В беседе бывший имперский министр экономики и бывший президент Рейхсбанка Ялмар Шахт недвусмысленно заявил, что «в мае 1940 года с ведома фюрера Рудольф Гесс, тайно перелетевший в Англию, заключил с правительством Ее величества джентльменское соглашение, по которому оба побережья Ла-Манша признавались нейтральной зоной для сухопутных войск. Соглашение было заключено на три года, в течение которых ни та, ни другая сторона не должна была нарушать принятые на себя обязательства».

«…в связи с вышеизложенным можно считать позицию Англии выявленной в той мере, какая необходима при определении общей линии переговоров с нашими союзниками на Западе.

В настоящее время нами планируется проведение оперативных мероприятий, направленных на окончательное выяснение…».

* * *

Из воспоминаний Н. М. Трущева:

«… с решением Политбюро, касавшимся позиции Советского Союза в отношении Второго фронта, меня познакомил Берия.

– Сейчас не сорок первый и не сорок второй год. Мы наступаем, так что сейчас не время будировать этот вопрос! – и передал папку с собранными мной материалами. На ней наискосок красным карандашом была наложена резолюция:

«Отложить до лучших времен.

И. Сталин».

После короткой паузы Берия неожиданно признался:

– Да-а, этот Гэсс доставил нам хлопот. Когда ми перед самой войной прочли о его бегстве, прямо ошалели. Сначала даже не поверили.

Я не поверил!!

Это же надо! Не только сам сел за управление самолетом, но и выбросился с парашютом. Когда поймали, назвался чужим именем. Чем не подвиг разведчика? Сталин тогда поставил перед Молотовым вопрос, кто из наших членов Политбюро способен на такое? Вячеслав порекомендовал Маленкова, посколку тот шефствовал в ЦК над авиацией.

Берия неожиданно рассмеялся:

– Хозяину идея понравилас. Он обратился к Маленкову – справишься, Георгий? Затем предложил членам Политбюро – давайте сбросим Маленкова на парашюте к Гитлеру, пусть уговорит его не нападат на СССР… Ты бы видал лицо Маленкова…

После паузы Лаврентий предупредил:

– Забудь об этом. Нигде не пиши. Нэ надо.

– Так точно, товарищ нарком…»

* * *

Трущев не ограничился включением в свои воспоминания этих отрывков. После войны, отсидки и выхода на пенсию он многое добавил к этому впечатляющему документу. Это неопровержимое свидетельство того, что Николай Михайлович из тех, кто относился к порученному делу мало сказать добросовестно, но и с душой.[9]

Глава 4

Из воспоминаний Н. М. Трущева:

«…с 3-го на 4-ое декабря 1943 года за мной прислали машину. Это была первая за последние три недели ночь, которую мне разрешили провести дома.

Машина мчалась по ночной Москве на предельно допустимой скорости. В душе все трепетало. Что могло случиться за несколько часов, которые я провел дома с Татьяной? В чем допустил промашку? Где прошляпил? Если по «близнецам», там вроде все было чисто. Никто из тех немногих сотрудников, кто был привлечен к этой операции, не испытывал особой тревоги за нынешнее состояние дел.

Я перебирал задание за заданием и не мог обнаружить какое-нибудь существенное упущение, но за всеми этими успокоительными припоминаниями угрожающей тенью очерчивался страшный волосатый кулак, с которым мне пришлось познакомиться в октябре сорок первого. Не везет ли меня молчаливый шофер прямо в объятия Абакумова? Я однажды побывал у него, с тех пор красавец-генерал далеко пошел, теперь он командует СМЕРШем и вряд ли будет лично пачкать руки о такого замухрышку как я.

Ближе к Лубянке сумел взять себя в руки – двум смертям не бывать, одной не миновать. Поживем – увидим, нарком в Сталинграде, осматривает вместе с Хозяином место былого сражения, мой непосредственный начальник только послезавтра должен был возвратиться из Тегерана, а Всеволод Николаевич всегда держался со мной предельно корректно – понятно, до того момента, пока Петробыч заказывал мне справки.

Машина подкатила к служебному подъезду – слава богу, не к подъезду внутренней тюрьмы. Значит, этот вызов пока не заслуживал допроса с пристрастием и увесистого кулака.

На вахте дежурный сержант предупредил, чтобы я поторопился и что генерал-лейтенант Федотов ждет меня в своем кабинете.

– Петр Васильевич уже прибыл? – наивно поинтересовался я.

Сержант не ответил, и я направился в ту часть здания, которую занимало контрразведывательное управление, по-нашему – КРУ.

Как только я вошел в кабинет, Петр Васильевич первым же вопросом поставил меня в тупик.

Он спросил, когда я, сотрудник ГБ, думать буду и, продемонстрировав снабженное всякого рода грифами и резолюциями спецсообщение Второго, жестко поинтересовался

– Или победа на Курской дуге вас совсем расхолодила?

Следом Федотов взял мою справку, швырнул ее на стол – с визой Петробыча!! – и тут же без перехода предупредил:

– Я приведу вас в чувство. Мне это труднее сказать, чем сделать!!

Кажется, я уже упоминал, мне повезло с начальником. Порой Петр Васильевич проявлял нерешительность, иногда был медлителен, но в ту ночь от его былой интеллигентности, тем более нерешительности, не осталось и следа. Правда, с «вы» ни разу не сбился, обходился без грубостей, без бериевских площадных выражений, но эту выволочку я запомнил на всю жизнь. В ту ночь он ни разу не назвал меня «голубчиком».

Я стоял навытяжку.

– Почему спецсообщение Шееля не было передано мне в Тегеран? – спросил он.

– Не было приказания, – невпопад ответил я. – Я послал сводку.

– Ах, не было приказания! Сводку, видите ли, послал!! Времени не хватило?! А на беллетристику, – он указал на документ с визой Петробыча, – у вас, капитан Трущев, времени хватило?! Если вы решили, что ваши глубокомысленные соображения насчет полета Гесса позволят вам проявлять элементарное разгильдяйство в других делах, глубоко ошибаетесь. Я сумею внушить вам уважение к конкретной работе. Вся высокая политика, капитан, делается на основе вот таких сообщений, как это.

Он еще указал на сообщение Шееля.

– Я составил сводку по приказу Меркулова, – бездарно ответил я. – Петр Васильевич, объясните наконец, что случилось?!

– По приказу зама наркома – это хорошо. Приказы начальства следует исполнять. Я спрашиваю, какие меры вы приняли в отношении Шееля?

Какие меры нужно было принимать в этом случае? Приказать Алексею проникнуть в Тауэр и добиться от наци номер три признания, что Черчилль сознательно пошел на сговор с врагом?

Петр Васильевич поднялся из-за стола и, подойдя к окну, уже спокойнее выговорил.

– Не ожидал от вас, Николай Михайлович, такой беспечности. Улетая в командировку, я, кажется, предупредил – нельзя терять бдительности. Партия не простит нам ротозейства. Враг почувствовал свой конец, теперь он вдвойне опасен.

Эта политическая оценка сразила меня наповал. Я внезапно до боли в сердце ощутил, что допустил непростительную ошибку. Еще бы догадаться, какую?..

Мы, цепные псы режима, тоже имели чувства и не всегда отрицательные, а порой вполне человеческие, но прежде всего у нас ценилась интуиция. Эта способность головного мозга при поддержке опыта подсказала, что напортачил я по-крупному.

Но в чем и когда?!

Осторожно поинтересовался:

– Я полагал, что вопрос о Гессе может решиться еще до того момента, как вы вернетесь из Тегерана.

Генерал буквально вышел из себя – судорожно сорвал с себя очки, начал протирать стекла. Потом, едва сдерживая гнев, выругался:

– При чем здесь, черт его возьми, Гесс?! Как вы проглядели, что Шеель на грани провала?!

На такое обвинение я не сразу нашел убедительный ответ. Брякнул первое, что пришло в голову:

– Я запретил ему ввязываться в какие бы то ни было авантюры…

– Это не оправдание, Николай Михайлович! Это не может считаться оправданием!! У меня, к сожалению, складывается впечатление, что вы мало того, что невнимательно прочли сообщение Второго, но и с неоправданным легкомыслием отнеслись к его словам насчет Ротте. Такая халатность граничит с преступлением! Неужели вас ничего не встревожило в этой записке?

Я позволил себе пожать плечами.

Не знаю по этой ли или по какой другой причине, но Федотов внезапно успокоился:

– Садитесь, – предложил он.

Я сел.

Федотов вернулся за стол и неожиданно вполне обыденно поделился:

– Сразу после приземления – на Лубянку, здесь начал просматривать дела. Гляжу – сообщение Шееля. У меня сложилось впечатление, что в отсутствие начальства вы здесь совсем распустились. Мышей, так сказать, перестали ловить, и это в свете новых задач, которые поставила перед нами партия! Товарищ Сталин поставил!

Он внезапно замолчал. Пауза была долгая, нервная. Я впервые ощутил, на какой раскаленной сковородке сидело руководство и, поверишь, неожиданно возблагодарил Бога, что год назад не поддался на уговоры Абакумова перейти к нему в СМЕРШ на генеральскую должность. Я знал свою работу, любил ее, меня ценили за это и, как оказалось, на весах жизни и смерти это значило куда больше всяких чинов, должностей, регалий.

Федотов наконец решил выложить причину, заставившую его после приземления немедленно отправиться на Лубянку.

– В Тегеране нарком при личном докладе упомянул о германском урановом проекте. Хозяин выслушал, потом неожиданно поинтересовался, как там наши «близнецы»? Удалось ли им выполнить задание партии подобраться поближе к этой программе?

Берия ответил, что я как раз и занимаюсь этим заданием. Сталин приказал вызвать меня.

Ко мне он обратился с тем же вопросом и так хитро спросил, что я сразу догадался – вопрос давно назрел, ему только нужен был повод.

Я ответил, что усилия Второго внедриться в немецкий урановый проект пока не приносят результата. Шееля даже не подпускают к Далему.

– Как так? – удивился Сталин. – В ракетную программу пустили, а к бомбе не подпускают? Выходит, урановый проект охраняется намного серьезнее, чем хозяйство в Пенемюнде? Или, может, товарищ Второй потерял доверие?

– Таких данных у нас нет, товарищ Сталин. Урановый проект пока не вышел из экспериментальной стадии, а изделие фон Брауна уже запущено в производство. К тому же суммы, выделяемые на урановую бомбу и ракеты, несопоставимы. Трудность в том, что Второй – не специалист в ядерной физике и, если так можно выразиться, является чужаком в этой области, а чужаков там не любят. К тому же урановый проект раздроблен, там нет такого ярко выраженного руководителя, как генерал Дорнбергер.

– Чужаков нигде не любят, – согласился Хозяин, – но я, товарищ Федотов, веду речь о другом. Я хочу еще раз подчеркнуть, мы должны иметь подробные сведения о всех разработках фашистов в области вооружений. Ракета – хорошо, атомная бомба – еще лучше, но мне кажется наша разведка слишком увлеклась этими проектами. На что Германия тратит более всего средств? На ракеты? Нет. На бомбу? Тоже нет? Скажите, товарищ Федотов, у вас есть ответ на этот вопрос?

Я решил резать правду-матку:

– Я не готов дать ответ на этот вопрос, товарищ Сталин.

– Это хорошо, что вы не стали обманывать партию, товарищ Федотов. Я вам отвечу – более всего средств нацисты тратят не на атомную бомбу или ракеты, а на какое-то «Аненэрбе».[10] Вам что-нибудь говорит это слово?

– Так точно, товарищ Сталин. Это общество по изучению наследия предков.

– И не только наследия, товарищ Федотов. На черепки, камни, сказки и легенды столько не тратят, особенно во время войны. Вы согласны, товарищ Федотов?

– Так точно, товарищ Сталин.

– Значит, фашисты тратят деньги на что-то другое и вот на этот вопрос вы должны получить ответ. Насколько мне известно, у вас самый близкий подход к этой проблеме. Переориентируйте «близнецов» на решение этого вопроса. Считайте его основным заданием.

Федотов дал мне время осознать важность свалившейся на нас ответственности, потом признался:

– Во время полета мы с наркомом поанализировали. Вывод единодушный – задание по силам. Если умело задействовать «близнецов», можно достаточно быстро получить результат. По крайней мере, выявить основное направление работ, ведущихся в «Аненэрбе». И с чем же я столкнулся, прибыв на Лубянку? С недопустимым верхоглядством и преступным легкомыслием!

Он указал на сообщение Шееля и вновь вернулся к постановке на вид:

– Что дало вам повод расслабиться, капитан? Вам не кажется, что Алексей на грани провала? Вам не кажется, что провал Шееля сыграет на руку врагу? Это может помешать нам выполнить задание партии. Вы так не считаете?

– Не вижу причин для паники. Если вы имеете в виду, что, по словам Шахта, он еще не до конца внедрился, так я уже обращал внимание на то…

Петр Васильевич нервно замахал руками и я запнулся.

– Терпеть не могу общие слова! Перечитайте сообщение еще раз. Вот это место – «Под знакомство с друзьями из абвера, Ротте занял у меня двести марок». Сколько Ротте должен Шеелю?

Я назвал сумму.

– Добавьте еще двести марок. Неужели вы не почуяли угрозу? Сумма-то получается астрономическая!

Сознаюсь, даже тогда мне еще было невдомек, отчего так встревожился Федотов.

– При такой сумме долга, – разъяснил свою позицию начальник, – не Ротте будет ходить на поводке у Шееля, а Алексей у Ротте. Такие большие деньги не занимают. Их платят за молчание, и поскольку там отлично помнят, как наш барон появился в Германии, может случиться, что Алексею не отвертеться. Особенно, если он уже сделал неверный шаг.

После долгой паузы, во время которой до меня с трудом доходил смысл угрозы, Федотов продолжил:

– Не берусь утверждать, что мы опоздали. Но если опоздали, это ваш промах. Ваша недоработка. Ваша вина, капитан Трущев!

Он снял очки, протер платочком стеклышки – бухгалтер, да и только!..

– Кто такой Ротте? – спросил генерал. – Что мы знаем о нем? Выпускник Фрейбурга, значит, не дурак. Закончил богословский факультет, следовательно, с логикой знаком. В сентябре сорок третьего произведен в штурмбаннфюреры. Приставлен к Шеелю для присмотра. Умеет втереться в доверие и на этой почве постоянно занимает деньги у нашего барона. Вслед за Алексеем был переведен в Берлин. Из какого-то задрипанного местного отделения в Пенемюнде прямо на Принц-Альбрехтштрассе, а мы даже не задумались, с какой стати?! Решили, это инициатива Майендорфа, и успокоились, а ведь по большому счету это наши домыслы. Объективно у нас ничего нет. Что еще? Ну, Ротте – толстяк, а к толстякам отношение всегда слегка несерьезное. «Толстовец», так он себя позиционировал, значит, понимает, кем следует прикинуться перед русским. Я имею в виду, перед человеком, выросшим в России. Выходит, этот толстовец, жалкий карась и бабник, стреляющий у нашего умницы-барона по сотне-две марок, не такой уж дремучий карась. Насколько я помню, он однажды крупно одолжился у Шееля, причем сумел навесить барону какую-то туфту насчет карточного долга. А ведь он не похож на картежника, и вы, Николай Михайлович, должны был давно обратить самое серьезное внимание на этого Ротте. Давным-давно надо было вскрыть ему нутро.

После паузы:

– Мне кажется, негодяй ведет свою игру. Он не дурак и понимает, дело идет к концу и пора позаботиться о запасной полосе, куда можно будет приземлиться после крушения рейха. Лучший способ – прицепить Шееля к какому-нибудь тайному заговору, чтобы уже по полной пользоваться его карманом. Насколько я помню, в разговоре с Алексеем мы посоветовали ему просветить вопрос насчет отца. Я считаю, это была наша недоработка.

– Может, устранить Ротте?

– Боюсь, мы упустили момент. Шеелю тем более нельзя этим заниматься. Пойдите и поанализируйте, чем мы можем помочь Алексу в этой непростой ситуации. Надеюсь, у нас еще есть время. Если нет, стращать не буду… Дело на контроле сам знаешь у кого. Тем более теперь, когда Второму предстоит всерьез заняться «Аненэрбе».

У дверей он задержал меня неожиданным вопросом:

– Николай Михайлович, как насчет упоминаемого в сообщении Крайзе? Вы уже сделали запрос?

– Не успел, товарищ генерал.

– Совсем худо, – вконец огорчился Федотов. – Ставлю вам на вид, товарищ капитан.

Я не стал перечить, доказывать, что антимонии в интересах какой-то немецкой фрау, пусть даже сочувствующей Ротфронту, несколько неуместны в сравнении с горем и нуждой миллионов наших женщин. Тогда возражать начальству было не принято. Нас неплохо выдрессировали в этом отношении, чему и вам, молодым, неплохо было бы поучиться».

Следовавший далее пассаж на страницу о пользе воспитательной работы я на правах соавтора вычеркнул. Оставил только короткое:

«… – Слушаюсь!»

* * *

Из воспоминаний Н. М. Трущева:

«…У себя в кабинете, после пары стаканов крепкого горячего чая, я мгновенно осовел. Надеялся сбить сон – и на тебе!..

Отключился моментально.

Свалилось все разом – спецсообщение Шееля, будь он неладен, аналитическая справка с визой Сталина, разнос, полученный от Федотова, новое задание, которым партия и Петробыч решил озадачить своих любимчиков. Поводом послужило спецсообщение из Лондона, что известный господин Мензис[11] неожиданно очень заинтересовался процветающими в Третьем рейхе оккультизмом и мистикой, и несколько его серьезных агентов ищут подходы к какому-то засекреченному учреждению, расположенному в пригороде Берлина – Далеме…

Не могу сказать, сколько я проспал, но очнулся мгновенно. Рывком сел на кровати – у меня в кабинете за занавеской стояла кровать. Начал озираться по сторонам, словно надеясь увидеть то, что за тысячи километров от Москвы сумел разглядеть не спавший несколько ночей Федотов. В чем он, несомненно, прав, так это в том, что после удачной операции по спасению «объекта номер раз», то есть Адольфа Гитлера, мы ослабили бдительность. Именно мы, вся наша группа, включая и прибывшего в Москву в резерв Первого и закордонного Второго.

Следом в памяти возник Ротте, каким я его запомнил в Женеве. Мне бы тогда собственными руками придушить негодяя, но я не осмелился нарушить приказ.

Негодяй действительно оказался не прост.

Я встал, умылся, заправил кровать, разложил на столе бумаги, сделал несколько глубоких вдохов и выдохов и принялся «анализироват».

К тому времени любимое словечко Берии, требующего от сотрудников «анализироват» и еще раз «анализироват», уже потеряло свою соленную остроту и накрепко въелось в речь сотрудников Центрального аппарата. Нарком требовал по каждому вопросу иметь надежный, просчитанный до самых мелких деталей расклад ситуации, при этом нельзя было сбрасывать со счетов ни одного аспекта поведения врага, вплоть до самых интимных моментов. Удивительно, но за три с половиной года это словечко стало чем-то вроде родовой приметы тех, кто служил на Лубянке, отличающей их от работников областных управлений и приданных подразделений. На моей памяти один из руководителей Ростовского управления попробовал употребить это словцо в отношении проваленной рядовой операции. «Мы решили проаналировать ситуацию… – заявил он на коллегии, на что тут же получил резкую отповедь со стороны наркома.

– Вам не анализироват нада, а работат и работат рэзултативно! – после чего желающих с периферии козырнуть этим словечком стало значительно меньше.

Как оказалось, после двух лет знакомства мы действительно очень мало знали о Ротте.

Кроме анкетных данных и фактической привязки к Майендорфу, чему имелись объективные подтверждения, у нас ничего не было. После выволочки, устроенной Федотовым, этот факт буквально лез в глаза. Враг обвел нас вокруг пальца, а мы проморгали. То, с каким мастерством Ротте провернул операцию прикрытия, свидетельствовало, что мы имеем дело с матерым и опытным врагом.

Ему удалось скрыть нутро! Наша карта оказалась битой! Мы, как считал боров, – мелкая сошка. Чем может быть опасен реакционный клерикал и приверженец буржуазного идеализма сознательным борцам за дело рабочего класса? Тем, что прилип к нашим борцам? Замечательно! Пусть лучше липнет этот «толстовец», чем какой-нибудь тертый калач из гестапо.

Несколько раз и под новым углом я перечитал собранные в деле документы, и якобы мелкие несуразности, а то и грубые нестыковки сразу полезли в глаза. Особенно в свете указаний Федотова. Даже невинное, на первый взгляд, увлечение Толстым предстало передо мной в крайне невыгодном для нас свете.

Так бывает, дружище! Особенно в напряженные, изматывающие дни. Я не в оправдание говорю, а в качестве факта. Никакая воспитательная работа не поможет, если у человека глаза слипаются. Вот тогда и нужен хороший пинок со стороны начальства.

Вот первая бросившаяся в глаза «малоотносящаяся» к делу деталь.

Еще в Швейцарии Толик Закруткин со смехом поделился – каков, однако, мошенник, этот Франц! Двести марок за продажную девку! Я, помнится, еще тогда не поленился через нашу связную, горничную в отеле «Савой», прояснить этот вопрос. Оказалось, ночь любви обошлась борову всего в пятьдесят марок. Тогда эта мелкая ложь не вызвала подозрений, на всякий случай я отметил про себя – вот сволочной гауптштурмфюрер, даже на лучшем друге не прочь подзаработать!

Внимательно ознакомившись с отчетами, который представляли «близнецы», я с удивлением обнаружил, что таких случаев было не один и не два, и мы ни разу не забили тревогу, не попытались выяснить, на что Ротте потратил остальные суммы. Франц постоянно клянчил деньги на картежную игру, пока однажды случайно не выяснилось, что в день заема он даже не появлялся в офицерском казино. Отговорился тем, что играл где-то на стороне?

Интересно, где?

А может, он вообще не садился за стол?

В начале сорок третьего «толстовец» от СД занял две тысячи марок на поездку к невесте в Магдебург, потом по приезде заявил, что порвал с «этой дурой», по причине ее безграмотности и неумения обращаться с деньгами.

Эти факты можно было истолковать как бытовую мелочевку, а можно оценить и так, что Ротте раскусил Шееля. Пусть не в агентурном смысле, но факт оставался фактом – боров сумел вскрыть нутро Алексу-Еско. Сгорел наш барон на несвойственном в Европе отношении к деньгам. Логика выстраивалась самая безыскусная. Любой немец, одалживая сигарету, ставит особый значок в графу расходов, и попробуй должник забыть о позаимствованной сигарете! То же самое относится к ценам на любовные услуги. Всякий добропорядочный ариец сразу поинтересовался бы расценками. В случае обмана кредит мошеннику был бы закрыт навсегда. Шеель ничем таким не отметился. Так могут поступать только доверчивые унтерменши, насквозь пропитанные коллективистским духом. Со стороны Ротте глупо было не воспользоваться ротозейством выросшего в России человека. Что касается невесты, возможно, он просто выдумал ее, чтобы окончательно убедиться, что имеет дело с большевистским лопухом.

Это уже было кое-что. Боров умело вел двойную игру. Отдавая часть долга, он тут же вновь начинал клянчить деньги. Мне стало не по себе – неужели я проморгал такую существенную деталь? Это ротозейство уже граничило с преступлением. Расписки до поры до времени удерживали борова от прямого шантажа. Федотов был прав, что забил тревогу – сумма долга превзошла все разумные пределы и становилась веской уликой против Шееля. Теперь, когда Алекс неожиданно заинтересовался «несправедливостью, допущенной по отношению к его отцу», карась решил, что час настал. Оставалось только провернуть хитроумную провокацию с участием «оппозиционеров» – и песенка Алекса-Еско была бы спета.

Стоило получить увесистый пинок под зад, как выяснилась еще одна неприятная деталь. Этот «толстовец» не раз признавался Алексу, что «ненавидит войну», «сколько крови, сколько страданий она несет людям!», «скольких университетских друзей он уже потерял», и как «мечтает встретиться с теми, кто пока жив, посидеть в бирштубе, спеть, как в старые добрые времена: «Trink, trink, Bruderlein, trink!»[12]

Теперь вдруг открылось, что заветные дружки живы, более того, служат в военной разведке и готовы поведать Алексею о причинах, толкнувших барона Альфреда-Еско фон Шееля перекраситься в красный цвет и отправиться в Советскую Россию.

Оказалось, мертвые способны очень ловко хватать живых, и Алекс-Еско, которого я ставил Анатолию в пример как дисциплинированного и ответственного человека, воспитанного комсомолом, тоже оказался не без слабинки. Ротте сумел отыскать ее. Более того, сумел воспользоваться ею, да так, что исправлять ошибки НКВД пришлось не кому-нибудь, а матерому империалисту и банковскому воротиле Ялмару Шахту.

Опять же слова Шахта о чуждости Алекса современной ему Германии тоже требовали самого серьезного анализа. Что привлекло банкира в молодом бароне? Счет в банке? Долг опекуна, ведь данное им слово всегда было для Шахта законом?

У нас не было ответов на эти вопросы.

Бог с ним, с Шахтом!..

Жару подбавил Анатолий Закруткин. Во время разговора с начальством он припомнил необычное обстоятельство – во время первой встречи в Пенемюнде Ротте, помнится, укорил барона за своеволие и нарушение дисциплины. Зачем ты, Алекс, встречался с Бором?

Вопрос – как наш «толстовец» узнал о встрече в Копенгагене?

Хорошо, что Шеель принял все меры предосторожности и через Магди обеспечил себе надежное алиби – это, мол, Майендорф надоумил его провентилировать вопрос об урановом заряде, прикрепленном к изделию фон Брауна. Боров сразу струхнул и прекратил расспросы, на этом мы успокоились.

А не рано ли?

Это был факт, и жесткий факт. Первым его детально проанализировал Меркулов. Дания с ее непонятным статусом то ли присоединенной к рейху страны, то ли союзницы рейха, была отдана на откуп вермахту и надзор за оккупационным режимом там осуществлялся по линии абвера, а это означало, что толстяк имел надежные связи в осином гнезде Канариса. Следовательно, ностальгией по однокурсникам здесь и не пахло. Если принять во внимание его резвость в оказании помощи Алексу в освещении темных мест в биографии его отца, сам собой напрашивался вывод – охота за большевистским зайцем началась.

Неужели боров с самого Смоленска чуял поживу, если во время войны находил время почитывать Толстого и, как оказалось впоследствии, Достоевского? Вывод был нерадостный, однако все, кому по служебной необходимости приходилось заниматься этим делом, сошлись на том, что активность Ротте определялась не интересами рейха, а исключительно личными мотивами, но даже в этом случае боров превращался в реальную угрозу для «близнецов». Фитин подал мысль – одному такую операцию сварганить немыслимо, значит, в этом деле участвует еще кто-то. Предположение, что это может быть Майендорф, мы отвергли сразу. Закруткин был убежден, что рано или поздно Алекс и Магди поженятся. Это давало шанс вовремя пресечь провокацию, если, конечно, Второй уже не сделал рокового шага.

Познакомившись с результатами анализа, Лаврентий Павлович выразился «кратко и омко».

– Вот до чего может довести увлечение Толстым! Это я, Трющев, в твой адрес говорю.

Я позволил себе возразить – я, мол, никогда не испытывал особой любви к Толстому.

– Это тебя не украшает, – возразил нарком. – Партия испытывает любовь, я испытываю, товарищ Сталин лично испытывает, а ты – не испытываешь. Странная, если не сказать болше, позиция…

На том же совещании был поднят вопрос о Магдалене-Алисе фон Майендорф. Анатолий Закруткин решительно встал на ее защиту. Его отношение к дочери крупного эсэсовского чина он выразил в нескольких словах – «в ней нет ничего нацистского, она не подведет». Это было смелое заявление, и нам с Федотовым пришлось принять его к сведению, как и гарантии, что на Магди можно положиться.

Позже Федотов обратил внимание на формулировку – не промолчит, не провалит, а «не подведет».

– Как о комсомолке сказал, – задумчиво прокомментировал Петр Васильевич. – С другой стороны, имела бы умысел, давно бы выдала. Какой-то-неизвестный икс или игрек, эта Магдалена. Уж не в любовь ли решили сыграть наши хлопцы?

Кто мог ответить на этот вопрос?

Только старший лейтенант госбезопасности Анатолий Закруткин.

На мой прямой вопрос он признался, что ему милее другая девушка. (Если бы я знал, кого он имел в виду!) Что касается Шееля, спросите у него, однако, по мнению Закруткина, балансируя на лезвии бритвы, Алекс вряд ли согласится тащить Магди с собой в могилу. С другой стороны, признался Анатолий, если Шееля хорошенько пропесочить, он сумеет взять себя в руки и сделает предложение, которое наверняка будет принято.

Это был еще один факт для размышлений. Так ли уж необходимо подводить Второго к Майендорфу, а через него к «Аненэрбе» таким банальным образом?

Мы с Федотовым единодушно решили – НКВД женитьба ни к чему! Если учесть, что Шеель не был готов рисковать Магдаленой, брак был чреват новыми проблемами и, что еще хуже, напрочь привязывало Майендорфа к той непростой ситуации, которая складывалась вокруг Шееля. При таком развитии событий мы теряли возможность контролировать ситуацию и возможность провала увеличивалась стократно, так как в этом случае шантаж со стороны Ротте обретал куда более широкую и угрожающую перспективу. Майендорф был куда более податлив ко всякого рода угрозам. Судя по характеристике, составленной на него нашими службами, он был готов струсить в любой момент и, чтобы спасти себя, мог дать в руки охотников за Алексом неопровержимые улики, подтверждающие связь Шееля с заговорщиками.

Федотов дал задний ход.

– Мы не настаиваем на женитьбе. А ты, Анатолий, собирайся в дорогу. Есть решение отправить тебя в Берлин. Ваша главная цель – общество «Аненэрбе». Слыхал о таком?

– Так точно.

У меня камень с души упал – ответил по уставу, а то, не дай бог, кивнет в ответ начальнику КРУ.

С этого разгильдяя станется.

* * *

Когда мы остались одни, Петр Васильевич подытожил:

– В свете нового задания Ротте необходимо развязать в кратчайшие сроки. Поищите свежие подходы. Николай Михайлович, надеюсь, вам понятно, что напрямую выпускать Первого или Второго против борова нельзя, в этом случае трудно избежать засветки. Значит, нам понадобится новая фигура. Учтите, руководство очень встревожили сообщения, что английская разведка внезапно заинтересовалась этими гробокопателями из «Наследия». Мало ли что сумеют нарыть хищники из СИС… Они всегда рыщут там, где пожива пожирнее.

После паузы Федотов предупредил:

– Николай Михайлович, имей в виду, в этом деле не должно быть мелочей. Это в первую очередь касается Крайзе. Тебе не кажется, нам кидают приманку? Не отравлена ли она?

– Так точно, товарищ генерал-лейтенант. Запросы разосланы. Со дня на день жду ответы.

Глава 5

Скажу откровенно, догадка Федотова, будто Крайзе подослан с той стороны, едва не подкосила меня. Я с трудом добрался до своего кабинета. Калибр ужаса совпадал с диаметром страха. У меня под ногами словно гранату взорвали. Если предположение генерала верно, это означает, что Шеелю не доверяют, и не исключено, что все это время нас водили за нос?

Кто?!

Неужели сам Алекс-Еско?..

В это невозможно было поверить!

Внутри все трепетало. Налицо была катастрофа, хотя фактов, подтверждающих ее, невозможно было отыскать даже с помощью самой сильной лупы. С такой трактовкой запроса Шееля, касавшегося этого полумифического Крайзе, никак нельзя было согласиться! Более того, все, что мы знали о фашистских спецслужбах, сама логика борьбы с ними противоречила этому крайне спорному, если не сказать, бредовому, предположению. Однако после разноса, устроенного в кабинете начальника, исключать такую, пусть и крайне маловероятную, версию было нельзя.

У себя на рабочем месте я не без усилий взял себя в руки и принялся «анализироват».

Для начала просмотрел все документы, собранные в папке, затем еще раз внимательно, буквально по слогам, перечитал сообщение Шееля. Вывод напрашивался такой – если Крайзе враг, значит, он не может пропасть без вести. Он должен был сдаться в плен, более того, переметнуться на нашу сторону.

В этом случае его можно отыскать и сделать это необходимо как можно скорее.

Через несколько дней на мой стол легла справка. Ознакомившись с ней, я потерял дар речи. Оказывается, этот полумифический племянник скрывается в двух шагах от столицы, в Подольске, где после тяжелого ранения проходит курс лечения во фронтовом госпитале.

В конце справки сообщалось, что по представлению Штаба партизанского движения в Белоруссии «Густав Крайзе за проявленный героизм и мужество при выполнении важного государственного задания представлен к ордену Красной Звезды». При его активном участии партизанами в конце мая 1943 года был захвачен в плен начальник отдела связи штаба люфтваффе при группе армий «Центр», который дал наиболее ценные своей конкретикой сведения о подготовке немецкого наступления на Курской дуге.

Во время операции Крайзе был тяжело ранен и на самолете отправлен на Большую землю. Теперь он долечивался в Подольске.

Работая в НКВД, мне приходилось всякое повидать, но с такой суматохой, какая началась на Лубянке с обнаружением этого будто бы «пропавшего без вести», чертова обер-гренадера, мне встречаться не приходилось.

Это был шорох!!

В мгновение ока Крайзе заинтересовались все, включая наркома. Внезапно он превратился в фигуру государственной важности, и, несмотря на неопровержимые факты, Берия приказал немедленно создать комиссию, которой было поручено проверить все материалы, касавшиеся операции «Близнецы» на случай возможной утечки информации. В управлении Фитина (разведка) была организована закордонная спецгруппа, которой, без ознакомления с касавшимися сути дела материалами, в спешном порядке поручили выявить возможную связь Крайзе с какой-либо секретной службой рейха. О поисках виноватых пока и речи не было – кончался 1943 год, работы было выше головы! Просто все скопом навалились на меня, требуя как можно быстрее вскрыть нутро этому всплывшему ниоткуда племяннику фрау Марты.

* * *

В ту пору, соавтор, нам часто приходилось иметь дело с исключительным человеческим материалом, не подходившим ни под какие заученные на занятиях по политграмоте формулировки или классовые оценки.

Тот же Ротте, например.

Стоило только глубже копнуть подноготную этого буржуазного богослова, как выяснилось, что этот торгующий опиумом для народа мракобес и прихвостень антинародного режима сумел защитить докторскую диссертации на тему, посвященную выяснению физической сущности дьявола.

Ни больше, ни меньше!!

Говоря проще, в своей работе боров задался целью выяснить, существует ли дьявол в реальности и кем в таком случае он мог бы оказаться?

Оказывается, еще в пору зеленой юности за боровом был замечен интерес к общению с потусторонним миром. В университете его за глаза называли не иначе, как wenig Doktor Faustus[13].

В справке, полученной от старенького профессора Ленинградского университета, занимавшегося историей всякого рода средневековых и современных оккультных сект, было указано, что работа Ротте произвела шум, однако авторитетные специалисты по богословию сразу отметили эклектизм и неуместный апломб автора, настаивавшего на безусловной научной ценности своих выводов, сделанных якобы на основе самых последних достижений науки. Сначала диссертация была отвергнута, затем, после прихода нацистов к власти, Ротте сумел защититься, после чего порвал всякие отношения с прежними товарищами по науке.

В справке было указано, что позиция Ротте представляется законченно вульгарной, предельно реакционной и «идеалистически агрессивной». В своей работе боров, как ни дико это звучит, настаивал на реальном существовании некоей таинственной сущности, персонифицированной в понятиях «Люцифер», «Дьявол», «Сатана» и множестве других имен. Ротте утверждал, что в истории нет ни одной культурно-религиозной общности, в которой Вождь мира (Führer der Welt) не выступал бы как некая вполне зримая, обладающая всеми признаками существования фигура. Конечно, если исходить из отвергнутого историей реакционного постулата о первичности духа и вторичности материи.

Профессор настаивал: «…такая постановка вопроса есть беспросветная глупость или, по меньшей мере, наивное заблуждение. В наше героическое время, осветленное зарей будущей победы социализма, подчеркивать приоритет духа над материей – значит, скатываться в откровенное мракобесие, занимать арьергардные позиции в борьбе за умы человечества».

«Диссертант, – писал в своей справке профессор, – рассматривает низвержение Люцифера (он же Сатана, Иблис, Вождь мира, Король Ужаса, Царь славы, Сын Света, Князь тьмы, мэтр Терион, Зверь, Айваз, Азатот, Симаргл, Хастур, Ктулх, Дый и еще более двухсот конспиративных кличек), второй по значимости фигуры мифического божественного пантеона, ни больше ни меньше как реальное событие в истории сотворения Вселенной.

Другой антинаучный тезис автора заключается в утверждении, будто именно по повелению Люцифера произошло отвратительное смешение высоких, светловолосых, длинноголовых арийцев с уродливыми низкорослыми, темнокожими унтерменшами, разбавившими кровь высшей расы своей поганой, отравленной жидкостью. Тем самым автор сознательно льет воду на доктрину фашиствующего приверженца нордической теории, профессора Германа Гауха[14], утверждавшего приоритет «нордической расы» над всякого рода животными и переходными от животных к человеку существами».

«…попытался также проконсультироваться с нашими специалистами по дьявольщине. У нас на Лубянке такие тоже водились. Один из них, капитан Рылеев Юрий Лукич, с сожалением констатировал, что несколькими годами ранее он мог бы порекомендовать мне одного из лучших специалистов по этому вопросу, но, к сожалению, тот скончался в мае сорокового».

«…этот литератор разложил бы вопрос в лучшем виде. Ты, наверное, слыхал о нем – Булгаков Михаил Афанасьевич. Его пьеса «Дни Турбиных» лет десять назад вызвала немалый скандал в среде партийного руководства и позволила выявить уклонистов, отрицавших роль истории в воспитании молодежи. Особенно отечественной истории… Как оказалось, у Булгакова написан роман на эту тему, называется «Мастер и Маргарита». Можешь ознакомиться в архиве, там о дьяволе много чего сказано. Конечно, роман не без белогвардейского форса, но написан здорово. Даже Хозяину понравилось. Он в устной форме резолюцию наложил – «пусть полежит до лучших времен».

Я могу заказать рукопись, глядишь, и выловишь что-нибудь по своей части. Кроме того, можешь познакомиться с дневником Булгакова. В конце двадцатых наш сотрудник Гендин Семен Григорьевич[15] изъял его, потом по распоряжению руководства дневник вернули, но не весь – бо́льшую часть отослали в архив. Там есть занятные страницы…»

«…в то лихолетье мне в голову не пришло бы заниматься подобным бредом, если бы толстяк не пытался выманить побольше деньжат у нашего Шееля! Я познакомился с романом. Общее впечатление неблагоприятное, однако в отличие от многознающего профессора из Ленинграда Булгаков фактически подтвердил тезис борова… Невозможно смириться с подобной реакционной точкой зрения, настаивающей – дьявол будто бы непременно персонифицирован. Если встать на эту политическую платформу, следует признать, что и Бог существует.

С годами, во время отсидки я скорректировал эту позицию, однако свое мнение по поводу существования нечистой силы, несмотря на то, что мне довелось лично встретиться ней, я сохранил.

Конечно, это был обман зрения.

История, соавтор, любит такие шутки!»

«…1935 году в составе экспедиции Эрнста Шеффера[16] Ротте отправился в Тибет. Целью экспедиции были поиски легендарной Шамбалы, чем в ту пору увлекались секретные учреждения всех великих держав. Экспедиция была организована на деньги Филадельфийской академии естественных наук в США. Половину участников составляли немцы, половину – американцы. В самом начале пути между двумя сторонами произошел спровоцированный Шеффером конфликт и янки повернули назад. В Тибете Франц Ротте показал себя не с лучшей стороны и по возвращению в рейх был низведен до мелкого эсесовского беса. Подобрал его и сделал «уполномоченным» по надзору за исследованиями в «Аненэрбе» не кто иной, как Людвиг фон Майендорф».

* * *

«Из протокола допроса военнопленного, обер-гренадера вермахта Крайзе Густава Карла, добровольно перешедшего на сторону Красной армии.

– Год рождения?

– 1922-й.

– Место рождения?

– Полностью?

– Да.

– Германия, Западная Пруссия, гау, то есть область, Бранденбург – это неподалеку от Берлина, город Ленин.

Я не без интереса глянул на Крайзе.

Передо мной сидел среднего роста, крепкий молодой человек в больничном коричневом халате. Шатен, лицо приятное, арийское, глаза смышленые, нос курносый. Отвечает охотно, – видимо, догадывается, с кем его разделяет стол и как нужно вести себя в присутствии комиссара. Глубоко немецкая черта… Русским владеет без акцента. Следовательно, рано или поздно начнет ерничать – или я ничего не понимаю в соотечественниках.

Мы устроились в тюремной больнице НКВД, куда Крайзе поместили сразу после обнаружения в Подольске.

Я переспросил:

– Как сейчас называется город?

– Так и называется – Ленин. Если вы полагаете, что название имеет отношение к организатору русской революции, это не так. Наш город ведет свою историю с двенадцатого века. Во времена короля Оттона I…

– Насчет Оттона – после. Откуда родом ваши родители?

– Отец, Карл Фридрих Крайзе, – коренной бранденбуржец, точнее, ленинец. Плавал на торговых судах. Часто посещал Одессу, где у родственников, переселенцев из Германии, в селе Мариендорф познакомился с моей матерью. Мать – русская, хотя в Германии отец сделал ей документы, подтверждающие, что она является дочерью германских колонистов.

Вот так взял и брякнул – «бранденбуржец»! Даже не запнулся!.. Хорошая подготовка. На скрытую издевку «ленинец» я постарался не обращать внимания.

Пока.

– С какой целью ваша мать поменяла национальность?

– Вынужденная мера, иначе меня не приняли бы в гитлерюгенд. Возможно, и приняли, но после принятия расовых законов ни о какой серьезной профессиональной карьере мне и мечтать не приходилось, а так всех устроило, что лучший выпускник нашей ленинской гимназии – полноценный ариец и может с честью послужить рейху.

– Вы мечтали послужить рейху?

– Еще как, господин комиссар, не знаю вашего звания…

Я рискнул:

– Называйте меня господин обер-лейтенант.

Он не без сомнения глянул в мою сторону

– Господин комиссар, я понимаю, без проверки нельзя. Мне есть столько рассказывать, что, может, лучше я изложу свою историю на бумаге?

– Ага, «есть столько рассказывать…» Уже кое-что!

– Глупости, – разозлился я, – вшей гоняешь!

– Бумага от нас никуда не денется, Крайзе. Вы обязательно изложите на бумаге, но беседа тоже необходима.

В следующее мгновение у меня в голове стукнуло – «…это понятно. Без бумажки я букашка…».

Со мной такое случается.

Я как-то поделился с Мессингом этой странной привычкой изредка опознавать чужие мысли. Вольф Григорьевич успокоил меня – бывает! – затем поделился ценными, добытыми опытным путем рекомендациями. Прежде всего, не следует пугаться такого рода феноменов, не надо пытаться подыскивать им научное объяснение. Второе – доверяй первому впечатлению, оно наиболее верное.

Этого хватило, чтобы я поверил Крайзе.

Вот так взял и поверил этому гитлерюгенду, мечтавшему сражаться за тысячелетний рейх, сумевшему получить фашистскую Бронзовую медаль за храбрость – вероятно, он метко стрелял и погубил не одного нашего бойца. Но то, что он не есть засланец и готов позволить просветить ему мозги, – это был факт, и факт убойный!

Мы беседовали около двух часов. Крайзе рассказывал, я старался как можно точнее запомнить его историю, которую потом сразу записал по памяти.

В руководстве сверили два наших отчета – мой и Крайзе. Сверяли лучшие аналитики из управления Фитина, сверяли тщательно, до мельчайших деталей. Для этого пришлось подключить Закруткина-старшего, знатока географии и внутренней жизни германского рейха. Я думаю, в самом рейхе таких специалистов, как полковник Закруткин, раз два и обчелся.

Он уверенно подтвердил – пленный не врет.

Немецкие товарищи из «Свободной Германии» и сотрудники по нелегальной части подтвердили участие фрау Марты в акциях Ротфронта в двадцатых годах, муж ее погиб в стычке с СА. С этой стороны у Крайзе тоже все было чисто.

Оставалось последнее средство.

Первым о нем заговорил Берия».

* * *

Из воспоминаний Н. М. Трущева:

«Новый, 1944-й, год мне повезло встретить в кругу семьи. Это были незабываемые минуты. Конечно, хотелось пригласить друзей, но это было невозможно. Кто был на фронте, кто за линией фронта, а самый закадычный, Вольф Григорьевич Мессинг, когда-то спасший мою Светочку от немоты, не высовываясь сидел в Новосибирске, где выступал по госпиталям и подбадривал наших солдат и офицеров, демонстрируя им «психологические опыты».

Он умел заниматься воспитательной работой. У него, соавтор, многому можно поучиться. Если кто-то из раненных заждался письма, он заглядывал за горизонт и в случае положительного ответа сообщал бойцу – скоро будет весточка. Это была нечаянная радость для всех, кто присутствовал на его выступлениях, как, впрочем, и для самого медиума. Если за горизонтом помалкивали, утешал тех, кому никогда не дождаться писем, – таких, к сожалению, было большинство.

Это была серьезная и почетная нагрузка. Я так и сказал ему при встрече в Новосибирске – спасибо, Вольф Григорьевич! За все спасибо, особенно за подаренный Красной армии самолет.

Он всплеснул руками:

– Что, опять?!

– Если есть возможность, помогите самолетом еще раз.[17] Если вы о скорой встрече с известным вам руководителем, то ее не избежать. Вы не пугайтесь, товарищ Мессинг, руководитель осознал, он притих, но выложиться придется по полной.

Вольф не без испуга спросил:

– Опять туда?

Я кивнул.

– Что вы хотите от меня?

– Можем ли мы доверять одному занятному, на наш взгляд, человеку? Ведет ли он себя искренне или ваньку валяет?

– Если он валяет ваньку, предупреждаю, я не смогу дать положительного ответа. Я буду молчать.

– Это ваше право, Вольф Григорьевич. Его у вас никто не смеет отнять.

– Да ну?! – удивился заметно погрустневший экстрасенс.

– Я же сказал «не смеет», а не «не может».

Мессинг погрозил мне пальцем и по-родственному поинтересовался:

– Как дочка, Николай Михайлович?

– Такая красавица растет!.. Она испекла вам пирожки, предупредила – «это доктору Айболиту! Только ему!..» Нам на праздники выдали по три килограмма муки…

– Вас неплохо снабжают, Николай Михайлович…

– В меру, Вольф Григорьевич. Чтобы мозги шевелились.

– Не прибедняйся, Николай. Я-то знаю, какие у тебя мозги. Впрочем, что мы все о делах да о делах… Может, сходим поужинаем?

– Обязательно. Там вы поделитесь со мной, не обижают ли вас местные, жутко идейные тыловики?

– За тыловиков спасибо. Теперь они обходят меня стороной, как, впрочем, и ваши коллеги из местного управления НКВД. Стоит им только услышать о Мессинге, они теряют дар речи. Еще ни разу не вызывали.

– Вот и хорошо, а вы говорите, что от Лубянки мало пользы.

Это был незабываемый вечер воспоминаний…»

Далее на три страницы шел многословный отчет о разговоре, состоявшемся в гостиничном ресторане. Тем читателям, кто знаком с ранее опубликованными материалами по делу В. Г. Мессинга[18], сообщаю – в этом документе было много интересного, однако пристальный интерес к Густаву Крайзе не позволяет мне тратить время на побочные, пусть и самые добрые антимонии.

Глава 6

Из воспоминаний Н. М. Трущева:

«…Нарком встретил «старого дружища» как ни в чем не бывало. С порога предупредил:

– Кто старое помянет, тому глаз вон?

– А кто забудет, тому – оба, Лаврентий Павлович.

– Согласен, хотя в этой формулировке отчетливо просматривается контрреволюционный душок. Пятьдесят восмая, пункт четырнадцатый, саботаж, не так ли, товарищ Мессинг? – затем нарком показал гостю папку. – С делом будете знакомиться?

– Ни в коем случае, Лаврентий Павлович.

– И правилно. Менше знаешь – крепче спишь. Трющев ввел вас в курс дела?

– Так точно, товарищ нарком.

Берия удивленно посмотрел на Мессинга.

– Правилно отвечаете, Мессинг. Всегда бы так.

– К сожалению, «всегда» не получается.

– Хорошо. Можете идти».

* * *

Из отчета В. Ф. Мессинга после разговора с военнопленным Густавом Крайзе:

«…расскажите о себе.

– Вы не помните меня, господин Мессинг?

Я удивленно взглянул на подследственного.

– Не-ет… Впрочем, подождите… Может, Бранденбург, тридцатый год? Или тридцать второй?..

– Я был вашим индуктором. Именно в Бранденбурге! Мне было двенадцать лет и я во все глаза следил за вами. Вы сами выбрали меня. Я водил вас по залу, мы отыскивал портмоне, расчески и даже записку, предупреждавшую какого-то важного господина, что некая дама просила его перенести встречу, так как в назначенный час муж будет дома. Все смеялись, а господин, радостно потрясая запиской, во всеуслышанье заявил, что действительно в назначенный срок муж оказался дома. Вспоминаете?

– Кто кого допрашивает, господин Крайзе? Вы меня или я вас?

– Разве это допрос? Даже господин русский комиссар не позволял себя так ставить вопрос. Он предложил побеседовать. Неужели вы тоже служите в этом учреждении?

– Нет, я служу в другом учреждении, а здесь иногда консультирую. За дополнительный паек.

– Мне пока не предъявляли никакого обвинения.

– И не предъявят. Вам верят, это я ответственно заявляю, и все же…

– Лишняя проверка никогда не помешает, вы это хотите сказать? Вы хотите просветить мне мозги? Как вам это удается?

– С помощью разного рода ухищрений…

– О которых вы, конечно, не расскажете?

– Как-нибудь в другой раз.

– О чем же у нас пойдет разговор, господин провидец?

– Как вы оказались в этой тюремной палате?

– Это долгая история.

– Ничего, времени у нас достаточно.

Крайзе молча собирался с силами. Версию не выстраивал, это я заявляю ответственно. Он уже столько раз излагал свою историю, что повторить ее для него не составляло труда. Трудность была в том, что от частого употребления повествование несколько стерлось, потеряло свежесть новизны, а он очень хотел, чтобы ему окончательно поверили, потому что только в этом случае он получал возможность сохранить себя в мире живых.

На его беду, для того чтобы поверить в то, что случилось с Густавом Крайзе, надо было обладать незаурядной склонностью к фантазиям!

Как поверить в реальность волшебной сказки?! Как убедить прожженных контрразведчиков, что выкладываемые им факты есть реальное и точное расписание судьбы? Как убедить судьбу, что ему более не хочется участвовать ни в каких подозрительных, немыслимых по своей природе выкрутасах? Как заставить поверить этого припадочного Мессинга, что он не врет?

Как сохранить жизнь?

Где найти какие-то особенные, проникновенные слова, более глубокое и убедительное объяснение простому, в сущности, желанию не стать «палачом».

Это слово я отчетливо выудил в голове Крайзе. Он предпочитал употреблять его по-русски. Оно его коробило. Оно торчало из мешанины предавших его желаний, как гвоздь в сапоге. Он мечтал вступить в гитлерюгенд, он хотел завоевать в гитлерюгенде значок «за меткую стрельбу», он рвался доказать на фронте, что полукровки тоже кое-что стоят.

Он это доказал!

Но убивать детей ради Германии, даже ради фюрера, это было слишком!

Это никуда не годилось.

Картинка нарисовалась самая безыскусная.

«…снегу по колено. Эсэсманы, окружившие деревню, неторопливо сгоняют женщин и детей к сельсовету. Прикладами загоняют в сельсовет. Дюжий вояка заколачивает двери крест-накрест, двое поливают углы здания бензином, поджигают. Громкая команда, и солдаты отправились по домам на поиски спрятавшихся. По всей деревне там и тут гремят выстрелы.

Из ближайшей к сельсовету избы с плачем выползли двое детишек, девочка и мальчик. Наверное, брат и сестра. Мать, по-видимому, приказала им сидеть тихо, не высовываться.

Дети подбежали к горящему строению, заплакали навзрыд. Стоявший рядом шарфюрер брезгливо взял девочку за пальтецо и швырнул в пламя, затем так же поступил с укутанным в рваный женский платок братом.

– Вы испытали потрясение, Густав?

– Меня вырвало, господин медиум. Эсэсманы смеялись, а шарфюрер подбодрил – еще парочку таких акций, Густав – и ты научишься обращаться с унтерменшами. Вот этого я испугался более всего. Я ведь так хотел вступить в СС…»

«Молчите!!! Отвечайте мысленно, я пойму. Вы хотели записаться в СС? Зачем?!!»

– Да, господин Мессинг! Я…

«Мысленно!!! Мыс-лен-но! Я пойму. Как вы оказались в той деревне?»

«Меня прикрепили к взводу СС для связи со штабом пехотной дивизии, чтобы в случае нападения партизан вызвать подкрепление. (Правда), к тому моменту, моих желаний послужить рейху значительно поубавилось. «Потому (что я) русский, господин провидец. Моя мать – русская и я люблю ее, но перспектива (стать полезным) рейху – этому огромному, под самые небеса одетому в белый мрамор, сияющему исполину, где торжествует правда крови и сила почвы, – уже не вдохновляла меня. Мрамор потускнел, белокурый витязь сгорбился и стал более похож на чудовищного людоеда, пожиравшего всех, кто попадет ему под руку. В том числе и немцев, господин медиум».

Крайзе не имел привычки курить, поэтому мне было труднее опознать его мысли, но через помехи, обертоны переживаний, мелькание зрительных образов мне открылась таинственная даль, нависшая синева небес и нагоняющее ужас, покосившееся на бок уродливое, залитое кровью существо. Крайзе мысленно обозвал его «людоедом», я бы назвал «измом». Некоторое время у меня были сомнения, сообщать ли этому, в сущности, простоватому парню, что он сирота. Этот факт Трущев посоветовал использовать в качестве ключика.

Но зачем Мессингу ключик? Самое время открыть правду, которой поделилось со мной НКВД.

– Ваша мать умерла, Густав.

Он недоверчиво посмотрел на меня.

– Она не пережила смерти отца. Оба скончались прошлым летом, получив извещение, что вы пропали без вести. У вас есть еще родственники?

– Да, тетя в Берлине, двоюродные братья. Я всегда хорошо относился к тете Марте, хотя она всегда была красная.

«Красные вам не по душе?»

Он рассердился. Я напомнил.

«Тихо! Молчите и размышляйте! Я распознаю…»

«Мне плевать на красных, белых, зеленых, особенно на коричневых С того дня, когда я опорожнил желудок, мне больше не хотелось стать эсэсманом. Мне ненавистно само желание швырять детишек в огонь, но что я мог поделать против всесильного людоеда! В Витебске я напился. Сидел один в комнате, разглядывал бронзовую медаль, врученную мне в Великих Луках и, как русский, пил самогон.

Самогон меня не брал. Тогда я решил поискать женщину. Вспомнил о новенькой в штабе, полы мыла. Можно вслух?»

Я кивнул.

– В начале сорок третьего года я оказался в Витебске на переформировании. Рассказывать, как я очутился в Витебске при штабе 3-й танковой армии, в роте связи?

– Да.

– На фронт меня отправили осенью сорок второго года после учебного лагеря в Магдебурге. В Великих Луках я попал в гренадерский полк 83-й дивизии, которым командовал подполковник барон фон Засс. Он тоже был родом из Бранденбурга, у него имение неподалеку от Вердера на берегу Швиловзее… В полку меня, как знающего русский язык и владеющего всеми видами связи, оставили при штабе. Располагался штаб в старинной крепости на западном берегу Ловати. В крепости, правда, ничего, кроме земляных валов, главных ворот, собора и нескольких строений, не осталось, но все же это была огороженная территория и там было спокойней, чем в городе.

В Великих Лугах я пробыл три месяца. В конце ноября, когда ударили морозы и земля отвердела, большевики перешли в наступление. Они прорвали фронт, остановить их удалось лишь в двенадцати километрах западнее города. Другими словами, Великие Луки постигла участь окруженного Сталинграда, причем в одно и то же время, и так же, как на Волге, Гитлер запретил гарнизону даже думать об отступлении. Мы должны были держаться до последнего солдата.

Нас, правда, пытались деблокировать. В начале января мы уже отчетливо различали артиллерийскую пальбу и даже пулеметы. Дальше русские не пустили. В крепости оборонялось несколько тысяч человек – все из разных частей. Наш командир, подполковник Засс, вопреки приказу фюрера нашел в себе смелость отдать команду пробиваться к своим.

Это был кошмар! Не хочу вспоминать…

Он невольно глянул на свои сведенные в попытке вцепиться в чье-то горло руки и крупно сглотнул.

Я не посмел прерывать его, тем более фиксировать в отчете, что он вообразил, о чем вспомнил.

– К своим, господин Мессинг, вышло около сотни человек. Раненых пришлось оставить в крепости, а у меня, не поверите, за три дня боев ни царапины. Во время прорыва к нам прибилось еще человек восемьдесят – это все, что осталось от семитысячного гарнизона.

Всех спасшихся распределили по госпиталям, меня отправили в Витебск. Там наградили Бронзовой медалью за доблесть. На Железный крест поскупились – как же, у меня подозрительное происхождение! Однако Засс не забыл обо мне и в качестве переводчика и отличного связиста взял с собой.

Так я оказался в штабе 3-й танковой армии.

Там и познакомился с Татьяной.

Она мыла полы в коридорах и разрешенных помещениях. Прежнюю уборщицу забрала фельджандармерия. Новенькая прятала лицо, однако к ней сразу начали приглядываться. В тот день, получив после акции сутки отдыха, я, как уже было сказано, крепко выпил и направился в штаб. Там предложил Татьяне проводить ее домой. Она почему-то испугалась, тогда я взял ее под руку и не отпускал до самого дома. Она открыла дверь, попыталась оттолкнуть меня, но я был пьян, господин провидец, я вломился к ней в комнату.

Это была небольшая комната с миниатюрной кухней в прихожей, печь топилась дровами. В комнате я крепко обнял ее и брякнул первое, что пришло в голову:

– Давай, давай…

Она вырвалась и сгоряча выпалила:

– Аус! Швайнехунд!..[19]

Меня словно кипятком обдало.

– Ду бист… Ты говоришь по-немецки?

Она промолчала, села за стол и зарыдала.

Я сел с другой стороны и по-русски выговорил.

– Прости, Татьяна.

Она не ответила, отвела глаза, правда, плакать перестала. Сжала губы, решила, по-видимому, до конца отстаивать свою девичью честь. А у меня уже и хмель прошел.

Я поинтересовался:

– Я знаю твой родной язык. Но откуда ты знаешь немецкий? И эти апартаменты… Насколько мне известно, в этом замызганном городишке всего несколько приличных домов, да и то двухэтажные. В одном из них селили учителей местной школы. Ты была учительницей?

Татьяна неожиданно встала, подошла к комоду.

Я предупредил:

– Если у тебя есть оружие, не надо пальбы. Ты провалишь партизанское задание.

Она вздрогнула, и я догадался, что попал в точку.

– Ты преподавала немецкий?

Она через силу кивнула.

– Я хотел рассказать, что я сегодня видел, но мне совестно обременять тебя своими грязными соплями.

– Вы сожгли Купятичи!

– Ты знаешь?..

Опять кивок.

– Я больше не буду «давай, давай!..» Хотя и очень хотел. Точнее, мечтал. Но уйти сразу тоже не могу. Хотя бы несколько минут мы должны провести вместе. Потом ты проводишь меня. Отворишь дверь и закроешь за мной. Можешь не целовать на прощание. Тебе это надо куда больше, чем мне.

– Хорошо, – неожиданно согласилась она. – Ты прав, мне нельзя без этого. Где вы выучили русский?

– Я не хотел бы отвечать на этот вопрос, но доверие за доверие. Моя мать – русская.

– Белогвардейка?!!

– Нет, крестьянская дочь. Этого достаточно?

Татьяна неожиданно встала, скинула платок, затем ветхий, местами порванный полушубок. Затем вновь села за стол. Я зажег маленький огарок, стоявший на столе.

Так мы сидели, пока я не поднялся.

– Мне пора. Проводи…

Он сделал паузу, я закурил и, пока не кончилась папироса, мы молчали.

– Не поверите, мне до утра снилось ее личико. Она была исключительно миловидна. Просто красавица… – он неожиданно крупно и звучно сглотнул. – Зачем эти сны, господин провидец, ведь я не рассчитывал еще раз увидеть ее?

На следующий день меня поздравляли с посвящением в ряды славных борцов рейха. С причащением, так сказать. Кое-кто сочувствовал, но молча и издали. Товарищ, с которым мы вырвались из Великих Лук, развел руками – ничего не поделаешь. Вы не поверите, господин провидец, но каждому из нашего штаба в той или иной степени приходилось участвовать в подобных акциях. Весь день я был не в себе. У меня тогда и в мыслях не было изменить фюреру, просто я решил, что больше никогда не буду участвовать в работе айнзацкоманд.

Думаете, наивные мечты?

Не скажите.

В Великих Луках я сделал две ходки за линию фронта в составе разведгруппы, ведь я отлично работал на рации, знал местный язык. Это были жуткие вылазки!.. Так что у меня было время прикинуть что к чему, а догадки хватило, чтобы сообразить – эта война не для меня. Я правильно выразился – хватило догадки?

– Ума, – подсказал я. – Хватило ума.

– Вот-вот, ума! Когда меня в качестве добровольца намеревались вновь послать к русским, я сумел обзавестись жесточайшей простудой, это позволило избежать третьей экспедиции в русский тыл. У меня, господин провидец, было предчувствие, что третьего раза мне не пережить. Так оно и случилось, разведгруппа не вернулась. Как вы можете это объяснить?

– Это инстинкт, Густав. В нашем деле, как и на войне, всегда следует полагаться на инстинкт. Правда, при этом следует разбираться, на какой инстинкт следует полагаться, а на какой – нет.

– Вы имеете в виду способности разума?

– Не только. Скорее на потребность души. Что случилось с Татьяной?

– Весь день я не мог найти себе места. Надеялся, у нее хватит ума не появляться в штабе, ведь я был обязан сообщить в гестапо о своих догадках. Представьте мое изумление, когда ровно в половине шестого эта фанатичка явилась в штаб и начала мыть полы. Меня в дрожь бросило, я закрылся в своей комнате. Решил подождать, пока она не покинет школу. Наш штаб располагался в школе, господин провидец. Там еще географические карты висели, как у нас в гимназии – Африка, Антарктида, Южная Америка. Они существуют на свете или это выдумки большевиков?

– Существуют.

– Я запретил себе иметь с этой сумасшедшей что-либо общее. Не тут-то было. Она сама постучала в мою дверь. Я сдуру открыл. Спрашивает: «Не хотите ли, господин обер-гренадер, проводить меня?» Я покорно согласился – хорошо.

– Und es geschieht[20] – согласился я.

…Та же комната, тот же стол, на столе теплится малый огарок свечи. Солдат выкладывает из походной сумки продукты на стол. Достал свечи, однако женщина сразу спрятала их в комод. Свечи у партизан были на вес золота. От еды не отказалась и когда поели, призналась:

– Я не могу оставить вас у себя, господин обер-гренадер.

Солдат кивнул.

– И выгнать не можешь?

Кивнула женщина..

– Приказ начальства?

Она не ответила.

– Что же нам делать? – спросил солдат.

Она пожала плечами.

Солдат задал вопрос:

– Я тебе не нравлюсь?

– Нет.

– У тебя есть муж, жених?

– Нет.

– Тогда это неизбежно. Тогда необходимо выполнить приказ руководства.

Она заплакала.

– …Вот такая у нас вышла любовь, господин провидец! Ей нельзя было без любовника из немцев, но и становиться немецкой подстилкой тоже невмоготу. Меня она выбрала как наименее отвратительный из самых отвратительных вариантов. В этом она призналась утром, когда в коридоре затопал местный полицай, дядя Вася. Он, как всегда загодя, спешил на службу.

Я обнял Татьяну, поцеловал в сахарные уста, она обмякла. Я в который раз овладел ею и она сладко застонала.

Я понял – моя песенка спета. Передо мной открывалась новая жизнь. Ничего, господин провидец, что я сентиментален? Вообще, русские женщины – странные существа. Когда через неделю я спросил ее, испытывает ли она что-нибудь, она призналась:

– Я думала, будет хуже.

– Противней?

Она покраснела и кивнула.

– А сейчас?

Татьяна покраснела еще сильнее.

«Она ни о чем не просила меня. Я первым предложил подсказывать, где и в какой деревне будут проводиться карательные акции».

Я закурил. Предложил Густаву, он отказался.

Пока курил, прикидывал – не врет. Говорит не задумываясь. Сведения проверяемы, это хорошая примета. Мозги прозрачные, душа болит. Можно докладывать – сомнения Лубянки не имеют оснований. На этом можно было бы поставить точку, но парня понесло.

– Через пару месяцев такой жизни меня взяли, – заявил он.

Я замер.

Крайзе уточнил:

– Взяли в партизаны.

Я выронил папиросу, поднял ее. Пришлось потушить, а жаль, хорошие папиросы мне недешево доставались.

– За это время я несколько раз предупреждал Таню о намечаемых карательных акциях. В начале марта она пригласила меня на «свадьбу» своей подруги. В гости мы отправились вдвоем с Куртом. Дом оказался на самой окраине, как здесь говорят, «на отшибе».

Русские быстро споили Курта. Его уложили в дальней комнате, и через несколько минут в избу зашли два вооруженных господина. Я даже не успел схватиться за пистолет – сосед, пожилой дядька в красноармейской форме без знаков различия, перехватил мою руку.

– Ничего страшного, Густав. Давай выйдем.

Меня отвели в соседнюю комнату, где состоялась короткая воспитательная беседа.

Разговор мы вели один на один. Дядька назвался «батей». Судя по поведению и умению выстраивать вербовочную беседу, готов поклясться, этот комиссар был в высоких чинах.

Купил он меня сразу, и на элементарную подставу.

– Мы давно приглядываемся в тебе, Густав. С того самого дня, как ты принял участие в карательной акции в Купятичах.

Я пожал плечами.

– Как вы узнали?! Там свидетелей не оставляли.

– Паренек выжил, лет пятнадцати. Один из всей деревни. Малые детишки глупые, вылезли из подвала, а он сумел сдержаться. Старался не смотреть на сельсовет… Он сообщил, что ты не принимал участие. Что тебя вырвало… Как, впрочем, всякого нормального человека.

Что я мог ответить? Одним махом неторопливый, грузноватый русский комиссар разрушил все мои прежние мечты, уничтожил прошлое, лишил будущего, потому что, по его словам, ГФП[21] или гестапо рано или поздно докопается, кто извещал партизан о предстоящих карательных акциях. С этим трудно было спорить.

– Что будет с Татьяной?

– А что с ней будет? Она будет работать, как работала. Она дала присягу. Мы, конечно, не оставим ее в беде, но на войне всякое может случиться. Давай-ка лучше обрисуем твое будущее…

Так я изменил фюреру, господин провидец.

Меня заколбасило, проснулось бессознательное, интимное, пронзительное.

Зачем это признание?.. Крайзе уже сделал выбор… значит, сомнения остались… нет, что-то не так… Остался страх!.. Он нуждается в утешении… ему позарез необходимо, чтобы кто-то одобрил его решение. Одобрил свой… нет-нет… одобрил на родном языке.

На немецком!!!

Что могло быть сильнее слов?

Гипноз?.. Внушительные… прошу прощения… внушательные способности?

Глупости!! Сильнее слов нет ничего…

– Es ist nicht Verrat, Gustav, – вслух выговорил я. – Weil man einen Mann zu halten verwaltet. Erliegen Sie nicht den Schmeicheleien und Appelle, die Trommeln. Diejenigen, die sich selbst als den Führer beschrieben, einmal war auch ein Mann, ein tapferer Soldat, ein tüchtiger Künstler, aber er lehnte alle, dass es ein Mensch war. Er bildete sich so etwas wie der mächtige und grausame «Über-ismus» und dieser Verrat kann nicht in jedem Fall befreit. Damit sollten wir kämpfen…[22]

– Так-то оно так…

– Да не «так-то», а так, Густав!

Глава 7

Из воспоминаний Н. М. Трущева:

«…полученные из других источников, казалось бы, напрочь исключали возможную принадлежности Крайзе к германским спецслужбам.

Вопрос – сообщать ли фрау Марте, какой у нее одаренный племянник? – в руководстве даже не рассматривался. То-то удивилась бы хозяйка пансиона, когда ее постоялец, обер-лейтенант вермахта, барон и миллионер, передал бы ей привет от перешедшего к красным племянника.

Другая проблема волновала руководство – дележка Крайзе. Вслух об этом никто не заикался, борьба велась хоть и яростно, но подспудно, под ковром, с упором на «наибольшую эффективность». Во многом причиной этой склоки было право «первой ночи», которым обладал Федотов в отношении обер-гренадера. Ни партизаны, ни примкнувший к ним Судоплатов не могли стерпеть такое посягательство на их права, однако причастность, пусть и косвенная, к порученной «близнецам» операции, обозначенной в архивах как «Бабушкины сказки», не позволяла им открыто броситься в бой».

«Чтобы были более понятны причины этого решения, а также расстановка сил в разделенных на ту пору наркоматах НКВД и НКГБ, приведу короткий разговор, случившийся между мной и Берией.

Однажды, докладывая наркому о «близнецах», я, перечисляя принятые решения, добавил, что по другим «несущественным» вопросам мною принято такие-то и такие-то решения.

Берия выслушал меня и, указав на громадную стопку дел, лежавших у него на столе, спросил:

– Видишь, сколко дел, Трющев?

– Так точно.

– А в секретариате во много раз болше. И по каждому из них я могу принят любое решение. Могу наградить, могу казнить, могу перебросить в другое место. Но ест несколко дел, в которых каждую мелочь я должен согласовыват там… – он кивком указал на потолок. – Их немного. Твое дело относится именно к этой категории. Так что давай не будем делить твои вопросы на существенные и несущественные».

«…этих дел действительно немного, и все они были на контроле у Петробыча. Это, прежде всего, информация, поступавшая от таких фигурантов, как Ольга Чехова, приятель Геринга князь Радзивилл, прежний дружок Гитлера, руководитель «Черного фронта» Вальтер Стеннес, во время войны служивший советником у Чай-Канши и при этом имевший свежую и точную информацию из Берлина. Были и другие персоны, и не только в Германии, но и в окружении Черчилля и Рузвельта. (Моргентау.)

Этих людей ни в коем случае нельзя считать агентами в формальном смысле этого слова. Они скорее являлись доброжелателями и «друзьями», иногда советчиками. Чеховой или Радзивиллу в голову не пришло бы добывать номера дивизий, перебрасываемых на Восточный фронт, чем занимался небезызвестный Рудольф Рёсслер, он же Люци.

Ценность этих источников состояла в том, они давали как бы общую картину происходящего в высших кругах нацистского руководства – сообщали о слухах, возможных назначениях, вариантах решений, внутренней подоплеке их принятия. Например, в разгар Сталинградской битвы, когда выяснилась невозможность сбросить в реку оборонявшие узкую полоску берега советские дивизии и дальнейшие попытки захватить эти последние сотни метров до Волги теряли всякий военный смысл, Геббельс в присутствии Чеховой не без сожаления выразился в том смысле, что фюрер никогда не уйдет из Сталинграда. Свою мысль он подтвердил тем, что «фюрер, в частности, считает, что на месте этого города находилась столица хазарского каганата, поэтому удар в направлении Волги рассматривается им как уничтожение гнезда древнего иудаизма. Всякое сопротивление в этом районе должно быть подавлено силой оружия».

Этот прогноз был доведен до сведения Вальтера Стеннеса и тот подтвердил, что «идея фикс» насчет разгрома «гнезд древнего иудаизма» владела Гитлером еще в двадцатые годы.

Еще пример.

Петробычу не раз докладывали об усилиях американцев в области создания атомной бомбы, однако в государственной важности этих работ его окончательно убедило сообщение источника в администрации Рузвельта, подтвердившего, что конгресс США заложил громадную сумму в одну из расходных статей военного бюджета, связанную с этой проблемой. Скажу больше – невообразимо громадную на эту, в общем-то, сырую идею.

Это в военное время!

Получив это сообщение, Сталин тут же отдал приказ всерьез заняться разработкой своей бомбы…»[23]

«…не было бы этого странного запроса, поступившего от Шееля, дальнейшее использование обер-гренадера Густава Крайзе было решено парой-другой резолюций, наложенных на служебную записку, определявшую его судьбу.

Хочу заметить, это был трудный, смертельно опасный маршрут, но пусть об этом расскажет…»

«…Первым вопрос о дальнейшем использовании Крайзе поставил нарком госбезопасности Меркулов. Он высказался в том смысле, что только его разведывательное управление способно с наибольшей пользой задействовать «обер-гренадера». Судоплатов тут же встал на дыбы и предупредил – «это наш человек, наша вербовка, и использовать его должно 4-е управление» в обнимку со Белорусским штабом партизанского движения.

Берия поддержал его. Как он мог отказать своему любимчику! С другой стороны, если иметь в виду «наибольшую эффективность», Судоплатов был, безусловно, прав. Тем не менее решающее слово оставалось за Федотовым.

Мой начальник выразился «кратко и емко»:

– У нас нет конкретных планов использования Крайзе.

Берия, когда-то работавший под началом Федотова, согласился с начальником КРУ и передал Крайзе белорусам и Судоплатову».

* * *

«… У себя в кабинете Федотов неожиданно разговорился:

– Не могу отделаться от мысли, с этим гренадером, черт его побери, мы где-то не доработали. Конечно, в связи с новым заданием «близнецам» обязательно понадобится оперативная поддержка, и теоретически Крайзе вполне подходящая фигура, однако послать его в Германию по нелегальной линии слишком рискованно. Нам нужны люди с подлинными документами и проверенные на все сто процентов. Ты как, Трущев, считаешь?

– Согласен, Петр Васильевич. Тем не менее полагаю, необходимо ознакомить Шееля и Закруткина с материалами на этого «обер-гренадера».

– Правильно. В любом случае нам ни в коем случае нельзя терять этого оборотня из вида.

Как в воду глядел Петр Васильевич.

Что удивительно, кличка «Оборотень» приклеилась к Крайзе именно по милости Федотова».

«…чтобы не говорили о Федотове, о его участии в репрессиях, энкеведешных провокациях в Армении и на Дальнем Востоке, буду настаивать – это был гений контрразведки. Да, случалось, использовал незаконные методы. Отправлял на смерть, не могу сказать – невинных людей, но тех, чья вина не была доказана в судебном порядке. Но он был наказан, исключен из партии…

Я не против суда истории, дружище, но мне представляется, что разобраться, каким образом Петр Васильевич учуял, что с этим Крайзе нам еще придется встретиться, не менее важно, чем соблюдение социалистической законности. Обвинять генералов военных лет, которые без сна и отдыха тянули лямку борьбы с вражеской агентурой, считаю безответственной и вредной линией.

За что Федотова мордой об стол?

За то, что несколько железнодорожных составов с архивом «Аненэрбе» оказались в нашем распоряжении? Значит, это тоже следует вычеркнуть из приговора?

Или вернуть Германии?

С чем останетесь, гробокопатели? Кто в таком случае решится проявлять инициативу? Кому в голову придет брать на себя ответственность, когда нет ни распоряжений сверху, ни оправдательных документов, а начальство только о том и думает, как свалить вину на подчиненных?

Были ли ошибки?

Конечно!..

Как без ошибок? История Густава Крайзе – тому свидетельство. В биографии этого обер-гренадера мы проморгали важнейшую деталь. Она перевернула вверх дном наше представление о простоватом, недалеком, пусть даже и честном гитлерюгенде. Знали бы мы, как все повернется, разве Петр Васильевич отдал бы смежникам этого ведьмака, спутавшего карты всему контрразведывательному управлению! Здесь не может быть оправданий, это я заявляю ответственно.

Так бывает дружище! И мы в контрразведке были не без греха. Поскользнулись на сущем, в общем-то, пустяке. Кому в голову могло прийти, что Крайзе и Ротте были знакомы еще до войны и познакомились на почве увлечения радиолюбительством.

Что – мы!! Даже профессионально проницательный Мессинг не сумел опознать в голове Крайзе его связь с боровом.

Имей в виду, соавтор, такого рода недоработки в воспитательной работе нередко ведут к провалу даже в, казалось бы, самых безобидных ситуациях…»

* * *

Далее Трущев с привычной обстоятельностью принялся доказывать необходимость в зависимости от профессиональных требований смещать акценты в воспитательной работе. В нашем случае упор следовало сделать на Согласии…

Эти абзацы я пропустил, оставил только несколько замечаний, высвечивающих подготовку группы Трущева к выполнению задания по проникновению в «Аненэрбе».

* * *

Из воспоминаний Н. М. Трущева:

«…казалось, к тому моменту мы уже вполне основательно познакомились с Ротте. Нам удалось выяснить, что этот «wenig Doktor Faustus» с детства увлекался всякого рода оккультными штучками, вплоть до упорных попыток связаться дьяволом по радио. По свидетельствам сокурсников, он, не жалея сил, пытался приспособить азбуку Морзе для передачи магических заклинаний.

Отвергнутую в Фрайбурге диссертацию он после прихода нацистов к власти защитил в Мюнхенском университете, где его научным руководителем стал небезызвестный Карл Хаусхофер, с чьей подачи Гесс в 1940 году драпанул в Англию. Эту подробность мы также прошляпили».

«…идею развязать Ротте подкинул завзятый анархист и разгильдяй, каким был, есть и навсегда останется Анатолий Закруткин, которого к тому времени успели перебросить в Берлин».

«…наиважнейшим профессиональным качеством контрразведчика есть и будет умение задавать вопросы. Высшая степень мастерства – умение задать нужный вопрос в нужный момент. Такой вопрос впредь будет называться убойным. Для примера приведу глубокую и разностороннюю отработку Бухгалтера, который к концу 1942 года окончательно «созрел» для перевербовки.

Его даже не пришлось брать на испуг. Я поговорил с ним на «понял – понял», и матерый немецкий шпион, в тридцатые годы сумевший без всяких шероховатостей зацепиться за нашу жизнь и даже устроиться бухгалтером на номерной завод, сразу дал согласие. При этом враг обмолвился, что давно ждал «чего-то подобного», так как раскусил своего племянника. Тот попался на простейшей недоработке. Сообщая практически полную информацию о работе Московского железнодорожного узла по переброске войск и техники на Западный фронт, он грубо занижал количество составов, проходивших в сторону Сталинграда.

Желание Бухгалтера сохранить жизнь и семью возобладало над стремлением служить фюреру, тем более что ему было доподлинно известно, чем занимались его соотечественники на оккупированной территории. Между расстрелом и согласием работать на нас он как честный офицер рейхсвера выбрал явку с повинной.

Я лично допрашивал этого шпиона. Несмотря на нехватку времени, копал по полной, до самых мельчайших деталей. Однажды, когда тот рассказывал о своей заброске в СССР, я потребовал подробнее осветить его связь со старшим Шеелем. Выяснилось, что Бухгалтер познакомился с бароном Альфредом-Еско фон Шеелем еще во Франции в годы Первой мировой войны. Они служили в одном полку. Подробностей вербовки Альфреда-Еско он не знал, но слышал, что барона вынудили отправиться к большевикам, чтобы избежать какого-то грандиозного скандала. Неизвестные важные персоны посоветовали Шеелю не мозолить глаза в Германии, а отправиться куда-нибудь подальше, где его криминальные наклонности могли бы принести пользу фатерлянду.

Иначе ему не миновать суда.

Куратором Шееля был назначен некий Август Вильгельм Штромбах, в ту пору неприметный лейтенант, а ныне высокопоставленный сотрудник Абвер-Ц[24]. Как-то во время конспиративной встречи, ностальгируя насчет былого, Альфред-Еско проговорился, будто Штромбах сначала предложил ему отправиться в США – там, мол, и климат помягче, и начальство подальше. Для этого, осторожно намекнул Штромбах, было бы неплохо доверить разведотделу рейхсвера распоряжаться его счетом в женевском банке Lombard Odier. При этом он заверил барона, что деньги пойдут исключительно на возрождение отчизны.

Шеель, конечно, был отъявленным фанатиком, но разума, в общем-то, никогда не терял.

Он отказался, и в результате его отправили в Советскую Россию».

«…это случилось позже. А пока, соавтор, постарайся отразить в присущей тебе изобретательной манере наше изумление, когда в сентябре 1944 года, вернувшись в пансион фрау Марты после встречи с товарищем Вилли, один из «близнецов» застал там – кого ты думаешь?..»

* * *

Здесь листы кончались. Край последней страницы вообще был оторван.

Я тупо уставился на незаконченный текст, затем машинально перебрал рукопись. Не поленился просмотреть листы с обратной стороны.

Никакого указующего сигнала! Ни таинственного набора цифр, ни шифрованной пометки, ни отпечатков пальцев, оставленных на бумаге после поедания селедки и реально подсказывающих, где искать продолжение записок Трущева, – ни-че-го!

Это было не смешно! Это совсем не смешно, когда тебя, как козленка, заводят в самые дебри дремучего исторического леса, там бросают, а на прощание предлагают самому «припомнить» о событиях, случившихся до моего рождения, к которым у меня иных чувств, кроме досады при виде бездарно растраченного наследства отцов и дедов, не осталось.

Внутри все трепетало. Или рокотало, я точно не помню.

Скорее заколдобило!

Что, например, я, соавтор, мог вспомнить о Крайзе?! От этого оборотня можно было ждать чего угодно.

По терминологии Трущева это был самый острый вопрос современности, и встал он передо мной в тот самый момент, когда мне очень захотелось плюнуть на все вопросы и безмятежно умереть в своей постели.

Что преступного в таком желании? Что плохого в желании расслабиться, помечтать о способах поимки НЛО, о последнем снежном человеке, подыхающем в отрогах Гималаев, о Бермудском треугольнике? О том, с чем этот треугольник едят и насколько прочно этот примелькавшиеся бренды связаны с миром иррациональных чисел? Наконец, поразмышлять об использовании радиоволн для связи с потусторонним миром.

Потом зевнуть и закрыть глаза…

«…это все, что мы успели до 20 июля».

Часть II. На полпути к победе

Военное дело просто и вполне доступно здравому уму человека. Но воевать сложно.

К. Клаузевиц

Глава 1

Утро встретило меня приветом. Сообщило в натуре, что солнце встало и чудесным светом все вокруг затрепетало. Еще доложило, что на дворе прохладно и никаких гудков в помине нет.

Повывелись в нашем краю гудки. Исчезли как вид, сохранились только в зоопарках, за решеткой так называемого документального кино.

И бог с ними!

О чем это я вчера бреднячил?

Вспомнил – о происках Трющева! Операция забуксовала, и по этой причине я отправил «емельку» в Дюссельдорф.

Заглянул в компьютер – ответа нет.

Неделю ждал ответа.

Молчок!

Ответ на самый главный вопрос современности так и не поступил.

Подождал еще неделю, стало скучно. Не помогла и воспитательная работа. Потом допер – если часть воспоминаний была спрятана на чердаке, значит, оставшуюся следует искать в подвале. На этом и следует ставить акцент в воспитательной работе. Иначе зачем она тогда вообще нужна? Это же как дважды два четыре! Я же не с ума сошел!

На следующий день я взял ключ у дочери внучатой племянницы Трущева и отправился в Вороново с обыском.

* * *

Спустившись в подвал по приставной лестнице, я первым делом споткнулся о лопату. Пользуясь скудным светом, сочившимся из открытого люка, внимательно осмотрел инструмент. Никакого указания, в каком направлении вести дельнейшие поиски, не обнаружил. Затем наступил на грабли, черенок въехал мне в лоб и, наконец, левой ногой влез в вонючую омерзительную жижу. Это был ящик, в котором когда-то хранили картошку. Или яблоки. По запаху не разберешь, тем более что запах был отвратительный. Найти на этой исторической свалке что-то похожее на воспоминания оказалось трудной задачей.

Приглядевшись, я обнаружил в углу сваленные грудой сочинения Маркса – Энгельса и Ленина – Сталина, а также подшивки старых газет и стопки всякого рода осветляющей жизнь литературы. Сюда же было сброшено ветхое тряпье, поломанный садовый инвентарь, остатки книжных шкафов.

В этот момент сверху до меня донеслись странные шаркающие звуки, напоминавшие шаги.

Я замер.

Точно, непрошеные гости. Вошли в комнату, остановились. Интересно, сколько их и что у них в руках?

Может, оружие?

Затем послышался нарастающий скрип половиц, и лестница неожиданно с нарастающей скоростью поползла вверх. Когда исчезла последняя ступенька, крышка люка с радостным грохотом захлопнулась. Наверху послышались голоса, в которых я ни черта не понял.

В темноте прикинул, чем можно отбиться от чужаков? Может, закидать их гнилой картошкой или на, худой конец, запустить в них «Капиталом»? Интересно, что им здесь нужно? Если они нацелились на сочинения марксистских классиков, это, безусловно, профессионалы. Работают под заказ. Тогда мне не отбиться.

Если это бомжи, шарящие по дачам, от них тоже трудно ждать пощады. Им свидетели не нужны.

Звонок мобильного телефона заставил меня вздрогнуть.

Я нажал на кнопку. Чей-то нереально загробный голос тускло вопросил:

– Где ты прячешься?

«Ага, так я и признался! Интересно, кто бы это мог быть? Надпись на экране расплывалась».

Я поинтересовался:

– А что?

– Понимаешь, какое дело, мы приехали на дачу, а здесь кто-то залез в подвал. Может, милицию вызвать? А то мало ли… Мы как никак иностранные подданные, зачем нам неприятности.

Такой поворот поставил меня в тупик. Положение запутывалось все больше. Мне как раз иностранных подданных не хватало! Заодно с милицией!..

Потом не откупишься.

Опыт быстротекущей жизни подсказал – ситуацию следует разрубать кардинально.

– Попробуй поднять крышку люка, – предложил я.

Собеседник задумался.

– Ты откуда говоришь? – поинтересовался он.

Теперь задумался я – стоит ли раскрывать свое местонахождение? Решил – не стоит. Действовать надо смело и решительно, как советовал Трущев.

– Вы сначала откройте, потом поговорим.

Люк нехотя откинулся. Сверху спустилась лестница.

Я осторожно поставил ногу на первую ступеньку и, опасаясь подставлять голову, сунул в проем увесистый том Маркса.

В комнате наступила мертвая тишина.

Я рискнул лично оценить обстановку и осторожно выглянул из люка.

Прежде всего в глаза бросился благообразного вида старикан. Роста среднего, скорее всего иностранец, я таких за версту чую. В опущенной левой руке – шляпа. Пальто чуть в талию, сшито прекрасно. Туфли высший класс.

Увидев меня, старик прижал шляпу к груди и с трудом вымолвил:

– Guten Tag!

Тут же над самой моей головой кто-то воскликнул:

– Вот тебе раз!

Я поднял голову.

Надо мной со стулом в руках стоял Петька Шеель.

– Я уже собрался хрястнуть тебя по голове, – признался он. – Ты зачем в подпол залез?

– Для подстраховки, – авторитетно ответил я. – Мало ли кого вы на хвосте приведете.

Так учил меня Трущев. Опытный оперативник никогда не признается, что он идиот.

– А Маркса зачем показал?

Я пожал плечами и спросил:

– Разве вам не сообщили пароль?

Старикан, все еще стоявший у входной двери, удивился:

– Странно. Это не слишком удобно – таскать такой большой книга. В наше время использовали свернутую газету.

По-русски он говорил с заметным акцентом.

– То в ваше время, – снисходительно объяснил я и выбрался из подвала.

Более-менее почистив ботинки и отряхнув куртку, я решил выдать по полной:

– Петя!.. – начал я. – Если ты и твой заслуженный отец полагаете, что я сгораю от нетерпения осветить все преступления НКВД, которые оно наворотило за годы своего существования!.. Если надеетесь, что я способен заочно воспеть дела, в которых принимал или не принимал участия твой дед в свою бытность сотрудником этого чудовищного учреждения, вы глубоко заблуждаетесь…

– Кто же спорит?! – воскликнул Петр Шеель и поставил стул. – Я же знаю, с фантазией у тебя всегда была напряженка, как, впрочем, и с орфографией… Впрочем, в мемуарном жанре, в море воспоминаний о том, чего не было и быть не могло, о чем автор слыхом не слыхивал, это не так важно. Главное, настрой и хватка. Я как раз приехал помочь тебе пробудить в себе недюжинного мемуариста, для чего прихватил, так сказать, подлинные, без всяких домыслов воспоминания.

Я подозрительно глянул на бывшего омоновца, а нынче президента благотворительного фонда «Север – Юг».

– Где же они?

– Вот! – указал Шеель на благообразного, с прилизанными волосами, курносого старичка. – Разреши представить – Крайзе Густав Карлович, собственной персоной. Он сам есть живое продолжение воспоминаний Трущева.

Старик доброжелательно улыбнулся и, не поверите, шаркнул ножкой.

Я не глядя плюхнулся на стул.

Ноги отказали.

* * *

В тот вечер мы засиделись за столом. Закуски было вдоволь. В печке трещал огонь, на стенах подрагивали тени. Сначала мы посмеялись над нашей бестолково организованной конспиративной встречей. Крайзе на правах опытного нелегала покритиковал нас за допущенные ошибки. Особенно досталось Петру, который «сначала делает, потом думает». За бывшим омоновцем такой грешок водился. Мне было поставлено на вид за промашки в воспитательной работе и за неумение справиться с паническими настроениями.

– Мало ли каких заданий потребует от тебя родина? – убеждал меня товарищ Густав. – Что же за Маркса хвататься! Совать его в каждую дырку. Поднапрягись с мыслями – и вперед. Ты в комсомоле состоял?

– Нет, – признался я.

– И я – нет, однако всегда следовал лозунгу – партия сказала, комсомол ответил «есть».

Густав Карлович наискосок вскинул руку ко лбу, что свидетельствовало – у опытного нелегала тоже случаются пробелы в памяти. В комсомоле пионерский салют не отдавали.

– В чем трудность? – продолжал допытываться старикан. – Неужели так сложно придумать достойные нашего времени мемуары?!

– Иронизируете? – обиделся я. – Попрекаете?..

– В чем здесь ирония? – удивился Густав Карлович. – Здесь нет никакой иронии. Давай, дорогой товарищ, не будем списывать на иронию, эту чуму нашего времени, собственные недоработки. Сколько ни скалозубь, рано или поздно придется дать ответ, испытывал ли ты пронзительную горечь от несовершенства мира или пытался прикрыть издевательской насмешкой душевную немощь и пустоту мысли. Поверь, в иронии слишком много презрения, мелочного желания возвыситься над другими. Привычка высмеивать самый благородный порыв лишает способности творить, превращает человека в надменного скота, считающего допустимым оскорблять невинных, терзать слабых, насмехаться над мудрыми. Разве не так?

– А выдумывать мемуары?

– А ты не выдумывай. Ты сочиняй!

После третьей рюмки Густав Карлович начал к месту и не к месту ссылаться на известную всем «бляху-муху», и его речь приобрела надежную российскую основу. Мы выпили не чокаясь за всех, кто сложил головы в этой жуткой бойне, в которой не каждому удалось найти свой окоп. Отдельно подняли тост за «светлую память незабвенной Тани Зайцевой», которую старик назвал своей «первой любовью» и «спасительницей», затем за погибшую под бомбами Тамару Шеель, наконец за крестника Трущева, командира артвзвода, лейтенанта Петра Алексеевича Заслонова, погибшего на Висле. Потом за самого Трущева. Не забыли Анатолия Константиновича Закруткина и его любимую парашютистку, дочку Николая Михайловича, Светлану.

Такие тосты в России можно поднимать бесконечно, и все равно на душе было не столько грустно, сколько радостно – все-таки справились, осилили, разгромили супостата.

Ве-е-ечная па-а-амя-ять!

Бом, бом, бом!..

Скоро начали оживать тени, воздух принялся сгущаться в неясные образы. Прошлое присело рядом, пригорюнилось…

– Последней моей надеждой была родная тетя. Звали ее фрау Марта. Она встретила меня со слезами на глазах, радости не было предела. В конце сорок третьего года пришла похоронка на ее Руди и она осталась одна. Марта была добрая женщина, она подбодрила меня – это ничего, что рука повреждена, главное, ты жив…

Затем она окликнула проходившего по коридору офицера – господин гауптман, у меня радость, племянник вернулся.

Мой Густав.

Старикан некоторое время пристально рассматривал стену, видно, пытался отыскать там следы былого, затем с хрипотцой выговорил:

– Ты бы, Питер, видел глаза этого загадочного гауптмана, когда он впервые увидал меня! На какое-то мгновение постоялец тети Марты потерял дар речи. Это было так забавно. Я сразу смекнул – он видал меня раньше! Он не тот, за кого себя выдает! Где он мог видеть меня?!

Пауза.

– Я не люблю выражаться красиво, но мне кажется, неплохо начать следующую главу моих воспоминаний с краткой и емкой фразы: «После госпиталя весной 1944 года продолжился мой боевой путь». Как считаешь?

Что я мог ответить? Что «краткость» и «омкость» неистребимы?

Между тем старикана понесло. Помилуй Боже, он и в восемьдесят лет не устал от восторженного отношения к жизни, от воспоминаний, от поисков смысла, цели, согласия – от всего того, о чем я мог только сожалеть, чью утрату, чье скукоживание до рекламной обертки, до повода для насмешек, переживал тайно, за столом, тыкая пальцами в клавиатуру компьютера.

Я взглянул на Петра. Омоновец был невозмутим – это у него отцовское.

– Это все антимонии! – неожиданно заключил Густав Карлович. – А в тот момент, когда так называемый господин Шеель предложил нам с фрау Мартой выпить по чашечке кофе, я сразу убедился, этот таинственный офицер – добрый и хороший человек, ведь я так люблю кофе.

– А водку? – спросил я.

– Шнапс – тоже, но теперь реже. Сердце, бляха-муха, пошаливает.

Сердце у него пошаливает!

В восемьдесят два года!..

Этих крепких, как белые грибы, оперативников еще можно по следу пускать. От таких не оторвешься, на мякине не проведешь, туфту не всучишь. Особое доверие вызывал его живой интерес к тайнам НКВД. Его до сих пор будоражила причина, толкнувшая высших чинов в разведке красных затеять возню с рядовым, пусть и переметнувшимся на их сторону обер-гренадером.

– Что им удалось разглядеть во мне такое, чего во мне, бляха-муха, отродясь не было?

Он так и выразился – «отродясь», чем окончательно очаровал меня. Пафос, таившийся в этом словечке, окончательно развеял небеспочвенные подозрения, что этот бодрый старикан – не более чем подставная фигура, подсунутая мне виртуальным Трущевым и его сподвижниками – всеми этими Нильсами Борами, Мессингами, Сен-Жерменами и Заратустрами, пытавшимися соблазнить меня сладкими сказками о прелестях согласия, без которого якобы жизнь теряет смысл и радость.

То-то в этом земном времяпрепровождении много смысла!

Буквально невпроворот!..

Что-то я до сих пор не обнаружил в лабиринте, в который меня в момент рождения угораздило вляпаться, какой-то особо замысловатой логики.

Глава 2

– Как только меня выписали из госпиталя, добрые дяди из 4-го управления НКВД и Главного штаба партизанского движения взялись определить мою судьбу.

Старикан вновь уставился в стену. Глядел долго, видно, пытался до мельчайших подробностей вспомнить эти трудные дни.

Между тем за окном совсем стемнело, и в непрозрачной весенней мгле прорезались уводившие в историческую даль огни на шоссе.

Петя поднялся, подбросил пару поленьев в печь. Огоньки забегали, заиграли, высветили углы, где со времен Трущева прижились тени былого. В блеклых отблесках печного огня тени зашевелились, задергались, придвинулись поближе. Голос у старикана приобрел странную хрипотцу, речь породнилась с летописью.

– В лето 1944-е от Рождества Христова щеголеватый подполковник из 4-го управления НКВД провел со мной душеспасительную беседу. Говорил гладко, как по писанному – «Гитлеры приходят и уходят», «…мы воюем за светлое будущее», «… нас ведет товарищ Сталин». Давил на сознательность, на необходимость сделать решительный выбор в пользу мирового пролетариата, который не на жизнь, а на смерть сражается с «самым реакционным отрядом мирового империализма – немецким фашизмом». Потом предложил поступить в специальную школу, чтобы получше подготовиться к этой самой борьбе.

Я, наивный гренадер, ответил, что пока не готов встать в ряды сознательных борцов, и признался, что меня куда больше прельщают тайны электромагнитных волн, с которыми меня познакомил толстоватый уже в молодые годы Франц Ротте.

Подполковник улыбнулся.

– Решили отсидеться в тихом уголке? Не выйдет, товарищ Крайзе!

На прощание попросил хорошенько взвесить все «за» и «против» такой, как он выразился, «присмиренченской» позиции.

На конспиративной квартире, где меня поселили после выздоровления, я пришел к выводу, что этот щеголеватый агитатор так просто не отвяжется. Он пойдет на все, чтобы я безоговорочно уверовал в идеи марксизма-ленинизма.

Так и вышло.

Подполковник еще раз побеседовал со мной, я вновь отказался, и меня, поскольку формально я числился германским подданным, отправили в лагерь для военнопленных под Красногорском.

После принятия рюмки «шнапса» для оживления воспоминаний дядя Густав продолжил:

– Es war ein wunderschöner Ort![25] Здесь отбывали срок генералы, взятые в плен под Сталинградом, здесь одно время сидел фельдмаршал Паулюс. Сюда поместили фельдмаршала Шёрнера и сына фельдмаршала Клейста – старшего лейтенанта Герлаха. Тот впоследствии заявил о себе как крупный писатель. В Красногорске сидела обслуга Гитлера: его личный адъютант, майор Гюнше, шеф-пилот генерал-лейтенант Баур, старший камердинер Линге. Сюда летом сорок четвертого доставили личного адъютанта Рудольфа Гесса, Карла-Хайнца Пинтша.[26] В Белоруссии Пинтш попал в плен, где в точности описал все подробности подготовки «побега». После его откровений и допросов Ганса Баура у красных не оставалось сомнений, что Гесс отправился на туманный Альбион с дипломатической миссией и, более того, сумел добиться согласия Лондона на сохранение трехлетнего статус-кво на берегах Пролива.

Кстати, среди военнопленных был и врач Конрад Лоренц. Слыхали о таком? Именно в Красногорске он начал писать знаменитую книгу о повадках зверей и птиц, за которую ему в 1973 году присудили Нобелевскую премию.

Меня поместили во второе отделение, к нижним чинам. Там я занялся ремонтом радиоаппаратуры. Меня даже возили в Москву, где я чинил приемники важным московским шишкам, – похвалился старикан.

Он примолк и вновь принялся что-то выискивать на стене.

Я глянул в ту сторону и за спинами теней разглядел… нет, ощутил… как из неясной полутьмы выступила фигура, смутно напоминавшая молодую красивую женщину. Одежда на ней была разорвана. На шее петля, груди отрезаны.

Или мне померещилось?..

– Для меня это был предел мечтаний! О чем еще мог мечтать молодой здоровый парень весной сорок четвертого года? Режим щадящий, паек сносный, обращение вежливое. Клиенты кормят. По ночам загадывал – закончится война, отыщу Татьяну, и у меня тоже будет русская жена.

Так прошло месяца полтора, пока меня вновь не вызвали на допрос. Мой старый знакомый подполковник в присущей ему доброжелательной манере предупредил, будто бы по оперативным каналам к ним поступили сведения – мол, скрывающиеся в лагере фашистские недобитки упорно пытается опорочить меня. Они распространяют слухи, будто бы я изменил рейху и даже получил награду от красных за свои партизанские подвиги, а также за доносительство и участие в расстрелах соотечественников.

– …Товарищ Крайзе, вы должны понимать, администрация не в состоянии обеспечить вам постоянную охрану. Вы должны вести себя крайне осторожно, внимательно прислушиваться к разговорам, которые военнопленные ведут между собой. Неплохо также информировать администрацию, кто из числа ваших соседей особенно недоброжелательно относится к вам. В том случае, если почувствуете реальную угрозу жизни, вам следует немедленно обратиться к любому представителю администрации, для чего я дам вам пароль.

Я поблагодарил за заботу, повторил доверенную мне условную фразу – уже не помню, о чем там сообщалось, то ли предлагали купить славянский шкаф, то ли половинку пирожка с капустой, – на этом разговор закончился.

Время шло, а я ни разу не обратился к администрации. Отношения с камрадами у меня установились, не могу сказать, что приятельские, но ровные. В лагере было не до приятельств – каждого подспудно тревожили мысли о том, что его ждет после войны и, главное, сроки возвращения на родину. Это страшило более всего, потому что среди военнопленных, вполне смирившихся с тем, что Германию ждет неминуемый крах, постоянно муссировались слухи, будто Советы никогда не выпустят нас из своих лап.

Просто некуда будет отпускать.

Подполковник нагрянул спустя неделю. По его виду было сразу видно, насколько его раздражает мое наплевательское отношение к собственной безопасности. Разговор начал с того, что озабоченно предупредил, что дело зашло слишком далеко и покушение на меня – дело нескольких дней.

Или ночей.

– Вас придушат в бараке.

Новость, что и говорить, ошеломляющая.

– Это точно?

– Точнее не бывает, – подтвердил энкаведешник.

– Что же делать?

– Да, положение хуже некуда! – подполковник озабоченно постучал пальцами по столу. – Раньше надо было сподхватиться, товарищ Крайзе! Конечно, мы можем сегодня же забрать вас из лагеря и перевести в какое-нибудь более безопасное место. Например, в Елабугу или на Колыму, можно и в Республику Коми. Правда, условия содержания там тяжелые – тайга, мошка́, лесоповал. Не то, что в Красногорске. К сожалению, – подполковник огорченно прищелкнул пальцами, – это тоже временная мера. Она не дает полной гарантии.

– А вы вполне уверены, что покушения не избежать? Может, лучше отправить на лесоповал тех, кто замышляет убийство?

– А как мы уличим их без самого факта покушения? К тому же в лагере могут оказаться неизвестные нам сообщники. Притаившиеся в лагере военные преступники и закоренелые нацисты готовы на все. Вы для них лакомый кусочек. Награда от Советского правительства, и все такое… На вашем примере они постараются запугать других. Тем более, что вы для них чужой, ведь ваша мать – русская.

При чем здесь моя мать? Какое дело лагерным нацистам до моей матери? Мне стало не по себе. Особенно насторожило упоминание о награде, ведь в лагере о ней никто знать не мог. Но если подполковник упомянул о награде, значит, он не исключает утечку информации.

– Значит, мне не выкрутиться?

– Да, положение непростое. Только, товарищ Густав, не надо бросаться в панику! Кстати, у меня есть отличная идея. Попробуйте обратиться к администрации лагеря с просьбой предоставить вам советское гражданство. Отличный вариант! Полагаю, вам пойдут навстречу и тут же освободят из лагеря.

Подполковник сделал длинную и важную паузу. Закурил, предложил мне. Папиросы были хорошие, «Казбек». В лагере это был самый ходовой товар. Я в силу своих религиозных убеждений всегда воздерживался от табакокурения, однако от такого подарка грех было отказываться. Например, угощу соседа по нарам – глядишь, в нем взыграет совесть и он откажется от преступного замысла. Сосед поинтересуется, откуда у тебя такие хорошие папиросы, Густав, а я отвечу – в НКВД выдали. Вот тогда дело – швах. На всех злоумышленников папирос может не хватить, тем более что самые опасные из них в папиросах не нуждаются. «Казбек» они в пайке получают.

На Лубянке.

– Впрочем, есть еще вариант, – заявил подполковник. – Если вы согласитесь помочь Красной Армии сокрушить ненавистного врага, мы готовы обезопасить вас от происков этой фашистской сволочи.

…Крайзе засмеялся.

– Вот когда мне стали ясны его подходцы! И насчет покушения он не врал. Если я еще раз откажусь, его не избежать. А кто набросится на меня, закоренелые нацисты или беззаветные борцы за дело рабочего класса, не так важно. Это была жестокая реальность, бляха-муха!.. Но и пропадать за просто так тоже не хотелось.

– …Разве моей помощи в борьбе с фашизмом недостаточно? – спросил я. – Разве я не рисковал жизнью, выполняя задания командира партизанского отряда? Я готов строить для вас дома, прокладывать дороги, ремонтировать радиоаппаратуру, но я – миролюбец. Мои религиозные убеждения не позволяют мне вновь взять в руки оружие.

Подполковник усмехнулся.

– Решили постоять в сторонке? Напрасные надежды, товарищ Крайзе! Жизнь – это борьба, и она возьмет свое. Что касается оружия, трудно ссылаться на религиозные убеждения после того, как вы однажды в Германии взяли его в руки.

Пауза.

– Послушайте, товарищ Крайзе, давайте поговорим откровенно, как мужчина с мужчиной. Такие люди, как вы, нам очень нужны. Вы уже наглядно продемонстрировали, что отваги и сметки у вас хватает. Кроме того, у вас, вооруженного, появятся хорошие шансы остаться в живых, а жизнь, Густав, это очень ценный приз. Вот вам мой совет – не спешите с ответом. Взвесьте все «за» и «против».

– Я уже взвесил, – возразил я. – На той стороне меня ждет виселица. Там у меня нет никаких шансов.

– Товарищ Крайзе, еще раз прошу, не торопитесь с ответом.

Несколько дней я прикидывал и так, и этак. Подполковник был хитер, но и я не дурак. Стоило сменить гражданство – и мне уже не отвертеться. Если откажусь бороться с фашизмом, меня как дезертира кокнут по приговору трибунала. Чтобы выжить, я должен был записаться в диверсанты. Красные от меня не отстанут – это было ясно как день.

Смущало другое. Я шкурой ощущал, что мои доброжелатели из 4-го управления не доверяют мне. Я никак не мог понять, зачем вообще эта грязная игра? Зачем эта волокита? Поставили бы вопрос ребром – готов стать диверсантом? Да-да, нет-нет! А там что Колыма, что Елабуга, что Германия – одна бляха-муха!

Это был вопрос вопросов! Одна из маленьких тайн большой войны.

– Это проще простого, Густав Карлович, – ответил я. – Решить эту задачку под силу даже самому бездарному литератору.

Петька Шеель ткнул пальцем в мою сторону.

– Заметь, не я это сказал, но с общим пафосом твоего выступления согласен. Литераторы – это самое ядовитое племя на свете. Мало того, что они способны выдумать самое невероятное объяснение, они способны вспомнить о том, что не было и быть не могло. Впрочем, журналюги тоже хороши – врут не стесняясь. Мне однажды такое приписали, что пришлось делать ноги…

Я возмутился.

– А ты бы не делал ноги! Остался бы здесь, на родине, бросился бы в бой за правду…

– Прекратить! – прикрикнул старикан. – Я делюсь с вами воспоминаниями, ввожу, бляха-муха, в курс дела, а вы в самый кульминационный момент устраиваете перепалку?! У вас что, ничего святого не осталось? Только хиханьки да хаханьки?.. Неужели непонятно, что строптивость могла стоить мне жизни. Тогда с отказниками не церемонились.

– Разве дело в церемониях? – возразил я, затем, призадумавшись, согласился. – Хотя, возможно, и в церемониях. Неужели Трущев вам ничего не объяснил?..

– Тогда было не до объяснений! – огрызнулся старикан. – Да-да, нет-нет!..

– Это тогда, а теперь? Только без антимоний! Полагаю, вас охраняло… или осеняло, – не знаю, как лучше выразиться, – имя! Судьба сыграла с вами злую, а может, добрую, шутку. Привязка к тайнам Кремля, пусть даже опосредованная, о которой вы и знать не знали, придавала вам особый статус. Тогда носом чуяли, кого можно стереть в лагерную пыль, а на ком можно и обжечься. Никто из вышестоящих начальников, вплоть до Берии, не рискнул бы взять себя такую ответственность. Безусловно, ваш подполковник о чем-то догадывался, иначе вас тут же отправили бы за полярный круг. Или в расход! А с вами, хочешь не хочешь, надо возиться.

Старикан нахмурился, пожал плечами.

– Ты так считаешь, дружище? Если это поможет, занесите в протокол… то есть, бляха-муха, в мемуары, что я сразу догадался, по какой причине кураторы вились вокруг меня. Вот такой мотивации и придерживайся.

– Сколько ни мотивируй, – выразился по этому поводу Петька Шеель, – но если тебя обносит, на выигрыш не рассчитывай. А если козырь попер, тогда смело удваивай ставки.

– Ты догадлив, Петенька, – усмехнулся старикан. – То же самое сказал мне преподаватель в диверсионной школе в Балашихе. Только не дай вам Бог когда-нибудь попасть под такую мотивацию! Наливай! По последней!..

И спать!

Глава 3

Укладываться в комнате на втором этаже, где отдал Богу душу незабвенный Трущев, старикан решительно отказался. Пришлось нам с Петькой занять историческое место. Товарища Густава предупредили, чтобы он поглядывал за печкой и не вздумал закрыть вьюшку.

Мало ли!.. Германская душа любит порядок, однако задвижку лучше не трогать. Как говорится, что русскому хорошо – немцу смерть.

Ночью на Вороново напала гроза. Бомбило так, что душа уходила в пятки. Несколько раз я выходил на крыльцо, наблюдал за репетицией Всемирного потопа. По участку стремительно бежали ручьи, на глазах сливавшиеся в единый водяной вал, по ближайшему водотоку мчавшийся в сторону Пахры.

Сзади кто-то тихо выговорил:

– Разверзлись хляби небесные.

Я обернулся.

На пороге стоял старикан. Он накинул на себя одеяло, на ноги натянул резиновые сапоги. Подмосковный дачник, да и только.

В свете молний его курносое лицо вовсе не казалось старым, морщинистым и курносым. Он выглядел молодо, бодро, и мне на миг померещилось, будто мне повезло столкнуться нос к носу с воспрянувшим из небытия Кощеем Бессмертным или с кем-то попроще – например, с выжившим во время военной мясорубки ведьмаком. Или оборотнем, о чем тоже неплохо упомянуть в воспоминаниях.

– Однажды, – подал голос Густав Карлович, – мне пришлось сутки просидеть под дождем в болоте по шею в воде. Мы с напарником, который должен был сторожить или охранять меня – сейчас точно не помню, – грелись друг об друга спинами, иначе – каюк. И никто не простудился, не зашелся в кашле. Впрочем, кашлять тогда было смертельно опасно, ягдкоманда, бляха-муха, устроила на берегу засаду. Охотники были опытные, я отчетливо ощущал их присутствие. Только дернись и тебя накроют пулеметной очередью.

Он повернулся и позвал из темноты.

– Пойдем в избу, что толку на воду смотреть… Память смоет.

* * *

Мы устроились за столом.

Печка прогорела, тени расползлись, затаились. Старикан, сославшись на чуткий сон Питера, говорил тихо, почти шептал, так что приходилось напрягаться.

– Мой боевой путь продолжился весной 1944 года. Отдельный отряд особого назначения НКГБ, куда меня должны были перебросить, нацеливали на захват начальника особой разведшколы, расположенной в окрестностях Витебска в деревне Добрино. Судя по спешке, с которой проходила подготовка, меня готовили к «одноразовому использованию».

Это был лучший вариант для моих начальников – пал смертью храбрых, и никаких проблем. «Пропал без вести» для меня просто не существовало, кроме разве что варианта, когда бы я оказался в руках фельджандармерии.

План операции был составлен тяп-ляп – «действовать смело, решительно»… «разберетесь на месте, товарищ Крайзе»… «местные товарищи вам помогут…».

Как часто бывает в России, с самого начала все пошло наперекосяк. В первый раз самолет в виду какой-то обнаруженной в воздухе неполадки вынужден был возвратиться в Москву. Через двое суток меня вновь привезли на аэродром. На этот раз летчик сумел отыскать Белоруссию и даже выйти в условленный район, где меня следовало выбросить.

Не успел я приземлиться и в сопровождении двух автоматчиков добраться до базы, как на отряд навалились каратели. Это случилось на рассвете. Мы уходили болотами в густых сумерках и, может, по этой причине, а может, по велению судьбы партизаны разбрелись кто куда, и я остался вдвоем с приставленным ко мне бойцом. Около суток мы просидели в болоте, потом с превеликими муками выбрались в места, где еще не ступала нога человека.

Разве что партизана.

Брел я в ношеной армейской форме вермахта с нашивками обер-гренадера. Моего напарника из партизан ранило, он начал бредить, и мне пришлось тащить его, пока мы не наткнулись на заставу из отряда «Красные соколы». Партизаны, удивленные такой заботой со стороны фрица, не без косых взглядов и многозначительных перешептываний довели меня до землянки помощника командира по разведке. Там я выложил пароль и поведал о приключениях, которые пришлось испытать после выброски. На вопрос – зачем тащил раненного, я признался – он был моим пропуском в мир живых. Еще неизвестно, как поступили бы ваши храбрые соколята с пойманным в таких глухих местах одиночным фрицем.

Капитан – он был в форме капитана Красной Армии – хмыкнул.

Мне крупно подфартило – отряд, куда я попал, входил в бригаду Дяди Коли, моего крестника на поприще борьбы с фашизмом. Я подробно рассказал о нем, сообщил приметы и попросил как можно скорее известить начальство. При встрече мы обнялись в землянке, на этом антимонии закончились.

Рыдал я уже в яме, предназначенной для пленных. Дядя Коля не стал скрывать, что моей Тани больше нет в живых. Вскоре после того как меня отправили в Москву, на нее вышла тайная полевая полиция. Повесили на площади, истерзанную, с отрезанной грудью.

Было от чего зарыдать.

В ту же ночь партизаны запросили Москву. Ответ из Центра подтвердил мою личность. Вопрос о дальнейшем использовании товарища Гюнтера передали на усмотрение командира партизанской бригады.

Старикан замолчал.

Я поднялся и подбросил пару поленьев в печку. Огонь разбудил былое, и жуткая истерзанной пытками тень партизанки заняла свое место за столом. В этом не было никакой мистики, исключительно воображение, оно будоражило, не давало покоя.

– Война, браток, – признался Густав Карлович, – это не кино. Это в фильмах то и дело целуются, а на деле дядя Коля признался, что не знает, что со мной делать. Москва в ответ на запрос, как со мной поступить, дала настолько невразумительный ответ, что опытный комиссар сразу смекнул, дело нечисто.

– Задал ты мне, брат, задачку…

Обязательно упомяни о том, что этот разговор определил всю мою последующую жизнь. О Дяде Коле можешь написать, что он был из тех комиссаров, которые считали своим долгом помогать людям, берегли личный состав, умели слушать, а не только орать.

Мы прикидывали и так, и эдак, прорабатывали разные варианты и в конце концов пришли к выводу, что до прояснения обстановки мне выгоднее всего числиться пленным. В подтверждение такой легенды дядя Коля сослался на небесную силу.

– Береженого, Густав, Бог бережет…

Я не сразу признал его правоту. Изображать пленного фрица в окружении партизан было непросто. Точнее, опасно. Пленного надо охранять, кормить, водить к отхожему месту, а в отряде было много таких, у кого камрады этого фрица сожгли хату, убили кого-нибудь из родственников. Народ был горячий, необузданный. Чтобы не возиться, меня вполне могли кокнуть при попытке к бегству.

И не спросишь.

В трибунал не отошлешь.

Однако раскрывать свое инкогнито было еще опасней.

Он вновь уставился в стену, или, может, в то место, где незримым образом за столом пристроилась Таня Зайцева?

Вечная ей память…

В печке потрескивали уголья, перешептывались между собой, пытались что-то подсказать.

Перед моими глазами возникла глухомань, а в ней на более-менее сухом месте тщательно укрытый партизанский лагерь. Не было здесь ни добротных изб, ни уютных землянок – партизаны жили в шалашах из лапника, еду готовили в глубоких ямах. В одной из таких покрытых лапником ям, с лужей на дне, в ожидании приговора судьбы сидел пленный фашист.

– Через несколько дней радистка одного из отрядов, входивших в бригаду Дяди Коли, подорвалась на мине, и меня по его приказу переправили к «Тиграм». Название броское, особенно для отдельного отряда особого назначения НКГБ СССР. Там ко мне приставили тщедушного сержанта, сносно владевшего немецким, и усадили за рацию.

С сержантом я разговаривал исключительно на родном языке, важно было сохранить легенду в первозданном виде. Правда, время от времени подпускал пару-другую русских слов – «давай, давай…», «картошка мала-мала», «карошо». Почему, объяснить не могу.

Загадка природы. Еще одна маленькая тайна большой войны.

Пленный немец-радист в спецподразделении НКГБ, конечно, выглядел дико, но в те годы и не такое случалось, тем более что риск был минимальный, ведь в мои обязанности входило отстучать колонки цифр, а вникнуть в их смысл, не имея ключа, у меня не было никакой возможности.

Где-то в конце мая «тигрята» взяли в плен какого-то важного майора из штаба XII армейского корпуса, оборонявшего Витебск. Майором заинтересовалась Москва и до прибытия самолета его подселили ко мне в землянку. Так было сподручнее охранять пленных.

В первые дни майор смотрел на меня волком. Всем своим видом показывал, что не намерен общаться с изменником. На это я заметил, что он вправе презирать солдата, не сумевшего покончить с собой и вынужденного изменить присяге, но мне хотелось бы посмотреть на него на Лубянке. Если он способен откусить или проглотить свой язык, пусть сделает это сейчас. В Москве будет поздно. Я рассказал ему, как энкаведешники пришивают особо строптивым пленным язык к нёбу, чтобы подследственный не смог его проглотить, и они не то, что присяге изменяют, а как миленькие выкладывают все, что знают, вплоть до самых интимных семейных тайн.

Майор с ужасом уставился на меня…

Постепенно мы сумели договориться. Захочешь жить – подружишься с самим дьяволом.

Где-то в начале июня в общих чертах нарисовалась операция по захвату разведшколы. Для этого мне следовало вернуться к своим. То есть в ряды вермахта. Вот тут вполне мог пригодиться майор, с которым, по прикидке дяди Коли, мы должны на пару сбежать, прихватив с собой партизанские шифры.

– Это все, что я могу для тебя сделать, Густав. Полагаю, никто из камрадов уже не числит тебя в живых, а тут вдруг вот он, обер-гренадер Густав Крайзе, собственной персоной. Тут и понадобится майор, который подтвердит твои слова. Шифры будут подлинные, это я тебе обещаю.

Прощаясь, комиссар спросил:

– Таню помнишь?

У меня челюсти свело. Я не смог слова выговорить, просто кивнул.

– За это спасибо. Таня мне – племянница. Она спрашивала про тебя…

На прощание дядя Коля пожелал:

– Удачи, Густав.

…Такие дела, соавтор. Не знаю, стоит ли писать об этом? Ты уж сам решай.

* * *

Побег нам устроили за неделю до начала наступления Красной Армии.

Для этого мне пришлось на рысях разложить моего доблестного майора по полочкам. Как-то я завел разговор о том, что ничего хорошего в компании партизан нам ждать не стоит, потом намекнул, что охрана дерьмовая, а места я эти знаю – участвовал в акциях. В конце обмолвился – если рискнуть, можно добраться до своих.

Штабист сразу ожил, начал тормошить меня – давай, давай. Я убедительно отпирался – говорил, что стоит мне появиться у своих – и меня повесят на первом же суку. За измену рейху наши по головке не погладят. Чем я могу замолить грехи? Ну, испорчу, например, красным рацию, так это пустяк. Кто подтвердит? Правда, сидеть здесь тоже сил больше нет. Не знаю, что делать? Разве что украсть шифры. Я, мол, давно приметил, где комиссары их прячут.

Майор чуть из ямы не выскочил. Сразу сподхватил – что ж ты молчал, Густав!! Это замечательная идея, Густав. Ты же храбрый солдат, Густав!.. Можешь на меня положиться, я подтвержу, что ты работал под страхом смерти.

Много чего он мне обещал, я ни в какую. Сломался на том, что охранявший нас тщедушный сержантик как-то с радостью сообщил, что не сегодня-завтра прилетит самолет, из центра пришлют нового радиста, и тебе, фриц – он чиркнул ребром ладони по горлу, – каюк!

В ту же ночь мы дали деру. Во время выхода по нужде я скрутил сержанта, затем мы проникли в землянку помощника отряда по разведке, вырубили его и выкрали шифры. Около суток плутали по лесу. Наконец возле Коречина наткнулись на своих.

Впрочем, название деревни упоминать не нужно.

…Майор, ясное дело, сразу попал в герои, а меня отправили под арест.

В русле отработанной с дядей Колей легенды я назвался своим настоящим именем. Следователь ГФП, к которому я попал, поднял прежние дела и выяснил, что действительно был такой обер-гренадер, сбежавший или попавший в плен к партизанам. От немедленной расправы меня спас майор, оказавшийся честным человеком. Он наплел обо мне такое, что у видавшего виды следователя глаза полезли на лоб. Мол, мне язык гвоздями к нёбу приколачивали и так далее…

Об этом тоже упоминать не стоит. Впрочем, тебе виднее. Сочиняй с размахом. Можешь написать, как партизаны, заставляя меня стучать на рации, загоняли мне под ногти иголки или, например, голым привязывали в дереву, чтобы всю ночь меня жрали комары.

В любом случае следователь решил подробнее разобраться в моем деле. Так мне удалось выиграть несколько дней, это была большая удача. Продлись расследование чуть дольше, и мне не миновать виселицы. В моем рассказе было много нестыковок. Например, сроки пребывания у партизан. Если, по моим словам, я провел у них около полугода, включая зимние месяцы, какие зимой комары?

К счастью, времени следователю фельджандармерии как раз и не хватило. Через несколько дней русские ударили по Витебску с такой силой, что вермахту стало не до меня. Как только город был окружен, по всем гауптвахтам и тюрьмам прокатилась поголовная мобилизация. Брали не только военнослужащих, но и всех проштрафившихся полицаев и хиви[27]. Суд был скорый. Меня разжаловали в рядовые и отправили в 550-й батальон, иначе говоря в штрафбат. После первого же боя амнистировали и направили в строевую часть пулеметчиком. Там уже никому дела не было, кто я и как попал к ним в роту, лишь бы умел метко стрелять из пулемета.

Это я умел.

* * *

В этот момент заскрипели ступени и сверху не спеша спустился Питер фон Шеель. Вернувшись со двора, он присел за стол – как раз на то место, где мне так отчетливо мерещилась храбрая партизанка Таня Зайцева.

Я промолчал – что взять с зарубежного миллионера! Никакой деликатности. Как был омоновцем, так и остался.

– Это были жуткие дни, – продолжил Густав Карлович. – В течение нескольких дней фронт, который укрепляли без малого два с половиной года, развалился, как карточный домик. В окружение попал 53-й корпус и наша 206-я дивизия. Нас загнали в леса севернее Минска и начали давить танковыми колоннами, сверху нас обрабатывали штурмовики Ил-2. Я отступал вместе с нашим доблестным вермахтом, вновь намертво вписанный в его ряды. Бой, ребята, это не повод для воспевания.

Усталость невыносимая, очень хотелось пить, но жить все-таки хотелось больше, а тут, чтобы выжить, надо пробежать метров двести под пулеметным огнем, да еще тяжеленная рация на спине. Какой-то глупый рус Иван не успел подправить прицельную планку, и вот теперь я сижу рядом с вами, пью шнапс…

Он махнул рукой. После нескольких попыток ему наконец удалось справиться с антимониями.

– Из окружения наш сборный отряд вырвался, потеряв половину состава. Когда переправлялись через Неман, нам на головы свалились русские штурмовики. Это, я вам скажу, был ад! Просто концерт!.. Хвала богам, меня ранило на нашем берегу. Осколком повредило руку.

Старикан с готовностью продемонстрировал вполне здоровую правую кисть.

– Не обращай внимания, – объяснил Петр. – Отец настоял, чтобы он сделал пластическую операцию. С такой грабкой, какая у него была, не то что в совете директоров не усидишь, в пивной пива не выпьешь. Видишь, как новенькая, а прежде он ее все время в кармане прятал.

– Питер, – предупредил Густав Карлович, – прошу не перебивать. Я сам в состоянии поведать нашему другу историю своей жизни. Точнее, весь ужас тех дней.

Затем, обращаясь ко мне, он не без энтузиазма объяснил, какое увечье он получил после налета Ил-2.

– Два пальца – безымянный и мизинец – как ножом срезало. Указательный торчал и не сгибался, а большой поджало к указательному. Это были сущие пустяки по сравнению с тем, что мне удалось выжить!

За окном не без усилий расцветало утро.

– Итак, в середине июля я вновь оказался у своих. Мы опередили русских на несколько дней. К тому времени большевики, захватив Вильнюс, на широком фронте вышли к Неману. На лечение меня отправили в Познань, где за меня взялся оберштурмфюрер Кранке из местного абшнита СД, на этот раз без того остервенелого пафоса, с которым следователь фельджандармерии допрашивал меня в Витебске. Свидетели, с которыми я выходил из окружения, все как один утверждали, что вел я себя достойно, рацию таскал беспрекословно, в самых немыслимых условиях поддерживал связь, от боестолкновений не уклонялся. Как правильно заметил Питер, если козырь попер, только успевай делать ставки. Меня спасла знаменитая германская пунктуальность, или, говоря по-русски, привычное бюрократическое крючкотворство. Мы в Германии не можем без тщательного, я бы сказал, скрупулезного подтверждения каждой, даже самой несущественной, мелочи, а при вынесении приговора – соблюдения всех требований спущенных сверху инструкций. В госпитале меня фактически амнистировали и как инвалида, пролившего кровь за рейх, восстановили в правах. Этот факт подтверждала медаль «За ранение», которую мне и всем, сумевшим переправиться через реку, вручили в палате. Однако в СД этим решением не удовлетворились – медаль медалью, а вот чем ты, Крайзе, занимался у партизан? Мне пришлось несколько раз давать письменные объяснения по этому поводу.

Кранке, в общем-то, доброжелательно относившийся ко мне и сверивший все варианты, готов был согласиться с тем, что я не лгу.

– Трудно поверить, Крайзе, чтобы красные выбрали такой рискованный способ заброски своего агента в германский тыл. Проще было бы сбросить тебя на парашюте, так что скорее всего к военному шпионажу ты отношения не имеешь. Однако в истории твоего пребывания у партизан много неясного. Следует выяснить, не подпадают ли твои действия под 163-й параграф Уголовного кодекса?[28] Или, может, тебя следует отнести к «Фольксшедлинге»?[29] В этом следует разобраться.

В Познань был вызван майор, который под присягой подтвердил, что на рации я работал исключительно под страхом смерти. Этих показаний, как заметил оберштурмфюрер, вполне хватало, чтобы избежать виселицы, однако маловато, чтобы отпустить меня вчистую.

Он откровенно поделился со мной:

– Не знаю, Крайзе, что с тобой делать? Медицина тебя списала, поэтому в исправительные части тебе путь заказан. В 999-й батальон, где ты мог бы потрудиться на строительстве укреплений, тоже. Какая от инвалида польза! К тому же к политике ты отношения не имеешь, не так ли?

– Так точно, господин следователь!

– Однако и оправдать тебя у меня тоже оснований нет. Нет убедительных доказательств, что ты достойно вел себя у партизан.

– А показания господина майора? – осторожно напомнил я.

– Они относятся к последним дням твоего пребывания у красных. Неизвестно, чем ты занимался до этого и как вообще попал к лесным бандитам, так что до нашей окончательной победы тебе придется посидеть в штрафлаге. Верь, победа не за горами. Мы размозжим голову этим буржуазным плутократам и озверевшим от запаха крови большевикам.

Я вскочил.

– Так точно, господин оберштурмфюрер! – и вскинул искалеченную руку. – Хайль Гитлер!

* * *

Знаешь, что спасло меня от лагеря?

Мы с Питером, как по команде, одновременно отрицательно покачали головами.

– Обыкновенное чудо, – ответил старикан. – Шнапс в бутылке остался?

– Есть немного. Не хватит, откроем еще одну, – ответил я.

– Нет, этого достаточно. Никакого количества шнапса не хватит, чтобы вернуть Таню. Благодаря ей я не только остался жив, но и вышел на свободу. Правда, с волчьим билетом, без права менять место жительства.

После короткого всхлипа он повторил:

– Она спасла мне жизнь. Стоило русским танкам появиться в окрестностях Познани, меня бы как подозрительное лицо тут же кокнули. В штрафлаге от таких избавлялись в первую очередь.

Затем он решительно ткнул указательным пальцем в сторону Петьки.

– Только благодаря Татьяне я поддался на уговоры твоего отца и этого проныры Закруткина! Они взяли меня за горло. Я не мог изменить ее памяти. Впрочем, что это мы все о демонах да о демонах.

Наливай!

Мы не чокаясь выпили за незабвенную. Вместо тоста Густав Карлович провозгласил:

– Она все вынесла, она из могилы спасла мне жизнь. Она…

Старикан зарыдал.

Мы затаили дыхание.

Кризис продолжался недолго. Ветеран обороны Витебска сумел наконец справиться с нервами. Поставив рюмку на стол, он продолжил:

– В архивах нашлось досье сорок третьего года. Фельджандармерия в конце концов вышла на Таню. Не буду рассказывать, что ей пришлось испытать, однако даже под пытками она твердила одно и то же – Крайзе ни в чем не виноват, о служебных делах не распространялся, сведения о маршрутах карательных акций она получала в канцелярии. Верили ей или нет, не важно. В любом случае ее показания невозможно было опровергнуть.

Дело закрыли, меня выкинули на улицу с «голубым свидетельством»[30]. Местом жительства определили родной Бранденбург. Езжай, обер-гренадер Крайзе, и подыхай в родном Бранденбурге с голода.

В Ленине я узнал о смерти родителей. Надел отца прихватил ортсбауэрнфюрер, глава местного отделения «кормильцев рейха». Чтобы избавиться от внезапно ожившего наследника, он выхлопотал у ортскомиссара разрешение, которое позволило мне временно перебраться в Берлин к тете Марте. Возможно, она согласится приютить племянника-инвалида.

Петр наложил резолюцию.

– Может, хватит на сегодня, Густав? Завтра встать не сможешь, а мне еще везти тебя в Красногорск.

Потом он обратился ко мне:

– Поедешь с нами?

– Нет, мне надо все записать, чтобы ничего не пропало.

– Правильно, дружище, – одобрил Густав Карлович. – Дело прежде всего. Кстати, могу подсказать насчет дополнительных материалов. Я тут пораскинул мозгами… ты действовал в верном направлении. Закруткин и я после войны, вплоть до посадки Трущева, писали отчеты. Они должны сохраниться, пусть даже в копии, пусть даже в разобщенном и неполном виде. У Трущева ничего не могло пропасть. Прикинь, где он мог спрятать их?

– Я на даче все обыскал. Даже в подвал лазил. Вляпался там…

– Вляпался, это хорошо, – кивнул Крайзе. – И что там в подвале?

– Гниль какая-то. Разобранные шкафы, в углу книги, подшивки старых газет.

– Какие книги?

– Всякие. Художественная литература, но мало, в основном классики.

– Какие классики?

– Марксизма-ленинизма.

– Ты к классикам обращался?

– То есть?!

– Надо было начать с классиков, дружище. Вот что я посоветую – когда трудно, когда подступает отчаяние, обращайся к классикам. Они не подведут, они подскажут.

Я подозрительно уставился на Крайзе – не издевается ли он?

Вроде нет… Он же презирает иронию. Как же тогда относиться к его словам вновь погрузиться в подвальный мрак и обратиться за советом к основателям самого светлого в мире учения?

* * *

Классики не подвели.

Просматривая один из последних томов собрания сочинений Ленина, где была помещена переписка с родными, я наткнулся на странный комментарий на полях. Относился он к письму, отправленному 2 марта 1901 года из Праги в мой родной Подольск. Адресовалось письмо Марии Александровне Ульяновой – матери основоположника:

«…Жалею, что не занимался чешским языком. Интересно, очень близко к польскому, масса старинных русских слов. Я недавно уезжал и по возвращении в Прагу особенно бросается в глаза ее «славянский» характер, фамилии на «чик», «чек», и пр., словечки вроде «льзя», «лекарня» и пр. и пр.»

Пометка, бесспорно сделанная рукой Трущева, гласила:

«Вот бы и занялся филологией, а то все «государства и революции», «кто такие друзья народа и с чем их едят», «то шаг вперед, то два шага назад», а то еще хлеще – «как нам реорганизовать Рабкрин?»

Сомнений не было – это был условный сигнал. Я внимательнее вгляделся в номера страниц и обнаружил, что две из них аккуратно склеены. Не покушаясь на ленинский текст, мне удалось выудить из тайника тончайший, сделанный на спецзаказ DVD-диск.

Торжествуя, я бросился домой и, сгорая от нетерпения, сунул носитель в дископриемник.

И тишина!

Этот был жестокий удар, который испытывает каждый следопыт, рискнувший взяться за написание чужих мемуаров. Справившись с разочарованием, я взялся «анализироват».

На что в таких случаях советовал обратить внимание Николай Михайлович? За какое звено ухватиться? Помнится, отставник многократно напоминал – в случае неудачи необходимо прежде всего «улучшить» воспитательную работу. По его мнению, это был самый надежный способ заставить исполнителей отыскать жизнь на Марсе или пресечь козни инопланетян, подбивающих моих соотечественников напиваться до бесчувствия или похищать продукты с полок супермаркетов.

Второе пожелание гласило – взявшись за трудное, не поддающееся стандартному решению дело, поступай неординарно. Бери пример с Паниковского! Помните, как незабвенный Самуэль Григорьевич с ходу раскрыл тайну корейковских гирь? В такого рода проницательности заложен большой смысл.

В-третьих: когда трудно, когда подступает отчаяние, не грех обратиться к классикам. Они не подведут, они подскажут.

Что же в нашем случае может послужить гирей?

Я вспомнил о портсигаре!

С чего бы этот Петька Шеель подарил его мне в привокзальной забегаловке? Нет ли здесь тайного умысла? Именно из этого раритета я извлек первый диск, следовательно, второй следует поместить туда же.

Это же ясно, как день!

Я произвел все необходимые манипуляции – сунул диск в потайное отделение, защелкнул исторический артефакт, хорошенько потряс его, дунул через правое плечо, трижды сплюнул через левое, наконец нажал заветную кнопку, достал диск, сунул его в дисковод – и свет истины хлынул с экрана.

Так бывает, ребята! Если трудно, если невмоготу, если в ворохе всякого рода диких вымыслов, намеков, сомнительных фактов, мечт и фантазий хочешь отыскать смысл, хватайся за подлинную историческую вещицу – она не подведет. Затем загадывай желание и приступай к познанию истины. Успех не за горами. При этом, понятное дело, не следует пренебрегать воспитательной работой.

Не грех также время от времени обращаться к классикам.

Глава 4

Из таких отдаленных мест, как загробный мир, Николай Михайлович явился на конспиративную встречу в светлых брюках и хорошо проглаженной ковбойке с короткими рукавами – все такой же свежий, миниатюрный, с идеальным пробором, разделившим реденькие волосы.

На постном – простоватом? – лице улыбка.

Паролем прозвучало:

– Рад видеть тебя, соавтор!

Приветствуя меня, он поднял руку. Я ответил виртуальному наставнику тем же жестом. После его кончины мы не встречались два года, и было приятно видеть его живым и здоровым.

Трущев сразу взял быка за рога:

– Не знаю, что они тут за время моего отсутствия наплели, но ты держись истины. Крепче держись! – и тут же без перехода предупредил: – Но и правдой не пренебрегай.

Затем приступил к делу:

– Первый серьезный, я бы сказал, стратегический, результат мы получили от «близнецов» весной 1944 года. Это было удивительное время. Когда-нибудь я подробно расскажу, что творилось в те дни у нас в наркомате и наверху, в Ставке.

Если кому-нибудь его «когда-нибудь» покажется бредом, мне эта фраза показалась вполне уместной.

Что в том удивительного?

Этих ветеранов еще надолго хватит, если, конечно, мы желаем толково распорядиться имуществом, которое они передали нам по наследству.

– Их сведения исходили от таких серьезных информаторов, как Шахт (кличка «Орион») и Людвиг фон Майендорф (кличка «Отто»).

Приведу сообщение с незначительными сокращениями:

«…в середине мая. На совещании от фашистской партии и правительства присутствовали Геббельс, Гиммлер, Борман и Лей, от армии – Рундштедт и Кейтель, от промышленных кругов – Рехлинг и Порш. Была предпринята попытка устранения противоречий, возникших между этими кругами в результате поражений германской армии на Восточном фронте. Гитлер отсутствовал. По словам «Отто», у фюрера проблемы со здоровьем, однако «Орион» утверждает, что причина в нежелании участников встречи обсуждать с Гитлером важнейшие текущие проблемы внутриполитического положения, что косвенно подтверждает и перемена в настроении «Отто».

По утверждению «Ориона» участники совещания сумели прийти к взаимопониманию. Противоречия между Гиммлером и генералитетом пока устранены. Руководству армии в настоящий момент крайне важно иметь прочный и спокойный тыл. Гиммлер этого добился, поэтому в армии и промышленных кругах его ценят.

Меры в отношении Борова приняты. Операция «Ученик дьявола» развивается по намеченному плану. Приступаем к операции «Бабушкины сказки».

Первый»

На этом клип закрылся.

Следующий видеофайл был посвящен Алексу-Еско фон Шеелю.

На экране открылось знакомое мне помещение. Однажды мы уже собирались здесь втроем; то есть они – Алекс-Еско и его alter ego Закруткин – там, я у монитора. С тех пор в комнате ничего не изменилось – те же нейтрально окрашенные стены, у дальней стены два кресла, между ними журнальный столик, на нем два стакана. Слева расположился Алекс-Еско.

Другое кресло пустовало.

Объектив, наплывая, подал его крупным планом.

Выдерживая паузу, Алекс-Еско фон Шеель пригубил из ближнего к нему стакана, затем поставил его на столик и поприветствовал меня. Я пожелал ему долгих лет. Шеель поблагодарил и предложил начать.

Я невольно глянул в сторону пустого кресла.

– Да, соавтор, – подтвердил барон, – уже не дождемся. Давай приступим, время-то уходит. Впрочем, в случае необходимости, дружище, я буду обращаться к тебе и от имени Толика. Ты не удивляйся. Как бы я и есть Толик. Как бы братишка тоже участвует в беседе. Мне так легче. Не возражаешь?

– Нет, – ответил я виртуальному барону. – Трущев приучил меня терпимо относиться к вашим выкрутасам. Так что если сейчас живехонький-здоровехонький Анатолий Константинович войдет в комнату, я и глазом не моргну. Охотно поздороваюсь с ним и продолжу наматывать на ус ваши так называемые воспоминания.

– Он не войдет, – вздохнул барон. – Его похоронили год назад, ты же сам застал его в гробу, так что мы уж как-нибудь втроем.

В этих словах была бездна меланхолии. Я вынужден был согласиться – трудно на свете без родного человека.

Так бывает, ребята.

Наконец Шеель предложил:

– Ну-с, приступим?.. Рекомендую начать эту главу следующими словами: «Погружение в тайну случилось в третий день июля сорок четвертого года. Все началось с незначительной суммы в двести рейхсмарок.

День выдался на редкость жарким…»

* * *

– Назначенную встречу с майором Штромбахом я проигнорировал. Ротте попытался устроить скандал, в ответ я заявил, что вообще отказываюсь от общения с этим человеком.

Боров заявил:

– Это невозможно! Может, там, на Востоке, это в порядке вещей, но здесь, в сердце рейха, не принято отказываться от данного ранее слова. Офицеру доблестного вермахта, Алекс, это не к лицу! Мой друг, желая помочь тебе, подготовил подробную справку, он сделал выписки из дела твоего отца. Он готов передать их тебе. Он очень рисковал.

– Хорошо, я пришлю человека. Штромбах обсудит с ним гонорар и в случае, если они придут к согласию, передаст ему материалы. Но вернемся к разговору о офицерской чести. Мне кажется, что приставать к невесте офицера доблестного вермахта является еще большим нарушением кодекса. Не так ли, господин Ротте?

Штурмбаннфюрер растерялся.

– Что ты имеешь в виду, Алекс?

– С сегодняшнего дня, господин Ротте, я для вас не Алекс, а господин барон. Если угодно, господин гауптман.

– Так объяснись, барон?!

Мы беседовали в машине.

Вообрази машину, а в ней борова. Он едва помещался на переднем сиденье. Ротте сильно потел и без конца вытирал пот. В сорок четвертом, дружище, весна в Берлине выдалась на редкость жаркая. Пристроились мы на Тиргартенштрассе, в укромном уголке неподалеку от Хофягералее. С этой точки Колонна Победы особенно отчетливо рисовалась на фоне живописно раскрашенного алыми и оранжевыми облачками закатного неба.

Был вечер. Памятник еще стоял неповрежденный, и, если бы не впечатляющие развалины к югу от канала, искореженные монументы прежним героям рейха, от Бисмарка до Гинденбурга; ожидание очередного налета, разбирающие завалы измученные русские военнопленные, при виде которых во мне поднималось мстительно-радостное ощущение скорой расплаты, – небо можно было бы вообразить вполне мирным.

В отличие от Закруткина, резавшего правду-матку, барон любил изысканные, литературные выражения. Никогда ранее они не казались более уместными, чем при описании гибнущего Берлина. Великий и заблудший город судьба мстительно стирала с лица Земли.

… – Три дня назад вы обратились к моей невесте с требованием одолжить вам триста марок. Это требование вы мотивировали необходимостью спасти мое доброе имя. Что вы имели в виду?

– Это вырвалось случайно… Мне позарез были нужны деньги. Алекс, ведь ты же знаешь, когда ко мне в руки попадают карты, я не могу остановиться. К тому же я всегда возвращаю долги.

– Это неправда, господин штурмбаннфюрер. В тот вечер вас не было в офицерском казино. Вас видели на службе. Я не спрашиваю, чем вы занимались на службе, но вы взяли в привычку то и дело обманывать меня. Теперь вы добрались и до моей невесты. Я не люблю, когда меня обманывают! Вы задолжали мне достаточно большую сумму и я хотел бы получить ее, скажем, в течение двух недель!

– Это невозможно! Ты не можешь так поступить со мной!! Я не в состоянии покрыть карточный долг в такой короткий срок.

– В устах дипломированного богослова такое признание звучит забавно. Разве не вы только что напомнили мне о чести офицера? Занимать деньги у женщины, не ставя в известность ее жениха, это тоже входит в кодекс чести? Если в течение недели я не получу свои деньги, я передам дело на усмотрение офицерского суда… Но прежде я поговорю с группенфюрером Майендорфом. И вот еще что, штурмбаннфюрер, мне надоели ваши намеки на мое прошлое. Оно вас не касается.

К моему удивлению, Ротте, обычно с легкостью бросающийся в крайности, на этот раз повел себя на редкость спокойно.

– Нам давно следовало объясниться, Алекс, – с некоторой задумчивостью произнес он. – Я не могу рассказать всего, но обратиться к Магди меня надоумил Майендорф. Да-да, группенфюрер Людвиг фон Майендорф, ее отец. Да, не все средства, которые мне удается отыскать, даже прибегая к займам у друзей, я трачу на карты. Я вообще не играю в карты, Алекс. Все средства, которые мне удается добыть, идут на очень серьезный проект. Тебе не следовало бы знать о нем, но ты, я смотрю, закусил удила.

Он сделал паузу, ожидая выплеска новых вопросов, горячих обвинений, риторических упреков – карты… проект… ты считаешь меня простаком, Франц?.. – но я помалкивал. Я хорошо изучил Ротте. Толик тоже неплохо провентилировал его. Мы пришли к единому выводу – если даже этот карась не картежник и не бабник, все равно инициативу он должен взять на себя. Деньги-то ему отдавать, значит, ему и объясняться!

Далее карась заговорил в доброжелательно-угрожающем тоне:

– Короче говоря, как только смета на расширение моей лаборатории будет подписана, я тут же сполна верну тебе все средства.

– Господин Ротте, вам не кажется, что эту версию с оттяжкой оплаты долгов вы почерпнули из сочинений бульварных писак? А может, из классической литературы. Из «Войны и мира», например? К сожалению, вам далеко до Толстого. Насколько мне помнится, в «Войне и мире» граф Ростов проиграл сто тысяч рублей, а это куда более значительная сумма чем ваш долг по отношению ко мне.

– Двести тысяч, Алекс! Двести тысяч!.. Если бы этот так называемый граф передал эти деньги в мои руки, мне не пришлось бы побираться, как нищему с громадным, величиной с булыжник, алмазом в кармане.

– Ваш алмаз меня мало интересует. Куда больше меня интересует Майендорф. С какой стати он должен направлять неисправимого должника к своей дочери? Интересно, что он ответит на этот вопрос?

– Он ответит, Алекс, что это не твоего ума дело. Речь идет о режиме строжайшей секретности. Тебе не следовало бы совать нос в это дерьмо.

– Хорошо, я не буду совать. Но я хочу получить свои деньги обратно. Когда я смогу получить долг? Вам надо уложиться в две недели. И зачем надо было знакомить меня с Штромбахом, который тянет резину и торгуется из-за каждой бумажки, как еврей Зюс?

– Да, это моя промашка. Я не ожидал, что этот подонок развернет такую бурную деятельность. Его жадности нет пределов, однако, поверь, Алекс, его легко урезонить. Бумаги он передаст тебе за вполне умеренную плату. Я питаю надежду, что в качестве благодарности ты еще раз – последний! – ссудишь меня двумя тысячами марок.

Я удивленно посмотрел на него.

Этот богослов умел отпятывать дела. Я правильно выразился?..

Я, сидевший у монитора в здравом уме и твердой памяти, машинально поправил собеседника.

– Не отпятывать, а обтяпывать.

Виртуальный Алекс-Еско фон Шеель, умело выдержавший паузу, кивнул.

– Прекрасно. Если тебе не трудно, уточни термин и можешь им воспользоваться.

… – С какой стати, штурмбаннфюрер?! Это выходит за всякие рамки!..

– Какие гарантии ты хочешь получить, Алекс? И от кого? От Майендорфа? А может, тебя устроит рейхсфюрер СС Гиммлер?

– Не берите на себя слишком много, господин Ротте. Неужели рейхсминистр будет заниматься делом такого прожженного обманщика, как вы?

– Он не будет. Гестапо будет!

– Во-от, – я ткнул в него пальцем. – Это уже ближе к истине, но пока далеко от правды. Субсидировать ваши тайные пороки не может заставить меня даже гестапо.

– Пороки – да, – напомнил оберштурмбаннфюрер. – Но попросить взаймы у богатенького офицерика на дело государственной важности они вправе.

Я вздохнул.

– Так мы никогда не договоримся. Прошу вас оставить машину.

– Как знаешь, Алекс. Я предупредил.

– Оставьте машину! И не забудьте, две недели!..

Ротте не спеша вытерт пот, затем неуклюже выбрался из автомобиля и двинулся в сторону Колонны Победы.

На ближайшей скамейке сидел Анатолий. Был он в штатском, а на лицо – вылитый Алекс-Еско фон Шеель. Я с интересом наблюдал за ним в зеркальце заднего обзора. Когда боров проходил мимо, «близнец» приподнял в знак приветствия шляпу и доброжелательно напомнил:

– Две недели.

Несколько мгновений Ротте стоял как вкопанный, потом медленно повернулся и вернулся назад.

Плюхнулся на переднее сиденье и спросил:

– Кто это?

– Вы о ком?

Штурмбаннфюрер кивком указал назад:

– На той скамейке… – и тут же замер!

– Что – на той скамейке? – спросил я. – Там никого нет.

Первый сумел ловко исчезнуть Этот трюк мы репетировали долго, полагая, что легче всего взять Ротте на его любимом увлечении – на мистике. Трущев в спецсообщении не исключал, что боров, каким мы теперь его знаем, попробует воспользоваться шантажом, поэтому необходимо сразу вышибить его из седла.

Нам это было раз плюнуть.

Мы решили – пусть богослов от СС лично полюбуются, на какие проделки способен его заимодавец и так ли он прост, как кажется. Этот ход – внезапно появляться и так же мгновенно исчезать – Трущев выудил из книги какого-то скончавшегося перед войной писателя, склонного мистически оценивать вполне реальные и конечные вещи. Фамилия его, кажется, Булдаков или Булгаков.

Не помню.

Я не стал уточнять. История брала меня в такой оборот, что каждое лишнее слово, тем более поспешное восклицание, могло спугнуть тайну. Потом ищи ее, свищи.

Глава 5

… Разговор с Майендорфом я отложил до тщательного выяснения всех подробностей. В этом мне могла помочь только Магди. По четвергам мы встречались в «Черном лебеде», а до того у меня предстоял разговор с сотрудником абвера Штромбахом. Сведения на этого майора, имевшиеся в Москве, определенно указывали – это был тот еще тип. От него следовало ждать какой угодно пакости, поэтому на встречу с ним отправился Закруткин.

На всякий случай.

К счастью, барон Алекс-Еско фон Шеель обладал двумя наборами отпечатков пальцев, один из которых никак не мог быть известен гестапо. Это было важное преимущество в борьбе с «оппозиционером» из военной разведки, запросившим за сведения о моем отце такую сумму, которая с головой выдавала его «оппозиционность».

Судя по переданному в радиосообщении досье, этот пронырливый информатор, пытавшийся еще в те далекие времена разыграть с моим отцом партию в грязные шахматы, имел контакт с британской разведкой. Наши люди в Лиссабоне надежно зафиксировали его встречу с человеком из МИ-5. Эта была интересная деталь, которую следовало учитывать, имея дело с таким законченным негодяем, как Штромбах. Как побочную цель Трущев поставил задачу собрать на него убойный компромат. Со своей стороны, он также обещал что-то подкинуть.

Мы встретились в полдень в ресторане гостиницы «Заксенхоф», расположенной неподалеку от Ноллендорфплац.

Рослый, снисходительно-вальяжный, с породисто-аристократическим лицом, Август Вильгельм Штромбах менее всего походил на зарвавшегося вымогателя, скорее на знающего себе цену сутенера, торгующего самым ходовым в ту пору товаром – продажными тайнами. Мелкими уличными секретками он не занимался, в его прайс-листе числились только солидные особы. Например, государственные, военные или партийные. Как опытный торговец он понимал, удовольствия от обладания такого рода тайнами должны стоить очень дорого. Эти радости не идут ни в какое сравнение с утехами от мелких оперативных секретов.

Мы с Толиком сомневались, отважится ли Штромбах после того скандала, который Алекс закатил Ротте, явиться на встречу.

Любовь к деньгам восторжествовала. В ту пору, дружище, когда перспективы скоропостижной кончины тысячелетнего рейха вполне определились, такое случалось часто. Наступали смутные времена, по-нашему Gotterdammerung[31], когда в ожидании неизбежного краха кое-кто из крыс начинал терять голову. У моего информатора это проявлялось в безудержном стремлении подзаработать, тем более что возможность срубить щедрый гонорар за вполне безобидные, даже по тем временам, архивные материалы будоражила активнее некуда.

На встречу Закруткин отправился в военной форме. С виду – вылитый Алекс-Еско фон Шеель, красавец-гауптман, миллионер и добряк, технический эксперт из Управления вооружения сухопутных сил! Глаза глупые-глупые, зато форсу!.. Это вконец раззадорило хитроумного мастера плаща и кинжала. Почуяв запах денег, доблестный майор позволил себе расслабиться, и разговор получился интересный.

Первым делом Штромбах попер на Ротте. Он сразу открестился от штурмбаннфюрера и предупредил, что с «толстяком» лучше не связываться.

– Господин барон, кому как не мне, известно, как этот доктор Фауст умеет обделывать делишки! Ради своей безумной мечты он готов на все. Он рвется к цели, невзирая ни на какие запреты! Еще в университете он продемонстрировал незаурядные навыки в умении плести всякого рода интриги. Он только выглядит простачком, однако внешний облик обманчив. Мясистый нос, румяные щеки, чрезмерное потение – это не более, чем маскировка. Он хитер и пронырлив, как шакал. Мне это известно лучше, чем кому-либо другому.

Здесь майор сделал паузу, видимо, ожидая расспросов о Ротте, о его «безумной мечте», об «умении плести интриги». Штромбах был готов выложить самую свежую информацию на этот счет, от которой потом не отвертишься.

К его разочарованию, Толик ответил, что мечты господина Ротте его не интересуют. Пусть его подозрительно румяными щечками займутся товарищи по партии. Сейчас его напрямую занимает судьба отца. Точнее, вопрос, нельзя ли с помощью этих документов добиться от имперского правительства – или от вашей конторы – более солидной компенсации за проведенные в стране большевиков годы?

За героизм, наконец!

Такой подход был особенно близок Штромбаху. Он плавал в нем, как рыба в воде.

– О чем вы говорите, господин Шеель! Кого сейчас удивишь героизмом, когда тысячи и тысячи наших солдат ежедневно совершают подвиги во имя великой Германии! Честь им и хвала! Что касается вашего отца, здесь все изложено, – и майор подвинул к Анатолию тоненькую папку. – Как вы собираетесь их использовать, это ваше дело. Впрочем, я мог бы помочь вам. За дополнительное вознаграждение, естественно, и без всякого участия толстяка.

Толик между тем не спеша перелистывал вложенные в папку листы.

Один из них привлек его особое внимание. Заголовком служил шокирующий «Призыв к борьбе за свободу, за хлеб и мир».

Ниже черным по белому были напечатаны ужасающие слова: «Интересы германского народа безжалостно приносятся в жертву войне. Эта политика угрожает чудовищной катастрофой не только Германии, но и всему миру… Немецкий народ жаждет мира. Он не желает ставить на карту самое существование Германии…»

Дальше читать не было необходимости. Прочитанного вполне хватало на виселицу.

Первый взял салфетку, осторожно, двумя пальцами зажал страницу и продемонстрировал Штромбаху.

– Я не понимаю, какое отношение к моему отцу имеет этот документ?

Майор насторожился, бросил беглый взгляд на предъявленный листок.

– Простите, барон, произошло досадное недоразумение. В заказанный вами материал случайно попала бумага из недавно порученного мне расследования. Это воззвание написано врагами рейха. Прошу вернуть его…

Он осторожно взялся за нижний обрез листа, потянул бумагу на себя, однако Первый держал крепко.

– Простите, господин майор, сначала я должен лично разобраться…

В следующий момент Анатолий сделал испуганное лицо, бросил взгляд за спину майора и воскликнул:

– Was ist das?!

Штромбах не удержался, обернулся и выпустил документ. Анатолий тут же убрал его в папку и насмешливо глянул на вымогателя.

Тот, почувствовав себя не в своей тарелке, некоторое время судорожно моргал, потом начал суетливо прощаться.

– Куда же вы спешите, майор? – спросил Анатолий. – А гонорар? Я захватил с собой чек.

Майор помрачнел и, поколебавшись, вернулся за столик. Принимая чек и возвращая расписку, он хмуро напомнил:

– Я надеюсь, барон, вы уничтожите этот документ?..

– Зачем же его уничтожать, господин майор. Тем более теперь, когда он побывал в ваших руках. Это надежная гарантия, что со мной ничего не случится. Если вдруг я исчезну, этот грязный листок попадет в нужные руки.

– Что вы, барон! Я даю слово офицера!..

– Кстати, если мне понадобятся дополнительные сведения, я не исключаю, что соглашусь обменять на них этот пасквиль.

* * *

В пансионе мы внимательно изучили подсунутый компромат и, не сговариваясь, пришли к выводу – маловато. Штромбах всегда сможет вывернуться, так что в сложившейся ситуации и при неясных перспективах листок лучше спрятать.

Кто их знает, «оппозиционеров»?

Мало ли что может произойти при бомбежке.

В этот момент раздался условный стук в дверь. Толик как был в моей форме, так и вышел через запасной выход.

Я впустил любимую женщину.

Поцеловал ее.

Магди вздохнула и обвинила меня в том, что я «ни капельки не люблю» ее, а только «использую».

Я охотно подтвердил.

– Безусловно, использую, потому что люблю.

Мы занялись обоюдным использованием. Наконец, отдышавшись, Магди спросила.

– Что здесь делал этот несносный большевик? Какую пакость вы задумали на этот раз?

У нее был отменный нюх и редкая женская проницательность. С этим ничего не поделаешь.

Я закурил.

– Нет, дорогая, на этот раз допрос буду вести я. Ты расскажешь мне все. Расскажешь, что творится в университете, спускаешься ли во время бомбежки в убежище или рассчитываешь на удачу? Или на клятвы Геринга – ведь это он присягнул, что ни одна бомба не упадет на города рейха. Почему ты ни словом не обмолвилась, что Ротте осмелился занять у тебя деньги?

– Я не предала этому значения. Он не в первый раз выманивает у меня то двести, то триста марок. Правда, всегда по просьбе отца. Он и дает мне всю сумму.

– Так кто кого использует? С какой стати генерал оказывает помощь подчиненному, да еще таким странным способом?

– Ты интересуешься по заданию своих хозяев или из любопытства? А может, ты ревнуешь? – обрадовалась она.

– Ты не ответила на мой вопрос! Ротте шантажирует твоего отца?

– Нет, я бы заметила. У них исключительно служебные отношения. Ротте буквально стелется перед папой, как бы смешно это ни звучало, принимая в расчет его жирную тушу и отвисшие щеки. Он не устает благодарить отца. При этом он постоянно обещает результат. Однажды я их застала в отцовском кабинете, и Ротте клятвенно обещал представить «результат» к июлю. Насколько мне известно, это связано с каким-то особо засекреченным проектом, которым тот руководит. Отец с начала войны опекает его. Скажу больше, опекает не без ведома высокого руководства. С ведома самого высокого руководства. Однажды отец не без гордости признался, если Ротте добьется успеха, в руках фюрера окажется самое мощное оружие за всю историю цивилизации. Враги рейха в несколько дней будут поставлены на колени. Помню, отец тогда еще руки потер – ради этого стоит попотеть, не так ли, Франц?

– Когда это было?

– Год назад, весной сорок третьего года. Я никогда не видала отца таким возбужденным. Что бы мне ни говорили, он любит меня. Моя мама умерла, когда мне было три года, и после ее смерти я всегда ощущала его заботу. Мы с тобой, Алекс, товарищи по несчастью. Может, поэтому ты стал мне дорог. Когда твоя мами покинула своего маленького сынишку, я поклялась, что буду всегда заботиться о тебе, чего бы это ни стоило, ведь ты такой храбрый и ловкий. Ты спас мою Пусси. Я решила, это знак небес, а ты продался ужасным большевикам. Втянул меня в их скверные делишки. Если бы не эта клятва!.. Я могу понять твоего дружка, он сражается за родину, а ты?!

– Магди, не начинай снова. У меня уже нет сил оправдываться. Я только спрошу у тебя – разве, помогая мне, ты совершила что-то постыдное? Разве я хоть раз заставил тебя пойти против совести?

– Нет, милый, но от этого мне становится еще страшнее.

– Как ты считаешь, Ротте порядочный человек?

– Нет! – решительно заявила она. – Он занимает деньги с таким лицом, будто собирается когда-нибудь отомстить.

– Ты хотела бы помочь ему?

– Ни за что!!

– Ты хотела бы вывести его на чистую воду? Неужели ты до сих пор не догадалась, что вопли о сверхоружии несут гибель не только тебе, но и всем немцам? Я мужчина, солдат, мне положено пренебрегать опасностью, но я хочу, чтобы ты выжила. Очень хочу, чтобы ты была жива и, желательно, здорова. Вот так мне хочется!..

Магди заплакала, как всегда, беззвучно, тягостно, обильно.

Я не перебивал. Лежал, покуривал. Когда она успокоилась и вновь с редкой ненасытностью использовала меня, я продолжил:

– Поэтому я и хотел посоветоваться с тобой. Я делаю тебе предложение руки и сердца и настаиваю, чтобы ты отказала мне.

– Как это? – она даже села в постели.

– Не надо пафоса, – предупредил я ее. – Ты же немецкая женщина, у тебя храброе сердце. Ты не должна терять голову. Если будешь настаивать, мы немедленно сыграем свадьбу, но я прошу – не теряй голову.

После паузы я признался:

– Мне становится не по себе от одной только мысли, что я могу невольно утянуть тебя в могилу. Ты же знаешь, у меня опасная работа, я бы сказал, даже слишком опасная. Пока мы с тобой каждый по себе, у тебя есть шанс сохранить жизнь, хотя бы с помощью папочки. Я очень люблю тебя, моя защитница. Выбор за тобой.

Она долго молчала, наконец призналась:

– Я долго ждала, когда же ты наконец начнешь вербовать меня, принуждать к измене, грозить местью большевиков, если я откажусь выполнять их задания, а ты просишь меня задуматься. Я задумалась. Я верю тебе. Будь ты другой, ты никогда бы не полез спасать Пусси и не помог Бору сбежать в Швецию. У нас в университете многие шепотом говорят, что сам Бог помог ему унести ноги, тем самым сохранив его голову для мировой науки. Когда я в первый раз услыхала такие разговоры, меня переполнила гордость. Мне так хотелось крикнуть, что это не Господь Бог, а мой любимый мужчина спас этого физика! Но я не могу понять, зачем ты взялся спасать фюрера? Зачем большевикам спасать своего самого непримиримого врага?

– Это сразу не объяснишь.

– Ты считаешь меня дурочкой?!

– Нет, Магди. Просто мне кажется, что спасти Пусси и Бора – это хорошее и нужное дело, а фюрера и Ротте – скверное, и этим можно заниматься только по необходимости. Или по приказу. Но поговорим о нас с тобой. Мне бы в голову не пришло вербовать тебя.

– А этим… в Кремле?..

– Они оставили этот вопрос на мое усмотрение. Они безжалостные и суровые люди, но чего у них не отнимешь – они, как и ты, никогда не теряют головы. Мое решение такое – я никогда и ни за что не стану привлекать тебя к повседневной работе, если это не пойдет на пользу Германии. Это означает, что со свадьбой придется подождать. Я хотел бы представить тебя господину Шахту. Он мой поводырь в этом странном мире стягов и бомб. Ты спросишь разрешение у отца. Кроме того, скажешь, что я строго-настрого запретил тебе иметь дело с Ротте.

– Я догадалась. Тогда отцу придется обратиться к тебе.

– Умница, на это я и рассчитываю.

– Вот, а ты считаешь меня дурочкой, а я уже давно не дурочка и хотела бы выпить бокал вина в компании с тобой и… этим противным большевиком, так похожим на тебя. В поезде он повел себя благородно.

– Мы выпьем, но только после победы.

И добавил:

– Нашей победы!!»

«…Часы с кукушкой – продукт народного немецкого творчества – прохрипели двенадцать раз. Куковать они разучились лет тридцать назад, однако время показывали исправно. В Германии повсюду так – любой аппарат работает до изнеможения, и, поскольку немцы умеют заботиться о вещах, они нередко достаются их внукам и правнукам.

Итак, в права вступал четвертый день страшного июля 1944 года и начался он с воя сирен.

Над ночным Берлином кружили американские бомбардировщики.

В дверь постучали.

– Господин барон, – раздался голос хозяйки. – Вы опять не спуститесь в бомбоубежище?

– Да, фрау Марта. Я боюсь подземелий, особенно переполненных людьми».

… Алекс-Еско фон Шеель допил из своего стакана и закончил:

– Что касается материалов, добытых в сорок четвертом году у майора Штромбаха, их перешлют тебе по электронной почте. Ознакомишься и сам решишь, есть ли им место в будущих мемуарах. Я не хочу их комментировать. Это слишком трудно для меня.

На этом файл закончился.

Глава 6

Я выключил компьютер.

Голова гудела от истории.

Воспоминания распухали, как снежный ком. Сюда, как на мед, слетались герои, которых ранее в помине не было. Хронологические рамки раздвигались за всякие разумные пределы, в мемуары навязчиво стучался нелепый медицинский подтекст и ко всему прочему меня теребил назойливый, омрачающий душу вопросик – почему досье на старого барона мои кураторы пустили в ход только сейчас? Судя по хронологии, подтверждаемой рассказом Алекса-Еско, компромат на его отца хранился в НКВД с 1944 года, следовательно, Трущев вполне мог поведать историю этого фанатика в момент его появления на страницах наших общих мемуаров.

Возможно, кураторы хотели еще раз напомнить мне – не расслабляйся.

Держи хвост пистолетом!

В любом случае для подстраховки я решил хотя бы вкратце познакомить читателя с этими пережившими срок давности секретными материалами, тайком проскользнувшими на мой компьютер спустя несколько дней после виртуальной встречи с Алексом-Еско.

В случае чего, надеюсь, найдутся добросовестные читатели, которые не побоятся подтвердить на очнике – да, да, нет, да, ни в коем случае, нет, нет, ни за что; ой-ей-ей, не бейте меня по голове… и его тоже…

Помнится, в начальной версии, изложенной Трущевым со слов Вольфа Григорьевича Мессинга, одно время курировавшего мысли Алекса-Еско, указывалось, что поражение Германии, особенно унижения, которым победители подвергли рейх в 1918 году, а также испытания, грудой посыпавшиеся на Альфреда-Еско фон Шееля – увольнение из армии, трудности мирного времени, смерть жены, оставившей ему маленького сына, – основательно поколебали веру старого барона в прежние жизненные устои.

По словам Мессинга, разочарование, овладевшее отцом, закрепилось в детских впечатлениях Алекса-Еско на редкость странными поступками, которые отец после смерти матери начал нанизывать один за другим. Сначала он примкнул к фрейкорам[32]. Затем, разочаровавшись в господах офицерах, Альфред отправился в Мюнхен и год стажировался у профессора Хаусхофера, изучал всякого рода тайные географические знания. Особенно его привлекали древнегерманские легенды, связанные с культом всепожирающего огня, в котором суждено погибнуть миру. Его очень интересовали заклинания и ритуальные действия, с помощью которых древние германцы якобы управляли огненной стихией.

Через год барон вернулся в Дюссельдорф и повел себя еще более странно. Когда спустя несколько месяцев после возвращения он начал публично нахваливать красных, офицеры рейхсвера и местный высший свет в открытую начали поговаривать, не сошел ли Шеель с ума?

Вскоре Альфред-Еско продал поместье и землю и взялся возводить деревообрабатывающее предприятие. Как только фанерная фабрика начала приносить доход, свет перевел его из разряда умалишенных в разряд сумасбродов. Впрочем, Альфреду фон Шеелю было плевать на «этих напыщенных индюков». Он окончательно порвал с прежними знакомыми и окончательно спутался с «левыми». Однажды вслух заявил, будто Советы – страна молодых и здоровых людей. Там якобы занимается заря нового мира и всякий порядочный человек обязан оказывать им помощь. Чудачества кончились тем, что в разгар кризиса он обанкротился, бросил Вестфалию и по контракту отправился в Советскую Россию способствовать строительству социализма.

Обыкновенная история, не так ли?

Беда в том, что из документов, пересланных мне из Дюссельдорфа, вытекало – старый барон не продал фабрику, а спалил ее!

Ни больше, ни меньше!..

Я несколько раз перечитал материалы судебного заседания, а также заключения экспертов-медиков, вложенные в файл.

Чтобы довести дело до суда, прокуратуре хватило косвенных улик, однако прямых доказательств не было, особенно в части организации поджога.

На суде барон напрочь отрицал свою причастность к преступлению. В своих показаниях он всерьез и не без исступленной горячности доказывал, что пожар – это кара высших сил за пренебрежения древними германскими традициями. Якобы древние тевтоны, насылая священный огонь, таким образом когда-то наказывали заблудших. К сожалению, опровергнуть этот тезис прокуратуре было нечем – способ поджога так и не был установлен. Экспертные заключения противоречили одно другому, и никто из специалистов не мог толком объяснить, по какой причине пламя вспыхнуло моментально и с невероятной силой охватило производственные помещения.

Что могло стать причиной такого взрывного возгорания?

Поджог?

Никаких следов поджога следствием установлено не было.

К тому же возникла неувязка с мотивом. Действительно, кому придет в голову сжечь собственное доходное предприятие ради демонстрации всемогущества священного огня?!

Суд отправил дело на доследование, спустя еще несколько месяцев старого барона неожиданно оправдали, а в конце двадцать девятого года Шеель вместе с осиротевшим сыном отправился в СССР налаживать переработку древесины, без которой пролетариат якобы не мог успешно построить социализм.

С точки зрения абвера, это была наиболее приемлемая версия случившегося, ее и зафиксировали в документах. В представленной объяснительной записке указывалось на патологические изменения в психике подследственного, однако в приложенных справках и экспертных заключениях никто из врачей не отважился прямо объявить старого барона сумасшедшим.

Временное помутнение рассудка специалисты объясняли социальными причинами – в ту пору очень любили ссылаться на социальные причины. Будто бы, уверовав в коммунизм и оказывая существенную материальную поддержку местной организации КПГ в Вестфалии, барон никак не мог предположить, что работавший у него персонал, казалось бы, насквозь пропитанный коммунистическим духом, на самом деле состоял из отъявленных живоглотов.

Однажды барон, придерживающийся самых честных правил, сообщил председателю фабкома и секретарю фабричной комячейки, что в связи с экономическими трудностями ему придется на несколько пфеннигов снизить расценки. Те в ответ пригрозили забастовкой. Шеель попытался объяснить, что это мера временная, в противном случае ему придется уволить часть персонала. На это активисты ответили, что сочувствующий эксплуататор не обеднеет, если сократит свой рацион на пару бутылок шампанского в день.

Такой наглости и глупости Шеель стерпеть не мог и якобы в порыве фанатизма – а в страстности его натуры никто не сомневался, – подпалил собственное предприятие.

Судя по его последующим подвигам в Советской России, для такого вывода были основания, однако в этой версии просматривался существенный изъян. Приписываемое Шеелю помутнение рассудка, как ни странно, никак не отразилось на его умственных способностях. Воспользовавшись решением суда, Шеель выколотил из страховщиков более чем изрядную сумму, затем отправился в «Централе» – областной комитет КПГ, и открыто позлорадствовал – пусть теперь работяги поищут себе другого хозяина, который столько делал бы для них.

История занятная, однако сразу догадаться, что хотел сказать Алекс-Еско, по заданию Трущева раскрывший подноготную борьбы германского рабочего класса за свои права, было трудно. Возможно, друзья-соавторы предлагали мне задуматься, куда может завести людей самый справедливый «изм», если они теряют остатки здравого смысла?

Впрочем, меня это не касалось. Пусть об этом призадумаются будущие классики.

* * *

Из воспоминаний Алекса-Еско фон Шееля, надиктованных на видеокамеру:

«… клюнул на наживку, которую я подбросил ему с помощью Магди».

«Дядя Людвиг сам позвонил мне, попросил немедленно подъехать к нему домой, на Бенигсенштрассе.

Я возразил, что нахожусь на службе. Тогда Майендорф посоветовал обратиться к Эмилю, после чего положил трубку. За разъяснениями я обратился к начальнику ракетного отдела, куда меня перевели из Пенемюнде. Мы были в приятельских отношениях, и тот разъяснил, что Эмиль – это генерал от артиллерии Эмиль фон Лееб, начальник Управления вооружений сухопутных сил (Waffenprufamter).

Я набрался наглости и позвонил генералу.

Тот вызвал меня и любезно согласился выполнить просьбу своего старого боевого камрада. Заодно он попросил передать Людвигу привет, а также напомнить, что неплохо было бы наладить более тесное взаимодействие между усилиями военных в области разработки новых образцов боевой техники и достижениями «Аненэрбе», о которых столько говорят в кулуарах Военного министерства.

Это был приятный сюрприз – теперь я вполне мог свободно заговорить с Майендорфом об этой таинственной организации. Удивляло другое – с какой стати армейское руководство, всегда недолюбливающее СС, вдруг воспылало добрыми чувствами к «этим оголтелым», как называли их мои коллеги по отделу.

Зачем это старому вояке Леебу? Что ему стало известно такое, что заставило его заранее предпринять превентивные меры для сближения с СС?

В этой загадке следовало тоже разобраться…»

«…Майендорф угостил меня коньяком.

Когда дядя Людвиг завел речь о том, что «в этот трудный момент нам необходимо теснее сплотить ряды», я, пригубивший замечательный напиток, поперхнулся.

Затем он в несвойственной ему задумчиво-констатирующей манере добавил:

– К сожалению, боевой дух нации оказался не на высоте. Число сомневающихся в нашей победе увеличивается с каждым днем. Особенно усердствуют прибывающие домой отпускники. За последние несколько месяцев было арестовано более трех тысяч человек.

Он и дальше хорохорился как-то внатяг, не без задней мысли.

– В такой момент, Алекс, особенно важны доброжелательные отношения между коллегами. Каждый из нас должен помочь соседу, товарищу, любому гражданину выполнить свой долг перед фюрером. Это должно войти в плоть и кровь каждого немца.

Следом он поставил вопрос ребром:

– Что ты имеешь против верного бойца партии?

Я предъявил ему расписки Ротте, пояснил, на какие цели штурмбаннфюрер занимал деньги, и добавил, что больше не намерен оплачивать его пороки.

– Ты не прав, Алекс. Менее всего Франца можно упрекнуть в порочных наклонностях. Он не щадит себя. Он усердно трудится на пользу рейха. Ему необходима помощь.

– Помогать ему должно государство, а не отдельно взятый гражданин. Особенно в тот момент, когда я намерен сделать Магди предложение.

– Я долго ждал, когда ты отважишься на это. Счастье дочери для меня превыше всего (über alles), а теперь не знаю – радоваться или печалиться.

Таких слов я никак не ожидал услышать от генерала. Это было что-то новенькое в лексиконе друга Генриха Гиммлера, члена его Личной комиссии, руководителя реферата «S» VI управления РСХА, верного последователя фюрера и его бредовых идей.

Неужели теперь, после двух сокрушительных ударов на Востоке и на Западе, до ослепленного Людвига тоже начало доходить, что в одиночку против всего мира не устоять, следовательно, пора подумать о будущем? Но почему спасительной соломинкой для Майендорфа оказался не имеющий пороков толстенный штурмбаннфюрер, не щадя сил трудившийся для спасения рейха?

Как это понимать?

Неужели Людвиг еще на что-то надеялся? Или трудно отказаться от мечты?

Это была загадка из тех, которые то и дело загадывала война.

Наконец генерал вернулся к прежнему угрожающе-бодрому тону.

– Ближайшие несколько месяцев все расставят по своим местам! Еще пара месяцев, – и мы обрушим на головы продажных англичан священный огонь древних германцев. Мы превратим их жизнь в ад. Пусть эти коварные островитяне на себе почувствуют, как губительно пламя, рожденное небесами! Что касается Ротте, его работой интересуется сам рейхсминистр, правда, об этом не стоит распространяться.

– В таком случае пусть господин рейхсминистр потребует от него рассчитаться с долгами.

Майендорф пристально взглянул на меня.

– Хорошо, Ротте больше не будет занимать у тебя деньги. Рассчитается он с тобой не сразу, но обязательно рассчитается. Со мной тоже.

Генерал остро почувствовал мое недоверие.

– Послушай, Алекс, ты мне как сын. Я обязан предупредить тебя. Забудь личные обиды. Да, с твоим отцом поступили несправедливо, но сейчас не время сводить счеты, тем более требовать каких-то особых компенсаций от имперского правительства или от этой помойной ямы, Канариса. Нам, как никогда, необходимо сплотить ряды или хотя бы довериться тем, кто упорно, не щадя сил, работает на победу. В конце концов мы добьемся успеха, и на головы наших врагов обрушатся не жалкие ракеты фон Брауна, не гипотетическая ядерная взрывчатка, с которой возится Гейзенберг, а сам мститель, который по призыву фюрера скоро явится на Землю. Он все сметет на своем пути!

Я испугался – не сошел ли бравый генерал с ума? – однако дядя Людвиг по-своему истолковал мой испуг.

– Да, я имею в виду приход Люцифера. Ротте неустанно призывает его.

– В переносном смысле, вероятно?

– Нет, не в переносном, а в самом прямом. Хотя связь и налажена, но ответа нет. В его честь мы взгромоздили на священный алтарь гекатомбы унтерменшей, однако что-то мешает магам-воителям Майтрейи явиться нам на помощь. Мы хотим понять, в чем причина молчания?.. Может, их не устраивают унтерменши? Может, им нужна чистая арийская кровь?.. Это все, что я хотел сказать тебе. Забудь об этом. Впрочем…

Он встал, закурил, прошелся по комнате.

– Мне понятен твой скепсис. Он вполне уместен, и только ради счастья Магди я скажу тебе то, о чем должен помалкивать всякий посвященный. Как-то фюрер обронил фразу: «Если кто-то видит в национал-социализме только социально-политическое явление, не понимает в нем ровным счетом ничего». Это очень верно сказано. В этом суть. Наша цель – перековать людей на орала. Твой отец свернул с пути… Ты, наверное, уже познакомился с материалами его дела…

На этом месте он запнулся, по-видимому, сообразив, что ляпнул лишнее. А может, наоборот, желая привлечь внимание к тому, что от него ничего нельзя скрыть – ни пакости, ни неверия в победу, ни попытки проникнуть в тайну прошлого, о котором следовало поскорее забыть.

Намек был прозрачен, однако меня в тот момент остро интересовало – доложил ли торгующий вразнос тайнами абвера Август Штромбах о том убойном документике, который он так неосторожно выпустил из рук?

В этот момент Майендорф, видимо, собравшись с мыслями, продолжил:

– Но я, собственно, хотел поговорить с тобой о другом. Об разумной предусмотрительности. Магди призналась, что ты хотел бы представить ее господину Шахту. Я не считаю эту идею своевременной. Конечно, Ялмар – фигура авторитетная, он не раз выручал тебя, однако в настоящий момент его вынесло на обочину и встреча с ним может иметь нежелательные последствия. Конечно, ты волен поступать по-своему, но что касается Магди, я решительно запрещаю ей даже близко подходить в Шахту.

Не то время.

Лучше обождать.

…Насчет установления более тесных и дружеских отношений между армией и «Аненэрбе» он выразился следующим образом.

– Этот вопрос назрел, если не перезрел, однако мы вернемся к нему позже, где-нибудь в первых числах августа. Я имею на тебя виды в этом вопросе, Алекс, но об этом не стоит распространяться».

«…возвращаясь в пансион, я на мгновение позволил себе вообразить, куда могла завести меня дурацкая инициатива с раскопками прошлого. Я увидал бездну под ногами, разглядел себя на самом ее краю. Волосатая рука с востока ухватила меня и оттащила от пропасти. Я мысленно вытер несуществующий холодный пот со лба и не без благодарности оценил усилия Москвы.

Они своевременно предупредили меня!

Они прислали Толика!

Если бы не эти жесты во спасение, берлинские друзья и коллеги живьем бы сожрали меня. Жизни бы не лишили, Майендорф не врал насчет любви к дочери, но ободрали бы, как липку.

Это правильное выражение?»

Мне хотелось крикнуть через всю Европу, пусть услышат в Дюссельдорфе – более чем!

«…в пансионе Анатолий первым высказал мысль, не все ладно в Датском королевстве. У него соображалка всегда работала быстрее, чем моя. Если бы не его перехлесты и неумеренная склонность к авантюрам, лучшего специалиста для проникновения в межпланетное пространство трудно было бы подыскать.

Проанализировав данные, полученные в Управлении вооружений, в разговорах коллег, в Военном министерстве, обратив внимание на странное пожелание генерала от артиллерии Лееба установить более тесные контакты с камрадами из СС, он первым пришел к выводу, что, может, это не Гитлер отказался участвовать в зафиксированном нами совещании в Линце, а ему отказали? Ненавязчиво воспользовались моментом, когда у фюрера обострились желудочные колики, вызванные высадкой империалистических плутократов в Европе и наступлением бесчисленных большевистских орд в Белоруссии.

Мы учли и тот факт, что спустя несколько дней в Берхтесгадене при участии фюрера было проведено еще одно совещание с участием тех же лиц и с добавлением нескольких авторитетных промышленников и высших партайгеноссе, но оно обернулось пустой говорильней.

Неужели все нужные решения уже были приняты в Линце?!

Вопрос вопросов – о каких решениях шла речь?

Свет на эту тайну косвенно пролил Майендорф. Его намек насчет сроков намечавшейся в Берлине акции и чего-то такого, что можно было счесть за акцию, был особенно многозначительным. Его слова: «…мы вернемся к этому разговору позже, где-нибудь в первых числах августа», – можно было истолковать в том смысле, что руководству РСХА было известно что-то такое, о чем не то что сказать – нельзя было помыслить.

Для прояснения обстановки я просто был вынужден повидаться с Шахтом, пусть даже мой визит наверняка привлечет внимание наблюдавших за опальным министром сотрудников гестапо. Не исключалась и прослушка, так что к встрече следовало подготовиться как можно тщательнее. Магди впутывать нельзя, но у меня и без невесты имелись надежные основания появиться в маленьком особняке на Рихард Вагнерплац. Во-первых, я мог прикрыться разговором с Майендорфом, а также замотивироваться днем рождения молоденькой супруги дяди Ялмара, которая к тому моменту родила ему двух прелестных девочек-двойняшек.

Кому встречаться с Шахтом, мы даже не обсуждали.

Не надо считать нас, немцев, дураками, дружище! Это худший из всех провальных вариантов, которым ты имеешь право воспользоваться, сочиняя воспоминания о похождениях отважных советских разведчиков в тылу врага. В те суровые дни и среди немцев попадались принципиальные, порядочные люди. Доказательством этому служит участие в заговоре против Гитлера более двух тысяч офицеров вермахта. Другое дело, что многие из них были смертельно отравлены таким жутким ядом, как исполнительность. Готов согласиться и с тем, что не все они обладали присущей славянам непредсказуемой соображалкой и безрассудством, как, например, у Закруткина, но это никак не преуменьшает их готовность отдать жизнь за что-то большее, чем «кровь и раса».

Так что будь осторожней в выражениях.

Что касается дяди Ялмара, его незаурядному чутью можно было только позавидовать. Это подтвердили последующее события. Шахт оказался одним из немногих, кто сумел выбраться живым из подвалов Дворца правосудия в Нюрнберге, а его вина, по общему мнению, была не меньше, если не больше, чем грехи Геринга, Геббельса или верхушки вермахта.

Интересно, что оправданный Шахт наотрез отказался покидать тюремную камеру, ведь возвращаться ему было некуда – его бранденбургская усадьба находилась в советской зоне оккупации, и то добро, что не успели растащить эсэсовцы, уже давно уехало на восток.

После оправдания в Нюрнберге Шахте все-таки привлекли к суду. В январе 1947 года немецким судом по денацификации он был приговорен к восьми годам тюремного заключения, а уже 2 сентября следующего года его освободили из-под стражи.

Как впоследствии поделился со мной Шахт – «…у меня в кармане было две марки. Назавтра я стал директором банка».

Без Шахта национал-социализм не мог состояться как массовое общественно-политическое движение. Шахт нашел бы другого исполнителя воли истории – Тельмана, например, – и это не бред, не домыслы, а суровый урок на будущее. Германия рано или поздно сбросила бы оковы Версальского договора. Другое дело, что после того как Шахту удалось оздоровить финансы и запустить военное производства, у него уже не спрашивали, куда ехать дальше.

Дядя Ялмар был способен раскусить подмену – это был наш согласованный вывод, и дело даже не в умственных способностях или пронзительной интуиции моего опекуна. Беда в том, что любая неясность или сомнения в отношении молодого барона грозила если не провалом, то отлучением Шееля от одного из важнейших источников информации.

Из спецсообщения Первого:

«По сведениям «Отто» на конец июля – начало августа намечается проведение неустановленной акции, направленной против руководства рейха. В частном разговоре «Орион» предупредил Второго, что «в ближайшие дни неуточненные «негодяи попытаются нарушить внутреннее спокойствие в стране и уверенность в победе». По его мнению, «оголтелые и трусливые собаки, не умеющие не то, что схватить добычу, но хотя бы внятно пролаять о своей победе, попытаются подать голос». Шахт потребовал от Второго «каждую минуту быть готовым встать на защиту родины» и одновременно строжайше запретил «ввязываться в какие бы ни было авантюры».

Центр – Первому.

«…надежные источники подтверждают, что группа оппозиционеров готовит покушение на фюрера. Способ неизвестен, исполнитель – предположительно начальник штаба резервной армии граф Штауффенберг. Круг заговорщиков неизвестен, время – последние числа июля.

Вам запрещается проявлять инициативу, избегайте провокаций со стороны Борова и Артиста. Любой ценой сохраните свои позиции. Вербовку Артиста отложить.

Ждите новых указаний.

Берегите себя».

Часть III. Сумерки богов

Тот год был годом ужаса и страстей, более сильных, нежели ужас, для коих на Земле нет наименования.

Эдгар Аллан По

Глава 1

Из воспоминаний Алекса-Еско фон Шееля, надиктованных на видеокамеру:

«…первое известие о попытке государственного переворота долетело до Харденбергштрассе, 10, где помещался наш отдел, примерно в три часа пополудни.

Приказ Москвы строжайшим образом запрещал нам проявлять инициативу, но гладко, соавтор, бывает только на бумаге.

К тому моменту из Военного министерства по телефонной связи и по радио за подписью командующего резервной армией генерал-полковника Фромма во все военные округа рейха, а также в некоторые наиболее важные военные администрации был послан приказ о начале операции «Валькирия»[33].

В половине четвертого на Харденбергштрассе позвонил начальник общеармейского управления, генерал пехоты Ольбрихт и сообщил о покушении на Гитлера. Он заявил, что «фюрер мертв» и «власть в стране переходит к армии». Далее Ольбрихт распорядился прислать на Бендлерштрассе трех «патриотично настроенных» офицеров. Наш шеф, генерал-лейтенант Йон, принял сообщение к сведению и, собрав личный состав, объявил о покушении – о его результатах благоразумно умолчал. Затем призвал всех сплотиться, сохранить верность присяге и «в этот трудный момент» приложить все силы для спасения родины. Далее он заявил, что до получения «особых распоряжений» должны выполняться приказы командующего Фромма. Это прежде всего касается офицеров, которых следовало отправить в Генеральный штаб ОКХ для связи. Затем он обратился к присутствующим, есть ли среди нас добровольцы?

Этот вопрос очень смутил моих коллег.

Меня тоже, ведь неясно, кого в данной ситуации считать «патриотом» и как желание спасти Германию может потом аукнуться чересчур активному добровольцу?

Вопрос о «патриотизме» запутал до предела не кто иной, как фельдмаршал Кейтель. В тот самый момент, когда каждый из нас усиленно размышлял, кем он должен считать себя, раздался звонок из главной ставки. Шеф ОКВ, оказавшийся в самом центре событий, опроверг известие о гибели фюрера, чем окончательно поставил в тупик наше руководство.

Сотрудников – тоже.

В конце Кейтель приказал ни в коем случае не подчиняться приказам, не подтвержденным им лично.

В этих условиях наш шеф, генерал Йон, решил потянуть время. С моей точки зрения, подкрепленной мнением Москвы, это был лучший выбор в тех непростых условиях, однако после повторного звонка Ольбрихта и короткой вежливой ругани Йон пошел на попятный.

Он предложил начальникам отделов выдвинуть кандидатуры. Те посовещались и сделали совместное заявление – пока пост главнокомандующего находится в руках фюрера, считать патриотом того, кто хранит верность присяге. Затем оберст Киттель приступил к объявлению списка добровольцев. Первым в нем оказался майор Радке из артиллерийского отдела, вторым – лейтенант из отдела амуниции (к сожалению, я забыл его фамилию). Меня он назвал третьим.

Так я оказался в группе офицеров, которым предписывалось немедленно прибыть на Бендлерштрассе.

Не знаю, что сыграло роль в этом выборе – моя близость к СС, исполнительность или происхождение, – однако эта комбинация грозила мне серьезными неприятностями. Мало того, что это поручение нарушало приказ Москвы, посещение Военного министерства в такой противоречивый момент грозило втянуть меня в непредсказуемое развитие событий. Однако что-то изменить уже было невозможно.

Я не имел права терять лицо.

Сбежать по дороге тоже не было никакой возможности, так как Радке из артиллерийского отдела, отличавшийся фанатичной преданностью фюреру, очень не любил трусов.

Перед отъездом мне удалось отыскать свободный кабинет – таких в управлении после очередного набора в действующую армию было предостаточно – и дозвониться Первому. Я торопливо познакомил его с ситуацией. Сообщил, куда меня направляют, и потребовал немедленно забиться в нору в Моабите.

Нос не высовывать!

Затем попытался дозвониться до Майендорфа. Очень хотелось поклясться в трубку – умру за фюрера, но не сдамся!

Алекс-Еско уточнил:

– Шутка, – и деловито добавил: – Надеялся провентилировать обстановку. Может, у генерала найдутся заветные слова, которые помогли бы будущему родственнику принять правильное решение.

Не тут-то было.

Услышав голоса в коридоре, я бросил трубку. Навлекать на себя подозрения в такой момент – это была худшая из возможных неприятностей.

Машина – военный «кюбельваген»[34] – ждал нас у подъезда. Мы устроились в креслах-«лоханках» – то есть в брезентовых мешках – и отправились навстречу судьбе.

Первое, что бросилось в глаза, это военные патрули на улицах. Солдаты были с гранатами на поясе, автоматы наизготовку, лица суровые. При подъезде к министерству свернули на Лютцовплац (Lützow Platz) и здесь наткнулись на танковую колонну.

Появление бронированной техники на улицах Берлина повергло нас в шок.

В первое мгновение у нас не было сил обменяться впечатлениями. Несколько минут мы вопросительно поглядывали друг на друга, пока я не догадался расстегнуть кобуру и вытащить парабеллум. Мои спутники тут же обнажили свое оружие, и этот жест в этой сумасбродной обстановке заметно сблизил нас.

У поворота на Тиргартенштрассе на проезжую часть вышел офицер СС и жестом приказал нашему шоферу остановиться. Тот сразу сбросил скорость и приткнулся к бордюру.

Мы вышли из машины.

Было пасмурно, сухо.

В тени деревьев стояли несколько «серых» СС вперемежку с «зелеными», их лица были неразличимы. Увидев нас, никто из них не подошел, не щелкнул с молодцеватым видом каблуками. В знак приветствия они только издали кивнули. Такое поведение удивило меня не менее, чем танки в центре Берлина. Тогда я решил проявить инициативу и, резко вскинув руку, воскликнул: «Хайль Гитлер». Не могу сказать, что этот жест их обрадовал, скорее напугал – они отвернулись. Остановивший нас офицер тоже поспешил умыть руки. Выяснив наш маршрут, он приказал – продолжайте движение! – и поспешил к деревьям.

Это было неслыханно! Я не знал, что и думать!.. Краем глаза отметил, как Радке приказал шоферу остановиться и поднять брезентовый верх. Вполне своевременное распоряжение, особенно в тот момент, когда по Берлину разъезжают танки.

Во мне все трепетало – неужели во всей этой неразберихе не обошлось без СС? Неужели «оголтелые», оказавшиеся вовсе не такими «оголтелыми», какими хотели казаться, выдерживают паузу, ожидая кто первым схватит кость? Я возблагодарил судьбу, что не успел дозвониться до Майендорфа. Если моя догадка верна, что он мог сказать мне? О чем предупредить? Любой его ответ мог быть истолкован как попытка уйти от ответственности, и я автоматически становился опасной фигурой, нежелательным свидетелем.

Этого нельзя было допустить ни в коем случае.

Оставалось одно – самостоятельно принимать решение, имея в виду, что участие Гиммлера в апрельском совещании в Линце теперь обретало мрачный и многозначительный смысл. Неужели армейская верхушка, представители деловых кругов и высшее руководство СС сумели договориться? Для этого, как ни странно, были веские основания – кто, кроме эсэсманов, смог бы обеспечить порядок в стране?!

Такого рода мысли заставили меня окончательно прикусить язык. Мои спутники тоже помалкивали. Никто из нас не испытывал желания обменяться впечатлениями, хотя, уверен, каждый думал об одном и том же – что же происходит в ставке, если даже верные псы режима решили постоять в сторонке?

Неужели кара все-таки настигла фюрера?

Это было очень не вовремя, особенно если принять во внимание, каких усилий нам с Первым стоило спасти его во время представления в берлинском Бургтеатре.

Военное министерство, куда мы добрались, минуя несколько воинских застав, за эти несколько часов успело превратиться в сумасшедший дом.

Мы обратились к дежурному офицеру. Молоденький обер-лейтенант был явно не в себе. Он отвечал невпопад, постоянно чему-то тайно улыбался. Добиться у него толкового ответа, зачем нас вызвали и кому следует представиться, так и не удалось. Он заявил, что о нашем прибытии ему ничего не известно и сослался на распоряжение, обязывающее его выполнять приказания генерала Ольбрихта, заменившего Фромма. Понизив голос, дежурный ни с того ни с сего сообщил, что генерал-полковник Фромм арестован. Кто его заменил, ему не сообщили, так что «вы уж сами, господа…».

Мы переглянулись. Самый старший из нас, майор Радке, не удержался и стволом пистолета по-крестьянски почесал затылок.

Затем мы все трое, словно по команде, спрятали оружие.

– Что известно о фюрере? – неожиданно поинтересовался Радке.

Обер-лейтенант неожиданно обрадовался.

– Фюреру крышка! Об этом объявил полковник Штауффенберг.

Это была единственная новость, в которой он не сомневался. Усугубляя вину, он с неожиданным восторгом начал делиться с нами последними новостями. По его словам, только что вернувшийся из «Волчьего логова» полковник Штауффенберг публично подтвердил известие о смерти фюрера. Тут же в министерство пожаловали фельдмаршал фон Витцлебен и генерал-полковник Бек. Они приняли на себя руководство операцией «Валькирия». Теперь они совещаются наверху.

Радке поинтересовался:

– Разве смерть фюрера – это так весело, обер-лейтенант?..

Тот сразу сник.

– Что вы хотите от меня?! – раздраженно пожаловался он. – Что можно понять в этой неразберихе? Ольбрихт, ссылаясь на Штауффенберга, приказал командиру охранного батальона, майору Ремеру занять центр Берлина. Прошло три часа, а от Ремера ни слуху ни духу. По слухам, он якобы успел переметнуться к Геббельсу.

Мне до боли стало жалко этого мальчишку. Он был молод и глуп. Эти слова могли стоить ему головы.

Радке нахмурился, глянул на меня, на прибывшего с нами лейтенанта. Я также взглядом намекнул, что нам надо поскорее убираться отсюда.

Но как быть с приказом?

– К кому нам обратиться за разъяснениями? – спросил Радке.

Дежурный офицер пожал плечами.

Мы, трое, быстро нашли общий язык. Знакомы были шапочно, встречались в коридорах, но когда наступил трудный момент и нам потребовалось принять судьбоносное решение, не сговариваясь пришли к согласию. Его выразил Радке, заявивший – как бы нам не переусердствовать, господа!

Он же предложил подождать «развития ситуации» у своего друга в общем отделе на третьем этаже. Уже на лестнице майор позволил себе процедить сквозь зубы – если батальоны, завидев Геббельса, тут же перебегают на его сторону, то у Ольбрихта лучше не появляться. Понадобимся – вызовут, а если не вызовут, тоже неплохо.

С этим было трудно спорить.

На лестнице мы столкнулись с генерал-полковником Гёпнером – вытянулись, отдали честь.

Тот даже не посмотрел в нашу сторону.

Лейтенант удивился:

– Чем они тут занимаются? Они окончательно забыли о долге и присяге?

Я ответил:

– Главное, нам бы не забыть…

Это замечание окончательно сплотило нас – Радке одобрительно глянул на меня, лейтенант энергично кивнул, и мы отправились на поиски коллег, которые помнили о клятве, данной фюреру».

* * *

– Выбор оказался правильным, дружище. Я нутром чувствовал – этот путч ни к чему хорошему не приведет. Все было настолько сумбурно организовано, что оставалось только недоумевать.

Удача отвернулась от заговорщиков.

Барон на мгновение задумался – видно, его мысли прочно увязли в тех далеких событиях. Однако, как оказалось, его куда больше интересовала чистота стиля и образность выражений, поэтому он уточнил:

– …скорее им было не по пути с удачей. Это убедительнее и зримее, не так ли, соавтор?

Я машинально кивнул. Странно было отвлекаться на подобные стилистические уточнения, когда слово берет сама история. Ей, в общем-то, плевать на любовь к изысканным выражениям, которой страдал барон. Я готов был поддержать историю. Опыт написания многочисленных мемуаров подсказывал – в устах победителя хороши любые высказывания, а к неудачникам можно без разбора клеить всякие ругательства и оскорбления, однако подобное пренебрежение никак не устраивало Алекса-Еско, поэтому он выразился «образно» и «омко»:

«…все сгубила преступная нерешительность».

«…покрытый гарью, в обгорелом и разодранном мундире, с выжженными волосами, Адольф Гитлер, опираясь на Кейтеля, самостоятельно выбрался из разрушенного барака.

Один из руководителей заговора, генерал-полковник Эрих Фельгибель, увидав фюрера живым, впал в прострацию. Конечно, вид у того был жуткий, однако не до такой же степени, чтобы до смерти напугать генерала. Казалось, вот он, удобный момент – враг в пределах досягаемости, он беззащитен, он не может сопротивляться. Фельгибель имел с собой оружие, но вместо того, чтобы исполнить долг, возложенный на него товарищами по заговору, он не только сбежал с места происшествия, но и не позвонил в Берлин, ведь по составленному плану именно начальник связи вермахта должен был сразу известить сообщников о покушении, а также перекрыть каналы связи ставки со страной.

В первую очередь, с Берлином!

Ничего этого сделано не было, и промедление Фельгибеля во многом способствовало провалу путча.

Помощник Ольбрихта, генерал-майор Штиф, находившийся в ставке и подстраховывавший начальника связи, усугубил ситуацию откровенной трусостью. Вместо того, чтобы действовать, Штиф начал причитать – «все пропало», «теперь не до переворота», «надо позаботиться о своей безопасности», «надо известить единомышленников», «ни в коем случае нельзя звонить на Бендлерштрассе – это прямая улика!»

Будто бы других улик было недостаточно!

Удивительно, но никому из заговорщиков голову не пришло, что Гитлер может уцелеть. Такой вариант даже не рассматривался. Почему-то он оказался за пределами их тщательно составленного плана. В этой тайне загадок куда больше, чем это может показаться на первый взгляд. Одной психологией всего не объяснишь».

«…как ни прискорбно, в этом абсолютно необъяснимом недомыслии сказался общий порок, свойственный германскому генералитету, включая Гитлера как верховного главнокомандующего.

Мои соотечественники, соавтор, люди рассудительные, предусмотрительные… можешь прибавлять к этому ряду сколько угодно достойных определений. Но до определенной черты. О том, что может случиться за ней, немцы порой даже не задумываются. Этот порок, например, наглядно проявился при составлении плана «Барбаросса». Всякое иное, отличное от сверстанного расписания движения на Москву, разработчики не учитывали даже на уровне предположений. Никто не поставил вопрос, как действовать после взятия Москвы или как поступить, если Сталин откажется капитулировать.

Дело доходило до смешного. На одном из совещаний Гитлер предложил – после того как немецкие войска выйдут на линию Архангельск – Астрахань, возвести что-то вроде Китайской стены вдоль Волги и тем самым отгородиться от Урала и Сибири…»

«…пока полковник Штауффенберг, уверенный в гибели фюрера, самолетом добирался до Берлина, вхолостую пролетело три часа.

С прибытием Штауффенберга заговорщики наконец зашевелились. Даже в этот момент еще можно было добиться успеха, если взять под контроль связь и радиостанции, занять центр Берлина и арестовать верхушку нацистских руководителей.

Только действовать следовало решительно и безоглядно».

«…шансы на успех были неоспоримы».

«…Я как человек, сумевший со временем проникнуть в тайный механизм подготовки заговора, ответственно заявляю – рейхсминистру Гиммлеру многое было известно. Он был готов на какое-то время предоставить заговорщикам свободу рук. Об этом как раз и шел разговор на совещании в Линце. Конечно, двусмысленно, полунамеками – как, например, будут действовать войска СС, если союзники осмелятся выбросить многочисленный десант на территорию рейха?

Его поведение 20 июля подтвердило этот вывод.

За день до мятежа рейхсминистр отправился в свою резиденцию в Восточной Пруссии, расположенную в полутораста километрах от «Волчьего логова». Впоследствии Майендорф признался, что в первые три часа до рейхсфюрера нельзя было ни дозвониться, ни докричаться по радио, но как только ему по своим каналам стало известно, что фюрер жив, он тут же помчался в ставку и уже там развил бурную деятельность.

Учти, дружище, он помчался не в Берлин, где Геббельс, надо отдать ему должное, вел отчаянную схватку за власть, а в ставку, чтобы быть поближе к фюреру.

Преступная нерешительность, разнобой в приказах, неясность обстановки вызвала колебания даже у тех, кто был посвящен в заговор. Одни отказывались действовать, пока не получат прямое указание, а когда получили его, начинали откровенно тянуть с исполнением, не понимая, что своими руками затягивают металлические струны на своих шеях. Другие намеревались приступить к выполнению плана лишь после того, как действия начнутся сами собой. Кто-то остроумно заметил: «Похоже господа генералы дожидались, пока гитлеровское правительство само отдаст приказ свергнуть его».

Что уж говорить о непосвященных, у которых при получении сигнала «Валькирия», да еще связанного с неподтвержденными заверениями о гибели фюрера, вообще опустились руки».

«Этот разнобой, пассивность, местами откровенная трусость смущали меня более всего и в то же время я испытывал что-то похожее на энтузиазм от того, что встал на правильную сторону.

Так можно сказать по-русски, дружище? Или лучше, сделал правильный выбор».

Что я мог ответить барону? Даже при некоторой стилистической косолапости «правильной стороны» смысл фразы был предельно ясен.

Я попросил его не отвлекаться.

«…мои товарищи по управлению и, прежде всего, Радке, наоборот, проявили максимум смекалки. Майор первым предложил присоединиться к тем офицерам, кто косо поглядывал на «предателей».

Таких в министерстве было большинство. До поры до времени сторонники фюрера выжидали, ставили палки в колеса, особенно на узле связи, где дежурные до такой степени запутывали телеграммы, что понять их смысл было невозможно, особенно если на местах не было особого желания их понимать. Но как только гнусное слово «предательство» обрело свой подлинный смысл, мы приступили к решительным действиям.

Я первым предложил освободить генерал-полковника Фромма – пусть он либо подтвердит, либо отменит приказы вконец разбушевавшихся Ольбрихта и Штауффенберга. Никому из нас не хотелось быть обвиненным в пособничестве преступникам. Пример майора Ремера, который после разговора с фюрером в одночасье стал полковником, наглядно продемонстрировал, что могло нас ждать, промедли мы еще пару часов.

Мы толпой бросились на третий этаж, ворвались в кабинет Фромма, где застали всю эту шайку: Ольбрихта, Вартенбурга, Герстенмайера. Штауффенберга, а его подручного Хефтена обстреляли в коридоре. Бросившегося спасаться Гёпнера схватили на лестнице. Где-то после 23.00 по приговору тут же созданного военного трибунала Ольбрихт, Штауффенберг и еще двое осужденных были расстреляны во дворе министерства…»

Глава 2

Из воспоминаний Алекса-Еско фон Шееля, надиктованных на видеокамеру:

«…около пяти утра мне наконец удалось добраться до квартиры в Моабите, где укрывался Первый. Убежище было надежное, тем более что этот адрес был передан мне из Москвы и я лично зарегистрировался у блокляйтера.

Первый всегда был отчаянным парнем. На отдых он не дал мне и минуты – заявил, железо следует ковать, пока оно горячо. Наступил решительный момент, его нельзя упустить.

– …воззвание с головой утопит Штромбаха. Не думаю, чтобы он где-то зафиксировал его, иначе как бы он мог шантажировать меня. Он созрел для вербовки. В абвере сейчас начнется такая свистопляска, что только держись! Если мы упустим момент и Артист сумеет выкрутиться, достать его будет нелегко. Сегодня или завтра он пойдет на все, даже поставить подпись на собственном смертном приговоре, если ему будет обещана отсрочка, а уж о сотрудничестве, да еще за деньги, говорить нечего!..

– Легче сказать, чем сделать, – с трудом выговорил я.

– Это я беру на себя. Твоя задача – обеспечить алиби, пока я буду заниматься Штромбахом…»

«… – надо отыскать что-то, достойное нас двоих. Убойное наповал. Одним ходом в дамки! Чтобы этот мастер плаща и кинжала даже пикнуть не мог. Ты не спи, прикидывай. Давай, давай…»

«…теперь, когда я слышу от приезжих русских «давай, давай», я сразу вспоминаю Толика. Мне становится грустно. Я впадаю в меланхолию. Внутри начинает трепетать…»

«…убойный ход мы придумали вместе. Сразу, на одном дыхании.

Один только начал, другой подхватил:

– Ты должен повида…

– Майендорф!!

– Верно!!! Ты должен связать его разговором…

– Но как это сделать? Лучший способ…

– Точно!!! Пообещай ему, что готов сообщить что-то очень важное насчет заговора. Он вцепится в тебя, как в родную маму…

– При чем здесь мама?

– Так говорят в Одессе. Не отвлекайся! Позабудь о своем хладном германском разуме. Встреча с Майендорфом будет лучшим алиби из всех алиби в мире. Звони немедленно.

– Куда?!

– Куда хочешь! Звони Магди. Порадуй ее, что сумел сохранить верность фюреру.

– То-то она обрадуется, услышав эту новость в пять утра!

– Ты считаешь, она спит? Ты плохо знаешь свою девушку, Леха. Она волнуется о тебе, об отце. Позвони хотя бы ради того, чтобы успокоить ее. Какие же вы, немцы, грубый неотесанный народ!

«…странно, Магди очень обрадовалась моему звонку. Она призналась, что не знала, что и думать. Я поинтересовался насчет отца.

– Он только что звонил со службы. Я не могу сообщить номер его телефона. Даже тебе. Папа запретил давать его кому бы то ни было.

Толик поднял большой палец и тихо, шепотом, восхитился:

– Вот это я понимаю! Настоящая арийка.

Я показал ему кулак.

– Тогда ты сама позвони ему и передай мою просьбу. Мне необходимо как можно скорее встретиться с ним. Крайне необходимо! Я перезвоню.

– Хорошо.

Когда я перезвонил, Магди смущенно сообщила, что сегодня никак не получится.

– Он сказал, разве что завтра, – и положил трубку.

Толик решительно заявил:

– Завтра будет поздно. Почему он отказался? Твое мнение?

Я пожал плечами.

– Много дел. Сейчас, наверное, у них на Принц-Альбрехштрассе вовсю комплектуют следовательские бригады, группы захвата, расстрельные команды.

– И что? В чем причина отказа? Ты немец и не можешь раскусить немецкого генерала?

– Не генерала – группенфюре… Он опаса…

– Точно! Мало ли, как ты вел себя в эти часы! Ему совсем не нужен жених-предатель. Звони Магди. Требуй, умоляй, настаивай, грози, пугай.

– Ты жестокий человек, Закруткин. Что будет с моими соотечественниками, когда они попадут в твои руки или в руки таких, как ты!

– Хорошо будет. По крайней мере, мы не будем сжигать деревни и швырять в огонь детей. Звони!!

Что мне оставалось делать? Кто мог бы устоять перед напором этого озверевшего большевика!

Оказалось, Магди не надо было долго втолковывать, она тут же перезвонила отцу.

Майендорф, услышав, что я присутствовал при расстреле Ольбрихта и Штауффенберга, «этих грязных изменников, предавших фюрера и родину», назначил мне на десять часов утра у себя на Бенигсенштрассе. Ему, мол, надо будет заглянуть домой.

Теперь пришел мой черед позлорадствовать.

– Я свою работу сделал, теперь ты «давай, давай»! Попробуй выкурить Штромбаха из норки. Этот мастер плаща и кинжала, наверное, нос побоится высунуть.

– За меня не беспокойся, – Толик жестом показал, что у него все схвачено. – Пока ты и твои камрады играли на улицах Берлина эту нацистскую оперетку, я глаз с него не сводил. Наблюдение вел скрытно, но умело, чтобы Артист не сомневался – я держу его на поводке. Он сейчас скрывается у себя, на Агамемнонштрассе.

Он позвонил по телефону – когда только успел раскопать номер? – и суровым тоном предложил встретиться.

Да, немедленно!

В десять часов. В ресторане отеля «Заксенхоф».

Да, возле Ноллендорфплатц.

Затем положил трубку и потер руки.

* * *

В этот момент Алекс-Еско наморщил нос…

Следом по экрану неожиданно побежали помехи, потом полосы так же неожиданно оборвались и крупным планом на меня наехали глаза барона. Они были полны слез – видно, эти антимонии до сих пор досаждали ему.

Камера заняла прежнее положение, однако за эти несколько секунд в интерьере что-то неуловимо изменилось.

Я не сразу сообразил, в чем дело, а когда прозрел, обнаружил, что место, где сидел Шеель, свободно, а кресло Закруткина занято. Опыт, приобретенный за время работы с этими мастерами конспирации, подтвердил – теперь мне придется иметь дело с навечно уснувшим Анатолием Константиновичем.

«… – В ресторан Штромбах явился в назначенный срок. Приехал на метро, что несколько ослабило напряжение, которое я испытывал перед встречей.

Я был в хорошей форме, приятель, надеюсь, это понятно? И все-таки волновался – надеюсь, тоже понятно почему? Ты припиши к моему рассказу что-нибудь полезно-воспитательное – например, об ответственности перед партией и народом, о готовности пожертвовать собой. Это ты умеешь, вот и размахнись пером!..

С первого взгляда было видно, что майор выбит из седла, но это вовсе не означало, что он не мог привести на встречу группу захвата. Или какого-нибудь опытного следака, так что сердчишко, понимаешь, трепетало.

Не без этого.

Хвоста не было. Перед входом в гостиницу Штромбах с тоской поглазел на небо.

Молился, что ли?..»

«…некоторое время я провел в гостиничном холле. Потом заглянул в зал. Убедившись, что Штромбах устроился спиной ко входу, то есть занял проигрышную позицию, как бы подчеркивая – все по-честному, я направился к телефону-автомату и сделал контрольный звонок.

Услышав в трубке тоненький голосок Магди, попросил господина капитана.

– Кто ему звонит?

– Это из управления.

– Будьте добры, позвоните через полчаса. У него сейчас важный разговор.

Эта арийка, продавшаяся большевикам, умела соблюдать конспирацию – ни одной фамилии, ни одного лишнего вопроса. Дисциплина, братцы, – это лучшее, что может украсить женщину. Пусть теперь Штромбах попытается отомстить анонимным доносом. Кто ему поверит, если вдруг окажется, что в тот самый момент, когда капитан фон Шеель вербовал его, тот беседовал с группенфюрером СС фон Майендорфом…»

«…операция началась. Пора было брать абверовца за горло.

В форме я был вылитый Алекс-Еско фон Шеель, наследник титула, фрайгерр[35].

Бить пришлось недолго. Штромбах сник после первого же предупреждения насчет злополучного воззвания, а когда я напомнил ему, что, работая со мной и с моими друзьями, он может не только неплохо заработать, но и обеспечить себе безопасное будущее, он оживился:

– Позволено ли мне узнать, где живут ваши друзья?

– В этом нет тайны. Они живут на другом берегу канала.

– О каком канале вы говорите? О том, который омывает западные берега Франции?

– Нет, господин Штромбах. Мои друзья под каналом понимают Атлантический океан. Кстати, у меня есть для вас весточка от вашего приятеля, мистера Симпсона. Он просит вас помочь мне. Это сущий пустяк, господин Штромбах. Мне нужны как можно более подробные сведения о нашем общем друге, Ротте.

Штромбах изобразил крайнюю степень удивления.

– Зачем вам это? Неужели этот сумасшедший может кого-то заинтересовать на противоположном берегу такого широкого канала?

– Меня интересует не Ротте, а то, чем он занимается.

– Он пытается связаться с дьяволом по радио.

– У нас другие сведения, но даже если и так, нам интересно все, что с этим связано. Также хотелось бы узнать побольше о единомышленниках Ротте, поставивших себе цель досконально изучить наследие германских предков.

– Это другое дело, – успокоился майор. – Это серьезный интерес. А то я подумал…

– Вам не надо думать, – предупредил я его. – Вам надо в точности выполнять наши команды.

– Я не буду ничего писать!

– Вы ставите нам условия? Это нехорошо по отношению к друзьям, которые искренне хотели помочь вам выбраться из этой грязной истории, в которой вы, как ни странно, оказались замешаны. Вспомните, например, Испанию… Или Сербию… Или Северный Кавказ, специальный батальон абвера «Бергман», «Абвергруппу 102, русских военнопленных, среди которых вы подбирали кандидатов для работы в разведке. Напомнить, как вы поступали с теми, кто отказывался?»

– Не надо, – помрачнел майор и после паузы согласился: – Хорошо, я выложу его подноготную, но предупреждаю – только в устной форме. У него этой подноготной столько, сколько вам и не снилось. Он действительно в некотором смысле стоял у истоков этого сообщества выживших из ума профессоров.

После паузы, осмелев, майор добавил:

– Он, например, до сих пор поддерживает связь со своим научным руководителем в Мюнхене.

– С господином Хаусхофером?

Штромбах кивнул, затем, поколебавшись добавил:

– Я бы хотел, чтобы вы вернули мне документ…

– В свое время, господин Штромбах, а пока вас устроит такая сумма?

Я написал цифры на салфетке.

Штромбах кивнул.

– Тогда будьте любезны расписку.

– Какая расписка, господин Шеель! Неужели вы всерьез полагаете, что я поставлю свою подпись под столь порочной бумажонкой…

Мы были готовы к такому повороту. Понятно, что одним ударом Штромбаха на лопатки не уложить. Нельзя было исключать вариант, когда с тем же рвением, с каким мы охотились на него, он начнет охоту за нами.

– Какую же форму оплаты вы предпочитаете?

– Меня устроил бы счет в банке, на который переводились бы оговоренные заранее суммы.

– В валюте?

– Естественно, – Штромбах искоса глянул на меня. – Вас устроит Ломбард Одье?

Понятно, что, играя простака, я должен изобразить удивление.

– Как вы доберетесь до Женевы, господин Штромбах? Или вы решили сыграть с нами краплеными картами?

– Нет, господин барон. У меня есть возможность побывать в Швейцарии по служебным надобностям, так что я сумею выбрать момент, чтобы заглянуть в Женеву.

– Это вы неплохо придумали, господин Штромбах. Что ж, так и поступим.

* * *

Вновь бег искажений. Когда картинка восстановилась, Шеель уже сидел на прежнем месте.

«… – Мы встретились в пансионе. Результаты обнадеживали, однако расслабляться было нельзя.

В разведке так бывает, соавтор. Успех только расширяет фронт работы. Вскрывая осиное гнездо, необходимо заранее позаботиться, чтобы не упустить ни одной из скрывающихся там тварей. В нашем деле спешить нельзя, одной удачей в таких делах не обойдешься, здесь нужна основательная подготовка и надежные помощники.

Вопрос, где их найти?

Конечно, устная договоренность со Штромбахом являлась серьезным успехом, однако мы не испытывали иллюзий. Его готовность к сотрудничеству могла оказаться хитрой уловкой – об этом нас заранее предупредила Москва. Такие прожженные вымогатели, как Штромбах, сражаются до конца. Любой ценой надо было содрать с него личину.

Что касается Майендорфа, тот назвал мое поведение «героическим», а верность долгу «безупречной».

«…я рад за тебя, Алекс. В трудную минуту ты проявил лучшие свои качества. Свидетели подтверждают, ты постоянно находился на линии огня и в схватке с гнусными негодяями, посягнувшими на нашего фюрера, вел себя более чем достойно. Пусть теперь эти мерзавцы попляшут в умелых руках дядюшки Мюллера. Он умеет обращаться с таким дерьмом. Твое поведение одобрил сам рейхсфюрер Гиммлер. Он объявил, что кровь всегда даст о себе знать. Германский дух только крепчает от испытаний, а тебе, как я убедился, его не занимать.

Теперь можно поговорить и о предложении Лееба насчет ревизии и оценки всего, что наработано в «Аненэрбе». Скоро ты получишь новое назначение. Как ты относишься к обязанностям офицера связи между вермахтом и нашей конторой на Пюклерштрассе?

Но прежде для расширения кругозора тебе придется отправиться в Мюнхен к профессору Хаусхоферу. В компании с Ротте.

Он объяснит, что к чему…»

Глава 3

На этом файл обрывался, но я уже был готов к этому. У меня появился опыт, и я знал к кому обратиться.

Тот же сад, та же избушка на курьих ножках – высокая крыша с крутыми шиферными скатами, под крышей бревенчатый короб, поставленный на бетонные столбы. В подвале знакомая груда социал-реалистической литературы, чуть поодаль стопки классиков в «шоколадных» обложках.

На этот раз помог Сталин. Кто бы мог подумать, что в его «Марксизме и национальном вопросе» найдется место для электронного носителя, на котором нацистское зазеркалье впервые обнажило свою неглупую и от того еще более зловещую реальность.

* * *

Николай Михайлович приветствовал меня с экрана.

Я не мог не ответить. Соскучился по ветерану, пусть даже эта очередная исповедь была, по-видимому, запрограммирована еще в его бытность на Земле. Теперь он вещал «оттуда». Согласитесь, не каждому судьба отвешивает счастливую возможность пообщаться «с тем» светом.

Я рассказал о житье-бытье, поделился наработками по части Согласия, к которому склоняли меня все желающие вставить главку-другую в его воспоминания. Их было немало, и каждый с норовом. Каждый греб под себя, требовал место.

Николай Михайлович кивнул – и так бывает. Но ты не тушуйся, выдержки не теряй, а если станут напирать, не стесняйся, лупи их воспитательной работой…

– Впрочем, об этом после, а сейчас ближе к делу.

Он устроился в кресле поудобней…

«… – В Кремле очень заинтересовались приказом Майендорфа навестить профессора Хаусхофера.

По словам Федотова, Сталин отвел этой теме не менее получаса из общего времени, выделенного для отчета двух наркоматов узкому составу Политбюро. Петробыч потребовал от Берии и Меркулова, осуществлявших каждый по своей линии общее руководство операцией «Бабушкины сказки», детально осветить контакты буржуазного спеца Карла Хаусхофера с небезызвестным Рудольфом Гессом, который к тому моменту якобы сошел с ума в английском плену.

Петробыч пососал трубку, затем поинтересовался:

– Помнится, перед Тегераном аналитическую записку по Гессу готовил Трющев? Его выводы показались товарищам из Политбюро обоснованными. Не так ли, Вячеслав?

Молотов подтвердил – по главным пунктам выводы Трущева совпадают с выводами специалистов наркоминдела по Великобритании и США.

Сталин подхватил:

– Пусть Трющев еще раз займется этим делом. Подключите «близнецов». Их задача – выжать из этого буржуазного геополитика все, что ему известно об этом полете, – и после нескольких затяжек из своей знаменитой трубки многозначительно добавил. – Нам еще придется столкнуться с союзниками в оценке этой авантюры».

Здесь Федотов вновь сделал многозначительную паузу, затем поставил вопрос ребром:

– Делай что хочешь, но выжми из этого буржуазного спеца все, что можно, и даже больше…»

Меркулов поддержал:

– Стучись в любые двери…

А Лаврентий Павлович уточнил:

– Жертвуй, кем хочешь…

К моему предложению привлечь к этому делу материалы, касавшиеся Альфреда-Еско фон Шееля, Федотов отнесся настороженно:

– Я этот вопрос не решаю. Придется обратиться к наркому, – после чего несколько минут утомительно выстукивал пальцами по столу.

Наконец заключил:

– А что, можно попробовать.

Берия, выслушав мою просьбу, тут же обвинил меня в склонности к волоките и политической слепоте.

– Пассивно себя ведешь, Трющев! – заявил Лаврентий. – За бумажками не видишь живое дело. Почему не настоял в сороковом, чтобы висшую меру барону заменили сроком? В следующий раз более активно отстаивай свою жизненную позицию. Сейчас у нас с этим Хаусховером проблем бы не било. А тепер что прикажешь делат? Ждат, пока ты будешь бумажки перебирать?..

Я благоразумно промолчал. Что я мог сказать в ту пору, когда все жаждали быстрых успехов? Не одним же воякам ордена за взятие городов «хватат».

Впрочем, нарком и не ждал ответа.

Он подошел к окну. Несколько минут с высоты третьего этажа разглядывал небольшой, залитый солнечным светом переулок.

Меня кольнуло – быстрые успехи на фронте менее всего занимали наркома. Куда больше его тревожили неясность задания Петробыча, его, так сказать, невразумительная направленность.

Затем что-то вроде озноба, будто голову окатили ледяной водой – и до меня четко и раздельно донеслось:

«Гесс! Какой Гесс? Зачем Гесс»?!»

Я растерялся – что за вопль, откуда он, ведь нарком рта не раскрыл! Затем осторожно глянул на Лаврентия Павловича.

Берия, человек тертый, по-видимому, перехватил мой взгляд и, помедлив, с равнодушным видом вернулся на прежнее место, затем, снимая напряжение, наложил резолюцию на мою служебную.

– Хорошо, пусть Петр Васильевич поищет человека в помощь «близнецам» – одним им не справиться. А ты, Трущев, сегодня же приступай к делу».

– Так, соавтор, я с головой погрузился в самую реакционную мистику и оккультизм. Впрочем, мистика мистикой, но страх наркома, как тлетворная зараза, передался и мне.

Не давала покоя сталинская фраза – «нам еще придется столкнуться с западными союзниками в оценке этой авантюры!» Трудно было понять, какой интерес могла вызвать списанная три года назад политическая фигура, свихнувшаяся на поисках мифического единства арийских народов, уверовавшая в каких-то Умов высших – они же учителя, махатмы, носители древнего знания, – проживавших где-то в Гималаях, либо имевших там явочную квартиру.

Зачем все это? Место Гесса на скамье подсудимых, с которой он встанет, чтобы отправиться на виселицу.

Петробыч изначально не верил ни в какую мистику и оккультизм. Как правоверный материалист он обоснованно считал эти выдумки империалистическим маскарадом, за которым хитроумные буржуазные политиканы прятали какие-то реальные, далеко идущие цели.

Какую подоплеку Сталин уловил в безумном поступке Гесса?

– …Что касается старого барона, я не ошибся. Тот, почуяв приближение смертного часа, распоясался по полной. Много чего наговорил, на несколько томов – про Хаусхофера и Адольфа Гитлера, про священный огонь и полую Землю. Поделился соображениями, где мог быть расположен легендарный остров Туле и в каком году исчезла Атлантида. В общих чертах обрисовал домыслы свихнувшегося Гербигера и дал краткую характеристику пангерманизму. Кроме того, успел поведать ошалевшему от всей этой ерундистики старшему лейтенанту Евдокимову из следственного отдела о том, что такое экономическая самодостаточность (автаркия) и как относиться к «культурной экспансии»; где расположен Мировой остров и с какой целью наглые народы моря – то есть США и Великобритания – пытаются поссорить Германию и Россию.

Слава богу, старший лейтенант НКВД Евдокимов оказался добросовестным и грамотным малым. Зная об интересе к барону со стороны высших кремлевских кругов, он записывал все подряд, без пропусков и купюр. Впрочем, барон никогда бы не подписал протокол с купюрами.

Куда ему было спешить?

К стенке?

В любом случае общая картина того, что теперь мы называем «расцветом геополитики», а также «германским народничеством» в худшем, оскорбительном для других наций смысле, лейтенант изложил точно, с достаточной степенью полноты.

Безусловно, профессор Карл Хаусхофер являлся поклонником всего германского, но к измышлениям насчет избранности арийской расы и восторгам перед тайнами древних германцев, а также к поискам Святого Грааля, Атлантиды и Шамбалы, которыми увлекался рейхсфюрер СС Гиммлер, относился скептически. По словам старого барона, профессор не отрицал ведущую роль мистики в становлении германского духа, однако предупреждал – делать ставку только на «тайные знания предков», по меньшей мере, неразумно. Кроме нордического духа для выживания нации необходимо географическое пространство, технические средства, позволяющие расширить его до разумных пределов и, конечно, развитая теория этого расширения.

Немцы не могут без теорий, соавтор!»

– …На вопрос следователя, является ли Карл Хаусхофер идейным наставником фюрера, барон решительно возразил – это одно из самых распространенных заблуждений!

Заключенный особенно настаивал на этом.

По его словам, Хаусхофер, безусловно, произвел сильное впечатление на Гитлера, оказавшегося в тюрьме Ландсберг после мюнхенского «пивного путча». Как, впрочем, и господин Гитлер на профессора.

Старый барон так разъяснил свою мысль.

– Господин Гитлер обладал необычайной способностью обучаться. Он хватался за любую, даже самую безумную идею, например, за доктрину мирового льда. Я считаю, больше всего он ухватил у Альфреда Шулера[36]. Но чему он обучался, гражданин следователь? Только тому, что ему представлялось ценным. И так во всем. Гитлер извращал, не мог не извратить любую доктрину, которая попадалась ему на глаза – в этом суть его натуры.

…как-то, гражданин следователь, Хаусхофер поделился со мной – существует якобы такая порода любознательных дилетантов, для которых главное – это собственный взгляд на всякую приглянувшуюся идейку. Они с жаром хватаются за любое модное поветрие, но это вовсе не означает, что они пытаются освоить его, вникнуть в суть. В этом отличие фюрера от его помощника, Гесса, для которого профессор является светочем в историческом мраке. Тот верил господину Хаусхоферу, как Господу Богу. Конечно, идеи Хаусхофера насчет «пространства как фактора силы» и «континентального блока», который должен был включать Германию, Россию и Японию, были этапом в написании «Майн Кампф», причем не самым худшим. Однако в понимании Гитлера Россию и Японию по расовым причинам никак нельзя было иметь в союзниках. Тем самым рушилась сама идея «союза земли» против «союза моря».

– …такое переиначивание, гражданин следователь, свойственно всем дилетантам. Ставя во главу угла желание по-своему взглянуть на проблему, а также пренебрежительное отношение к систематическому мышлению, свойственному «буржуазным писакам», как выразился о немецкой профессуре Гитлер, – они на первых порах могут добиться успехов. Это избитые истины, гражданин следователь.

Стыдно их не знать.

Пометка Евдокимова – «обо мне в следующий раз, а пока разъясните, что значит «на первых порах?»

– Пока враги не усвоят полученные уроки и не перестроятся. Когда это случится, всяким прозрениям, попыткам сделать по-своему – «я так хочу!» – приходит конец.

Наступает время отчаяния!

– …и все-таки из всех разглагольствований старого барона мне удалось выудить несколько практических советов, которые впоследствии позволили Второму предстать перед Хаусхофером восторженным поклонником его идей, которые он якобы успел вкусить с молоком матери. Оторвавшийся от жизни и бредущий вслепую профессор должен был клюнуть на такую приманку.

– …Меня по-прежнему тревожил Ротте. Этого толстяка я опасался более всего. Он был из породы преданных борцов – фанатик, причем думающий. Какую цель ставил Майендорф, привязывая Шееля к этому упитанному карасю?

Развязать борова нам помог ни кто иной, как Август Штромбах, но это уже случилось после того, как в сентябре 1944 года мы получили радиодонесение из Берлина.

«…в связи с оперативной необходимостью прошу разрешение на вербовку Крайзе Густава Карла.

Первый»

* * *

В. И. Ленин. «Как нам реорганизовать Рабкрин?»

«…Понимая, что начнется на Лубянке после нашего донесения, мы с Алексеем постарались нагнать на своих кураторов как можно больше страха.

Трудность состояла в том, что трезвый анализ подтвердил – Крайзе сумел просветить Толика.

Неоспоримым доказательством можно было считать вопрос, который этот свалившийся нам на голову инвалид задал тетке – как давно этот барон проживает в пансионе?

– Около года.

– За это время он куда-нибудь отлучался? Я имею в виду – надолго?

– Нет. На неделю, не больше. А зачем тебе, Густав?

– Интересно, сможет ли этот барон помочь мне отыскать работу?

Сообщить в Москву об этом прискорбном факте, напрочь перечеркнувшем бы возможность привлечь Крайзе к работе, было неразумно, поэтому мы сделали упор на том, что дело, мол, разбухает, как снежный ком, и в одиночку нам не справиться. Мы довели до сведения руководства, что скрыть от проживающего в «Черном лебеде» оборотня нашу идентичность нельзя, следовательно, встает задача перемены местожительства, а это в подвергающемся бомбежкам Берлине – непростая задача. Но главное, изменение адреса оттянет проведение операции «Бабушкины сказки».

Мы гарантировали, что сумеем взять Крайзе под контроль, а в конце попросили Москву подготовить вопросы, на которые этот оборотень должен был дать четкие и недвусмысленные ответы».

Из воспоминаний Н. М. Трущева:

«…Вот сукины дети! Я подозревал что-то подобное, однако, не имея на руках твердых фактов, не стал выносить сор из избы и поставил перед Федотовым вопрос ребром – без помощников «близнецам» не обойтись.

Почему не Крайзе?»

«…На этот раз на Лубянке сумели избежать паники. Здравомыслие возобладало, и после бурного, на повышенных тонах, обсуждения заинтересованные стороны пришли к согласию – пусть Федотов берет оборотня под свою опеку и распоряжается им согласно представленного им плана.

– Главное, резултат, – подвел итог Берия. – Этого требует от нас партия и руководство страни. Этого требует от нас товарищ Сталин!»

В. И. Ленин. «Как нам реорганизовать Рабкрин?»

«…Я сделал вид, что клюнул на приманку насчет работы и как-то, встретив Крайзе в коридоре, пообещал похлопотать за него.

– Но для этого, Густав, вы должны еще раз подробно рассказать, как вам удалось очутиться в Берлине живым и здоровым, да еще с легальными документами.

– Охотно, господин гауптман, – засмеялся ведьмак…»

Из рассказа Густава Крайзе:

«…трудно назвать вербовочной беседой. Скорее жестким допросом, во время которого сразу определялась мера наказания. Ошибись я хотя бы раз, и эти два похожих, как две капли воды, большевистских фанатика, не задумываясь, пристрелили бы меня. Впрочем, готовясь к худшему, я продумал пару вариантов, позволявших мне спасти жизнь.

Например, через окно в туалете. Не будет же аристократ сопровождать плебея до самого унитаза!

Впрочем, это нервное… Что-то вроде недоумения или вопля, обращенного к судьбе, позволившей красным взять меня за горло не где-нибудь, а в самом Берлине.

Куда идти, где искать спасения?»

«…я не спал всю ночь.

Меня никто не ждет, я никому не нужен, разве что для галочки в расстрельной ведомости. У нас в Германии очень любят ставить такие галочки – чем больше, тем лучше, – особенно в то бедовое время, когда на территории рейха уже приступили к формированию команд эсэсманов для борьбы с дезертирами, мародерами и фольксшедлинге.

Я не очень-то опасался местных карателей. Куда больше мне досаждал укор и презрение, которыми Таня могла встретить меня на небесах. Эта боль была нестерпима, поэтому в присутствии комиссаров я повел себя бодро – охотно согласился, что в сторонке не отсидишься и долг каждого честного человека – внести свой вклад в борьбу с фашизмом, затем подробно ответил на каждый вопрос и в конце подписал обязательство о сотрудничестве…»

«Мы сидели втроем. Пережидая бомбежку, беседовали в темноте.

Когда английские бомбардировщики, отбомбившись на севере Берлина, начали разворачиваться на обратный курс, раздвинули шторы.

Из окна были видны пожары. Ближе других полыхал сбитый «Ланкастер», рухнувший на другом берегу Шпрее.

Там было шумно, работали пожарные. Охранники из СС гнали колонну русских военнопленных для разборки завалов и спасения местных жителей.

Это был сущий ад. Было не до антимоний. Когда с вопросами было покончено, один из большевиков достал початую бутылку коньяка, разлил по рюмкам и провозгласил тост:

– За Таню Зайцеву!..

Мы выпили стоя.

Не чокаясь.

Скажи, приятель, когда и где случалась более быстрая вербовка?!»

* * *

Перебирая труды основоположников, я обнаружил, что наиболее насыщенным содержанием оказался первый том «Капитала». Оттуда ворохом посыпались материалы, относящиеся к самым мрачным моментам в истории Третьего рейха.

Я поднял с пола первый попавшийся DVD-диск – и угадал!

* * *

Из воспоминаний Алекса-Еско фон Шееля:

«… – 28 июля 1944 года гестапо арестовало президента Германской академии по изучению и сохранению германизма, а также основателя Национального союза немцев Карла Хаусхофера. Его как потенциального заговорщика поместили в Дахау с приказом никого к профессору не допускать.

В ознаменование ареста Ротте вернул мне бо́льшую часть долга. Это была неслыханная щедрость, безусловно, санкционированная начальством. Отпраздновать День всех честных заемщиков мы решили в пансионе фрау Марты. Благо боров сам напросился.

Когда автомобиль подкатил к пансиону, оттуда выскочил Крайзе и помог Ротте с чемоданом. После небольшой дружеской пирушки мы собирались поездом отправиться в Мюнхен».

Осенью сорок четвертого в Мюнхен еще ходили поезда. Или я ошибаюсь, дружище? Ты не поленись, уточни».

«…как я ни убеждал Ротте, что путешествие на поезде было за гранью разумного риска – того и гляди, угодишь под бомбежку – штурмбаннфюрер стоял на своем. Он решительно отказывался ехать на машине.

Заметив Густава, Ротте даже глазом не моргнул, тем самым подтверждая наши самые худшие опасения – с этим карасем ухо следовало держать востро».

«…поговорили.

– Я недооценил твои возможности, Алекс. Это гипноз?

– О чем ты, Франц?

– О твоем двойнике.

– Каком двойнике?

– С которым я повстречался в парке. Может, ты прячешь его в этой комнате?

– Ты веришь в эту чепуху, Франц? Можешь заглянуть под кровать. Или в шкаф.

Ротте задумался, затем признался:

– То, во что я верю, трудно назвать чепухой.

– Как раз об этом я и хотел поговорить с тобой. Например, о предложении Майендорфа. Я не прочь поучаствовать в организованном тобой предприятии, но мне хотелось бы знать, чем ты занимаешься и можно ли на этом делать деньги. Другими словами, каковы коммерческие перспективы затеянного тобой дела?

– Ты рассуждаешь как стопроцентный янки. Я как-то не задумывался о коммерческих перспективах.

– Этого не может быть, Франц! Прозит!..

– Прозит.

Мы чокнулись.

– Только не надо ссылаться на страсть к картам, женщинам и прочие порочные наклонности, а также на пристрастие к Толстому и Достоевскому. Твой информатор с набережной Тирпица много поведал о тебе. Если суммировать, ты пытаешься сделать гешефт на дьяволе, не так ли?

– Осторожнее в выражениях, Алекс. Нас могут услышать.

– Кто? Люцифер?..

– Он тоже. Но сейчас меня более волнует этот малый, встретивший нас у порога. Кто он?

– Племянник фрау Марты. Появился здесь с неделю назад, может, чуть больше.

– Он зарегистрировался?

– Да. Я сразу предупредил фрау Марту, что не потерплю, если у этого парня будут проблемы с документами. Почему это тебя так интересует?

– Хороший вопрос, Алекс. Я, кажется, знаю этого парня. Как его зовут?

– Густав.

– А полнее?

Я рассердился.

– Оставь свои глупые шутки, Франц! Мы договорились работать сообща, а ты вновь начинаешь играть в секреты. Откуда мне знать, как его фамилия!

– Не сердись, Алекс. Просто я знаю этого человека.

– И что? Он тоже стопроцентный янки? Давай доставим его в ближайший полицейский участок, пусть они разберутся.

Ротте некоторое время раздумывал, потом спросил:

– Что тебе известно о Ленине?

– А-а, так это он является воплощением дьявола?

Ротте помрачнел.

– Не надо шутить с такими вещами, Алекс. Так что тебе известно о Ленине?

– Это вождь большевистской революции. Он умер в 1924 году.

– Я имею в виду другого Ленина, точнее, другое. Ленин-Клостер – город неподалеку от Бранденбурга. Это моя родина. В бытность студентом я вел в местной гимназии радиокружок. Так вот, самым сметливым моим учеником был местная достопримечательность – Густав Крайзе.

– Чем же он был так достопримечателен?

– У него русская мать. Согласись, для тихого провинциального Ленина это уже серьезный повод для сплетен. Старший Крайзе привез ее откуда из-под Одессы. Я смотрю, Густав здорово пострадал на войне?

– У него другое мнение. Рука – это пустяк, лишь бы голова была цела.

– Он, кажется, учился на радиотехническом факультете?

– Я не знаю, Франц!! И давай больше не будем отвлекаться. Прозит!

– За твое здоровье, Алекс. Русские, кажется, так празднуют очередную порцию выпивки. Кстати, они очень торопливый народ – не успеешь выпить, снова наливают. Ты хочешь споить меня, Алекс? Не выйдет. Взгляни на мои габариты. Мне нужно ведро. Послушай, нельзя ли позвать сюда этого Крайзе? Я бы хотел расспросить его. Тебе тоже будет интересно. А насчет Люцифера поговорим позже.

Я пожал плечами, вышел в коридор и, отыскав племянника, попросил его зайти ко мне в номер.

Переступив порог, Густав вытянулся в струнку и отрапортовал:

– Господин штурмбаннфюрер, отставной обер-гренадер Густав Крайзе прибыл по вашему приказанию.

– Зачем так официально? И почему «по-моему»? Тебя попросил господин Шеель.

– Так точно, господин штурмбаннфюрер.

– Ты не забыл меня?

– Как можно забыть человека, который дал мне путевку в жизнь?

Удивительно, боров, как все негодяи, оказался падок на лесть. Уж ему, мастеру интриги, должно быть известно, что никто и никогда за просто так льстить не будет.

Но приятно – «путевка в жизнь»!

У этого Крайзе было поразительное чутье на человеческие слабости. Он бил в самое незащищенное место.

– Где ты получил увечье, Густав?

Крайзе вкратце поведал о себе. Точь-в-точь, как было согласовано со мной и Толиком.

– В окружении, господин штурмбаннфюрер…

При переправе через Неман…

После того как добрался до своих, прошел проверку…

Так точно, господин штурмбаннфюрер, в СД, в Познани…

Списали… – он продемонстрировал Ротте искалеченную руку.

Работать могу…

Да, и на ключе тоже. В случае чего сумею повернуть тумблер левой рукой.

Да, наловчился. В окружении чему только ни научишься.

– Хорошо, Густав. Могу предложить тебе работу. Вернусь из командировки – поговорим.

– Премного благодарен, господин штурмбаннфюрер.

– Не распускай сопли, Густав! Ты же был самым активным членом местной ячейки гитлерюгенда. Кстати, как ты сумел устроиться в этот союз?

Крайзе замялся.

– Выяснилось, что моя мать – немка, господин Ротте. Из переселившихся на Украину.

– Я смотрю, ты ловкий парень, Густав. Как у тебя с образованием?

– Закончил три курса на электротехническом факультете Высшей технической школы в Берлине.

– Этого вполне достаточно, чтобы помочь рейху. Моя лаборатория занимается радиоэфиром, точнее, спецэффектами, которые возникают при прохождении радиоволн через атмосферу Земли. Ты слыхал о радиоэхе[37].

– Так точно, господин штурмбаннфюрер!

– Перестань!.. – прервал его боров. – Называй меня «господин Ротте». Что именно ты слыхал о радиоэхе?

– На тот момент, когда меня призвали в армию, я прочел все, что имело отношение к эффекту LDE. В Витебске мне попалась русская книжка, посвященная разгадыванию секрета повторных сигналов.

– И какой вывод сделали русские унтерменши?

– Они полагают, что это особого рода код, которым пользуются голоса в межпланетном пространстве.

– Они употребили термин «голоса»?

– Нет, «голос». Автор назвал его «голосом межпланетной цивилизации».

– Не так глупо для унтерменшей, – буркнул Ротте. – Когда я вернусь из командировки, мы детально поговорим на эту тему. Ступай. И, будь любезен, без всяких чинопочитаний.

Когда Густав удалился, Ротте как ни в чем не бывало продолжил:

– Прозит, Алекс!

– Прозит!

– Что касается Люцифера, его пути неисповедимы. Он бродит по Земле в самых разных обличьях. Есть множество свидетельств. Не доверять им нет оснований. Это первый тезис, который тебе следует усвоить. А второй касается упомянутого тобой информатора – ему ни в чем нельзя доверять. Этот Hundsfott[38], как говорят Советы, мать родную продаст.

– Может, и так, но он обещал подарить мне одну занятную книжицу. Угадай, какую?

– Что же здесь угадывать! Мою диссертацию.

«Умен, гад!» – подумал я, а вслух восхитился:

– Точно! Ты гений, Франц! По его словам, там много всяких тайн, а это неплохой товар. Тайны имеют спрос на рынке, надо только уметь их подать. Впрочем, меня мало интересуют тайны, меня интересует возможность выжить в том аду, который вскоре опустится на Германию. И сохранить капитал.

– А если не опустится? – тихо переспросил Ротте. – Если этот ад низвергнется на головы наших врагов? Если священный огонь испепелит всех унтерменшей, всех буржуазных плутократов и озверевших от крови большевиков?

– А если не испепелит? Впрочем, рассуждая подобным образом, мы никогда не придем к согласию. Если ты считаешь, что в твоем проекте нет и не может быть коммерческой выгоды, а исключительно адский огонь и разрушение, тогда нет смысла этим заниматься. И мы с тобой просто составим график погашения оставшейся части твоих долгов и на этом расстанемся.

Боров дал задний ход. Он ловко пользовался этим приемом – начинал вытирать шею, отдувался, искренне изображал испуг. Он всегда трусил в решающий момент.

– Ты меня неправильно понял. Я имел в виду, что в моем проекте можно отыскать выгоду, но чуть позже, когда закончится главный эксперимент. Когда рейх обретет несокрушимую мощь. Тогда можно будет поговорить об акционерном обществе, в которое войдут только надежные и влиятельные люди.

– Людвиг фон Майендорф подойдет? – не без иронии поинтересовался я.

– Без его поддержки дело застряло бы на самой нижней точке.

– А господин Хаусхофер?

– Вряд ли, – задумчиво ответил Ротте. – Кстати, мы отправляемся в Мюнхен спасать его. Это приказ самого рейхсфюрера. Профессор оказался причастен к заговору, однако вовремя спохватился, а вот его сынок Альбрехт увяз по самые уши. К сожалению, негодяй сумел улизнуть. Папаше, конечно, вряд ли известно, где прячется это дерьмо, впрочем, это дело гестапо. Наша задача – втолковать профессору, что только с фюрером Германия в силах добиться победы. Кроме того, необходимо извлечь всю переписку профессора, особенно послания, которые он получал от небезызвестного Рудольфа Гесса во время войны. Слыхал о таком?

Я кивнул.

– Этот предатель, сидя в английском плену, берет на себя смелость давать указания Хаусхоферу. Трудность в том, Алекс, что изъять письма у профессора надо деликатно. Не без нажима, конечно, но деликатно. Не забывай, одно время он считался наставником фюрера и в 1938 году даже посмел повысить на него голос, что, конечно, непростительно для подлинного арийца. Изъять письма или сделать с них копии – твоя задача. Попытайся поладить со старым дуралеем, пусти слезу – как я мечтаю ознакомиться с документами отца!.. Твой отец тоже состоял в переписке с Хаусхофером и во многом с его подачи старый барон приобрел нелепое мнение, будто высших сущностей должно быть много.

Это заблуждение.

Высшая сила, или Люцифер низвергнутый, может быть только в единственном числе. Он – Вождь мира (Führer der Welt), его цель – пасти народы, в его силах опрокинуть всех, кто отважится посягнуть на рейх. Пробьет наш час, и без пяти двенадцать огненная длань Сына света (Sohn des Lichts) сокрушит наших врагов.

– Ты сумасшедший, Франц?

Ротте не смог скрыть удовлетворения и принялся активно вытирать загривок. Для него было наслаждением просветить испорченного славянским воспитанием арийского миллионера, вернуть его на путь истины. Впрочем, каждому из нас приятно дурачить других.

– Я ждал этого вопроса. Я рад, Алекс, что ты задал его. Мне нравится твое большевистское прямодушие, иначе я заподозрил бы, что имею дело с коварным лицемером, скользким, как жаба, и ядовитым, как змея. Нет, Алекс, я не сумасшедший. Готов согласиться, мой пафос может выглядеть напыщенно, но когда ты воочию встречаешься с целью своих поисков, когда получаешь возможность вступить в контакт с неощутимой, но тем не менее самой могущественной силой на Земле, ты так или иначе должен будешь поверить своим глазам.

Я веду речь о некоей физической сущности – подчеркиваю, физической! – владеющей миром и, в частности, нашей планетой. Всякого рода христиане, моралисты и унтерменши страшатся ее. Так, устами Ницше, говорил Заратустра! Столкнувшись со всякой недоступной их пониманию тайной, они испытывают ужас. Только подлинные, кровь от крови, арийцы способны смело взглянуть тайне в глаза, подружиться с ней. Этим я, в общем, и занимаюсь.

– Это программа «Аненэрбе»?

Боров вздохнул:

– В какой-то мере. К сожалению, моя лаборатория существует полуофициально. Тому есть серьезные причины. Наши поиски слишком опасны и непредсказуемы, чтобы Зиверс[39] взял нас под свое крыло. Я действую на свой страх и риск, конечно, под негласным покровительством господина Майендорфа и самого рейхсфюрера, но об этом не стоит распространяться.

Наступила тишина.

Боров долго остывал после такого продолжительного монолога. Я не мешал ему и с бешеной скоростью прокручивал в уме вопросы, на которые надо было обязательно получить ответ.

Пусть Ротте выскажется.

Пусть его послушает мой визави, укрывшийся в шкафу.

Пусть Крайзе запишет ответы борова.

Я первым нарушил тишину:

– Это серьезный разговор, Франц. Ты убедил меня, что занимаешься важным делом, однако непонятно, почему ты сам не можешь выудить у Хаусхофера необходимые тебе материалы? Насколько мне известно, ты защитил у него диссертацию.

– К сожалению, наши дороги разошлись. Мы крупно повздорили. Профессор почему-то решил, если он когда-то помог мне, то может считать меня своим преданным учеником. Я предан рейху, а не отдельному человеку, и эту границу никому не позволено переступать. Это размолвка связана с Гессом, тот был его верным последователем, но не будем развивать эту тему. При встрече с Хаусхофером пустишь слезу. Ты лучше других подходишь для этой цели. Профессор сентиментален. Можешь предложить ему выбор – свобода в обмен на письма. Можешь сыграть в оппозиционность режиму…

– Ни за что!! – воскликнул я.

Ротте хмыкнул.

– Не беспокойся. В этом деле замешаны такие высокие особы, что никому в голову не придет заинтересоваться твоей мнимой оппозиционностью.

– Майендорф в курсе?

– Это его идея – привлечь тебя. Рейхсминистр, как говорят Советы, дал добро. Пора налаживать более тесные контакты между «Аненэрбе» и вермахтом.

После короткой паузы Ротте открыл карты.

– Несколько дней назад рейхсфюрер, докладывая о ходе следствия по делу июльских заговорщиков, упомянул о Хаусхофере – мол, этот выживший из ума профессор до сих пор ведет переписку с завзятым предателем Рудольфом Гессом. Фюрер своей гениальной мыслью сразу проник в самую суть. Он заявил, Рудольф не предатель… он никогда не изменил бы мне… этой перепиской следует обязательно заняться… может, мы что-то упустили в смысле возможности перемирия на Западе… Рудольф даже в английском плену не станет терять времени даром. Возможно, он посылает нам сигналы? Возможно, англичане опомнились и перед лицом большевистского потопа пытаются возобновить прерванные переговоры? Цензурные копии не могут вскрыть тайный смысл…

Одним словом, рейхсфюрер поставил задачу добыть эти письма, причем сделать это надо деликатно, не привлекая внимания врагов рейха.

Ты вступил в большую игру, Алекс. Имей в виду, это большая ответственность, но только в этом случае перед тобой откроются невиданные перспективы, по сравнению с которыми твои потуги подключиться к какому-нибудь выгодному дельцу выглядят мелковато. Прозит!

– Прозит!..

Появившийся на мониторе Анатолий Закруткин продолжил:

«…ближе к полуночи Алекс и Ротте отправились на вокзал. Отвез их Густав Крайзе. Он настолько ловко управлялся с рулем, что заслужил похвалу штурмбаннфюрера.

– Ты ловкий парень, Густав. Я полагаю, мы с тобой сработаемся.

Как только Густав вернулся, мы закрылись с ним в комнате Алекса. Для начала несколько раз прокрутили пленку.

– Не страшно? – спросил я Густава. – Смотри, как бы Люцифер тебе пятки не откусил.

– Господин Первый, кто только ни кусал меня за пятки – и ничего, выжил.

– Густав, тебе не кажется, что мы разворошили осиное гнездо?

– …и заодно сунули руки в банку со скорпионами.

– Надо как следует потрясти Штромбаха. Говорят, есть такая штука, которую можно подключить к телефону…

– Если вы, господин Первый, обеспечите мне доступ в его квартиру, можно не только прослушивать разговоры, но и записывать их на специальный аппарат.

– А как насчет Ротте, Густав?»

Глава 4

Из воспоминаний Н. М. Трущева.

«…полученные на Лубянке копии писем Гесса, отправленные Хаусхоферу из английского плена, были немедленно доставлены Петробычу.

Я никак не мог взять в толк, по какой причине такая фигура, как Сталин, по-прежнему делает ставку на этого фашиствующего в английском плену мракобеса. Если попытка обладавшего «гениальной мыслью» Гитлера обнаружить в этих строчках надежду на спасение была понятна – в его положении схватишься за любую соломинку! – пристальный интерес Петробыча вызывал недоумение.

Что могли скрывать эти сентиментальные, переполненные болезненными подробностями послания?

«29 сентября 1942 года

Рудольф Гесс – Карлу Хаусхоферу

Естественно, мое нынешнее положение не из приятных. Но в военное время люди часто попадают в ситуации, не очень приятные. Дело не в этом! В чем дело, ты, безусловно, знаешь – но в этом плане можешь быть совершенно спокоен!

Полагаю, ты получил письмо, которое я тогда (в мае 1941-го) оставил для тебя нашему другу Пинтшу. Совершенно согласен, что было не очень логично придавать такому письму более легковесный тон (чтобы смягчить удар), чтобы потом вложить в него копию более серьезного письма фюреру. Но с тех пор прошло уже больше года, и вы все свыклись с тем, что произошло!

Я часто думаю о семинаре с покойным Биттерауфом и о том, что читал о Гнейзенау. Ты заинтересовался этим, как интересовался всем, что волновало меня.

Пусть волны в бурю завывают,

Жизнь иль смерть тебе суля,

И выкинут без сил на берег,

Оставайся все же капитаном своего корабля.

Бесспорно, я разбит. Но также бесспорно и то, что я был капитаном своей судьбы. VW [40] . Поэтому мне не в чем себя упрекнуть. VW. Во всяком случае, я рулил. Ты не хуже меня знаешь, что компас, которым мы руководствуемся, испытывает воздействие тех сил, которые работают независимо от нашей воли.

Пусть они будут благосклонны к тебе в грядущем году!

Всегда твой. Р. Г.

Пожалуйста, позвони в Харлахинг [41] и передай, что со мной все в порядке». [42]

Что могло привлечь внимание Петробыча в этих насквозь пропитанных обывательским мусором строчках? Чем могли заворожить вождя, обладавшего добротным литературным вкусом, «завывающие в бурю волны»?

Эта вопрос подспудно давил на меня, ведь от правильного ответа зависело мое будущее, если не жизнь. В любом случае, соавтор, у меня не было права на ошибку. Слишком глубоко забрались мои подопечные в нацистский курятник. Объем работы увеличился многократно и никого со стороны не привлечешь. Дело, сам знаешь, было на чьем контроле, вот тут и повертись.

Мой анализ перспектив, открывшихся перед «близнецами», Федотов в целом одобрил. При этом напомнил о необходимости проинструктировать наших разведчиков в том смысле, что их первейшей задачей является активный сбор сведений о работах, ведущихся в «Аненэрбе», а также оперативная информация о состоянии дел в верхушке рейха, для чего необходимо использовать Майендорфа, Штромбаха и, по возможности, Ротте. Кроме того, от Штромбаха следует потребовать передать ту часть архива абвера, к которой тот имеет доступ.

Оказалось, мы плохо изучили толстяка.

Негодяй сумел нанести ответный удар».

* * *

После того как профессор Хаусхофер позволил снять копии с писем Гесса, 31 августа 1944 года его выпустили из Дахау. Через несколько дней в «Фёлькишер Беобахтер» появилось обращение, в котором приверженец геополитики утверждал:

«Каждый из нас в какой-то мере является актером на политической сцене мира. Даже находясь на самом скромном посту, ниспосланном нам Богом, мы должны вносить свой вклад в формирование будущего нашего народа, если будем следовать за вождем.

Не будьте ограниченными!

Не идите на поводу у изменников типа Штауффенберга. Их попытки лишить нацию руководящего гения Адольфа Гитлера не имеют ничего общего с подлинными национальными интересами.

Германия проклянет их в веках!..»

«Берия откликнулся на этот позорный призыв в своей обычной манере.

– Неплохо отделали в гестапо эту буржуазную прощелыгу!..»

* * *

В «Анти-Дюринге» небезызвестного Фридриха Энгельса обнаружилась подборка копий последних донесений, поступивших в Центр от «близнецов»:

«…сентября Артист отправился в Швейцарию по линии Шелленберга с задачей снять копии с переписки Гесса с его престарелой теткой, фрау Эммой Ротхакер, проживающей в Базеле. При встрече Артист представился посланцем фюрера, поручившим ему сфотографировать письма, присланные Гессом.»

Первый

«Первому.

Копии писем Гесса необходимо выкупить. Посещение Артистом банка в Женеве подтверждаем. В настоящее время уточняем сумму, снятую объектом с личного счета. Зафиксирован контакт Артиста с представителем СИС в Женеве. Предупредите, он играет с огнем.

Желаем удачи.

Центр»

* * *

Из воспоминаний Н. М. Трущева:

«…мистика мистикой, дружище, но у любой, самой завиральной, идеи всегда найдется реальный, вполне ощутимый довесок, с помощью которого можно выудить из подобной ерундистики вполне ощутимые политические выгоды.

Имей в виду, Петробыч досконально разбирался в этих вопросах. Он умел заглядывать далеко вперед. Этого у него не отнимешь. Сталин первым сумел разглядеть зловещий мир, который, как хищный зверь, поджидал нас после победы. Даже Берия, уж на что головастый руководитель, и тот закопался в повседневке, тем более что контуры победы все «омче» вырисовывались на горизонте. А тут какой-то Хаусхофер и давным-давно выведенный из игры Гесс!»

«…что касается Гесса, предысторию его авантюрного полета выложил Штромбах. Заломил такую цену, что на Лубянке охнули, однако никто не посмел возразить, так как дело, сам понимаешь, находилось на контроле у того, с кем не поспоришь.

Майор не подвел – выложил все без утайки. Проверка по другим источникам в целом подтвердила правдивость его версии. Эти источники теперь известны – например, знаменитый «Стэнли» (Ким Филби), успевший к тому моменту перебраться в СИС, и «Гомер» (Дональд Маклин) из министерства иностранных дел Великобритании».

«…за пустоватой и вялой фразой борова насчет верности рейху, а не отдельным личностям скрывалась история пятилетней давности, в которой простофилей выступил наш старый знакомый, Рудольф Гесс, свихнувшийся на арийских добродетелях, а роли злодеев исполнили рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер и заместитель фюрера по партии Мартин Борман. Кстати, Борман в ту пору служил у Гесса начальником канцелярии.

Эта история – хороший пример, как нужно обращаться с тайной, так что, соавтор, будь осторожен!

Если по наивности или неоправданной любознательности ты ухватился за ее кончик и тем более легкомысленно потянул за него, будь осторожен. Любой ценой постарайся сохранить дистанцию между собой и тайной и никогда не поступайся достоинством, какими бы «измами» обратная сторона бытия ни пыталась соблазнить тебя.

Далее я изложу некоторые сведения из служебной записки, составленной на имя наркома НКГБ В. Н. Меркулова, которую тот представил Петробычу. Твоя задача, соавтор, представить эти материалы как вольный пересказ. Ни в коем случае не ссылайся на те или иные документы, кроме публицистических и художественных произведений, которые тем или иным образом подтверждают изложенную Штромбахом версию.

Например, можешь упомянуть Ю. Семенова и его очерк «Скорцени – лицом к лицу», а также на воспоминания некоторых причастных к этой главной тайне войны лиц.

Не более того.

Это важно, соавтор! Пусть каждый сам попытается докопаться до истины, наше дело – указать ему направление поиска. В этом состоит один из главных принципов Согласия – каждый сам!..»

«…к 1939 году правдолюбец Гесс уже порядком надоел фюреру своими странностями и особенно вызывающей приверженностью к самому дикому оккультизму. Давняя дружба и человеческие отношения с Рудольфом начинали тяготить на глазах бронзовеющего вождя, тем более что в отношении тайн германского духа Гитлер под влиянием Гиммлера все более склонялся к идее строжайшей иерархии в устройстве мира, что исключало коллективистский взгляд на таинственных «прагерманских учителей», или махатм, скрывающихся либо в пещерах Тибета, либо в пустотах ледяного щита Антарктиды.

Все ближайшее окружение вступившего на тропу войны фюрера презирало витающего в оккультных облаках Гесса. Старые бойцы не могли без насмешек относиться к его попыткам с помощью самых сумасбродных астрологов протоптать дорожку в будущее. Правда, на публику раскол не выносился – для самых близких соратников Гесс являлся фигурой необременительной и романтической. Его вполне могли бы оставить в покое, как случилось, например, с Розенбергом, чью свинцовую «арийскую» мысль никто в руководящих органах рейха всерьез не воспринимал.

Если бы не посты своего заместителя и руководителя партии, которые доверил ему фюрер!

Если бы не Гиммлер и Борман!..

С точки зрения этих быстро набиравших силу молодых вождей Гесс бревном лежал у них на дороге. Пока наци номер три имел решающее слово в руководстве партии, их дальнейший карьерный рост был невозможен. Тогда эти два мастера интриги пустили в ход такое грозное оружие, как замешанная на оккультизме дурь или, точнее, трепетно-восторженное отношение простоватого Руди к тайне.

По словам Штромбаха, главным препятствием на пути к мировому господству при том раскладе политических сил, какой существовал в Европе в тридцатые годы, германское руководство считало угрозу войны на два фронта. Устранить ее было необходимо любой ценой. Мюнхенский сговор явился серьезным успехом на этом пути, после которого реально забрезжила возможность союза с Великобританией.

В туманный Альбион зачастили посланцы Гитлера. Первым отправился в Лондон личный адъютант фюрера, капитан Видеман. По словам тогдашнего посла в Великобритании Герберта фон Дирксена, явившись в германское посольство, Видеман представился тайным посланником, направленным в Лондон с секретной политической миссией. С благословения Гитлера и по приказу Геринга, не ставя в известность Риббентропа, Видеман должен был выяснить у представителей британского правительства, будет ли для них приемлемым визит высокопоставленного лица (имелся в виду сам Геринг), целью которого должен был стать откровенный разговор о дальнейшем развитии англо-германского взаимопонимания.

Вскоре после Видемана Лондон посетил гауляйтер Данцига Форстер, пользовавшийся безграничным доверием Гитлера.

Вслед за Форстером в Лондоне объявился руководитель судетских немцев Конрад Хенлейн. В германском посольстве он как чешский гражданин не появлялся и изо всех сил старался доказать, что никакого отношения к господину Гитлеру не имеет и только в интересах Чехословакии пытается добиться примирения между Германией и Великобританией».

«…идею о том, что такие мелкотравчатые посланцы, как, впрочем, и всякого рода непрошеные миротворцы из среды немецкой аристократии, не способны сдвинуть дело с мертвой точки, Гитлеру подкинул Борман. Начальник партийной канцелярии намекнул, что только руководитель высшего ранга – например господин Гесс, способен добиться успеха. По словам Отто Скорцени, фюрер обеими руками схватился за эту идею. Дело, по совету того же Бормана, поручили Гиммлеру, который по рекомендации Майендорфа в качестве исполнителя выбрал Франца Ротте.

Интрига выстраивалась поэтапно.

Ротте, считавшийся близким к Хаусхоферу человеком, должен был побудить профессора вдохновить Гесса на подвиг. Не раз и не два толстяк напоминал Хаусхоферу, что вся Германия с ужасом воспринимает перспективу противостояния «двух арийских господствующих рас». С не меньшим сожалением смотрит на эту вражду «Высший неизвестный», не желающий войны между родственными народами. Боров с апломбом утверждал – «Сын Света» подтвердил возможность заключения мира, этот вопрос он прояснил «с помощью радиосвязи».

Его слова упали на подготовленную почву. К тому моменту и сам Гесс, пытаясь помочь фюреру, делал все возможное, чтобы установить контакты с арийскими братьями на том берегу Ла-Манша. Он всегда мечтал сплотить «родственные народы». С этой целью его доверенное лицо, старший сын Хаусхофера, Альбрехт, установил контакты с влиятельными представителями английского высшего света, которые охотно прислушивались к «голосу крови», а в своих оккультных кружках и к советам «Высших неизвестных». Заодно Гиммлер «поработал» с близкими к Гессу астрологами и те незамедлительно составили несколько «независимых» гороскопов, которые «со всей очевидностью» подтверждали необходимость полета наци № 3 в Англию.

В конечном итоге, Гесс, нашпигованный гороскопами, а также соблазном объединения двух соседствующих арийских племен, – в разговоре с фюрером охотно согласился пожертвовать собой».

«…принять во внимание показания плененного в Белоруссии адъютанта Гесса, Пинтша, который подтвердил, что за несколько дней до полета Гитлер принял Гесса. Они беседовали более четырех часов. Этот факт привлек внимание всех, кто был близок к фюреру, так как с началом войны подобных по длительности бесед между ними не случалось.

На допросе Пинтш выразился в том смысле, что полет Гесса являлся звеном в цепи попыток Гитлера добиться мира на Западе. Этот факт подтверждает прощальное письмо Гесса, которое Пинтш сразу после вылета должен был вручить Хаусхоферу, а тот – фюреру. В нем Гесс, по словам Пинтша, давал клятвенные заверения, что порученную миссию он исполнит любой ценой. Следовательно, Гесс отправился в Англию не вопреки и не с молчаливого ведома, а по прямому указанию Гитлера, и попытки англичан объявить этого посланца сумасшедшим являются частью Большой игры.

Этот вывод подтверждает упорство, с которым наши союзники до сих пор отстаивают эту точку зрения.

Им есть что скрывать!

Кто будет иметь дело с сумасшедшим?! Другое дело, посланник такого высокого ранга, к тому же наделенный соответствующими полномочиями[43]. В этом случае переговоры неизбежны и возникает необходимость известить союзников об их результатах.

Такой поворот событий никак не входил в планы Черчилля, тем более что, с его точки зрения, правительство Ее величества с блеском выиграло партию, начало которой приходится на двадцатые годы, когда все усилия туманного Альбиона были направлены на то, чтобы чужими руками уничтожить большевизм в его колыбели. Джентльменское соглашение с Гессом было удачным компромиссом, вполне в духе британской политики, – Гитлер повернул на восток, а Лондон на три года сохранил свободу рук…»

Глава 5

Между тем сгустились сумерки. Пора возвращаться домой, иначе можно опоздать на последний автобус.

У калитки какая-то резко пробудившаяся антимония внезапно тормознула меня:

«Куда я спешу?

Черт с ним, с автобусом!

От чего отказываюсь? Что захватил с собой? Пару электронных носителей и какие-то бумажки? Что это, как не мелкие обломки тайн великой войны, бо́льшая часть которых осталась в сказочном домике, внезапно представшем передо мной таинственным островом в безбрежном океане информации».

Я почувствовал себя струсившим Робинзоном и обернулся.

Логово Трущева уныло глядело мне вслед. В темных окнах отчетливо читалось сожаление. Мне стало не по себе.

Сколько томов непролистано! Сколько закоулков не обшарено! Не простуканы стены, не выдраны половицы, не разобрана печь, да и в курьих ногах не плохо бы покопаться, не говоря о многочисленных изданиях социал-реалистической литературы и подписках старых газет.

Я вернулся, включил свет. Обыск – так обыск! Печку решил разжечь – или развалить! – позже, а пока взялся за классиков.

Стоило только хорошенько потрясти Владимира Ильича, как из недр его сочинений посыпалась тайна за тайной. Оставалось только нырнуть в них с головой.

«… В 1942 году специалисты из «Аненэрбе» выступили с заявлением, что их противники – в первую очередь русские – прибегают к услугам каких-то потусторонних сущностей, которые и позволяют им побеждать!

По их заявлениям, Великобритания и США опутаны масонскими ложами, которые при помощи мистических приемов пытаются сломить боевой дух германской нации.

Руководитель «Аненэрбе» штандартенфюрер СС Зиверс потребовал противопоставить вражеским усилиям такие же методы. В настоящее время специалисты «Аненэрбе» пытаются использовать в военных целях древний ритуал «маятниковой локации», приспособив его к поиску подводных лодок противника…»

«…в рамках проекта «Поиски Шамбалы» особое подразделение СС в пригороде Берлина Бухе поддерживает радиосвязь с передатчиками, расположенным в различных частях земного шара. Один из них зафиксирован в районе Тибета. Командует подразделением оберштурмбаннфюрер СС Франц Ротте. По словам борова, своей главной задачей он считает установление радиосвязи с Führer der Welt, то есть с Люцифером. По сведениям Оборотня, привлеченного к работе с ноября 1944 года, попытки расшифровать код, соответствующий порядку задержки радиосигналов (эффект LDE), продвинулись настолько, что, как утверждает боров, он уже несколько раз выходил на связь с объектом.

Позывные Люцифера – DRF-13…»

«…21.07.1944 сразу после провала путча арестован «Орион». Занесен в список «личных врагов фюрера». Помещен в концлагерь Равенсбрюк, условия содержания щадящие.

«…из надежного источника (Отто) стало известно о программном выступлении рейхсминистра СС Гиммлера перед командирами войск СС 4 октября 1943 года в Познани. Полный текст отправлен по каналу Б, здесь приводим выдержки из доклада, до сих пор являющегося директивным указанием руководящему составу СС:

«Большинство из нас знает, что означает видеть перед собой сотни трупов, лежащих рядом, пятьсот или тысячу трупов. Быть замешанными в этом и в то же время оставаться достойными товарищами, вот что делает нас такими твердыми. Такую страницу в нашу историю еще никто не вписал. Подобная страница никогда более не будет написана… Что происходит с русскими или чехами – мне абсолютно безразлично. Живут ли другие народы комфортабельно или они гибнут от голода, интересует меня только в той мере, в какой мы нуждаемся в них как в рабах для нашей культуры. Если 10 тысяч русских баб сдохнут от голода, копая для нас противотанковые рвы, меня это интересует только с точки зрения готовности этих сооружений для обороны Германии. Мы, немцы, являемся единственным народом на Земле, который достойно относится к животным. Мы можем занять достойную позицию и в отношении человеческих животных, но было бы преступлением против нашей собственной крови проявлять о них заботу и передавать им наши идеалы».

«…Что касается победоносного окончания войны, все мы должны осознавать следующее: войну следует выиграть духовно, напряжением воли, психологически – только тогда как следствие придет ощутимая материальная победа. Тот, кто капитулирует, кто говорит – у меня нет больше веры и воли к сопротивлению, – проигрывает. А тот, кто до последнего часа проявит упорство и будет сражаться еще в течение часа после наступления мира, выиграл. Здесь мы должны применить все присущее нам упрямство, являющееся нашим отличительным свойством, всю нашу стойкость, выдержку и упорство. Мы, наконец, должны показать англичанам, американцам и русским – мы упорнее. Именно мы, СС, будем теми, кто всегда устоит!.. Если мы сделаем это, многие последуют нашему примеру и также устоят. Нам нужно, в конечном счете, иметь волю (и мы ее имеем) к тому, чтобы хладнокровно и трезво уничтожать тех, кто на какой-то стадии не захочет идти вместе с нами – а такое при определенном напряжении у нас в Германии может случиться. Пусть лучше мы столько-то и столько-то человек поставим к стенке, чем впоследствии в определенном месте возникнет прорыв. Если у нас будет все в порядке в духовном отношении, с точки зрения нашей воли и психики, то мы выиграем эту войну по законам истории и природы – ведь мы воплощаем высшие человеческие ценности, самые высокие и устойчивые ценности, существующие в природе».

«…14 октября сего года покончил с собой фельдмаршал Роммель. Его уличили в причастности к заговору, однако, учитывая его прежние заслуги, Гитлер предложил ему «лично принять непростое решение». Были организованы государственные похороны. Старейший генерал немецкой армии фельдмаршал фон Рундштедт произнес похоронную речь. «Его сердце принадлежало фюреру!» – заявил Рундштедт».

«…по признанию «Отто», в сентябре у Гитлера случился нервный срыв, сопровождавшийся упадком сил, и он слег, но к ноябрю поправился и вернулся в Берлин».

«…особой важности.

В частной беседе «Отто» сообщил, что состояние здоровья фюрера давно внушает опасения Гиммлеру. По словам рейхсминистра, «…теперь фюрер не в силах сдерживать гнев. По мере того как вести с фронтов становились все хуже и хуже, его все чаще охватывает истерия. Его мучает дрожь в руках и ногах, которую он не может унять».

«Отто» признался: «Еще весной 1941 года Гиммлер через посредников в Швейцарии приступил к изучению вопроса, как Англия прореагирует на компромиссное предложение мира, если ее партнером на переговорах будет не Гитлер, а он».

«… «Отто» признал, что начальник 6-го отдела РСХА Шелленберг в летом 1943 года предложил Гиммлеру заменить фюрера, в тот момент находившегося в Виннице. По словам «Отто», «…рейхсфюрер был «озадачен», однако еще в апреле того же года с согласия рейхсфюрера СС его доверенный сотрудник проинформировал министра иностранных дел Италии графа Чиано о готовности Гиммлера к компромиссному миру.

В октябре 1942 года Гиммлер дал указание собрать материал о болезнях Гитлера, который только можно будет отыскать. В досье 26 страниц».

Центр – Первому:

Ваши сведения представляют исключительную ценность. Необходимо более детально просветить через «Отто» попытки Гиммлера вступить в контакт на Западе. Просим также сообщить поименно руководящий состав общества «Аненэрбе», его состав и место расположения архива.

Желаем удачи…»

Центр – Юстасу:

По нашим сведениям, в Швеции и Швейцарии появлялись высшие офицеры службы безопасности СД и СС, которые искали выход на резидентуру союзников. В частности, в Берне люди СД пытались установить контакт с работниками Аллена Даллеса. Вам необходимо выяснить, являются ли эти попытки: 1) дезинформацией, 2) личной инициативой высших офицеров СД, 3) выполнением задания центра.

В случае, если эти сотрудники СД и СС выполняют задание Берлина, необходимо выяснить, кто конкретно послал их с этим заданием.

* * *

В приложении перечислялся список научно-исследовательских отделов «Аненэрбе», от астрономического и геофизического (бывшего метеорологического, переименованного в 1939 году по личному указанию рейхсфюрера СС Гиммлера) до исследовательского отдела насыпных обитаемых холмов, а также официальные документы, освещающие и регулирующие их деятельность.

Приводить их все нет смысла, кроме разве что документа, относящегося к филиалу «Аненэрбе» – Институту по специальным исследованиям целевого военного значения (ИСИЦВЗ), в рамках которого производились медицинские опыты особого рода.

«Аненэрбе»

Берлин – Далем

Институт по специальным исследованиям

целевого военного значения

9 февраля 1942 г. Пюклерштрассе, 16

Секретный документ государственной важности.

Главное имперское управление безопасности.

Берлин, Принц – Альбрехтштрассе, 8

Дорогой Брандт! Отчет профессора доктора Хирта [44] , который Вы затребовали… приложен к настоящему письму.

Этот отчет касается: 1) его исследований в области микроскопии живых органов; открытия новых методов исследования и конструкции нового микроскопа; 2) его предложения по поводу получения черепов еврейско-большевистских комиссаров.

Зиверс, штандартенфюрер СС.

Далее приводился сам отчет:

О коллекционировании черепов еврейско-большевистских комиссаров с целью научного исследования в имперском университете в Страсбурге

Имеются богатые коллекции черепов всех рас и народов. Однако в распоряжении науки имеется так мало черепов евреев, что работа с ними не может дать достаточно надежных результатов. Война на Востоке теперь дает нам возможность восполнить этот пробел. Получив черепа еврейско-большевистских комиссаров, которые представляют собой прототипы отвратительных, но типичных недочеловеков, мы сможем сделать ряд существенных научных выводов.

Лучшим практическим методом для получения и отбора этой коллекции черепов явится распоряжение вооруженным силам немедленно передавать живыми полевой полиции всех захваченных еврейско-большевистских комиссаров. В свою очередь, полевая полиция должна… тщательно за ними следить до прибытия специального уполномоченного (молодого военного или полицейского врача либо студента-медика), которому будет поручен сбор материала. Он должен предварительно заснять их на пленку, провести антропологические измерения и, насколько это возможно, установить происхождение, дату рождения заключенного и другие личные данные о нем.

Вслед за тем, как эти евреи будут умерщвлены, – при этом голова не должна быть повреждена, – уполномоченный отделит голову от тела и отошлет ее в специально созданном для этой цели, закрывающемся жестяном ящике, заполненном специальной жидкостью для консервации, по месту назначения. На основании фотоснимков и других данных о голове, а затем о самом черепе, можно приступить к сравнительным анатомическим исследованиям расовой принадлежности, патологических явлений, связанных с формой черепа, формой и размером мозга и другими данными. Самым подходящим местом для хранения и исследования полученных таким образом коллекций черепов является новый имперский университет в Страсбурге в силу своего призвания и стоящих перед ним задач.

Хирт, гауптштурмфюрер СС.

Далее следовал запрос, касавшийся поставки исходного материала для проведения «научных опытов» в концлагере Натцвейлер:

Секретный документ государственной важности.

Главное имперское управление безопасности.

О создании коллекции скелетов

В связи с Вашим письмом от 25 сентября 1942 г. IV B 4 3576/42g 1488 и проведенными затем личными беседами по вышеуказанному вопросу сообщается, что сотрудник здешнего управления, гауптштурмфюрер СС д-р Бруно Бергер, которому было поручено выполнение вышеупомянутого заказа, закончил работы в концлагере Освенцим 15 июня 1943 г. из-за возникновения угрозы эпидемии.

Всего было обработано 115 лиц, в том числе 79 евреев, 2 поляка, 4 азиата и 30 евреек… Для дальнейшей обработки отобранных лиц теперь необходимо немедленно перевести их в концлагерь Натцвейлер, что должно быть проведено в ускоренном порядке, учитывая угрозу эпидемий в Освенциме. Поименный список отобранных лиц прилагается.

Просим дать соответствующие указания.

Зиверс, штандартенфюрер СС.

Из воспоминаний Н. М. Трущева:

«Об этом забывать нельзя, соавтор! Напомни об этом, и тебе зачтется!..»

* * *

«… Второй, сумевший проникнуть в сумрачный мир «германских древностей», снабжал нас подобной абракадаброй до конца февраля 1945 года, после чего связь оборвалась.

На этот раз руководство достаточно спокойно отнеслось к этому прискорбному факту. В момент победной эйфории, охватившей высшее руководство страны, судьбы моих подопечных отошли на второй план. Конечно, все необходимые меры для их розыска и восстановления связи были предприняты, но уже без тех истерических, на грани срыва разносов и требований создать партийную комиссию по расследованию и выявлению скрытых врагов и т. д., и т. п., которые были характерны для 1941–1944 годов.

В марте Берия провел расширенное совещание, на котором присутствовали все, кто был задействован в этой операции, включая вояк из Разведуправления Красной Армии (полковник Закруткин). В итоговой резолюции было зафиксировано общее для всех участников мотивированное мнение об отсутствии реальных ошибок и преступных нарушений со стороны кураторов. Поиски разведчиков решено было продолжить, а мне как ведущему группы было поручено установить причину потери связи, обстоятельства, связанные с этой потерей, а также судьбы «близнецов» и небезызвестного Крайзе.

Важность их работы можно подтвердить копией последнего донесения в Центр, которое касалось архивов «Аненэрбе», хранившихся в неприметном здании, расположенном в тихом даже в те бомбардировочные дни районе Берлина, Далеме, а также по многочисленным городам и весям Германии, где притаились институты этого преступного сообщества. Начиная с декабря 1944 года их начали свозить в Северную Вестфалию, имение Бёддекен, расположенное возле знаменитого теперь замка Вевельсбург (в основном коллекции). Значительную часть документации нацисты отправили в Нижнюю Силезию, в древний замок Альтан.

Здесь мы их и захватили…»

* * *

Я не удержался, встал. Внутри все трепетало. Пытаясь обрести равновесие, подошел к окну.

За окном в сгустившихся исторических сумерках, под дождем – мелким, осенним, – по лужам, некопаным грядкам, поникшей траве, по обронившим листву деревьям, – насколько хватало воображения, шагали скелеты.

Их было не сосчитать.

Они двигались молча, неспешно. Для них не было преград. Мертвецы возникали из ничего и исчезали ни в чем. В руках несли свои черепа. У некоторых в костлявых руках было по несколько черепов, в том числе и детских.

Это был жуткий, убивавший всякие антимонии парад. Кое-кого я узнавал – например, несчастную Таню Зайцеву. У меня даже ее карточки не было, но я сразу узнал ее.

По черепу.

Узнал погибших под бомбами Тамару Сорокину и фрау Марту. Узнал сгинувшего в плену сержанта Кандаурова, погибшего на Висле лейтенанта Заслонова.

Всех расстрелянных и замученных…

Часть IV. В водовороте победы

Сталин – противоестественный человек. Нас ожидают тяжелые испытания.

У. Черчилль (август 1943 г.)

Глава 1

Из воспоминаний Н. М. Трущева:

«…О «близнецах» вспомнили летом сорок пятого, и в конце года, после начала Нюрнбергского процесса[45], меня отправили в Германию с особо важным заданием, о котором можно было сказать только одно – выполнить его было невозможно».

«…это была моя вторая командировка в Германию. Во время первой, организованной в самом конце войны, мне удалось отыскать Анатолия Закруткина. К сожалению, следы Алекса-Еско фон Шееля и, что обиднее всего, Крайзе – ведь он уже был в наших руках! – напрочь затерялись в разгромленном Третьем рейхе. Штромбах и Ротте тоже будто растворились. Вместе с ними пропала последняя надежда выяснить причину потери связи и связанных с этим ЧП трагических пробелов в послужном списке «близнецов». Единственное, что мне удалось нарыть, это некролог, посвященный группенфюреру СС Людвигу фон Майендорфу, павшему «смертью храбрых в боях с большевиками».

«…в Германию я прибыл за несколько дней до подписания капитуляции. Прикрытием для меня и моих помощников служила особая группа розыскников из СМЕРШа 3-й ударной армии, занимавшаяся поиском Гитлера. Командовал группой полковник Клименко, с которым мы сразу нашли общий язык – ни он, ни я не лезли в чужие дела. Что касается интересующей наши подразделения информации, мы договорились в первую очередь извещать друг друга, а уж потом вышестоящее руководство. Я, например, напрямую подчинялся генералу И. А. Серову, отвечавшему при штабе Жукова за работу с гражданской администрацией, а Клименко – генерал-лейтенанту А. А. Вадису, начальнику отдела СМЕРШ 3-й гвардейской армии.

Такая организация поисков помогла спасти жизнь Закруткину и обнаружить следы Крайзе».

«…Спустя несколько дней после капитуляции, когда на улицах Берлина стихла пальба, наш патруль остановила женщина, выскочившая из какой-то подворотни. Она бросилась к начальнику, начала отчаянно тараторить по-своему, потом схватила майора за рукав и потащила во двор. Ребята бросились за ней. В подвале нашли тяжело контуженного немецкого офицера. Мундир на нем был разорван в клочья, вся правая сторона тела представляла собой сплошной кровоподтек. Женщина плакала и без конца пыталась втолковать красноармейцам, что этот немец «ошень важни товарич».

«Nicht Deutsch! Er war ein russischer Offizier!».

При этом она то и дело повторяла на ломанном русском заученную фразу, смысл которой сумел разгадать главврач госпиталя № 496 в пригороде Берлина, Бухе, куда начальник патруля, взбудораженный этой сумасшедшей, распорядился доставить раненого.

Доктор прикидывал и так, и этак, пока не выяснил, что речь идет о «раннем рассвете», который «весной – обычное дело». Военврач на всякий случай вызвал особиста, женщина повторила фразу, и тот забил тревогу.

Спустя месяц под мою ответственность. Толика переправили в Москву, хотя врачи уверяли меня, что пациента лучше не трогать.

Заодно прихватили и Магди».

«…6 мая, на следующий день после взятия Бранденбурга в одном из домов на окраине города обнаружились следы Оборотня.

Что там – следы!

Казалось, вот он сам, целехонький, здоровехонький, попал к нам в руки, но… Крайзе не был бы Крайзе, если бы не сумел выкинуть очередной фортель. Ему, как всегда, удалось поставить перед нами трудно разрешимую проблему.

Во время одной из облав на попрятавшихся доблестных вояк вермахта патруль извлек из подвала этого чертова обер-гренадера и, несмотря на то, что тот был в штатском, продемонстрировал гражданский аусвайс и заодно искалеченную руку, его доставили в комендатуру. Начальнику патруля показался подозрительным немец-инвалид, свободно говоривший по-русски.

В комендатуре собравшиеся в кабинете начальника офицеры проявили неумеренную бдительность и вместо того, чтобы протрезветь, решили заняться воспитательной работой.

Немец, говоришь, а почему по-русски так ловко шпаришь?

И аусвайс у тебя в порядке. Уж не власовец ли, часом?

А ну-ка, давай колись. Здесь с изменниками не цацкаются!..

Услышав вежливый отказ и пару невразумительных фраз, смысла которых никто из крепко разгулявшихся по случаю приближавшейся Победы офицеров так и не уловил, комендант приказал – кончай его, ребята. Протокол после оформим!

Слава богу, в комендатуре нашелся трезвый лейтенантик, который успел сообщить повыше, что «тут какой-то немец сообщил пароль».

По телефону пришел приказ срочно доставить задержанного в Берлин. По дороге Оборотень выпрыгнул из «виллиса», нырнул в развалины и был таков.

Он всегда отличался редким везением.

Я лично наведался в Бранденбург. Начальник комендатуры, майор из 2-й танковой армии, еще не был ни задержан, ни арестован и вел себя так, будто победителей не судят. Пришлось внушить ему, что ни дисциплину, ни ответственность никто не отменял, так что последние дни войны он довоевал в штрафбате.

Не знаю, довоевал ли?..»

«…Что – капитан! У кое-кого повыше – вплоть до генералов и маршалов – победа настолько вскружила голову, что незаконное показалось законным, а невозможное возможным. Что удивительно, даже на этом поприще Петробыч сумел обскакать всех своих подчиненных».

«…навалились дела, связанные с обеспечением Нюрнбергского процесса, и все это время мои люди активно искали Крайзе. К сожалению, поиски закончились ничем. Оборотень как в воду канул».

«…сразу после возвращения в Москву (когда точно, не помню, придется уточнить. – Н. Трущев)[46] Федотов сделал мне выговор.

– С чем мы остались, Николай Михайлович? С разбитым корытом?.. И как быть с женщиной?

– Магдалену Майендорф поместили на конспиративной квартире. Ее контакты ограничены.

– Что с Закруткиным?

– Пошел на поправку. Речь потихоньку восстанавливается, правда, врачи считают, что на полное выздоровление потребуется не менее полугода.

– Какие полгода, Трущев! Ты «Правду» читаешь?!

Я даже обиделся:

– Читаю, Петр Васильевич. Должен сообщить, что мы в Берлине и здесь, в Москве, тоже не сидели сложа руки. В Швейцарии обнаружен Артист. Он наведался в Ломбард Одье и снял небольшую сумму. Это свидетельствует о том, что этот прохиндей решил отсидеться в Женеве.

– Подожди ты со Штромбахом!!!

Федотов снял очки и принялся судорожно протирать стекла.

– Я смотрю, за оперативной текучкой ты, Николай Михайлович, начинаешь терять нюх. Слыхал, что Черчилль заявил в Фултоне?

– Так точно, товарищ генерал.

– И что это значит?

– Полагаю, Черчилль кинул нам отравленную наживку. Решил проверить, насколько крепкие у нас нервы.

Федотов поморщился.

– Нет, Николай Михайлович, ни о какой наживке здесь и речи не идет. Смысл в том, что союзники предъявили нам ультиматум. Ты с ответами товарища Сталина в «Правде» ознакомился?

– Так точно.

– А с рецензией на книгу Ингерсола? (соавтору – уточнить даты. – Н. Трущев)[47]

– Так точно. Не только изучил, но и сделал выводы.

– Какие?

– Мы приняли вызов.

Федотов ответил не сразу, долго перебирал что-то в уме, потом как бы опомнился и заявил:

– Что значит «приняли вызов»?! Легкомысленно отвечаешь, Николай Михайлович. Мыслишь по старинке, мол, танки, пулеметы… Эта война не будет похожа на предыдущую. Она будет пострашнее. Боевые действия будут вестись тайно, из-под полы, по всем направлениям – от создания новых средств массового убийства до воспитания детишек. Англосаксы умеют это делать. Вспомни хотя бы провокацию с Гессом. Новое задание как раз и касается этого матерого нациста.

Вкратце оно сводится к тому, чтобы вырвать его из рук англичан и доставить в Москву».

«…я остолбенел. Такого рода завиральная идея могла прийти в голову только одному человеку на свете.

Он обожал такие шутки.

Федотов тихим голосом проинформировал:

– На последнем заседании Политбюро обсуждались последние новости из Нюрнберга. Взявший слово Молотов выразил возмущение по поводу беспрецедентной халатности, допущенной нашими представителями. 31 августа во время утреннего заседания Гесс заявил – мол, желаю под присягой сообщить, что случилось с ним во время пребывания в Англии. Он даже начал – «Весной 1941 года…», однако председатель трибунала, англичанин, лорд Лоуренс тут же прервал его.[48] И никто из наших официальных лиц, включая Руденко, не одернул англичанина, не потребовал дать Гессу возможность высказаться. Более того, не только иностранные, но и наши средства массовой информации пропустили это вопиющее нарушение регламента мимо ушей. В газетных отчетах о нем не было ни слова. Министр потребовал напомнить нашим представителям, чтобы они проявили принципиальность и настояли на допросе Гесса.

Петробыч возразил:

– Вячеслав, зачем раньше времени дразнить Трумэна и Черчилля? Что нового мы можем услыхать от Гесса? В этом вопросе одной принципиальности мало, в этом вопросе нужен расчет, нужна хитрость. Гесс, конечно, должен дать показания, только не под председательством Лоуренса и не в Нюрнберге, а например, под твоим, Вячеслав, и в Москве.

Он дал время присутствовавшим переварить сказанное, потом добавил:

– Нашим органам надо подумать, как это можно устроить. Надо доставить Гесса в Москву, пусть откровенно расскажет, о чем они шептались с Черчиллем в Лондоне в сорок первом году. Вот какую цель мы должны ставить перед собой. Что думают по этому вопросу товарищи Берия и Меркулов?

Меркулов уж на что боязливый, но и он посмел возразить Верховному – в кратчайшие сроки выполнить это задание представляется маловероятным. Он сослался на трудности, связанные с нерешенными организационными вопросами, кадровым голодом.

Верховный ответил:

– Безусловно, товарищ Меркулов, кадры решают все. С этим товарищи из Политбюро не спорят. Что касается времени на подготовку, у вас будет время. Начинать эту операцию до окончания процесса в Нюрнберге нельзя, иначе мы сорвем важное общественное мероприятие, имеющее мировое значение. Процесс, по прикидкам Руденко, продлится не менее года, за этот срок можно справиться с любыми проблемами. В чем дело, товарищ Меркулов?! С Троцким справились, с оппозицией справились, с Гитлером справились, а с каким-то Гессом справиться не можете? Мы тут с товарищами посоветовались и пришли к выводу – для решения кадрового вопроса неплохо бы привлечь к этой операции наших «близнецов». Как вы относитесь к этому предложению?

Меркулов доложил, что, к сожалению, группа пока не дееспособна. У Закруткина-младшего тяжелейшая контузия и проблемы с речью. Вопрос о его реабилитации может занять не менее полугода. Шеель пропал без вести.

Сталин так прокомментировал это сообщение:

– Судьба этих двух товарищей – вопрос государственный. Нужно приложить все силы, чтобы ввести их в строй. Считайте это партийным заданием, товарищ Меркулов. Разберитесь в этом деле. Партии важно знать, можем ли мы на них рассчитывать?..

После паузы Федотов закончил:

– Вам все ясно, товарищ полковник? Ступайте и обдумайте, как мы могли бы задействовать Первого и Второго в этой операции?»

* * *

«…в кабинете я долго приходил в себя. Неужели Петробыча, как какого-то нерадивого особиста, тоже зашкалило?

Чудеса!..

Что значит – вырвать Гесса из рук англичан? Как это понимать? Устроить засаду на пути тюремной машины? Или собрать лучших боевиков из спецотрядов НКГБ и попытаться штурмом захватить дворец правосудия в Нюрнберге? А может, тюрьму Шпандау?..

Антимоний на них не хватало! Хотелось крепко выразиться по поводу головокружения от успехов, которое, как тлетворная зараза, охватило руководство страны».

«…пафос погасила фраза, когда-то вскользь брошенная Петробычем – нам еще придется столкнуться с союзниками в оценке этой авантюры».

«…Можно как угодно относиться к Сталину, но он умел заглядывать в будущее. Этого у него не отнимешь. Это может подтвердить его отношение к факту обнаружения трупа Гитлера. Он так до конца и не поверил, будто бы судьба главного военного преступника была решена в какой-то вонючей яме возле рейхсканцелярии. На возражения Молотова Петробыч ответил бесхитростно: «Вячеслав, зачем спешить? Пусть наши союзники на Западе спешат, суетятся, выискивают доводы за и против. В случае, если они обнаружат, что Гитлер или похожий на него двойник жив, или, что еще хуже, начнут разыгрывать эту карту, мы предъявим факты. Кто в таком случае будет в выигрыше?»[49]

«…Работая над планом операции «Ответный ход», я исходил из того, что задание похитить Гесса возникло не на пустом месте. Петробыч никогда не позволял себе непродуманные решения Эту завиральную идейку он, по-видимому, тоже досконально продумал, тем более что на размышления у него было почти два года. Следовательно, в запасе у Сталина есть что-то такое, что поможет выполнить задание. Эта вера в вождя была неистребима, тем более что в его задумке таился глубокий смысл. Добейся мы результата – и наша страна получила бы возможность вырвать из рук У. Черчилля инициативу в начавшейся самой страшной и тихой войне, о которой с нескрываемой тревогой говорил Федотов».

«…Мне не надо было объяснять, как старшие товарищи поступили бы с Гессом. Сценарий напрашивался самый безыскусный – заявление в прессе, в котором наци номер три публично озвучил бы устную договоренность, которой он добился в Англии в 1941 году. Тем самым двуличная позиция англичан в этом вопросе стала бы не только мировой сенсацией, но и фактом истории. Затем широкая пресс-конференция, на которой Гесс раскрыл бы подробности тайного сговора…

Это была бы бомба почище атомной. После такого заявления на кого бы мировая общественность повесила ярлык «поджигателей войны»? Еще важнее другое – успех операции «Ответный ход» значительно сузил бы возможности новоявленных «защитников демократии» нанести превентивный ядерный удар по СССР, а они уже к концу 1946 года подготовили такие планы.

Это были веские аргументы, приятель.

Очень веские!..

Если бы не одно «но», дружище.

Это задание нельзя было выполнить. Похитить Гесса невозможно. Для меня это было ясно, как день, особенно в той части, которая касалась «близнецов».

«Надеюсь, соавтор, мне не нужно объяснять, почему после указания Петробыча выздоровление Закруткина приобрело характер государственного, с отчетливым зловещим оттенком для исполнителей, задания. Сводки о здоровье Первого ежедневно ложились на стол Меркулова, а затем и Абакумову, сменившему Всеволода Николаевича на посту министра МГБ. К Первому прикрепили лучших врачей, те, в свою очередь, перекладывая ответственность друг на друга, собирали консилиум за консилиумом. Оживились и поиски Шееля, а также всех прочих персонажей.

Что касается Магдалены-Алисы фон Майендорф, у нас на Лубянке не нашли ничего лучше, как пойти по старому проверенному пути – фрау Магди арестовали и поместили во внутреннюю тюрьму».

«…Каюсь, соавтор, я тоже приложил руку к этому непростому решению».

Глава 2

«…на первом же допросе Магдалена-Алиса фон Майендорф сразу поинтересовалась, в чем ее обвиняют, затем потребовала адвоката.

Я попросил разрешения закурить, потом долго молчал, пускал дымок, но все эти ухищрения успеха не имели. Магди вела себя как чистокровная арийка – в истерику не впадала, слезу не пускала, – сидела и помалкивала.

Ожидала ответа.

Помню, я тогда испытал сожаление – как же мы проглядели ее, почему раньше не завербовали? – и тут же на ходу изменил сценарий допроса.

– Простите, – спросил я по-немецки, – можно, я буду называть вас Магди? Я хотел бы поговорить с вами о делах, важных для нас обоих.

– О Согласии, например? – ехидно поинтересовалась женщина. – Не считайте меня дурочкой! Я знаю цену всем вашим уловкам.

– Насчет согласия это вас Алекс просветил?

– Если вы тот сотрудник, который принудил Алекса шпионить для красных, я отвечу – да.

– Магди, я тот самый сотрудник. Меня зовут Трущев Николай Михайлович. Понятно, о вас я знаю больше, чем вы обо мне, но это не должно помешать нам найти согласие.

– Сомневаюсь.

– И правильно делаете. Давайте, начну я, а вы при желании продолжите.

Она повторила вопрос:

– Как насчет адвоката? Или при рассмотрении вопросов, связанных с государственными тайнами, вы привыкли обходиться без юристов? Если я тут же не уверую в марксизм-ленинизм, меня поставят к стенке? Как Крайзе?..

– Можно и так сказать, но проблема не в адвокате и не в марксизме-ленинизме. Хочу сразу внести ясность, вы не арестованы. Вы изолированы, и никто не имел в виду стеснять вашу свободу. Кроме того, от имени руководства я выражаю вам благодарность за помощь, которую вы оказали моей стране в борьбе с нашим самым злейшим врагом. Вас представили к правительственной награде.

– Давайте без наград. Я уже не та простушка, которую можно обвести вокруг пальца с помощью наград, детских воспоминаний или верности долгу. Если я не арестована, значит, я свободна?

– Так точно.

– И могу покинуть стены этого мрачного заведения, о котором я слыхала столько ужасов?

– Ну и как? Страхи оправдались? У вас есть претензии к питанию, к режиму?

– Я могу идти?

– Конечно.

Она встала, направилась к двери.

Я спросил:

– Вас проводить?

Она задумалась.

– Магди, вы умная женщина. Куда вы пойдете без документов, без знания языка?

– Что же мне делать?

– Помочь нам.

– Я не буду шпионкой.

– Mein Gott! О чем вы говорите! – я всплеснул руками. – В самый трудный период мы запретили Еско даже думать о вашей вербовке. Неужели сейчас, после Великой Победы, руководство пойдет на это, да еще против вашего желания? Зачем?.. Повторяю, вы изолированы, не более того. Мне поручили поговорить с вами, обсудить ваши дальнейшие планы, после чего вас отправят в Германию. Если бы вы являлись супругой Шееля, мы могли бы выдать вам часть его зарплаты в оккупационных марках.

– Что вы хотите от меня?

– Магдалена, буду откровенен. От Первого нереально ждать помощи…

– Я могу его увидеть?

– Безусловно. Когда вас устроит?

– Завтра.

– Договорились. Так вот, насчет откровенности. Ответьте мне на один вопрос. Только один вопрос – вам лично нужна еще одна война?

Магди даже в лице изменилась.

– Я ненавижу войну, – она разрыдалась, но быстро справилась с собой. – Итак?..

– Алекс пропал. Крайзе тоже. (О Ротте и других нацистах я упоминать не стал). Мы не можем их найти. Мы были бы благодарны за всякую информацию, которая помогла бы отыскать их. Напишите все, что вам известно о событиях с ноября сорок четвертого и до конца войны, связанных с этой группой, после чего мы отправим вас в Германию.

Она подозрительно глянула в мою сторону.

– И это все?

Я кивнул.

Она поджала губки и поинтересовалась:

– Даже о том, что Ротте и Хирт хотели отрезать мне голову? Толстяк заявил, что мой череп представляет исключительную ценность для науки. Я не думаю, чтобы он шутил. В те дни, после гибели отца, ему было не до шуток. Франц заявил, мой череп мог бы стать украшением коллекции этого противного докторишки как экземпляр, подтверждающий превосходство арийской расы над унтерменшами. Как, впрочем, и скелет. Я спросила, зачем отрезать череп у живого человека, на что толстяк ответил – зачем у живого? А впрочем, если даже у живого, это не больно. Представляете?! Я спросила, что я должна сделать, чтобы вы оставили мой череп в покое? Ротте ответил – сиди тихо и не высовывайся.

Я сумел скрыть замешательство.

– И об этом тоже напишите.

Магди некоторое время задумчиво разглядывала решетку на окне.

– А если не напишу? Вы тоже займетесь моим черепом? Он вас заинтересовал? – она кокетливо повернула голову.

У нее были хорошие нервы. Она держалась достойно, ведь за все эти дни, проведенные в Москве, она не могла унять страх, который внушала ей страна большевиков.

– Если не напишете, мы ничем не сможем помочь вам. Наши пути разойдутся, и вряд ли когда-нибудь мне придется полюбоваться красивой и умной женщиной, сумевшей спасти Бора, умеющей держать слово и не теряющей присутствия духа даже в стране большевиков.

Она искоса глянула на меня.

– Вы умеете читать чужие мысли?

Я развел руками.

– Обязан по должности. Может, вы желаете закурить?

– Нет, господин Трущев, я не курю. Алекс не любит, когда пахнет дымом. Я ничего писать не буду. И не надейтесь!.. Однако в ваших словах, господин Трущев, есть что-то такое, от чего нельзя просто так отвернуться, поэтому я расскажу все, что знаю. Крайзе уверял меня, что шпионы теперь научились записывать звуки человеческого голоса на особую ленту. Ему можно верить, ведь он поддерживал радиосвязь с самим Люцифером, но меня вот что волнует – надеюсь, вы не станете предъявлять суду эту запись как вещественное доказательство моего согласия работать на вас. Алекс и этот ваш Первый имели в виду совсем другое согласие. Они утверждали, что никто не смеет принуждать человека поступиться своим ради чужого. Как вы считаете, Nikolaus Michailovitsch?

Женщина, даже самая арийская, всегда остается женщиной. Не станем предъявлять!..

Мы и предъявлять не будем…»

Из воспоминаний Н. М. Трущева:

«…в машине я нутром почувствовал, что посещение перемазанного йодом, закутанного в бинты, радостно замычавшего при виде Магди Закруткина произвело на мою спутницу благоприятное впечатление. Отдельная палата, вежливая заботливая медсестра, разговор с главврачом придавали моим словам вескую доказательную силу, особенно в той части, в которой я обещал, что после того как она выложит все, что знает, ее незамедлительно отправят в Германию.

Главврач подтвердил, угроза миновала и пациент пошел на поправку.

– Организм молодой. Сдюжит! – заверил он. – Месяца через три-четыре встанет на ноги.

У меня не было оснований не доверять ему. Мы оба знали, какую цену нам придется заплатить за срыв государственного задания.

И это правильно, соавтор! В те времена нам приходилось применять наиболее острые формы воспитательной работы».

«…Разговор мы продолжили в следственном изоляторе. Говорила женщина, я изредка задавал наводящие вопросы.

Начала она с того, что потребовала не считать ее дурочкой.

– Я ничего писать не буду! – заявила Магдалена. – Если вы настаиваете, расскажу все, что знаю, однако учтите – эти шпионы не очень-то делились со мной своими планами.

Я поправил ее:

– Мы называем наших сотрудников разведчиками, – затем, чтобы не спугнуть, осторожно поинтересовался: – А что, были планы?

Женщина прикусила губку.

– Не планы, а просто… – она легкомысленно махнула рукой. – Надежды… Мечты о том, каким будет мир и как нам вписаться в него.

– Какие мечты?

Она ответила не сразу, но искренне:

– Сложить оружие.

Этого я опасался больше всего».

«…В конце декабря сорок четвертого, отец по распоряжению Гиммлера отправился в Тюрингию, чтобы отметить день зимнего солнцестояния, который у папиных товарищей по партии назывался праздником Юль. Это была тайная мистерия для посвященных – точнее, для посвященных в тайны СС. Ритуалом нельзя было пренебречь даже на грани поражения.

По просьбе отца, возглавившего подношение даров, рейхсфюрер разрешил Алексу принять участие в этой торжественной церемонии. При этом Гиммлер заявил: «Арийская кровь даже в самых трудных обстоятельствах проявит себя. Судьба Шееля может служить отличным примером для всякого рода отщепенцев и маловеров, которых испугали временные успехи врагов».

«…Несчастье случилось на обратном пути, когда после скатывания огненного колеса и возложения даров к заветному камню, солнцепоклонники в погонах отправились в обратный путь. Было ранее утро и, несмотря на полумрак, большевикам удалось отыскать кортеж. Они прилетели на каких-то страшных самолетах, сбросили бомбы, потом открыли пушечную пальбу… – женщина прижала руку к груди и, как бы извиняясь, добавила: – Так рассказывал Алекс, я ничего не придумываю. Он назвал эти самолеты Иль-2. От них, кстати, пострадал и Крайзе. Разве так бывает, Nikolaus Michailovitsch?

Я удивился:

– Что вас смущает, Магди? Штурмовики вылетели на свободную охоту.

Она недоверчиво взглянула на меня.

– Вы утверждаете, что большевики научились ставить на самолеты пушки?

Мне стоило больших трудов сдержать улыбку.

– Пушки стоят на всех самолетах. И на советских, и на немецких, и на американских…

– Странно! Впрочем, это к делу не относится. Главное, что Алекс успел выскочить, а папу вместе с шофером ударило бомбой…

Алексу и немногим выжившим удалось добраться до ближайшего городка. Кажется, это был Эйзенах. Старший по званию связался с приемной рейхсфюрера, доложил о гибели Майендорфа и вызвал подмогу. Алекс, воспользовавшись моментом, дозвонился до Первого, скрывавшегося на явочной квартире в Моабите, и передал условную фразу, означавшую приказ немедленно отправиться на нашу квартиру и завладеть содержимым отцовского сейфа, где хранилось много такого, что, по словам Алекса, очень интересовало Москву. Это не я, это Алекс так сказал. Он утверждал, будто будущее – наше будущее! – наступит намного быстрее и будет куда более доброжелательным к нам, если мы проявим инициативу. Я всегда верила Алексу, Nikolaus Michailovitsch.

Но не Первому!

Этот коварный агент Коминтерна посмел заявить при мне, что гибель отца – редкая удача. Не надо, мол, ждать удобного момента, чтобы безнаказанно заглянуть в его сейф. Он радовался, как малый ребенок, а ведь это я помогла им изготовить запасные ключи. Почему большевики такие жестокосердные? Почему он так радовался?

– Если бы вы, Магди, знали, что творили сослуживцы вашего отца у нас в России…

– Я знаю, – настойчиво повторила Магди. – Я осуждаю эти преступления, но где же деликатность? Большевики – такие странные люди.

– А немцы?

Она задумалась, потом упрямо выговорила:

– Если бы вы знали, что творилось в Берлине во время налетов союзников!..»

«…Ночь на 3 февраля 1945 года я запомнила на всю жизнь. Это был кошмар. Сигнал воздушной тревоги застал меня возле Тиргартена, и я со всех ног бросилась в «Люфтшутцтюрме G» (Luftschutzturme)».[50] Места всем не хватало. Люди стояли в проходах, сидели на лестницах, спали вповалку. В госпитале на пятом этаже умирали раненые. У кого-то из жителей не выдерживали нервы и они, приняв яд, сводили счеты с жизнью. Полтысячи мертвых стояли рядом с живыми, и все равно никто не отважился выйти наружу, чтобы предать их тела земле. Воздух за бетонными стенами башни был буквально нашпигован разящим свинцом и брызжущим пылающим фосфором».

«…Наутро Берлин затянуло густым дымом, но я все-таки отважилась отправиться в университет. Занятия нельзя пропускать даже в самой непростой обстановке».

«…К тому времени я поселилась у Алекса. Мой дом на Бенигсенштрассе разбомбили Мы собирались зарегистрировать наши отношения. Первый настойчиво советовал поторопиться. Он заявил – война войной, а о детях тоже не следует забывать.

Он всегда был шутник, ваш Первый.

Просто клоун.

Это помогало».

«…Через неделю из университета меня забрал Ротте. Толстяк заявил, что его прислал Алекс.

К тому дню, по словам Первого, Ротте был на грани ареста. После гибели отца в ходе служебного расследования выяснилось, что папин сейф был вскрыт и документы, интересовавшие Гиммлера, пропали. Толстяк сразу попал под подозрение, ведь только он был в курсе того, что хранилось в сейфе.

Я тогда ничего не знала об этом и поверила негодяю. Ротте привез меня в какой-то полуразвалившийся дом, где затолкал в подвал и предупредил, чтобы я тихо сидела в подвале и «не выпендривалась». Это, мол, для моей же безопасности. Если же я попытаюсь привлечь к себе внимание, он передаст меня этому гадкому Хирту и тот сделает из меня научный экспонат. По словам Ротте, этот урод уже давно заглядывался на мой череп.

Если можно так выразиться, восхищался. Его доводы доктор «Мертвая голова» приводил в пример своим студентам…

В подвале я провела несколько дней. Сидела тихо. Поверьте, я очень испугалась, ведь толстяк вполне был способен выполнить свою угрозу, что, как выяснилось в дальнейшем, он и пытался сделать. Хирт должен был надежно спрятать меня. Мне хорошо известно, как он умел это делать…»

«…Однажды вечером за мной пришла машина. Два эсэсовца вывели меня на улицу и помогли взобраться в кузов грузовика. Они же доставили меня на станцию и закинули в товарный вагон, в котором уже находилось несколько десятков человек в полосатых робах.

Увидев женщину во вполне цивильном наряде – в платье, туфлях, сжимавшую в руке нарядное боа, – заключенные отползли к боковой стенке вагона и там сбились в кучу.

Так мы и ехали – они возле дальней стенки, я – у двери. Там воздух был чище.

Не помню, плакала я или нет, но меня душила обида. С какой стати меня, как грязную унтерфрау, поместили в этот свинарник? Неужели Ротте, решив отомстить Алексу, не нашел ничего лучше, чем взять в заложники дочь своего шефа?»

«…до сих пор загадка, как эти отъявленные большевики сумели вычислить место, где эта жирная свинья пытался спрятать меня. Они не очень-то распространялись при мне о своих планах.

Однажды ночью на стоянке дверь вагона со скрипом отодвинулась и я увидела Алекса. Он потребовал немедленно покинуть вагон. Я была так напугана, что не двинулась с места, а еврейская девочка и два русских малыша, которых я укрывала своим пальто, начали отползать в глубь вагона. Крайзе взобрался внутрь и попытался силой вытащить меня наружу, но дети с такой силой вцепились в меня, что у него едва хватило сил сдвинуть нас с места. Он с трудом подтащил меня к краю вагона, где Алекс и Первый сумели разъединить нас.

Это был кошмар, Nikolaus Michailovitsch. Его нельзя передать словами. Дети цеплялись за меня, скулили и всхлипывали.

Я рыдала.

Алекс на руках отнес меня в машину, а Первый пытался уговорить оставшихся в вагоне заключенных выбираться на волю. Первый то и дело повторял – «мы друзья, мы не сделаем вам ничего плохого». Его никто не слушал. Узники отползли в дальний угол и там сбились в кучу. Они почему-то уверились – я сама слышала их разговоры, – будто охранникам запретили пачкать вагон, поэтому, получив приказ о проведении акции, они должны были сначала вытолкать заключенных наружу, а уж потом расстрелять или отправить в крематорий.

Густаву и этому противному Первому пришлось силой растаскивать их. Когда вытащили последнего, Крайзе приказал узникам построиться – те подчинились моментально. Затем, указав направление на отдельно стоящий сарай, Густав отдал команду и заключенные дружно зашагали в указанную сторону, причем шагали бодро, в ногу. Крайзе подхватил детей и поспешил вслед за колонной. Он оставался с ними до того самого момента, пока в окрестностях не появились русские танки.

В машине Алекс заставил меня хлебнуть коньяк. Это было в первый раз в жизни, надеюсь, в последний. Я была беспомощна, только слышала, как они переговаривались. Первый сообщил, что какая-то «телефонистка» погибла при бомбежке, так что теперь они остались без связи. Можно было бы использовать Густава, он имеет доступ к радиооборудованию, на что Алекс возразил – слишком рискованно. Первый согласился, затем заметил – «oboroten» не подвел. Этот коварный большевик даже с каким-то одобрением добавил: «Он толковый парень, этот Густав».

Больше Крайзе я не видала. Что такое «oboroten», господин полковник?

– Оборотень? Это что-то вроде вервольфа. А может, вампира… Я точно не знаю.

Магди не на шутку перепугалась.

– Он пил кровь из несчастных жертв?!

– Вряд ли, – успокоил я Магди. – У тех, кто прошел концлагерь, крови-то почти не осталось. К тому же Первый имел в виду умение Крайзе перевоплощаться. У него это здорово получается – то в гитлерюгенда, то в партизана, то в менонита… Впрочем, об этом в следующий раз».

* * *

«…пишу на рассвете.

Сон не берет.

Эта юная überfrau сумела нанести мне незаживающую рану. Лучше бы она вовсе не упоминала о согласии. Об этом вообще нельзя заикаться. Она не понимала, что, рассуждая о нем, я забывал о погонах.

Ее намек разбередил антимонии. Я никак не мог справиться с ностальгией, с какой-то неуместной в момент получения ответственного задания лирикой. Всю ночь против воли я вспоминал острейший момент своей биографии, когда передо мной стояла задача любой ценой заставить Алекса-Еско фон Шееля и Анатолия Закруткина работать в одной упряжке.

Это случилось в самые тяжелые месяцы войны.

Все для фронта, все для победы!

Это не пустые слова, соавтор. Немцы приближались к Москве, меня только что вырвали из лап Абакумова. В этой попытке использовать согласие, как я его понимал, не было ничего от благодушия или гнилого либерализма – исключительно расчет на то, что я сумею добиться результата, чего бы это мне ни стоило. Это было трудно – Закруткин в те дни крутил комсомольским «хвостом», а Шеель хитрил насчет Шахта.

Как я должен был поступить, дружище?

Угрожать?

Лупить металлической линейкой по столу?

Напоминать о долге?

Если осенью сорок первого эти меры воспитательной работы по отношению к «близнецам» не годились, что уж говорить о сорок пятом!

Никто из этих ребят никогда за просто так не пожертвовал бы самым ценным, что у него было. Своей биографией, например, а также предрассудками, пристрастиями, мечтами, надеждами, женщиной, наконец. Что мне оставалось, как не воспользоваться найденной на ощупь возможностью сохранить свое, не покушаясь на чужое, пусть даже в таком подходе отчетливо ощущался тлетворный присмиренческий душок.

Всю войну мне казалось, это был удачный оперативный ход, не более того. Наивность баронессы, ее несгибаемое простодушие пробудили сомнения. Побеседовав с ней, я не мог отделаться от мысли, что поиск согласия – это не столько ловкий психологический прием, сколько намек на что-то более существенное, чем классовый подход. В таком искаженном понимании диалектического материализма таилось зерно какого-то будущего мироощущения, смысл которого окончательно прояснился в тюрьме, куда меня как пособника Берии засунули в пятьдесят четвертом.

Всю ночь я бродил по квартире.

Как поступить? Увильнуть от ответственности, свалить вину на исполнителей или попытаться еще раз добиться согласия? Дозволено ли мне сознательно рискнуть карьерой, а то и свободой, только ради того, чтобы эта немка, дочь военного преступника, убедилась – чекисты слов на ветер не бросают и, если уж пытаются добиться Согласия, то делают это на профессиональной основе, не без грубостей, конечно, но честно и благородно.

Чем я мог поступиться из идейного багажа, который вложила в меня партия, – вот какой вопрос не давал покоя! Что я мог пообещать Магди и ее друзьям и на что как член партии не имел права?

Самое страшное заключалось в том, что я вновь угодил в безвыходное положение. В словах этой простодушной фрау мне удалось выудить подводный камень такого размера, который напрочь обрывал всякую возможность выполнить задание партии обычными методами.

У них, оказывается, были планы. А также надежды, мечты…

А у меня их не было?!

Наступивший мир, как хищный зверь, поджидал нас за углом, так что ни о каком прощании с оружием и речи быть не могло. Но попробуй докажи этим самоуверенным мальчишкам-ветеранам, что не время отправляться на покой.

В словах Магди отчетливо проглядывался нехитрый буржуазный расчет, которым руководствовался Шеель. Будущий покоритель космоса, решил воспользоваться неразберихой, которая возникнет после победы. Он вознамерился сбежать с нашего пролетарского корабля. Если бы не происки Ротте, мы никогда бы не обнаружили его следов и следов Магди. С такими деньгами эта парочка могла спрятаться где угодно.

Где ты, Алекс-Еско, или как ты теперь себя называешь? Где Густав Крайзе, сумевший улизнуть из-под носа пьяной охраны?

Где вы – ау?!

У меня оставалась одна зацепка – Толик Закруткин. Я был уверен – он не посмеет нарушить присягу! Он расскажет все, что знает, даже если его рассказ будет стоить ему головы.

И еще надежда на возможность отыскать согласие с беглецами. Безнадежная, прямо скажем, надежда…

Более ничего…

Вот тут и повертись, дружище».

Глава 3

«…организм у Анатолия действительно оказался крепкий. Правда, трех месяцев не хватило и только в январе сорок шестого Первый сумел встать на ноги. Он старательно учился ходить, к нему постепенно возвращался слух. Зрение, правда, восстановилось не полностью, но главврач заверил, это вопрос времени. Куда более его тревожили моторные реакции. Закруткину никак не давалось умение держать предметы в руках, а также писать. Он оставлял на бумаге такие каракули, что запись пришлось вести мне. Это давало шанс. Я никогда бы не отважился представить начальству полную версию его рассказа, переполненную соплями, самобичеванием и прочими, чуждыми советскому разведчику, антимониями. Мы совместно подыскивали нужные слова, затем я отдельно подредактировал его показания, касавшиеся «предательства» Алекса.

Первоначальные записи и черновики спрятаны в укромном месте. Ты поищи, соавтор.

Не ленись. Прояви смекалку.

Обопрись на факты, но не отвергай домыслы!

«Близнецы» сумели проявить инициативу, и это, по мнению некоторых авторитетных товарищей, в частности Федотова Павла Васильевича, спасло им жизни.

Впрочем, решимость проявить инициативу обязательна для каждого, кто имеет склонность к изобретательству будущего».

* * *

Я запомнил этот катехизис на всю жизнь. За время работы над мемуарами многое упростилось, расположилось по пунктам, обрело статус уловимой истины, снимавшей конфликтность разнообразных, даже самых обыденных, ситуаций.

Добейся согласия и обрящешь!

В этом призыве было что-то от идеала или вечного двигателя или от чего-то похожего на идеал или вечный двигатель.

Поиски начал с углов на террасе, затем заглянул на чердак, добросовестно покопался в подвале. Не забыл заглянуть в печку – перебрал угольки, просеял золу. Затем по наитию подступился к хромоногому, стоявшему на деревянных прокладках, шкафу.

Там, в подшивке «Правды» за 1949 год и обнаружил заветные страницы, запечатлевшие тайны минувших лет.

Из отчета А. Закруткина:

«…мы спорили в машине. Поджидали Крайзе. Тот, в свою очередь, ждал в радиолаборатории звонка борова».

«…несколько слов о Ротте.

Оказалось, что боров сам имел виды на содержимое генеральского сейфа. Узнав, что Майендорфа больше нет, он тут же отправился к его дому на Бенигсенштрассе.

Я, Николай Михайлович, до сих пор теряюсь в догадках, каким образом Ротте так скоро узнал о гибели своего шефа? Вероятно, у него были свои информаторы в секретариате Гиммлера».

«…Вообразите его удивление, когда возле дома он обнаружил машину Шееля. Толстяку хватило выдержки затаиться в своем «кюбельвагене». Когда же он увидал, как из подъезда вышел Шеель собственной персоной с набитым портфелем, я полагаю, его едва удар не хватил».

«…изумление изумлением, а в соображалке толстяку не откажешь. В тот же день он накатал донос, в котором утверждал, что именно Шеель вскрыл сейф Майендорфа.

На допросе он дал показания, доверие к которым подорвали расписки, по требованию следователя представленные Алексом в гестапо. Сам Алекс был вне всяких подозрений, так как в момент происшествия он находился в нескольких сотнях километров от Берлина, чему было множество свидетелей. Времени на кропотливую оперативную работу уже не оставалось, и рейхсфюрер решил не раздувать скандал. Гиммлер приказал за ненадобностью отправить толстяка комиссаром на Восточный фронт – пусть займется воспитательной работой в войсках и попытается поднять боевой дух солдат вермахта.

Были такие политруки и в германской армии.

Перепугавшийся до смерти толстяк перед отправкой на фронт сумел выцыганить недельный отпуск. Негодяй воспользовался им в полной мере – выкрал Магди и принялся шантажировать Шееля. Второпях решил опереться на Крайзе, который на вопрос, как тот относится к барону, признался – «за все время, что я находился в пансионе, этот надменный аристократ ничем не помог мне, а ведь тетя просила его об этом. Только вы, господин Ротте, пришли мне на помощь. Вы мой благодетель».

«… мы катастрофически недооценили толстяка!!!»

«… поздним вечером позвонил Ротте в пансион и сообщил, что у него есть приятная новость – Магди у него в руках, и он советует барону быть благоразумным. Благоразумие заключалось в требовании передать ему бумаги Майендорфа и в качестве компенсации за моральный ущерб заплатить за освобождении известной Алексу особы.

Алекс сумел справиться с антимониями и осторожно поинтересовался:

– Сколько?

– По старой дружбе я готов скосить сумму до миллиона долларов.

– Как же я выплачу такую сумму, Франц? Слетаю в Швейцарию и сниму со счета?

– Зачем – ты? Это может исполнить твой двойник. Ты оказался хитрой бестией, Алекс. Я едва не попался на твою выдумку. А может, это вовсе не твоя выдумка, а твоих хозяев из Кремля? Впрочем, мне все равно. Главное, документы и деньги.

– Ты в своем уме, Франц? Какой двойник?

– Тот, который наведался в день гибели Майендорфа к нему на квартиру и покопался в его сейфе. Впрочем, я не хочу вмешиваться в ваши семейные дела.

– Ты сумасшедший, Франц. Я уже говорил тебе об этом.

– Возможно, но для продолжения опытов мне очень нужны деньги. И еще кое-кому… Твои деньги пойдут на благое дело, Алекс. Я не такой обжора и выпивоха, каким ты представил меня в своих показаниях. Итак, твое слово?

– Я должен подумать.

– Сутки. Кстати, русские скоро выйдут на Одер, но на их помощь можешь не рассчитывать.

– Как с тобой связаться?

– Я сам позвоню тебе».

«…Ротте не был бы Ротте, если бы заранее не позаботился о собственной безопасности. Для начала он покинул квартиру и порвал со всеми сослуживцами. Связь с «доктором Смерть» или с теми, кто стоял за его спиной, он поддерживал через Крайзе, причем связывался с ним исключительно по телефону. Звонил из автоматов, расположенных неподалеку, так как Бух тогда был еще сравнительно мало разрушен.

Это было нам на руку, и я устроил постоянное дежурство в этом пригороде Берлина, куда уже из-за Одера явственно доносилась артиллерийская пальба».

«…состояние жителей рейха в те дни можно характеризовать как невероятную смесь истерической решимости отстоять фатерлянд и какой-то предельной, до конца неосознаваемой растерянности. Всем было ясно, что крах неизбежен, но в это невозможно было поверить. Этой нервотрепки хватало и в государственных органах, прежде всего, в отделениях тайной полиции; и администрациях всякого рода ляйтеров, а также на подступившем к самому порогу фронту. Повсюду пестрели лозунги типа: «Wir kapitulieren nicht!»[51], и никому в голову не приходило сорвать их или написать на них какую-нибудь непристойность. Полицейская система рушилась в конвульсиях, не имеющих ничего общего со знаменитой немецкой любовью к порядку. Летучие карательные отряды СС вопреки известной немецкой любви к соблюдению процедуры расстреливали в основном невиновных в отступлении солдат и мирных жителей. Просто хватали и убивали в назидание другим…»

«…в назначенный вечер Алекс так и не дождался звонка от Ротте. Мне пришлось напрямую связаться с Густавом, и тот сообщил, что состав, к которому был прицеплен вагон с «подарками» для Хирта, так и не прибыл к месту назначения. «Мертвая голова» потребовал от Крайзе передать Ротте – пусть тот выяснит, где именно застрял вагон. На возражения Густава, что он не может связаться со штурмбаннфюрером – связь односторонняя! – Хирт пригрозил расстрелом».

«…это давало шанс!»

«…сигнал от Густава, мы тотчас помчались в Бух. Там заняли позицию неподалеку от радиолаборатории, расположенной возле железнодорожного моста, переброшенного над окружавшей большой Берлин кольцевой автострадой».

«…завел разговор. Он потребовал, чтобы я незамедлительно исчез из Берлина. Сейчас самый удобный момент, настаивал Алекс. Твоя задача – незамедлительно переправить документы Майендорфа в Москву. Если не удастся перейти линию фронта, отправляйся в Бранденбург и дождись прихода Красной Армии в подвале знакомого Густаву менонита.

Алекс-Еско был резок. Рубил воздух ребром ладони.

Таким я его еще не видал. С него слетела всякая аристократическая спесь. Он позволял себе грубые выражения типа – ты не имеешь права тянуть резину… ты просто обязан доставить их руководству.

Я не сразу справился с его атакой. Затем поинтересовался:

– Что значит «незамедлительно»? Именно сейчас?..

– Да.

– Значит, ты предлагаешь мне ради спасения собственной шкуры сбежать в Бранденбург в тот самый момент, когда вы с Крайзе отправитесь на поиски Магди? Так, что ли? Предлагаешь спрятаться в подвале? Ты за кого меня принимаешь, Леха?! Если ты решил устроить партийное собрание, вношу встречное предложение – я поджидаю Крайзе, мы с ним мчимся по указанному адресу, а ты ныряешь в подвал.

– Это не просто глупость! – взорвался Шеель. – Это политическая наивность, если не сказать больше!..

Шеель крепко выругался, чего я никак не мог ожидать от имперского барона, комсомольца и будущего покорителя космоса.

Я спросил:

– Ты что-то скрываешь, Алексей?

Он долго молчал, потом наконец признался:

– Послушай, Толик, эти документы снимут с тебя всякие подозрения. Если хочешь, можешь сообщить, что достались они тебе в смертельной схватке с предателем…

– Предатель – это ты?

Алекс кивнул.

Мне стало обидно до слез, Николай Михайлович. Я догадывался, к чему он клонит, но мне было важно услышать это из его уст.

Алекс снизил тон.

– Да, товарищ Первый, я не собираюсь возвращаться в Россию! И вовсе не из-за отца или по причине скрытой неприязни к твоим соотечественникам. В отце я вижу фигуру трагическую, но не родственную, а среди русских я нашел женщину, сына и брата. И марксизм-ленинизм для меня приемлем. В разумных, конечно, пределах. Например, с точки зрения покорения космоса. У меня нет тяги к деньгам, я знаю им цену. Трущев просветил. Я никогда бы не соскочил с поезда, если бы это зависело только от меня.

Я попытался образумить его:

– Ты советский гражданин, Алекс, тебе присвоили старшего лейтенанта. Наградили орденом!

– Крайзе тоже наградили. И что?..

Согласитесь, Николай Михайлович, удар был не в бровь а в глаз. Каюсь, я не сразу нашел довод, который смог бы повернуть ситуацию.

Удивительно, Николай Михайлович, мы беседовали исключительно по-русски».

«…паузы Алекс продолжил атаку. Он ввел в дело скрытые резервы.

– Скажи, Толик, скажи как брат, как мне поступить с Магди? Оставить здесь без всякой надежды увидеться в будущем или взять с собой в Москву? Чтобы оставить в заложницах у Лубянки?.. Надеюсь, тебе известно, какие волки там сидят?

И вообще…

Мне трудно говорить об этом и вовсе не потому, что я испытываю сомнения или мне позарез нужно твое сочувствие или одобрение. Прости, братишка, но у нас разные судьбы. Рано или поздно нам пришлось бы расстаться, но я не хочу, чтобы на тебя повесили мой побег.

Тебе не хуже моего известно, как дяди с Лубянки обращаются с ротозеями. Я никогда не прощу себе, если тебя обвинят в преступной халатности. С нарытыми у Майендорфа материалами никто не посмеет предъявить обвинение. Тебя встретят как героя».

«…в Москве расскажешь, как меня разорвало бомбой или снарядом. Надеюсь, Федотов и Трущев помянут меня добрым словом. Возможно, даже наградят посмертно, хотя вряд ли. В любом случае ты останешься чист, мое дело спишут в архив, и никто в целом мире не вспомнит о существовании такого бедолаги как имперский барон Алекс-Еско фон Шеель, он же Алексей Альфредович Шеель, советский гражданин и лейтенант НКВД, он же аноним в какой-нибудь заокеанской республике».

«…Как я должен был поступить, Николай Михайлович? Что я должен был ответить? Хотите верьте, хотите – нет, я был готов согласиться с ним. (Это признание и последующие антимонии в окончательном варианте я вычеркнул. – Н. М. Трущев.)

Мы с Алексом были едины в том, что сразу после капитуляции в Германии начнется такая кутерьма, что нашим кураторам будет не до Шееля. Они начнут делить победу с союзниками, а также между собой – Берия с Абакумовым, вояки во главе с Жуковым с партаппаратом, промышленники со непререкаемым всевластием Вознесенского, то есть Госплана. Согласитесь в такой схватке Алексу с его биографией, да еще женой-баронессой, не выжить. Ему даже на нарах вряд ли найдется местечко.

А если он притащит с собой Магди?..

С такой германской предусмотрительностью, Николай Михайлович, не поспоришь.

Посоветуйте, как куратор, как старший товарищ, какие меры я должен предпринять к Шеелю? Пристрелить его и как ни в чем не бывало отправиться спасать Магди? А на хрена в таком случае спасать ее?!

Скажите, мог ли я поднять руку на брата, с которым мы три года укрывались одной шинелькой, украли Бора, сохранили жизнь Гитлеру, охмуряли Штромбаха, водили за нос Дорнбергера, фон Брауна, добыли документы у Майендорфа. Как я мог отделить себя от Алешки?..»

Из воспоминаний Н. М. Трущева:

«…Он долго молчал, давая мне возможность переварить сказанное.

Потом признался:

– Насчет Магди Еско был на все сто прав. Будущее, поджидавшее ее в Советском Союзе, было, мало сказать, туманно… Неужели в угоду каким-то сверхбдительным бюрократам, навроде того, который сватал Крайзе на тот свет, я должен пожертвовать женщиной, спасшей мне жизнь?

Мы с Алексом никогда на заговаривали об этом, это подразумевалось само собой – если с кем-то из нас случится беда, другой позаботится о Магдалене. Не в смысле сожительства, а не оставит ее в беде. Я не испытывал к этой фрау никаких иных чувств, кроме братских. У меня есть девушка. Она обещала ждать меня. Скажите, как я должен был поступить?

– Эта девушка, часом, не Светлана? Она мне прохода не дает – требует, чтобы ей разрешили свидание с тобой.

– И что?

Я ответил не сразу.

– Значит, совесть не позволяет тебе оставить Магди в заложницах? А мою дочь?

– Что вы говорите, Николай Михайлович! Да я за Светку!..

– Во-во!.. За Свету не в грудь себя надо бить, а попытаться найти выход из непростой ситуации. О вас вспомнил Сталин, так что обратного хода нет. У всех нас. Либо грудь в крестах, либо…

– Опять согласие?

– Оно самое, товарищ Закруткин».

«…предупредил Толика.

– Заруби себе на носу – ты мне ничего о своих антимониях не говорил, а я не слышал. Держись прежней версии, ничего не знаю, попал под бомбежку, где Второй, понятия не имею. Ты меня понял?

– Так точно.

– Вот и хорошо. Теперь насчет согласия.

– С Шеелем?

– Зачем? Вы с Лехой давным-давно обо всем договорились, а эту лирическую лапшу насчет партсобрания, которое вы устроили в машине, забудь и больше никогда не вспоминай. Неужели вы всерьез надеялись, что ваша выдумка здесь кого-то разжалобит?

Мальчишки!!

Задача сегодняшнего дня – отыскать Шееля. Это нужно сделать в первую очередь. Крайзе тоже не помешал бы, и без согласия здесь тоже не обойтись. Где мы могли бы отыскать Шееля? Только честно.

Закруткин долго молчал, потом признался:

– Он объяснил – меньше знаешь, крепче спишь.

– Хорошо, поверю на слово. Еще вопрос, Алексей и Магди успели зарегистрировать отношения?

Толик заколебался, потом кивнул.

– Тогда можно допустить, что, если барончик жив, он не оставит Магди в беде? Следовательно, Германию он без нее не покинет, не так ли?..

Толик промолчал.

Я продолжил рассуждать вслух:

– Известно ли Алексею, что Магди у нас в руках? Остановимся на худшем варианте – Алекс засек ее во время отправки в Москву. Скажем, прятался неподалеку… В любом случае нам необходимо договориться с руководством. Запомни, без моих указаний более никому ни слова. Ты среди своих, Толик, поэтому выдержка и сообразительность тебе понадобятся в стократном размере. Держись придуманной вами легенды. Шаг влево, шаг вправо – расстрел. В случае чего ссылайся на контузию. С отцом – ни-ни…

Потом я признался:

– Задали вы мне задачку! Что я скажу Светочке? Задурил голову девке, а сам в кусты.

– Помилуйте, Николай Михайлович! У меня и в мыслях не было!..

– Знаем мы вас, ухажеров! В мыслях у него не было!.. У вас с напарником оказалось столько дерьма в мыслях, что сразу и не сообразишь, как поступить. Впрочем, антимонии в сторону. Давай займемся документами Майендорфа. Что это за бумаги? Как Ротте пронюхал о них?..

Из отчета А. Закруткина:

«…я не могу с уверенностью утверждать, будто поиски Сына света (Sohn des Lichts) являлись чистейшей воды обманом и сводились исключительно к обеспечению прикрытия. Густав утверждал, будто Ротте действительно нашел – или считал, что нашел! – убедительные подтверждения наличия некоей могущественной силы, обитающей в потустороннем мире. Кстати, вы отыскали Крайзе? Он должен был спрятаться у этого менонита.

– Об этом после, а сейчас давай про документы.

– Люцифер Люцифером, но, оказывается, неприметная радиолаборатория Ротте поддерживала связь с десятком других адресатов во всех концах Земли. По техническому обеспечению, уровню засекреченности, умелой конспирации этого якобы полулегального подразделения, приписанного к «Аненэрбе», можно было догадаться, это были птицы очень высокого полета. Например, тибетский далай-лама или хорватский палач Павелич. Других адресатов мы идентифицировать не смогли. Шеель высказал предположение, будто Ротте поддерживал связь с личными информаторами Гиммлера. Так сказать, с тайными «доброжелателями» режима, а также с теми, кто сотрудничал из страха, зная о компромате, который хранился у нацистов. Только несколько человек в рейхе имели доступ к этой информации, прежде всего, конечно, Гитлер. Связь осуществлялась под руководством Людвига Майендорфа и прикрывалась программой поиска Führer der Welt.

Мы с Алексом решили, что вопрос о Люцифере может и подождать, а вот личные информаторы рейхсфюрера СС, если речь идет именно о таких лицах, представлялись нам куда более лакомым куском, чем фантастический Sohn des Lichts».

«… радистка погибла при бомбежке, мы остались без «телефона». К тому моменту мы с Алексом уже обо всем договорились. Как только документы оказались у нас у руках, Леха решил, что наступил самый удачный момент пропасть без вести. В этот самый момент Ротте нанес ответный удар…»

«…Густав вынырнул из темноты, подбежал к водительскому месту и торопливо сообщил:

– Станция Бранденбург!.. Эшелон с заключенными застрял на станции Бранденбург!! Впереди пути разбиты. Это в центре старого города, я знаю. Туда можно добраться по Blumenstrasse…»

«…мы их разделали в два счета. Перестреляли, как выразился Густав, «как курей». Извлекли узников из вагона. Магди была бледна как смерть. Я не преувеличиваю, Николай Михайлович. Она едва дышала и только всхлипывала. Алекс донес ее до машины, а нам с Оборотнем пришлось вытаскивать заключенных. Они не давались, Николай Михайлович!

Они цеплялись друг за друга!!

Меня ненависть душила…

Я лично снял охранника на станции, тот жизнью заплатил за танкиста Кандаурова. Хотя что было с него взять, малолетнего пацана в эсэсовской форме. Он даже пикнуть не успел, когда я сзади ударил его ножом в сонную артерию. Охраны возле вагона не было, все разбежались, а жаль!.. Ненависти на них не хватало. Я бы еще пострелял, и чтобы рядом стояли Таня Зайцева, повешенный в Калуге брат Пети Заслонова, сам Петька, Кандауров, псих Волошевский и множество других знакомых и незнакомых людей.

Вот такие фантазии, Николай Михайлович».

* * *

Далее шли отдельные обрывки, смысл которых можно было уловить только в контексте непростой ситуации, в которую угодил Николай Михайлович.

Из воспоминаний Н. М. Трущева:

«– Где спрятаны документы?

– Не помню, Николай Михайлович. Я понимаю, время трудное. Я готов нести ответственность, но Магди к этой истории не имеет никакого отношения. Она даже не слыхала об этом списке.

– Об ответственности – после, а пока отдыхай. Долечивайся. И попытайся вспомнить».

«…как дети, ей-богу!!! Когда и кому из работников спецслужб было позволено самому принимать решение о своей отставке!

Этот пункт тревожил меня более всего. Зная жесткость и бескомпромиссность Берии, его поразительную интуицию в оперативных вопросах, имея в виду пассивность Меркулова, не способного противостоять его напору, я был уверен, такая оппортунистическая позиция не доведет до добра.

А тут еще этот мифический список! Что я должен был доложить руководству?

Что предложить?

Как с такой абракадаброй идти к Лаврентию?!

Неужели эти сопляки всерьез рассчитывали, что их нехитрая игра не будет вскрыта на Лубянке? Неужели поверили, что здесь некому сделать убийственный для этих анархистов от разведки вывод?»

«…подсказал Петр Васильевич:

– Николай Михайлович, тебе не кажется, что Гесс сам по себе мало интересует Хозяина? Куда больше его тревожит острая нехватка времени. Англо-американцы закусили удила. У меня создается впечатление, будто вождь готов схватиться за любую соломинку, лишь бы оттянуть окончательный разрыв с союзниками, а если не удастся, то любой ценой сорвать нападение. Мы должны помочь партии в этом вопросе, чего бы это нам ни стоило! Ты как считаешь?

– Так точно, товарищ генерал-лейтенант.

– Давай взглянем на эту акцию под другим углом. Что может решить похищение Гесса? Это разовый эффект. Для надежного устранения этой угрозы необходимы другие средства.

– Своя бомба, – подсказал я.

Федотов кивнул.

– Это само собой. Над этим работают. Но еще информация!! Нам необходимо вскрыть нутро этим новоявленным поджигателям войны. Мы должны иметь своевременное и достоверное представление об их планах. С самого верха! Нельзя повторить ошибку сорок первого года, когда Верховного завалили информацией. Ее было столько, что как хочешь, так и понимай, и никто – понимаешь, никто! – не сумел убедить Сталина в том, что Гитлеру нельзя ни в чем доверять. Это роковая ошибка.

Беда в том, что Сталин, безусловно, не доверяя Гитлеру, почему-то уверился – перед тем как начать боевые действия, Германия предъявит ультиматум, выдвинет какие-нибудь условия. Пусть самые неприемлемые, но даже и в этом случае возможны переговоры, некий временной зазор, который позволит подготовиться к отражению агрессии.

На этот крючок Гитлер нас и подцепил. Хозяину в голову не могло прийти, что Гитлер может начать внезапно, ни с того ни с сего. Вопреки всяким международным установлениям и обычаям!.. Вот откуда фраза о последних днях фюрера – «доигрался, подлец!». В этом было что-то личное.

Впрочем, это дела давно минувших дней. Наша сегодняшняя задача – дать точное время и место превентивного удара. Как этого добиться? Понятно, это могут сделать только надежные и проверенные на все сто товарищи. Вник?

Я кивнул:

– Кто они, эти товарищи? – задался вопросом Федотов и сам ответил: – Гесс? Что он может знать, сидя в тюрьме? Более того, разве Гессу можно доверять? Люди из окружения Черчилля или Трумэна? Им вполне могут подсунуть дезу. Нам нужны люди, чей сигнал Хозяин воспримет с полным доверием.

После паузы генерал как бы невзначай поинтересовался:

– Что у нас с Орионом? Его, помнится, оправдали на Нюрнбергском процессе?

– Так точно.

– Где он теперь?

– Немецкий суд по денацификации вынес решение о привлечении его к уголовной ответственности.

– Решение-то они вынесли, но вряд ли оно будет выполнено. В любом случае такие фигуры, как Орион, долго в тюрьме не сидят.

– Так точно, Петр Васильевич.

– Значит, у нас есть время подготовиться. Ты, Николай Михайлович, поработай над этим вопросом в том разрезе, о котором мы здесь только что говорили. Представь служебную записку на мое имя. Особое внимание обрати на достоверность и обоснованность аргументации. Рано или поздно придется доложить Хозяину о наших предложениях».

«… меня вновь обязали найти ответ на вопрос, на который не было ответа, и это, соавтор, я не для красного словца говорю. Это было в порядке вещей.

Уверен, свое понимание по Гессу Федотов успел провентилировать у высшего руководства МГБ и не важно, сам ли он дошел до этой мысли или почерпнул идею во время инструктажа.

Иначе быть не могло, и этот факт давал надежду.

Выходит, не меня одного гложут сомнения. Выходит, на верху тоже ищут решение? Как использовать невыполнимое задание для получения весомого результата, ради которого можно будет простить отдельные нарушения? Это был известный сталинский прием. Петробыч был мастак на подобные штучки-дрючки, правда, до той поры, пока он в начале пятидесятых не потерял ощущение реальности. Например, произвести в течение двух лет десять тысяч стратегических бомбардировщиков. Исполнители напрягаются, изворачиваются, потом докладывают – виноваты, смогли изготовить только две тысячи. Готовы понести самое страшное наказание.

Петробыч только усмехнется в ответ, погрозит трубкой и раздаст государственные награды и премии.

Хуже, когда он из-за болезни начал терять почву под ногами. Да и то сказать, кому хочется стареть, признаваться, что силы не те, и так далее…

Вывод, который руководство сделало в отношении похищения Гесса, внушал оптимизм – мы действуем в едином строю. Для исполнителя это крайне важно.

Я взялся «анализироват». Выпил крепчайшего чаю и едва успел добраться до кровати. Заснул мгновенно, а когда очнулся, спросил себя – с чего бы это Петр Васильевич вспомнил об Орионе?

Решил перебрать все материалы, связанные с этим известным буржуазным деятелем. Заодно поднял архивные материалы по делу Шееля-старшего, еще раз перечитал многостраничные рассуждения старого барона о Гитлере, Хаусхофере и прочих нацистских бонзах, прошелся по материалам, связанным с вербовкой «близнецов», так как безошибочно учуял интерес, который Федотов испытывал к этим молодцам. Восстановил в памяти изложенную в них методику поиска согласия, затем взялся перебирать оперативные донесения, свидетельствующие о многомерной и плодотворной работе этих нелегалов на пользу родине.

Нет, эти бойцы не останутся в стороне!

Им просто следует открыть глаза, объяснить непростые перспективы, поставить трудное задание. Они не станут праздновать труса в тот самый момент, когда кто-то на Западе свихнулся на ядерных амбициях. Но как подтолкнуть их к восстановлению сотрудничества? На что ориентироваться? Этот вопрос беспокоил меня до того самого момента, пока я не наткнулся на донесение, поступившее от Первого давным-давно, еще в начале сорок четвертого года.

Речь шла о встрече Алекса-Еско с его опекуном по финансовым вопросам, Ялмаром Шахтом. Там я наткнулся на удивительные строчки:

«… – Ты верно уловил перспективу. Это позволяет мне быть более откровенным. Имей в виду, Алекс, ты – человек будущего! Твое время наступит после неожиданного конца, который вполне вероятен, а пока ты чужак. Такие, как ты, всегда будут считаться здесь чужаками. Тебя защищает твой капитал, близость к Людвигу, очевидная связь со мной, но в какой-то момент этого может не хватить, особенно если ты позволишь себе вляпаться в какую-нибудь историю… Кто-то может решить, вот он, удачный момент, чтобы вытряхнуть из «красного барона» как можно больше денежек. Я не исключаю, что болтуны с набережной Тирпитца постараются подбить тебя на какой-нибудь необдуманный поступок.

Он сделал паузу, затем так же тихо и туманно продолжил:

– Возможно, они предложат связаться с твоими бывшими дружками по ту сторону фронта, – он кивком указал на восток, затем строго предупредил: – Не вздумай идти у них на поводу!»

«…возможно, Федотов решил, что время, о котором упомянул Шахт, наступило. Пора брать быка за рога! В этом разрезе похищение Гесса представлялось отличным поводом к проведению полноценной подготовительной работы…»

«…Набросав черновик справки, я отправился к Федотову.

Тот прочитал, но ответил не сразу – примерно через день-другой, сейчас точно не помню. Мы совместно подредактировали документ, в котором перечислялись и обосновывались необходимые мероприятия по агентурному проникновению в верхние эшелоны руководства противника.

В конце начальник КРУ спросил:

– Как думаешь назвать операцию?

Я ответил, что пока не думал об этом.

Генерал возразил:

– Об этом следует думать в первую очередь. Точное наименование – это очень важный момент. Название должно прочно засесть в голове у руководства. Что, если мы назовем разработку «Троянский конь»?

«…соавтор. Тогда, в последние дни 1946 года, впервые прозвучало название этой долгоиграющей операции.

Запомни – «Троянский конь».

«…попробуй сам догадаться, в чем заключался смысл этой сверхсекретной игры».

«…когда на совещании у руководства я доложил, что в рамках поставленного задания, а также для оперативного обеспечения операции «Троянский конь» не вижу иного способа, как вчистую отпустить Магдалену-Алису фон Шеель-Майендорф в Германию, Берия поинтересовался:[52]

– Предлагаешь начать с этой фрау игру втемную? На подсадную? Как нащот наблюдения?

– Не совсем так, товарищ Берия, – ответил я. – Предлагаю оставить в покое не только ее, но и барона и этого обер-гренадера. Предлагаю прекратить их поиски.

Пауза была долгая, выматывающая.

– Крайзе – германский подданный, но барон-то наш! – подал голос Абакумов, которого после назначения министром по распоряжению Петробыча в качестве «свежей головы» тоже привлекли к работе с близнецами.

– Другого выхода нет.

– Погоди, Виктор Семенович, сейчас не о гражданстве идет речь. Скажи, Трущев, что делат с Закруткиным?

– Закруткин – офицер, член партии. Он обязан исполнить приказ.

– И то хорошо. Когда он будет готов?

– Врачи утверждают, что необходимо еще минимум полгода.

– Будем считать это крайним сроком.

Затем Лаврентий обратился к Федотову:

– Петр Василевич, ты как?

– Со мной согласовано, – бесстрашно ответил генерал.

– Под твою ответственност, Трющев. И твою, Петр Василевич. Пуст возвращается в Германию, однако оставлят эту фрау без надзора, пуст даже негласного, запрещаю. Мало ли… Запомните, вы головой отвечаете за операцию «Троянский конь». Это вам не Гесса украсть».

«…высочайший уровень профессионального мастерства. Никто из этих «цепных псов сталинского режима» словом не обмолвился о том, о чем я сознательно умолчал в подредактированном мною отчете Анатолия Закруткина, о чем не упомянул в наработках, сведенных в подготовительную справку по этой операции.

Будь уверен, каждый из них вник в скрытый смысл представленных материалов, из которых ясно следовало, какую нелепую игру затеял с руководством страны Алекс-Еско фон Шеель. Более того, каждый из них молча согласился с тем, что приказ Сталина может быть истолкован вовсе не в том разрезе, на который указывал вождь, хотя все они не понаслышке знали, с какой жесткостью партия преследует всякого рода колебания в исполнении приказа родины. Не была для них тайной и расплата, которая ждала тех, кто осмеливался либеральничать со всякого рода отщепенцами, – тем не менее никто, включая Абакумова, для которого работа с «близнецами» была в новинку, не возразил против переноса акцента с авантюрного похищения нациста номер три на гипотетическую возможность проникновения в высшие сферы западной политической элиты, в рядах которой Орион как масон одной из высших ступеней посвящения занимал далеко не последнее место.

Возможность начать серьезную игру, выгоды от которой были бы несравнимы с каким-то Гессом, явилась проверкой их профессиональных и личных качеств. Этот факт желательно особо выпятить, чтобы никто из будущих критиков не посмел утверждать, что нами руководили «дураки», «отпетые мошенники» и «свихнувшиеся на крови монстры».

История этого не любит, она сама призналась на допросе.

Ты догадываешься, кого я имею в виду…

Конечно, я не могу утверждать наверняка, будто бы только эти соображения легли в основу принятого решения, однако добро на операцию «Троянский конь» подтверждает именно такую версию развития событий».

* * *

Между тем за окном забрезжил рассвет.

Я подошел к окну.

Мемуар как живое существо трепетал в душе.

Глава 4

Из письма Магдалены-Алисы фон Шеель-Майендорф.

«…В Германию меня сопровождал юный советский лейтенант, румяный и светловолосый, с пухленькими щечками. Я поинтересовалась, как мне его называть, он ответил – Пауль. Офицер свободно говорил по-немецки и на вопрос, кто он по национальности, ответил – русский.

– Где вы так овладели языком?

– Повезло с учителями…

Сначала я решила, что меня специально отправили поездом, чтобы я была сговорчивее. Пусть немецкая женщина полюбуется на дело рук своих соотечественников!.. Когда я обмолвилась, что не надо меня агитировать, лейтенант удивился и заявил, что у его начальства и в мыслях не было давить на меня пейзажами сожженных вокзалов, развалинами городов, угрюмыми пожарищами Смоленска и Минска, но прежде видом калек, толкавшихся на перронах.

На вокзалах, mein Freund (мой друг), было очень много калек. Кстати, по их виду никак не скажешь, что они и их товарищи сумели одолеть наш непобедимый вермахт.

До Берлина мы успели подружиться, но дружба закончилась на перроне, где лейтенант пожелал мне удачи, вручил небольшую сумму денег и, козырнув, отправился к поджидавшей его машине. Взять меня с собой он не предложил.

Бросить женщину на берлинском вокзале, среди руин и гор мусора, среди обнищавших и хмурых жителей – это вполне в духе оккупантов. В отместку я решила не сдаваться.

Как добиралась до Дюссельдорфа, рассказывать не буду. Это была дорога в никуда. Меня спасало инкогнито. Пассажиры не стеснялись выражать ненависть в адрес нацистских бонз, союзников, русских дикарей, рыщущих по домам в поисках водки, и наглых негров, за пачку сигарет требовавших от немецких женщин всего, чего бы им ни взбрело в голову.

Неприязненное отношение моих сограждан к дочери эсэсовского генерала я ощутила позже, в Дюссельдорфе.

Нет, грубостей не было, но в прачечной, куда я устроилась с помощью дальней родственницы – ничего более существенного мне как дочери видного нациста найти не удалось, – меня намеренно сторонились. Как-то одна из сотрудниц не без презрения выразилась в том смысле, чтобы я не выпендривалась и вела себя тихо. Точно так же выразился Ротте, когда выкрал меня и спрятал в подвале. Сотрудница добавила – вы неплохо поживились при фюрере, вволю ели-пили, прятались в роскошных убежищах, так что теперь самое время для таких, как я, стирать грязное белье оккупантов.

В это трудно поверить, но они не могли простить мне капитуляцию! Послушать их, так это именно по моей вине Германия проиграла войну.

Unglaublich![53]

Но это полбеды. Тогда я очень нуждалась в поддержке. Мне был необходим защитник. Я часто плакала по ночам.

Он появился в начале сорок шестого года. Подошел на улице, окликнул, и я потеряла сознание. Алекс-Еско едва успел подхватить меня.

Он спас меня, как когда-то спас мою Пусси. Это было очень благородно с его стороны…»

Прочитав эти строки, я наглядно представил задумчивую, всезнающую улыбку фрау Магди. Только история способна улыбаться подобным образом, особенно когда ей случалось баловать людей метеорологическими прогнозами, например – «над всей Испанией безоблачное небо».

«…Мы поспешили в мою клетушку, которую мне посчастливилось снять на улице Канареек неподалеку от нашего родового гнезда. Квартал, где я провела детство, представлял собой груду развалин, там было опасно ходить не только по ночам, но и в светлое время суток.

Кстати, назвать в ту пору Дюссельдорф местом, предназначенным для проживания людей, можно было только при очень богатом воображении. Альтштадт, составлявший сердцевину города – города Генриха Гейне, Роберта Шумана, Мендельсона и Брамса – был разбомблен до основания, как, впрочем, и большинство промышленных районов и рабочих пригородов. Центральный проспект, знаменитый Кё – чудо-бульвар с протекавшим по середине каналом, лежал в руинах и просматривался на всем протяжении. Правда, смотреть было особенно не на что. Развалины древнего Вавилона с куда большим основанием можно было назвать городом, чем мой родной Дюссельдорф. Там, где мне удалось найти пристанище, еще оставались жилые дома, однако теснота была ужасной!

Еско спал двое суток и все это время я провела возле него. Я не пошла на работу. Я истратила все, что сумела сэкономить, но достала кофе.

Скоро мы сменили местожительство и переехали в более благоустроенный квартал в Нойсе – это на противоположном берегу Рейна. Там, по крайней мере, в дома подавали воду и время от времени убирали кучи гниющего мусора. Затем неожиданно Еско вновь затеял переезд, после чего предупредил меня, чтобы я была осторожней. С наступлением темноты он запретил мне выходить из дома. В те дни Алекс строил планы отъезда за океан, в Аргентину или Уругвай, где местные жители менее предвзято относились к немцам. Мы по карте выбирали место, где смогли бы найти достойное пристанище, мечтали о путешествиях, необитаемых островах, экзотических странах. Только надо было немного подлечиться и подождать. Муж был еще очень слаб, в последние дни войны его серьезно ранили.

Господин Ротте постарался.

К тому же Еско не мог в полной мере распоряжаться оставленным ему наследством, пока не достигнет означенного в завещании отца возраста.

О прошлом мы старались не вспоминать.

Оно само напомнило о себе.

Вообразите мое удивление, когда Алекс привел к нам в дом Nikolaus Michailovitsch. Полковник был в штатском, все такой же миниатюрный, хорошо одетый. Его берет напомнил мне знакомого сутенера с улицы Канареек, который часто предлагал мне «подработать». Он первым пожал мне руку.

Скажите, mein Freund, почему большевики такие бесцеремонные?..

Они встретились в бирштубе и Алексу ничего не оставалось, как пригласить его к нам в гости. Комиссар был румян и щедр.

Особенно на обещания.

Он начал с того, что укорил Алекса за попытку затеять нечистоплотную игру с теми, кто в трудных обстоятельствах помог ему выжить. На бурную попытку Еско возразить, Nikolaus Michailovitcsh сообщил, что вся наша группа представлена к высоким советским наградам. Меня, например, наградили медалью «За отвагу», что привело меня в шок.

Никто и никогда не считал меня отважной!!!».

Я кожей вкусил оторопь, которую испытала фрау Магди при этом известии.

«…О цели своего визита Nikolaus Michailovitsch говорил туманно. Сначала заявил, что его интересуют документы, которые Первый выудил в папином сейфе, затем сослался на необходимость уточнить некоторые моменты, связанные с последними днями их подпольной деятельности в Германии. Якобы Закруткин до сих пор не в состоянии внятно изложить все, что случилось после гибели «телефонистки». Его также интересовала судьба Ротте, в особенности материалы, относящиеся к попыткам штурмбаннфюрера связаться с Führer der Welt.

И конечно, Густав Крайзе!

Куда он запропастился? Нет ли у Алекса каких-либо известий о нем?

Или от него?

Причину такого пристального интереса комиссар, не моргнув глазом, объяснил необходимостью вручить ему награду – очередной красный орден. Это известие повергло меня в шок. Алекс никогда не рассказывал мне о приключениях Густава, теперь вдруг выяснилось, что этот обер-гренадер, находясь в составе вермахта и участвуя в боевых действиях, нашел время сотрудничать с красными!

В заключение Nikolaus Michailovitsch сделал акцент на том, что, несмотря на отлично выполненное задание родины «внедриться», а также «проведенные вами важные оперативные мероприятия», в «вашей работе отчетливо просматриваются снижающие эту высокую оценку моменты», но в этом якобы «виноваты мы сами». Зачем в самом конце войны Алекс ни с того ни с сего поставил перед руководством неразрешимую задачу – в каком разрезе рассматривать его и ваше, фрау Магди, будущее?

Чего в нас больше – анархизма или глупости?!

Агент НКВД следующим образом пояснил свою мысль:

– Крайзе – германский подданный, а вот ты, Алекс, советский гражданин, и от этого факта не спрятаться, не отмахнуться».

«…mein Freund, он говорил ужасные вещи!

Мне оставалось только улыбаться.

Своих прежних союзников он назвал «поджигателями новой войны». Он упомянул о господине Шахте, который якобы достаточно ясно выразился по поводу сговора Черчилля и Гитлера. Он позволил себе упомянуть о какой-то русской женщине, которая родила Алексу сына. И это при мне?! Он позволил себе назвать «негодяем» какого-то летчика из люфтваффе, который сбросил бомбы на лазарет, где служила эта самая женщина? Он назвался человеком, который взял на себя ответственность за судьбу его сына. И за твою, Еско, тоже. Разве он, то есть Nikolaus Michailovitsch, не сделал все, что в его силах, чтобы спасти его от лагеря и от смерти? Разве в Швейцарии ты сделал неправильный выбор?

Он посмел назвать сотрудничество с красными «благородным делом, которое красит человека. Даже миллионера!»

Каково!

Алекс-Еско схватился за голову.

– Может, хватит?.. Разве я не исполнил всего, на что подписался, сотрудничая с вами? У нас с Магди есть собственное мнение, как устроить наше будущее!

– И я о том же. Только не ошибись. Твой отец перед исполнением приговора потребовал внести в протокол, что жертвует жизнью «ради Германии». Не за фюрера, этого жалкого фигляра, играющего судьбой мира, а «за фатерлянд». Мне понравились его слова.

– Другими словами, вы тоже явились шантажировать меня? Или у вас это называется воспитательной работой?

Далее они перешли на русский. Заговорили на повышенных тонах, размахивая руками.

Я потребовала, чтобы они изъяснялись исключительно по-немецки. Как супруга Алекса я имела право знать все, в чем большевики обвиняли моего мужа.

Трущев согласился и подтвердил, что он готов перейти на мой родной язык, если только «ваш муж, фрау Магди, признается, зачем он сменил фамилию и кто его шантажирует».

Алексу ничего не оставалось, как подтвердить, что теперь он носит фамилию Мюллер и в браке не состоит.

Это была новость так новость!

– Вот видите, фрау Шеель, вы вдова, и ваши супружеские права остались в прошлом, но поскольку в трудный момент вы сделали правильный выбор, Москва не станет акцентировать внимание на этом факте.

– А как насчет выкручивания рук, то бишь воспитательной работы?! – с вызовом поинтересовался Еско. – Не хотите ли вы сказать, что ваши люди отыщут нас в любом уголке земного шара, если мы откажемся выполнять приказы Москвы?

– Алекс, позвольте для начала обрисовать нынешнее состояние вещей, как оно представляется в Центре. Любые шаги в этом направлении требуют предельной искренности от участвующих в танце согласия…

Алекс вспылил.

– Оставьте эту дешевую демагогию!.. Я досыта наелся вашим согласием в сорок первом. Забудьте о Шееле!.. Я – Мюллер, и я уже не советский подданный. Я богат и могу делать все, что мне заблагорассудится. У меня есть встречное предложение – Магди передает вам спрятанные документы, и вы оставляете нас в покое.

– Документы – это само собой, а вот насчет покоя, это уже вам решать. Что случилось, Алекс? У тебя беда?..

Шеель искоса глянул на меня, потом, опустив голову, признался:

– Мне нельзя оставаться в Дюссельдорфе и вообще в Германии.

Он кивнул в мою сторону.

– Ей скорее всего тоже. Меня вызывают в комиссию по денацификации. Ротте постарался.

От испуга я прижала руки к груди.

– Ты ничего не говорил об этом, Алекс!

– Не хотел волновать, – буркнул Шеель. – У нас осталось несколько дней, чтобы выскользнуть из капкана.

– С какой стати офицеру вермахта, не состоявшему в НСДАП, не замешанному ни в каких военных преступлениях, вдруг пришло на ум драпануть в Южную Америку?

Алекс усмехнулся.

– Вы, Nikolaus Michailovitsch, как мне кажется, не понимаете, что творится в Германии.

Некоторое время он боролся с собой, потом рискнул:

– После того как Лена спрятала в люфтшуцбункере бумаги отца, я решил пристрелить Ротте. Подкараулил гада, да неувязка вышла – с нашей стороны начался обстрел…

– С какой – нашей?

– С советской… Меня так садануло в бок, что я потерял сознание. Я был в штатском, меня доставили в военный госпиталь, там сделали перевязку. В госпитале я назвался Мюллером. Не в пример обер-гренадеру, ни слова по-русски не промолвил, разве, что «карашо» и «давай-давай». Наши любят, когда сначала «данке шён», а потом «карашо».

Что еще? Как только немного подлечился, справил документы на новую фамилию и отправился в Дюссельдорф искать Магди. В Дюссельдорфе первым делом заглянул на улицу, где провел детство. Решил взглянуть на родовое гнездо. Оживить, так сказать, память. С этого все и началось.

Алекс собрался с мыслями.

– Район, где мы когда-то жили, прилично сохранился. Бомбежки обошли его стороной. Беда в другом – сразу после капитуляции в доме поселился какой-то важный чин из местной гражданской администрации. Получил его, так сказать, в дар от британских оккупационных властей за активное участие в денацификационных мероприятиях.

Я попытался поговорить с новым хозяином на предмет возвращения собственности. Он как прирожденный комиссар решил взять меня на горло – кто вы такой, господин Мюллер, где служили и какое отношение имеете к Шеелям?! Затем пригрозил, если я буду настаивать на своих правах, мне не миновать лагеря для военнопленных, а уж там господа союзники выяснят, не участвовал ли я в расстреле заложников и прочих подобных акциях.

Я не стал нарываться – повернулся и ушел, однако по старой энкаведешной привычке наведался к соседу, еще помнившему моего отца, и так между делом поинтересовался, кто это такой ушлый, сумевший поселиться в моем доме? Оказалось, из местных нацистов, причем из каких-то важных партайгеноссе! Герберт Йост, ортсгруппенляйтер[54] – во-о как! На этом Йосте, Николай Михайлович, пробы ставить негде, а вот сумел просклизнуть сквозь сито денацификации – и сразу в дамки. Оказывается, он все эти годы боролся с Гитлером, правда тайно, а теперь зажилил чужой дом и зажил припеваючи.

Некоторое время товарищ барон переживал обиду, потом признался:

– Откровенно говоря, если бы не этот случай, черта с два вы отыскали бы меня в Дюссельдорфе. С моей стороны, это была грубейшая ошибка. Я вообразить не мог, что все это время этот жирный кабан идет по моим следам. Теперь он может торжествовать.

Йост и Ротте оказались старыми приятелями. Я уверен, эти два негодяя сумели договориться, теперь они ищут меня. Хорошо, что я не назвался своим нынешним именем. По крайней мере, двое из британской военной администрации, которые однажды заглянули на нашу прежнюю квартиру, искали Шееля.

Фамилию я сменил для того, чтобы, перебравшись в английскую зону, не угодить в лагерь для военнопленных или, что еще хуже, на заседание военно-полевого суда. Мюллер и Мюллер, рядовой зенитного полка. Никакого спроса… Нам бы с Магди только до Швейцарии добраться, до родного банка, а там ищи ветра в поле!..

– Странно, – усомнился я. – Ты же служил в вермахте, в военных преступлениях не замешан?..

– Ха, не замешан! По мнению союзников, очень даже замешан!.. С их точки зрения, сам факт службы в армии – тяжкое военное преступление. Они могут предъявить мне обвинение по группам I и II, к которым относятся сотрудники министерства обороны и ведущих управленческих структур вермахта.

Некоторое время он просто не мог говорить.

– Николай Михайлович, вы, как я вижу, даже не догадываетесь, что творится у союзников в лагерях для военнопленных, особенно там, где содержат бывших офицеров. Я чего угодно ожидал от борцов за демократию, но о таком варварстве даже не помышлял. Военнопленных, вопреки всем нормам международного права, держат там по нескольку лет.[55]

Вы видали хотя бы один из таких лагерей?

Нет?

А жаль.

Это просто огороженные по берегам Рейна территории. Режим, Николай Михайлович, почище, чем у Гитлера в концлагерях. Люди живут там без крыши над головой, фактически без воды и пищи. Туда суют всех поголовно – замешанных, незамешанных, гражданских, негражданских. О том, что творится у французов, я уж не говорю. Эти только тем и занимаются, что сводят счеты с мирным населением. Я, откровенно говоря, ждал такого от Сталина, но как раз в советской зоне оккупации все выглядит куда пристойней.

По этой причине мне как раз и пришлось обзавестись новыми документами. Да, у меня есть средства, мне это сделать легче, чем потерявшим все – семьи, собственность, средства к существованию, – но не об этом разговор! Я не хочу провести остаток жизни в лагере только за то, что служил в вермахте! И ведь не признаешься, мол, я ваш союзник, работал на Советскую Россию. Тогда каюк!

Он обреченно махнул рукой.

– Что касается комиссии по денацификации, там все решают свидетели. Не послужной список, не документы, а всякого рода знатоки, которым якобы известно, кто является исполнявшим приказы армейским офицером, а кто – матерым нацистом. За плату они готовы подтвердить все, что угодно. Этот негодяй Йост, поселившийся в моем доме, представит столько свидетелей, что мало не покажется. Для него это раз плюнуть, он же с их помощью сам отмылся.

Эти свидетели с подачи Ротте расскажут все – особенно по части июльского заговора. Чью сторону я принял, скольких оппозиционеров выдал гестапо. Если прибавить родство с Майендорфом, должность в Управлении вооружений, мне ни за что не отмыться. Меня обязательно отдадут под суд. Вы знаете, что это за судилище? Весь процесс занимает полчаса, от силы час, никакой презумпции невиновности. Под Франкфуртом приговорили к расстрелу двенадцатилетнего подростка только за то, что он плевался в американских солдат. Его обвинили в умысле на теракт.

Ротте, полагаю, это ни к чему. Он ищет меня не для того, чтобы меня наказали за службу в доблестном вермахте. Ему нужны мои деньги. Теперь явились вы и тоже решили заняться воспитательной работой?

– Ты ошибаешься, Алексей. Я прибыл помочь тебе.

– Ага, напомнить об ответственности, о чувстве долга. К сожалению, товарищ полковник, на этой мякине меня уже не проведешь. Сами постарались, когда убеждали нас с Толиком не поддаваться всякого рода «измам» и хранить дистанцию. Вы нас тогда вполне убедительно запугали этими кровожадными химерами.

– Промашка вышла! Не буду отрицать, мой приезд санкционирован высшим руководством, которое хотело бы знать, чем на сегодняшний день дышит советский разведчик, наша надежда и опора и не желает ли он продолжить сотрудничество? И если не желает, почему?..

– Вы умелый демагог, господин Трущев. Я на всю жизнь запомнил, как вы убеждали меня поделиться своей биографией, своим!.. – не найдя подходящих слов, Алекс с негодованием постучал костяшками пальцев по столу. – Своим… этим самым… со вздорным комсомольцем Закруткиным. Вы не угрожали – о, нет! Вы занимались воспитательной работой! Вы говорили о согласии, что без него всем нам крышка, что, закружившись в танце согласия, каждый из нас обретает шанс завоевать право на жизнь.

– Разве я был не прав?

– Не надо брать меня за горло! Я помню ваши так называемые «гуманные» маневры в Женеве! Я не забыл, как вы пригрозили мне портсигаром, если я отдамся в руки швейцарской полиции!.. Какой подвох вы приготовили на этот раз? У вас с собой имеется портсигар?

– Да, Алекс, он всегда при мне.

– Вы собираетесь этим страшным оружием бить отступников по голове?

– Нет, я просто открою его.

– Это будет страшно?

– Увидите.

– Ладно, не будем спешить с портсигаром. Должен признаться, ваши подходцы всегда вызывали у меня живой интерес. Итак, это и есть воспитательная работа по-большевистски?

– Можно и так сказать.

– Хорошо, давайте придерживаться этой версии. Чем вы желаете помочь мне?

– Помочь эмигрировать в Уругвай или Аргентину.

– Вы и до этого добрались?! – воскликнул Алекс.

– А ты сомневался, Алеша? Если ты вынужден покинуть родину и отправиться в Южную Америку, значит, так надо. Но ты же опытный оперативник, ты должен понимать, с бухты-барахты такие дела не делаются. Здесь без подготовки не обойтись, а для этого необходимо надежно укрыться. Где это можно сделать, как не в нашей зоне оккупации?

Пауза была долгая, до предела насыщенная «антимониями», как впоследствии выразился об этой минуте Еско.

Что такое «антимонии» Mein Freund? Объяснение Еско сразили меня своей бестолковостью. Неужели в России из всех высоких чувств остались одни «антимонии»?»

Что я, представитель поколения, прошляпившего свое родное «Аненэрбе», мог ответить фрау истории? Что у нас в России и антимоний-то порядочных не осталось?..

«… – Теперь понятно, чего вы добиваетесь. Решили заманить меня в ловушку. Вот с какой целью вы то и дело размахиваете портсигаром. Лучше сразу в расход?!

– Алексей, неужели ты до сих пор не осознал, что в присутствии тех, кто помог нам одолеть фашизм, мы портсигарами не размахиваем и расстрельными приговорами не злоупотребляем! Твоя личная биография – тому пример. Чего можно добиться грубым принуждением, пошлым выкручивании рук? Разве в сорок первом мы не дали тебе шанс? Или ты предпочел бы сгнить в лагере? Разве ты можешь упрекнуть нас в неумении заниматься воспитательной работой?

Взгляни на себя со стороны.

Кто ты есть теперь?

Сознательный борец против фашизма. Разве ты не обрел себя в этой борьбе?..»

«…mein Freund, это была трудная минута для Еско. Я сочувствовала ему. Мой мужчина смотрел на меня, но чем я могла помочь ему?

Только улыбкой.

Наконец Еско через силу спросил:

– Если я соглашусь, что вы потребуете на этот раз?

– Помочь Анатолию.

– Что вы задумали?

– Выкрасть Гесса?

– Что?! Вы там в Москве с ума посходили?!

– Мы – нет. Пусть Гесс поделится, по какой причине наши солдаты три года в одиночку устилали своими телами путь к победе. Это очень важно, особенно теперь, когда новоявленные защитники демократии сочли момент удобным, чтобы подмять мир под себя. Они решили, что пробил их час. Это большая игра, Алекс, и каждому из нас рано или поздно придется принять в ней участие. Особенно такому бедовому парню, как ты, Алекс. Кстати, имей в виду, ваш дружок Ротте не оставит вас в покое, будь то в Германии, в Южной Америке или Африке. Конечно, в том случае, если мы дадим ему волю. Что касается атомной бомбы, мы приняли вызов.

– Вы собираетесь прокатиться на танках до самого Ла-Манша?!

– Тебе ли, Алеша, повторять зады буржуазной пропаганды? Мы сократили нашу двенадцатимиллионную армию до двух миллионов человек. Мы ушли из Ирана, сняли претензии к Турции, хотя всю войну турки обстреливали советскую территорию. Наши пограничники собирали эти пули и осколки, их набралось тонны. Турки откровенно сочувствовали Германии и, ожидая падения Сталинграда, держали на Кавказе громадную армию. Разве мы, добившись победы, не имеем права обезопасить свои границы? Для этого нам необходимо взять под контроль Босфор и Дарданеллы. На Западе это называют «агрессивными устремлениями»! Им прекрасно известно, что мы не в состоянии напасть на США – их защищают океаны. Сами же бравые заокеанские вояки держат свои войска возле наших границ. Их бомбардировщики способны достичь любой точки европейской части страны. Донести туда атомную бомбу. Это тоже «агрессивные устремления Советов»?! Ты, кажется, успел побывать в Воронеже прежде, чем твои бравые соотечественники захватили его. Прекрасный был город, не правда ли? Знаешь, что от него осталось? Хочешь взглянуть?

Алекс отрицательно покачал головой.

Тогда комиссар обратился ко мне:

– А вы, фрау Магди, не желаете полюбопытствовать? Нет? Странно. А на руины Сталинграда или Минска не хотите посмотреть? Тоже нет? Удивительно! А-а, вспомнил, вам довелось полюбоваться останками Смоленска…

А я, когда смотрю на эти снимки, полнюсь уверенностью, что у меня нет права забывать о прошлом. Мне нет дела до Ла-Манша, я прикидываю, как обеспечить условия для скорейшего восстановления поруганных земель моего фатерлянда, а для этого я просто обязан взяться за воспитание даже самых нестойких товарищей. Даже миллионеров! Я делаю это не только по долгу службы, но и по зову сердца. Ты полагаешь, Алекс-Еско фон Шеель, он же Мюллер, он же Второй, новоявленные защитники демократии будут придерживаться каких-то правил гуманного ведения войны? Ты полагаешь, они станут разбираться, где военный объект, а где мирное население? Они уничтожили Дрезден, в котором не было ни одного военного объекта, а жертв оказалось больше, чем после бомбардировки Хиросимы. Это были твои соотечественники, Алекс-Еско. Это был Цвингер и знаменитые на весь мир кирхи. Теперь они заполучили атомную бомбу. Они сбросили ее на Японию.

– Но Гесс?!

– Только этот свидетель сможет убедить мировую общественность, кто скрывает от прогрессивной общественности главную тайну Второй мировой войны. Только Гесс сможет убедительно подтвердить, в какой стране не жалели крови ради победы, а где сидели и калькулировали, как бы половчее схватить самый жирный кусок этой самой победы.

– Кто это придумал? – воскликнул Алекс и тут же присмирел: – Впрочем, я знаю. Он обожает ставить невыполнимые задания.

– Помнится, товарищ Шеель, ты с неподдельным энтузиазмом выполнял его прошлые невыполнимые задания, а теперь что – сдрейфил? Заподозрил? Если тебе не нужна наша помощь, позволь хотя бы позаботиться о Магдалене-Алисе. Кроме того, мне позарез необходимо встретиться с Оборотнем. Где он скрывается?

Еско долго отмалчивался, потом признался:

– Не знаю. Правда, есть одна зацепка. После гибели фрау Марты Густав обмолвился, что остался один на свете. Разве что в Бранденбурге живет дальний родственник из менонитов…

– Вот с него и начнем. Этот поиск будет являться лучшей проверкой на нашу взаимную искренность.

– А как быть с Магди?»

«…mein Freund, они решали мою судьбу за моей спиной!!

Я возразила, однако они настояли, чтобы я осталась в Дюссельдорфе. Этого требует профессиональный интерес – так объяснил несносный комиссар.

Еско согласился с ним. Я знаю, для него это было очень трудное решение. Полагаю, он отлично сознавал степень угрозы, которая могла исходить от Ротте, однако тащить за собой супругу в коммунистический рай представлялось ему куда более страшным делом. Ночью он предупредил меня – в качестве заложницы я представляю собой лакомый кусочек для НКВД.

К тому же Nikolaus Michailovitsch пообещал взять меня под защиту».

* * *

Я несколько раз перечитал письмо.

Задала мне задачку эта самая нестареющая и улыбчивая из всех нестареющих и улыбчивых баронесс. Помнится, я вообразил ее ходячим воплощением истории. Эта игра казалась мне забавной и тем не менее, что я мог ответить истории?

Разве что написанием этих согласованных со своими героями, с прошедшим временем, с духом прошедших времен, мемуаров? Разве не в честь потомку исполнить долг перед павшими предками, чьими телами был выстлан путь к победе, тем более если это желание идет от сердца, а не от каких-то надуманных «измов»? Чем глубже я погружался в былое, тем чаще меня посещало убеждение в необходимости художественного подтверждения важности сохранения своего «Аненэрбе».

Глава 5

Из воспоминаний Н. М. Трущева:

«…дела закрутились в ту самую минуту, когда в Бранденбурге (по-видимому, это случилось летом сорок седьмого, дату желательно уточнить у Оборотня – Н. М. Трущев), в бирштубе на Kleine Gartenstraße, расположенной неподалеку от развалин главного железнодорожного вокзала, к нам подсел невысокого роста, курносый неунываха-инвалид, каким всегда был обер-гренадер и красный партизан, Густав Крайзе.

Он нисколько не постарел, не размяк. На нем был поношенный костюм, белая рубашка, галстук. Казалось, испытание войной никак не подействовало на него, как, впрочем, и на сам город – гнездо германского милитаризма и одновременно удивительный памятник романтической эпохи».

«…Вот о чем не забудь упомянуть, соавтор, – с каждым новым днем нам с Шеелем становилось легче общаться друг с другом. Отступала настороженность, не покидавшая меня с того момента, когда я в первый раз приблизился к отщепенцу. Со своей стороны, Алекс-Еско тоже постепенно приходил в себя. Прежний страх и отчаяние, которые он испытал в дюссельдорфской забегаловке, сменились ожиданием не самого худшего будущего, которое виделось ему от восстановления прежней дружбы с Москвой».

«…«измы», дружище, тают в пути. Зафиксируй эту максиму в своем тексте…»

«…факт, что Алекс-Еско не очень-то доверял мне. Перед тем как на берлинском вокзале Цоо мы купили проездные билеты и по городской железной дороге пересекли Шпрее, на участке между вокзалами Лертербанхоф и на Фридрихштрассе, являвшейся секторальной границей, – он заметно поеживался».

«…Что более всего удивляет в человеке, соавтор, это привычка не верить своим глазам и до самой крайности держаться за какую-нибудь гнилую идейку из разряда ожидания неизбежных подлостей от большевиков. Якобы они рано или поздно расправятся со всяким, кто посмеет укрыться от их грозного ока.

До самого последнего момента Алекс не исключал подвоха с моей стороны. Возможно, поездка в Бранденбург является хитроумной ловушкой, в которую он по собственной глупости, позволил себя заманить? Стоит только спуститься с перрона на Фридрихштрассе, как к нему тут же со всех сторон сбегутся мордовороты из МГБ, второпях зачитают приговор и тут же пригласят на казнь. Такие настроения наглядно демонстрировали слабину, которую Шеель позволил себе с окончанием войны.

Расслабуха, парень, поджидает всякого, кто теряет вкус к воспитательной…»

Далее Трущева опять занесло на проторенную колею. Я решительно вычеркнул эти рассуждения.

«Со своей стороны, соавтор, я считаю потерю оперативной формы сущим пустяком по сравнению с согласием каждого честного труженика потрудиться на благо мира во всем мире».

«…отпустило Алекса не сразу. Даже после посещения одного закрытого для посторонних учреждения в Восточном Берлине, где нам выдали новые документы, он не позволил себе расслабиться. Романтические бредни – как то надежда спрятаться в каком-нибудь укромном уголке африканских саван или обрести покой в буржуазном южноамериканском раю, – цепко держали его. Всякого рода империалистические голоса продолжали взывать к нему из-за горизонта.

Проснулся он только в Бранденбурге и то не до конца.

В городе было мало разрушений, разве что местный вокзал был выбомблен до основания. За ним, по ту сторону лугов возвышался древний собор красного кирпича. На стенах домов были видны отметины от пуль и редкие пробоины от снарядов. Особенно досталось сторожевой башни на въезде в Старый город, по местному – Альтштадт. Средневековый бург одарил нас с Еско отличной возможностью познакомиться с повседневной жизнью послевоенного провинциального немецкого городка, оказавшегося в руках красных оккупантов.

С первого взгляда было заметно – жизнь налаживалась. Это был факт, от него никуда не спрячешься. В городе не осталось и следа той напряженности, которая царила в Германии в первые дни прихода большевистских варваров. Не буду утверждать, что немцы подняли головы, но уже и не опускали их при виде собравшихся возле комендатуры, гогочущих русских офицеров, обучавших езде на велосипеде какого-то нарядного и здоровенного летчика со звездой Героя на груди.

Алекс ухмыльнулся, когда летчик признался – он, крестьянский парень, попавший в летную школу прямо из глухих сибирских краев, никогда не видал такое средство передвижения как велосипед.

Он даже не слыхал о нем!

– …на самолете летать научился. Здесь только сел за руль автомобиля, сразу сообразил, где газ, а где тормоз. Сразу поехал, а этого верблюда, – он указал на таинственный двухколесный агрегат, – никак не могу оседлать.

– Как это по-русски! – пробормотал барон. – Как это по-нашему. Помню, Фельдман долго не мог поверить, что ракета движется в безвоздушном пространстве. Что такое безвоздушное пространство? Что такое свободная среда? Почему там нет воздуха?..»

«…погуляли по Альтштадту и Домбецирку, прошлись по Берлинерштрассе, осмотрели ратушу, где располагалась советская оккупационная администрация. Ее по-прежнему охраняла статуя средневекового рыцаря Роланда, органично вписавшегося в соцветие красных знамен, орденов, сталинских погон и скрипучих офицерских сапог. Посидели на живописном берегу канала, соединявшего два прилегающих к городу озера. Вспомнили Женеву, сорок второй год, преддверие Сталинградской битвы, напряжение, которое в ожидании германской оккупации владело швейцарцами. Там Еско вел себя куда более решительно и целеустремленно. В Женеве он почему-то не побоялся метнуться к врагу – сбежал с явочной квартиры и, исступленно желая избежать встречи с моим портсигаром, бросился за помощью к местному полицейскому.

Тот, к изумлению Еско, встретил его вскинутым правым кулаком и приободрил – держись, товарищ! С господина барона сразу смыло всякую дурь, а здесь, в зажившем прежней немецкой жизнью провинциальном городишке, он до самой встречи с Крайзе не мог избавиться от остатков липучего безотчетного страха перед иезуитскими приемчиками, которые использовали «палачи из НКВД» для расправы с отщепенцами, дезертирами и прочими присмиренцами».

«…Добил Алекса Густав, настолько ловко подсевший к нам за столик, что мы не сразу заметили его присутствия.

Этого даже уговаривать не надо было. Он сразу взял быка за рога. Для начала пояснил, что сбежал от армейских контрразведчиков исключительно для пользы дела – еще неизвестно, куда бы смершевцы его «законопатили». Он якобы уже успел побывать под следствием в СД и НКВД, так что ему не понаслышке известно, как работники этих служб берегут честь мундира и какие там на этой почве бывают «случайности». Затем, не сбавляя напора, потребовал от меня похлопотать в местной оккупационной администрации, чтобы ему, активному борцу с фашизмом, предоставили достойную работу, так как он является «проверенным товарищем» и кроме русского вполне владеет специальностью радиотехника. Заявил он об этом не без провинциального хвастовства, чем окончательно добил барона.

Шеель засмеялся и предложил Оборотню устроиться в местную полицию.

– Зачем тебе радиотехника? Тебя хлебом не корми – дай только вляпаться в какую-нибудь историю.

– А что! – невозмутимо согласился Крайзе. – Это дельная мысль. Я готов, если только в полиции мне найдется работа по специальности.

Затем он не без иронического подтекста подцепил Второго:

– Разве надежные документы и покровительство властей сами по себе предосудительны, герр Мюллер? Не пора ли нам заняться налаживанием быта, обзавестись хозяйством, причем, желательно, под своим именем, не пытаясь поразить свет аристократическими замашками.

– Насчет замашек, это ты зря, Густав, – упрекнул его барон. – Эти замашки можно назвать скорее комсомольскими, чем аристократическими. Кстати, у герра оберста есть интересное предложение на этот счет.

– Какое? – оживился Крайзе.

– Захватить тюрьму Шпандау.

– Зачем? – деловито осведомился Густав.

– Чтобы выкрасть оттуда господина Гесса.

– Это трудно, – признался Густав.

– А то! – поддержал его Шеель.

Крайзе не без удивления поинтересовался у меня:

– Зачем товарищу Сталину понадобилась Шпандау?

Я ответил:

– Это тебе господин барон объяснит.

Шеель возмутился.

– Я-то здесь при чем! Пусть Закруткин объясняет.

За здоровье Толика мы выпили отдельно. Шнапс был настолько вонюч, что меня передернуло.

– Что, не нравится? – подковырнул меня барон. – Надо было с собой ведро самогонки привезти. Крайзе все выпьет.

Затем Алекс мечтательно прокомментировал:

– Мне кажется, при фюрере шнапс отличался замечательным вкусом. Утверждать не берусь, так как в ту пору я строил ракету для пролетариев всех стран. С ее помощью мы мечтали покорить космическое пространство. Веселые были денечки… Знаешь, Густав, пока ты рвался в гитлерюгенд, мы устраивали комсомольские собрания, на которых горячо обсуждали, где и как достать ту или иную деталь для ракеты и есть ли смысл обращаться за помощью в горком комсомола.

Шеель загрустил, потом поинтересовался:

– Где вы теперь, друзья-однополчане?

Я, не моргнув глазом, ответил:

– Из одиннадцати человек до сегодняшнего дня дожили трое: Яша Фельдман, Вячеслав Крученых и, как ни странно, Саша Пушкин, хотя он около полугода прослужил в дивизионной разведке.

Шеель загрустил.

– Я гляжу, вы хорошо подготовились к встрече, Николай Михайлович.

– Конечно. Я их всех допрашивал.

Алекс поперхнулся:

– На предмет чего?

– Где может скрываться краса и гордость кружка покорителей космоса, сын имперского барона Алекс-Еско фон Шеель.

– И что потом?

– Что потом. Фронт… – я махнул вилкой, затем разлил шнапс по рюмкам. – Вас не заставляю. Исключительно по желанию, по зову, так сказать, сердца. Я и один выпью за помин. Это наша беда, советская. Это наши ребята.

Я перечислил их всех.

– Я хочу выпить за Пушкиных, Крученых, Фельдманов, за всех Татьян и Тамар, Петров и Василиев, Владиславов и Александров. За всех Кандауровых и Заслоновых. За незабвенную фрау Марту. Если кто желает присоединиться к пролетариям – присоединяйся.

Красный партизан и гитлерюгенд Крайзе первым схватил граненую рюмку. Шеель помедлил, потом тяжело вздохнул и тоже поддержал тост.

Мы выпили не чокаясь.

После короткой паузы барон загрустил.

– Видала бы моя вдова и боевая подруга, чем я тут занимаюсь!

– За баронессу Магдалену-Алису фон Шеель-Майендорф выпьем отдельно. Ну, за боевых подруг…»

* * *

«…На следующий день мы отправились в Карлсхорст, где размещалась Ставка военной администрации в Германии (СВАГ). Оттуда в закрытой машине добрались до Берлина, где в районе Панков, входившем в советскую зону оккупации, была устроена явочная квартира.

По дороге шофер выделенного нам «виллиса» вновь вверг Шееля в раздумья.

Меня, признаюсь, тоже.

Шофер был в звании сержанта, родом из Белоруссии, человек угрюмый, неразговорчивый. Всю дорогу молчал, пока мы не догнали колонну пленных немцев, которых вели на работу. Здесь он вдруг завел разговор, что «ему не можется. Как увижу этих гадов, становится не по себе. Взял бы автомат и пострелял бы их всех и кажного».

После короткой паузы шофер вкратце рассказал о себе – сам он из-под Витебска. Семью гады сгубили, спалили в хате. Пришел, выпил на пепелище… – и в сердцах махнул рукой.

Обогнав колонну, он тормознул у КПП и, как бы между прочим, поинтересовался, где бы табачком разжиться? Я отдал ему всю пачку «Беломора».

Вернувшись, мы с удивлением обнаружили пленных из подошедшей колонны с удовольствием затягивавшихся дымком советских папирос. Я поинтересовался у водителя – где же пачка? Тот смолчал, потом, выехав на шоссе, не без внутреннего остервенения признался:

– Вышел покурить, а тут эти окружили! Стоят рядом, носами воздух тянут. Я спросил, есть ли среди них шоферы? Двое были шоферня, я им дал закурить. Все начали клянчить…

Затем сержант энергично рубанул воздух ребром ладони и страстно подытожил:

– Одно из двух: или пускай их всех поубивают, к чертовой матери, а если нельзя – курить-то человеку нужно…»

«…помощники доставили на конспиративную квартиру все необходимое и, прежде всего, подборку документов по Шпандау: исторические справки, план тюрьмы, график смены караулов, описание режима содержания заключенных, схемы подземных коммуникаций. Не менее дня мы потратили на их изучение – с собой брать ничего не разрешалось.

Изучив все предложенные материалы, Алекс попытался завести разговор о том, что более наивную авантюру трудно придумать.

– И что? – спросил я. – Ты действуй, а не рассуждай!»

* * *

«В жаркий августовский день – если мне не изменяет память, это было сразу после того, как знаменитых узников перевели в Шпандау, – мы отправились на рекогносцировку.

Даже по прошествии более чем двух лет после окончания войны этот район Берлина представлял собой жалкое зрелище. В брошенных домах до сих пор не было жителей. Кто отважится поселиться в строении, у которого нет крыши или отвалилась фасадная стена! Повсюду валялись разорванные матрасы, ржавые ведра и тазы, разбитые бутылки и кучи гниющего мусора. Звон колоколов маленькой церквушки, стоявшей неподалеку от тюрьмы, навевал похоронное настроение. Расчищенный и ухоженный участок, окружавший тюрьму, казался чем-то инородным в этой ужасной атмосфере.

До места мы добрались без происшествий. В те дни проблем с перемещением по зонам практически не было. Трудности появились в сорок девятом в связи денежной реформой, проведенной на Западе, и образованием ГДР, после чего Германия оказалась расчлененной на два государства. По дороге прикинули несколько вариантов тайного проникновения в этот «храм справедливого возмездия»[56].

«…Нам не потребовалось много времени, чтобы уяснить – вырвать Гесса из уготованной ему темницы трудно, но можно. Несмотря на высокие стены, ток, пропущенный по натянутой в два ряда проволоке, пулеметы на вышках и строгость внутреннего режима, для умело подготовленных бойцов вкупе с тщательной разработкой тюремного персонала, возможность проникновения внутрь охраняемой зоны существовала реально. Если не удастся проникнуть, просочиться, прорваться через главный вход, можно попробовать проползти по коммуникациям или по вырытому подземному ходу».

«… невыполнимость задания в другом.

Посуди сам, дружище. Нет такой тюрьмы на свете, куда невозможно было бы проникнуть, но как выбраться оттуда без шума и пыли, а ведь именно в этом состоял смысл боевого приказа. Если союзникам удастся доказать нашу причастность к похищению или хотя бы представить косвенные улики нашей причастности к нападению, кто поверит Гессу?

При любом раскладе избежать боестолкновения не представлялось возможным, недаром англичане поместили заключенных в своей зоне оккупации. В непосредственной близости от тюрьмы располагался военный лагерь, откуда подготовленные части за несколько минут могли перекрыть все отходы от Шпандау. Во время скрытного изучения мы убедились в наличии тщательно налаженной системы патрулей, которые шныряли по прилегающим улицам, а также постов ТНН – тайного наружного наблюдения. Все это не позволяло скрытно подготовить пути отхода».

«…тем же вечером за ужином, приготовленным Крайзе по партизанским рецептам, вареная картошка и лук, в качестве деликатеса разогретая тушенка, – Шеель подкинул идею.

– Может, воспользоваться летательным аппаратом?

Я ответил, что кое-кто уже подумывал о такой возможности.

Алекс вопросительно глянул на меня.

– Слыхал о Скорцени?

– Кто же о нем не слыхал! – усмехнулся барон. – Все газеты трубили об этом герое рейха. Как же, выкрал Муссолини из-под носа у союзников. Неужели этот недобиток намерен перебежать нам дорогу?

– В одном из своих интервью, которыми он после разлада между союзниками начал делиться особенно щедро, любимец Гитлера заявил: «Дайте мне сотню надежных бойцов и два самолета в придачу, и я вытащу Гесса и шестерых остальных из Шпандау». При этом уточнил: «…однако в случае непредвиденных осложнений я в первую очередь займусь спасением Гесса».

«…перед сном Алекс поделился:

– Я все думаю над словами Скорцени. Самолеты здесь – не самое интересное. Куда важнее призыв к своим единомышленникам. Как считаешь, Николай Михайлович?»

«… я ответил не сразу. Сначала прикинул, имею ли я право вот так сразу открывать карты? Осторожность подсказывала – промолчи, сделай вид, что не понял вопроса.

С другой стороны, играть в молчанку с Шеелем было опасно. Барон был прирожденным аналитиком и, хотя буква приказа напрочь запрещала такого рода откровения, врать ему было бессмысленно. Если Закруткин отличался исключительной реакцией, искрометной решимостью и постоянной готовностью к действию, Шеель освоился в нашей профессии до такой степени, что мало того, что видел на метр под землей, но и понимал все с полуслова.

Барон еще не до конца проникся важностью поставленной задачи. Вранье или умолчание он мог расценить как подспудное недоверие, а это могло окончательно смазать приглашение на танец, ради которого я примчался в Германию. В тех условиях ложь даже из самых благородных побуждений могла окончиться плачевно.

Не удержался!..

Рискнул!

– Алеша, Москва считает, что тебе пришла пора заняться куда более серьезным делом, чем похищение Гесса. Помнишь свой давний разговор с Шахтом? В Москве сложилось мнение – время, о котором когда-то упоминал банкир, наступило. Для начала я вкратце обрисую, чего мы ждем от тебя. Не знаю, можно ли назвать удачей ваше решение сбежать в Аргентину или в Уругвай, но то, что я появился вовремя, можно считать знаком судьбы. Начало операции беспокоило нас более всего, а тут, видишь, как все обернулось.

Алекс насторожился, рывком сел на кровати, спустил ноги на пол.

Он глянул на меня, как добросовестный христианин поглядывает на Люцифера.

– Я, Николай Михайлович, уже ничему не удивляюсь. Вы с вашими подходцами давно отучили меня удивляться. То предлагаете помощь, то вдруг оказывается, что эта помощь вовсе не бескорыстна. Теперь вы утверждаете, что в Москве уже давно решили отправить нас в самое бессмысленное в моей жизни путешествие? А как же свобода выбора?

– Выбор здесь ни при чем. Проблема заключается не в том, когда и куда ехать, а в том, когда вернуться.

– Когда же?

– Когда твоего опекуна выпустят из тюрьмы. Мы считаем, такие люди, как Шахт, долго в тюрьмах не сидят. Время, о котором он упоминал, скоро наступит. Тебя ждет сытая, богатая жизнь, денег у тебя достаточно, однако есть кое-какие трудности…

– Что вы имеете в виду?

– Способ переброски.

– Нам бы только до Швейцарии добраться…

– Хотя бы до Швейцарии. Послушай, Алекс, меня и особенно человека в пенсне, а также красавца-мужчину[57] заинтересовала фраза, брошенная когда-то Орионом. Из-за нее, в общем-то, весь сыр-бор и разгорелся.

Я напомню:

«… – Ты верно уловил перспективу. Это позволяет мне быть более откровенным. Имей в виду, Алекс, ты – человек будущего! Твое время наступит после неожиданного конца, который вполне вероятен, а пока ты чужак. Такие, как ты, всегда будут считаться здесь чужаками. Тебя защищает твой капитал, близость к Людвигу, очевидная связь со мной, но в какой-то момент этого может не хватить, особенно если ты позволишь себе вляпаться в какую-нибудь историю… Кто-то может решить, вот он, удачный момент, чтобы вытряхнуть из «красного барона» как можно больше денежек. Я не исключаю, что болтуны с набережной Тирпитца постараются подбить тебя на какой-нибудь необдуманный поступок…»

Затем Орион предупредил:

«… – Возможно, они предложат связаться с твоими бывшими дружками по ту сторону фронта, – он кивком указал на восток, затем строго предупредил: – Не вздумай идти у них на поводу!»

Вник?

Алекс кивнул.

– Намек на то, что ты «чужак», а также упоминание о «бывших дружках» подсказывает, что твой опекун в те дни не очень-то доверял тебе. Он не исключал вероятность подставы.

– Это важно?

– Более чем!.. По этой причине в глазах твоих нынешних дружков ваша переброска за пределы Германии должна выглядеть предельно прозрачной. Даже Шахту должно быть ясно, от «бывших дружков» не бегают. Мы не можем пустить тебя наобум. Хотелось бы воспользоваться «крысиной тропой», по которой спасаются бывшие работники РСХА и связанных с ним учреждений, а также видные эсэсовцы, но у нас к ней нет надежных подходов, а самостоятельное и не во всем понятное путешествие всегда будет наводить на размышления – кто тебе помог?

Имея дело с таким прожженным империалистом, как Орион, такой риск неуместен. Ему достаточно и тени подозрения. Беда также в том, что, передвигаясь самостоятельно, ты вполне можешь попасть в поле зрения западных спецслужб. По нашим прикидкам, ты представляешь для них серьезный интерес – Пенемюнде, отдел ракетных вооружений, контакт с Майендорфом. Вспомни хотя бы господ Тэбболта и капитана Харрисона? Эти волки еще в Англии пялились на тебя во все глаза. Нам и тебе это ни к чему.

Алекс кивнул.

– Что касается Ориона, быть его доверенным лицом – это лучшая рекомендация, которой может гордиться имперский барон Алекс-Еско фон Шеель, а также советский разведчик Алексей Альфредович Шеель. Вник?

– Как быть с Ротте?

– О нем особый разговор.

– Его надо прихлопнуть, как муху!.. Иначе мы постоянно будем ощущать опасность! Это мое условие! В любом случае я должен быть уверен, что этот богослов более никогда не встанет у нас на дороге.

– Легковесно рассуждаешь, Алекс! Прихлопнуть – проще простого, но этим вопрос о безопасности не закроешь. Все дело в воспитательной работе.

– Опять за старое, Николай Михайлович?..

Я примолк. Позволил ему осмыслить сказанное.

После паузы подытожил:

– Значит, будем работать?

– У меня, как говорят в Одессе, есть выбор? Я без всяких подковырок, Николай Михайлович. Признайтесь, у меня есть выбор?!

Он встал, прошелся по комнате, потом остановился возле моей кровати.

– После вашего визита… будьте вы… я несколько ночей не мог заснуть. Это Магдалене вы могли повесить в Москве лапшу на уши, будто бы она вольна идти на все четыре стороны. Лена мне все рассказала о пребывании в стране победившего социализма. Рассказала о ваших беседах, более смахивающих на допросы, и об интересе вашего нового начальника, красавца-мужчины, опекавшего в Москве артистку Чехову и между делом положившего глаз на мою жену, и о странном для нашего куратора в пенсне решении вот так взять и выпустить классово чуждую мадам на родину. Ясно, что вы установите наблюдение, постараетесь не выпускать ее из вида. Надеялись отыскать меня?..

– А то!

– Я не в обиде, это понятно? После того как вы ушли, я ей все растолковал, во всем повинился. Не беспокойтесь – покаялся исключительно в антимониях. Без фамилий, фактов, дат и всякой другой конкретики. Зачем ей это? Объяснил, у нас есть несколько дней, чтобы удрать от Ротте и выскользнуть из капкана НКВД. Я бы это сумел. Верите?

– Верю. Однако подчеркиваю – далеко бы ты не ушел.

– До Швейцарии, во всяком случае, добрался, а там ищи ветра в поле!.. Если бы не Магди…

Он сел на свою кровать и выложил:

– Вы же знаете, она у меня молчунья. Улыбнется загадочно, а потом думай, что хочешь. День молчала, другой, дальше ждать было нельзя. Наконец заговорила, наложила, говоря вашими словами, резолюцию. Выразилась «омко» и «кратко» – meine liber Алексей, всю жизнь не набегаешься. Потом ни с того ни с сего заявила – если этот противный комиссар против новой войны, я согласна. Если будет война, никому несдобровать. Всем достанется. Это так страшно. Война будет, Николай Михайлович?

– Как сработаем, Алеша. Ты, я, Толик, Густав… И другие наши товарищи, их много. Можешь считать меня историческим оптимистом, но я уверен – если мы не пожалеем сил, ее можно избежать. Для этого необходимо сыграть в союзниками в догонялки как в военном, техническом, так и особенно в политическом отношении. Они очень сильны. У них несоизмеримый с нашим потенциал. В нашем положении любая авантюра уместна. Даже похищение Гесса. Если мы сумеем пустить пыль в глаза, если сумеем выиграть время…

– Вероятно, и сроки какие-то есть?

– Безусловно, только полковников никто о сроках не информирует. Они сами должны догадаться.

– Вы догадались?

– А то!

– Своя бомба?

– Она, родная. Только одной бомбы мало, Алеша. Существуют и другие общественно-политические условия… Например, победа коммунистов здесь, в Германии. Или в Китае. Против миллиарда борцов за дело рабочего класса никто не сможет устоять. Тогда можно попробовать договориться.

Шеель задумался.

Я дал ему время пораскинуть мозгами, и, когда уловил в его голове нужный настрой, подбодрил:

– Маршрут через Швейцарию мы тебе устроим. Это тебе впоследствии зачтется, или я ничего не смыслю в будущей Германии, так что налаживай легенду. Все должно пройти без сучка и задоринки. А теперь спать.

Завтра трудный и веселый день».

«…гладко, товарищ, бывает только на бумаге. Карты спутала фрау Магди, в панике примчавшаяся в Берлин.

Впрочем, если бы не этот случай, Алекса, полагаю, уже давно на свете не было бы».

Глава 6

Из письма Магдалены-Алисы фон Шеель-Майендорф:

«…выскочил из развалин. Я не успела опомниться, как негодяй приставил нож к горлу.

Это было так страшно.

Удивительно, но в первые мгновения я не узнала его – решила, что это грабитель, ради куска хлеба готовый на все. Такие толпами бродили по Дюссельдорфу. Затем с моих глаз упала пелена, я узнала Франца Ротте и закричала.

Боров приказал мне заткнуться и пригрозил ножом. Затем потребовал выложить, где Алекс.

Затем немного расслабился, опустил нож и добавил:

– Мне надо поспать. И поесть. Я не ел три дня. Ты только не выпендривайся!..

Ах, mein Freund, он всегда был груб. Почему-то в моем присутствии он любил употреблять самые непристойные, самые деревенские выражения.

Однако на этот раз, похоже, он сказал правду. Вид у него был до неприличия жалкий. Он похудел до скелетообразного состояния, щеки ввалились. Руки дрожали, он с трудом удерживал меня. Его спасал только мой испуг. Франц, видимо, сознавая, что сил у него может не хватить, приказал мне шагать в сторону нашего дома.

– Только не спеши.

В следующий момент он жалко, как могут только богословы, вскрикнул. Какой-то британский офицер схватил его за руку и резко вывернул ее. Нож выпал, и Ротте жалобно заскулил.

– What’s the matter, madam? – обратился ко мне англичанин.

Я благодарно улыбнулась ему, и он отпустил негодяя, затем дал ему пинка и напутствовал вполне нецензурными выражениями. После чего предложил проводить меня до дома.

Первым моим желанием было побыстрее добраться до своей квартиры, захлопнуть дверь, спрятаться и отдышаться. Однако мне хватило решимости поблагодарить моего спасителя. С трудом выговорив «Thanks!», я почувствовала необыкновенную слабость в ногах. Этот бравый англичанин странным образом напомнил мне попутчика, который сопровождал меня в Германию и который бросил меня на берлинском вокзале.

Я тут же пришла в себя. Схватила его за рукав френча и активно потащила в развалины. Здесь нас никто не смог бы увидеть.

Он охотно повиновался.

Когда мы остались одни, я выразила решительный протест против слежки, которую он учинил за мной.

– Мне было обещано, что нас оставят в покое!

Этот гадкий шпион пожал плечами.

– Фрау Магди, разве до этой минуты вы могли упрекнуть нас в нарушении взятых на себя обязательств? Впрочем, я могу вернуть этого доходягу…

– Это не доходяга, а штурмбаннфюрер Ротте! – воскликнула я. – Он уже однажды покушался на мою жизнь!.. Точнее, на мой скелет!!

Мой спаситель изменился в лице:

– Что же вы сразу не сказали?! Я попытаюсь догнать его и сдать в комиссию по денацификации.

– Что за новость! Еще не хватало привлечь внимание этой гадкой комиссии к моей персоне!

– В таком случае позвольте откланяться.

– Нет уж! Если вы спасли меня, то должны проводить домой. Там я угощу вас кофе.

– Это слишком дорогая жертва, фрау Магди.

– Ничего. У меня есть возможность покупать кофе на черном рынке. Мой муж далеко не бедный человек.

– В таком случае – прошу.

Он предложил мне руку.

– А как же Ротте? – не без ехидства поинтересовалась я.

– Никуда он не денется.

Дома, поставив чайник, я упрекнула его:

– Почему вы бросили меня на вокзале, Пауль? Это было так жестоко с вашей стороны.

Лейтенант пожал плечами.

– Приказ.

– А зачем вы день и ночь следили за мной? Тоже приказ? Вы прослушивали наши разговоры с мужем?

– Боже упаси, фрау Магди! Мы издали наблюдали за вами. Берегли вас.

– Берегли? Дочь видного эсэсовца?..

Лейтенант насупился.

– Не надо об этом, фрау. У меня родственники сгорели…. не важно где… в Волоколамском районе… За время поездки я убедился, вы не из этих… оголтелых. Я решил, дочь за отца – не ответчик, иначе нам никогда не выбраться из дерьма.

– Этому вас противный комиссар научил?

– Какой комиссар?

– Nikolaus Michailovitsch.

– Не знаю такого. Впрочем, что мы все о комиссарах да о комиссарах. Давайте помиримся после того вокзального недоразумения. Вы меня простите, но мы намерены и дальше обеспечивать вашу безопасность.

– И не вздумайте!! Впрочем, это пустое. Я сегодня же!.. Нет, сейчас же уезжаю к мужу! Где вы его прячете? Впрочем, это неважно, вы будете сопровождать меня. Не вздумайте возражать! Толстяк не оставит меня в покое. В следующий раз он будет предусмотрительней и подстережет меня тогда, когда я буду совершенно одна.

Он не остановится ни перед чем!

Он сумеет перерезать мне горло.

Он использует меня, чтобы шантажировать Алекса. Это, господин шпион, объективная реальность, о которой с таким пафосом говорил Карл Маркс. По крайней мере, так утверждает мой муж. Я привыкла доверять ему. А может, это был не Маркс, а Ленин, что, впрочем, все равно.

– Но сегодня не получится, – растерялся лейтенант. – На дворе ночь, абшниты не работают, где мы получим документы? К тому же я не знаю, куда ехать.

– А вы разузнайте. Спать будете в прихожей.

– Но…

– Никаких «но»! Вас приставили охранять меня, вот и охраняйте. С утра займетесь документами и не позже завтрашнего вечера мы должны уехать отсюда.»

Из воспоминаний Н. М. Трущева:

«…привезли в Панков в четвертом часу утра. Было еще затемно. За день мы очень намаялись, а тут баронесса.

И сразу упреки – вы бросили меня на растерзание этому ужасному Ротте! Как вы могли позволить ему отыскать меня в разрушенном Дюссельдорфе!

Далее в том же духе.

Я поинтересовался у дежурного офицера, доставившего женщину, что произошло в Карлсхорсте, где располагалась советская военная администрация в Германии.

Тот, не скрывая облегчения, рассказал:

– Эта сумасшедшая всю комендатуру на ноги подняла. Потребовала встречи с самым главным генералом. Благо Серов еще был в своем кабинете. Ему доложили… У нас, товарищ полковник, глаза полезли на лоб, когда Иван Александрович сам спустился вниз и пригласил эту фрау к себе! Потом вызвал меня и приказал доставить ее к вам в Панков. Он непременно сейчас позвонит, так что вы уж, товарищ полковник, сообщите, что все в порядке – фря на месте.

– Хорошо, капитан. Можете идти. Впрочем, лучше подождите звонка».

«Звонок генерала не заставил себя ждать. Серов был краток и, поинтересовавшись, доставлена ли баронесса, приказал немедленно прибыть к нему.

– С той же машиной. И барона с собой захватите».

«…о Серове[58] болтают разное. Будто он умел ко всем подладиться – и к Петробычу, и к Хрущеву. Будто он был главным грабителем в Германии, под его надзором в Союз было переправлено столько ценностей, что мама не горюй! Будто по указанию «Хруща» он сжег столько документов, оставшихся от тридцать седьмого – тридцать восьмого годов, когда тот проявлял особо бурную активность в борьбе с оппозицией, что Никите на десяток расстрельных приговоров хватило бы.

Судить не берусь.

Что касается переброски Шеелей, Серов повел себя на редкость хитро. Своей главной задачей он посчитал обеспечение безопасности Шеелей на недолгом, но опасном пути в Швейцарию. Этого же потребовал и от меня, вот почему запретил даже поразмыслить над интересным вариантом, который, можно сказать, сам упал к нам в руки.

Закруткин постарался…

Этого повзрослевшего комсомольца хлебом не корми, только дай вляпаться в какую-нибудь историю.

Но об этом пусть он сам расскажет».

«…Наложив запрет на предложенный мною вариант, Серов предложил воспользоваться услугами горцев-контрабандистов, которых НКВД якобы держало под контролем.

Как в оперетте!..

Люди они, конечно, скользкие, уточнил Иван Александрович, готовые за деньги самого черта перевести через горы, однако в этом случае есть возможность отследить перемещение Шеелей. Якобы среди контрабандистов у нас есть свой человек.

«Ага, – смекнул я, – поскорее избавиться от нелегала, а дальше трава не расти!». Засекут ли Шеелей при переходе границы или нет, развяжет язык «свой человек», какого важняка они перетащили на ту сторону, его не волновало. Он свою часть работы выполнил.

Я доложил – покумекаем.

Впрочем, что это я все о себе да о себе…

Вспомним-ка лучше о Ротте!»

* * *

«…до сих пор, соавтор, не могу толком объяснить, по какой причине такая важная шишка, как человек в пенсне, заинтересовался продажным богословом? Что полезного Лаврентий смог учуять в бреднях о Sohn des Lichts?»

Проще простого было сразу в Дюссельдорфе привести приговор в исполнение, однако во время приватного инструктажа Берия потребовал любой ценой захватить оберштурмбаннфюрера СС живым и доставить его в Москву.

– Не в наших правилах щадить нацистов, замешанных в военных преступлениях, однако Ротте нужен здесь живой. Вник, Трющев?

– Так точно, товарищ маршал.

– Но это не все. Текучка текучкой, но ты постарайся дополнить собранные Крайзе материалы, касающиеся Ротте. Используй любые средства. Об этом приказе упоминать запрещаю. На меня не ссылайся.

– Так точно.

После короткой паузы Берия пояснил:

– Прояви личный интерес! Дявол – это же интересно!.. К каким, мол, ухищрениям и лжетеориям прибегали нацисты в попытках завоеват мир. Но не по служебной линии. Понятно?

– Так точно, товарищ Берия.

– Это все, что тебе надо знать. Исполняй!»

«Уверен, он внимательно ознакомился со всеми материалами, попавшими в наши руки через Крайзе и из других источников. У меня есть тому доказательства. Особенно заинтересовала его докторская диссертация Ротте и, прежде всего, высказывания его научных руководителей и отзывы оппонентов, среди которых была такая величина, как Ганс Йонас[59].

Его интересовали как положительные, так и отрицательные отзывы. Здесь их приводить неуместно и вообще прошу тебя, дружище, с этой темой обращайся крайне осторожно. Лучше оставь Люцифера в покое – это я тебе в воспитательных целях советую.

Если нельзя обойти этот подводный камень, излагай факты. Ничего, кроме фактов! Никаких домыслов, фантазий, тем более обобщений. Тем более, открытий!.. Имей в виду, измышления Ротте – один из самых реакционных предрассудков, а если не предрассудок, все равно заблуждение.

Это самая выигрышная позиция, соавтор. Мой совет – придерживайся ее, и, если тебе повезет, ты сумеешь донести до молодого читателя…»

* * *

Далее пошло очередное признание в любви к воспитательной работе. Бог с ней, с воспитательной работой, однако к предупреждению много изведавшего Трущева я не мог отнестись легкомысленно, так что прошу прощения – насчет Prinz der Finsternis[60]как-нибудь в другой раз.

* * *

«…Между тем сотрудники, отвечавшие за безопасность фрау Магди, отыскали Ротте в Дюссельдорфе. Тот все это время крутился возле дома, где проживали Шеели – видно, податься ему было действительно некуда. В среде бывших эсэсовцев и прочей фашистской сволочи его считали если не изменником, то уж подозрительной личностью – бесспорно. Опала, которой подверг его Гиммлер в связи с похищением документов из сейфа Майендорфа, отсутствие результата в попытках приручить Люцифера, и, самое главное, исчезновение Борова в последние дни войны и его неучастие в людоедских расстрелах гражданских лиц и солдат вермахта, которыми занимались СС, – окончательно подорвали к нему доверие как к «преданному борцу». Бывшие соратники теперь активно избегали его.

Проворонив Шееля, он и Йосту оказался не нужен.

Тот его на порог к себе не пустил…»

«…прежде всего, из добытых мною материалов интерес представляет дневник Ротте, относящийся к началу двадцатых годов, когда толстяк экспериментировал с радиозаклинаниями где-то в Баварских Альпах. К нему был приложен ворох таблиц, в которых отмечались сигналы радиоэха с указанием интервала задержки, а также черновики, в которых фиксировались письменные попытки отыскать ключ к шифрованным сообщениям, якобы скрытым либо в чередовании сигналов, либо в длине пауз между этими сигналами».

«…Заинтригованный, я решил подробней ознакомиться с добытыми Крайзе документами. В качестве куратора у меня был к ним доступ.

Соавтор, учти, ни одной страницы я тогда не отважился скопировать. Чутье подсказало – лучше не надо.

Это как с электрическим током: «Не прикасайся – убьет!»

Однажды в тюрьме, когда решил косить под сумасшедшего, я попытался восстановить кое-что по памяти. Я был уверен, стоит только следователям взглянуть на мои записи, они решат, что я свихнулся и скосят срок. Я никогда не жаловался на память, но на этот раз, не поверишь, не смог вспомнить ни слова из того, что мне довелось узнать из письменных источников, ни услышать от Ротте. Только общее впечатление от рассказа о его якобы встречах с якобы нечистой силой. Это случилось в Баварских Альпах, а также на Кавказе, в сорок втором году, в одной интересной долине, где до сих пор бытует легенда о всевидящем оке.

Это при том, что точно помню, с какой тщательностью по приказу человека в пенсне я фиксировал откровения, которыми потчевал меня этот пламенный энтузиаст понирологии[61]. Из этих записей следовало, что однажды в туманный и дождливый день, обшаривая эфир особого рода импульсами с переменными частотой и фазой, Ротте получил ответные радиосигналы…

Эти сигналы, напоминавшие радиоэхо, неожиданно показались богослову разновидностью шифра…

Соавтор, я не специалист по дьявольщине, ты сам попробуй разобраться с этими сигналами из преисподней…»

А я, выходит, специалист?!!

Из воспоминаний Н. М. Трущева:

«…что касается материалов, которые фрау Магди запрятала в Люфтшутцтюрме G, их ценность после тщательного анализа оказалась заметно преувеличенной…

Окажись эти документы в наших руках в нужное время, например, в начале войны, – они заметно расширили бы наши возможности по обеспечению информационной составляющей победы, однако в сорок седьмом оперативного толку от них было мало.

Радиолаборатория Ротте[62] обеспечивала неформальную связь с такими фигурами, как В. Квислинг, глава хорватских усташей А. Павелич, вождь венгерских фашистов Ф. Салаши и прочими пособниками нацизма. К началу сорок восьмого года в списке представляли интерес только несколько политических деятелей из Южной Америки и разве что пара сочувствующих нацизму американских сенаторов. Понятно, что сенаторы уже успели перекраситься и на поднимавшейся антисоветской волне их симпатии к нацистам уже не выглядели столь одиозно, как в военное время.

Интересно, что в этом списке обнаружились фигуры, удовлетворявшие потребности сразу нескольких хозяев. Один из них – будущий министр обороны Франции в пятидесятые годы, другой – видный представитель администрации президента США, после прихода Трумэна сразу и резко удаленный от политических дел. Оба они охотно сливали информацию как в Берлин, так и в Москву. К сожалению, такой подход не представлял интереса, кроме разве что морального и исторического».

* * *

«…Серов категорически запретил мне привлекать Алекса к похищению Ротте. Разъяснил – в целях безопасности лучше держать барона подальше от штурмбаннфюрера. Не ровен час, пристрелит негодяя, как потом будем отчитываться. Группу захвата придется возглавить тебе, Николай Михайлович.

Понятно, пусть досадливый нелегал постоянно будет под надзором руководителя группы, а то, что полковникам не к лицу заниматься похищением всякой швали, генералу было до лампочки.

Нюх у Ивана Александровича был почище, чем у самой породистой борзой. Я уверен, он не знал и знать не мог о моем персональном задании в отношении Шеелей, а вот сообразил – с этим богословом что-то не так. При такой прозорливости он никогда не шел наперекор начальству. Другими словами, Серов был из той поросли молодых генералов, которые уже начинали более любить карьеру, чем ответственность. Уверен, ему было хорошо известно, кто на самом верху курирует «близнецов», поэтому и решил постоянно держать их перед глазами.

Прибывший в Берлин Закруткин успел схлопотать выговор за то, что посмел в одиночку разгуливать по Берлину, тем более появляться возле рейхстага – там наш герой умудрился вляпаться в авантюрную историю.

После смерти Сталина Иван Александрович пытался подладиться под новые старые времена. Правда, долго задержаться наверху ему не удалось и после провала с Пеньковским[63] Серов по распоряжению Никиты, который и вытянул его наверх, кувырнулся в самую глубокую яму, но это судьба.

Мне лично, когда я попал под «чистку в органах», он ни в чем не помог, а дальше судите сами…»

«…Я не стал возражать…»

«…в английскую зону мы с лейтенантом Суглобовым – он же товарищ Пауль – перебрались у Мариенборна. Там было два пограничных перехода: один железнодорожный, где проходили поезда с Запада на Восток и обратно, а второй – на автостраде, для машин и пешеходов. Здесь наняли потрепанный «Мерседес» и прямиком устремились в Дюссельдорф. Оба числились правоверными германскими гражданами, успешно прошедшими денацификацю – в каждом из принадлежавших нам удостоверений личности стоял штамп: «ничем не отягощен» или «под действие закона не подпадает».

Сценарий разработали по пути. Было две возможности. Во-первых, пригрозить Ротте пистолетом и принудить его сесть в машину. Во-вторых, предложить накормить досыта, для чего надо будет просто проследовать в ближайшую забегаловку, где его якобы ждет роскошный обед. Если при этом пообещать одолжить триста марок, он помчится к машине как ошпаренный…»

«…шутили до самого Дюссельдорфа. Шутки кончились, когда наблюдавший за Боровом человеком растерянно сообщил, что «объект» уже сутки не выходил из дома.

Мы едва успели вытащить доктора богословия из петли».

«… в подвале было неописуемо грязно. Видно, Люцифер не очень-то заботился о своих приверженцах, а может, боров и его сумел предать?

Мы с полчаса сидели перед плачущей, откашливающейся человеческой развалиной, упрекавшей нас в том, что мы не позволили ему свести счеты с жизнью…»

«…перед отправкой в Москву я имел с толстяком приватную беседу. За те несколько недель, что он провел в советском плену, оберштурмбаннфюрер заметно поправился, подрумянились щечки, исчезла безнадежность во взгляде. Во время разговора боров попытался стрельнуть у меня двести марок «на развлечение с девицами». Когда я отказал, он тут же отважно предложил «великому Советскому Союзу, победившему злейшего врага человечества – Адольфа Гитлера» свои услуги по поиску «недобитых нацистов и затаивших злобу на великий Советский Союз прожженных мерзавцев». Он тут же выдал кличку «злейшего врага Гитлера», которой его якобы наградила потусторонняя и «возвышенная сила». На русский язык ее можно перевести как Книболо.

Соавтор, тебе, надеюсь, понятно, что сам по себе толстяк не интересовал меня, хотя его умению выжить можно только позавидовать.

Что касается женских услуг, эту тему я благоразумно обошел, пусть девицами займется человек в пенсне. Мне важно было понять, что могло привлечь такого прожженного умницу, как Берию, в этом успевшем вновь наполниться непробиваемым апломбом негодяе? Впрочем, здравый смысл и на этот раз подсказал – не суй нос туда, куда тебя не просят.

Забудь!

Навсегда! …

Легко сказать, трудно сделать. Допрашивая борова, я не мог избавиться от ощущения, будто этот «маленький доктор Фауст» все еще не терял надежды дождаться помощи от мифической сущности, подчиняясь которой он едва не покончил с собой».

Часть V. Радиосеанс с преисподней

У меня нет сомнения – дьявол существует. Это реальная личность, а не просто как бы разлившаяся по миру зараза. Я не верю, что зло может быть иначе как личное, потому что если оно не личное, то оно сотворено Богом – нет другого выхода.

Это падшая тварь».

Митрополит Антоний (Сурожский)

Глава 1

В ответ на мой запрос выдержки из отчета А. К. Закруткина пришли по электронной почте с незнакомого мне адреса. После точки стояло не ожидаемое «.de», а привычное в России «.ru». Так удалось выяснить, что сеть осведомителей, работавшая на Трущева и его «заклятых близнецов», оказалась куда более обширной, чем это можно было предположить.

Интересно, все ли участники этой игры разделяли взгляды Николая Михайловича насчет Согласия? Другими словами, работали ли они из идейных соображений или по принуждению?

А может, за деньги?..

Это настораживало, не прогадал ли я с гонораром, однако, памятуя совет Петьки Шееля – если козырь попер, удваивай ставки – я продолжил поиск согласия, пусть даже и в компании с виртуальными, неизвестными мне информаторами.

* * *

Из отчета А. Закруткина:

«… – Алекс?! Ты ли это?

Во исполнение приказа московского руководства как можно меньше походить друг на друга, я уже был готов объяснить незнакомому господину, что тот ошибся, но что-то удержало меня.

– Трудно узнать бывшего майора Радке? – поинтересовался остановивший меня на берлинской толкучке мужчина. – Согласен. Из меня, как говорится, тоже крепко отжали воду. Помнишь, как мы с тобой ловили Штауффенберга?..

Я пригляделся повнимательнее.

В многолюдной толпе, ежедневно собиравшийся в центре Берлина, можно было встретить кого угодно – военнослужащих союзных войск, пронырливых местных «шахермахеров», благообразных старичков и старушек, продававших остатки семейного достояния; измученных отцов и матерей семейств, пытавшихся выторговать хотя бы несколько оккупационных марок за ношенные-переношенные шерстяные носки и штопанные-перештопанные рубашки; остроглазых и наблюдательных «сriminalen», приглядывавших за карманами продавцов и покупателей. Хватало здесь и иностранных рабочих, за два года после окончания войны так и не удосужившихся покинуть развалины Третьего рейха и, судя по округлившимся физиономиям, сумевшим найти свое место на этой великой послевоенной барахолке».

«…Здесь на протяжении километра – начиная от стен рейхстага, мимо Бранденбургских ворот и по Унтер-ден-Линден – гуляла, отоваривалась, дерзала, спасалась от голода, пыталась удержаться на плаву вся послевоенная Европа».

«…американцы вели себя солидно. Подкатывали на «виллисах», деловито вытаскивали из кузовов блоки сигарет и ныряли в толпу. Выскакивали оттуда с антикварными вазами, дорогими сервизами, картинами. Офицерам, как правило, помогали экстравагантные дамы. Груженные добычей машины уходили в западную часть города по Шарлоттенбургштрассе.

Англичане, появлявшиеся на толкучке, испытывали скорее спортивный, чем коммерческий интерес. Они бродили со скучающим видом, торговались неторопливо, не без надменной величавости. Вещи брали двумя пальчиками, принюхивались, морщились и нагло сбивали цену.

Наши барахольщики, в отличие от англичан, вели себя так, будто их того и гляди схватят за руку. Они постоянно озирались, и, чтобы не привлекать внимание патруля, матерились негромко, вполголоса. Правда, подъезжали они к Бранденбургским воротам и отоваривались под стать американцам – ковры, картины, сервизы увозили на «студебеккерах» и «полуторках».

Однажды я застал майора, который с помощью двух солдат волок к грузовику громадную хрустальную люстру.

На кой черт она ему понадобилась?! Где он собирался повесить это двухметровое чудовище? В сохранившейся в тылу коммуналке или частном домишке, построенном перед войной? А может, в деревенской избе, откуда ушел по призыву?..»

«…через несколько дней после приезда меня вызвали в Карлсхорст, где в особом отделе под расписку познакомили с приказом Верховноначальствующего Советской военной администрации в Германии (он же Верховный главнокомандующий Группой советских войск в Германии) маршала Г. К. Жукова, который обращал внимание военнослужащих на позорящие честь Красной Армии поступки, совершенные «в районе Бранденбургских ворот». В приказе были указаны фамилии и воинские звания офицеров, занимавшихся спекуляцией, – вплоть до подполковника. В заключительной части Жуков всех разжаловал до рядовых и распорядился отдать под суд».

«…до сих пор не могу понять, с какой целью служака из ведомства Серова с полковничьими погонами на плечах заставил меня расписаться под этим приказом? Зачем надо было устно предупреждать, будто это распоряжение касается «всех без исключения», и чтобы я, даже «исходя из служебных надобностей» – отправляясь, предположим, на встречу со своими связниками из «гитлерюгенда», – не забывал, что меня может задержать патруль и доставить в ближайшую советскую комендатуру.

Такое глубокое понимание азов оперативной работы настораживало – не поменялись ли профессионалы и чинодралы местами?

«…Николай Михайлович, ответьте – зачем этот подполковник пугал меня? Почему кто-то, помимо моего непосредственного начальника, должен указывать мне, где и чем заниматься в Берлине и каким образом, оказавшись в личине бывшего капитана вермахта Алекса-Еско фон Шееля, я должен соответствовать моральному облику офицера Красной Армии?»

«…но вернемся к неожиданной встрече».

«…прокрутить в памяти события и документы ближайших лет было делом нескольких секунд, тем более что право на ошибку было у нас обоих. Я перебрал в памяти ориентировки Алекса, в которых сообщались данные о его сослуживцах из Пенемюнде и Heereswaffenamt (HWaA) – Управления вооружения вермахта, куда мне тоже приходилось захаживать по служебным надобностям, – там упоминался некто Радке, – и решил рискнуть.

– Хайнц, ты ли это?! – я дружески шлепнул незнакомца по плечу.

Тот скривился от боли.

– Ранение, – пояснил он. – После того как мы исполнили долг перед фюрером, меня направили на фронт. Как поживаешь, Алекс? Судя по виду, тебе тоже пришлось хлебнуть досыта. Когда мы виделись в последний раз?

Вопрос скользкий, но я вновь рискнул.

И не прогадал. Как учил меня главный куратор этой авантюры, разведчика красит инициатива.

– Насколько я помню, в августе сорок четвертого.

– Точно, – обрадовался Радке. – Сколько лет прошло с того памятного момента!

– Каких лет? О чем ты говоришь, Хайнц! Веков! Нас угораздило очутиться в самом мрачном германском средневековье.

Мы разговорились и так, с разговорами, добрались до пивной на Агамемнонштрассе.

Этот Радке мне сразу понравился. Судя по рассказу Еско, его отличали не только верность фюреру и присяге, но, прежде всего, практический подход к выполнению любого самого трудного задания – главное «не переусердствовать».

– Мне повезло, – признался Радке. – Жена и дети живы. Бедствуем, конечно, но существуем. Как твоя невеста?

– Стала женой.

– Поздравляю. Вид у тебя, конечно, не миллионерский, но все-таки. Что ты делаешь в Восточном Берлине? Живешь здесь?

Я ответил не сразу. Глянул влево, вправо. Вроде чисто, да и Радке не был похож на провокатора.

– Не поверишь, Хайнц, прячусь! Едва успел унести ноги из английской зоны, где меня как военного преступника едва не засадили в лагерь для военнопленных. Теперь, как видишь, отсиживаюсь у красных.

– Какой же ты преступник?!

– А дочь господина Майендорфа, которую я взял в жены? А известный тебе курорт на Балтийском море, где всем заправлял Дорнбергер, или наш отдел, в котором занимались реактивными пукалками. Если хорошенько поскрести, у меня отыщется столько грехов, что я вполне потяну на виселицу. По крайней мере, так заявили знающие люди. Отягчающим довеском для тех, кто заседает в комиссии по денацификации, может оказаться мой счет в женевском банке.

– Чудеса! Многие сломя голову мчатся спасаться в западные зоны, а ты вернулся к красным.

Я развел руками:

– Красные меня пока не трогают, а там, – я указал в сторону Запада, – мое состояние до сих пор кое-кому не дает покоя. Впрочем, я не собираюсь здесь долго рассиживаться… Ты-то как? Расскажи о себе.

– Моя история еще чуднее. Помнишь, как мы с тобой спасали фюрера от отъявленных заговорщиков?

Я кивнул.

– В благодарность меня тут же отправили на фронт, как, впрочем, и половину личного состава нашего отдела. Я ничего не имел против фронта, но в начале сорок пятого его, как такового, уже не существовало. Фронт окончательно развалился, и, не поверишь, виноватым оказался я.

Он глотнул пива.

– В Бреслау меня назначили начальником штаба сводной гренадерской дивизии. Я пытался возразить – какой из технаря начальник штаба, однако мне приказали заткнуться. Присвоили звание оберст-лейтенанта[64] и направили в какой-то Йозефштадт, самый захудалый городишко в Силезии, помочь командиру дивизии, какому-то отставному оберсту, организовать на подступах к этому населенному пункту несокрушимую оборону.

Личный состав был из местных жителей – точнее, дряхлых стариков. Ни боеприпасов, ни горючего, ни тяжелого вооружения, кроме гранат для фауст-патронов. Этих гранат у нас были горы, но беда в том, что самих пукалок было раз-два и обчелся. Кроме того, применять это оружие имеет смысл на закрытой территории или в городе, а на открытом пространстве, да если тебе под семьдесят и ты несколько часов сидишь в окопе зимой на свежем воздухе, попробуй попади в надвигающуюся русскую громадину.

Одним словом, полная ерунда…

Командир дивизии отправился в Бреслау за разъяснениями, а я дал приказ «спрямить линию фронта» и отойти к городу. Укрыться за постройками. Местный крайсляйтер счел этот приказ предательством и прислал команду эсэсовцев. Не стану рассказывать, как мои старики отбили меня у этих мерзавцев, которые первыми дали деру, как только заслышали грохот советских танков.

Затем, словно извиняясь, признался.

– Плена сумел избежать. Не хочу в Сибирь, – он развел руками. – Сначала прятался у знакомых, потом добрался до Берлина и укрылся у жены. Мы тут живем неподалеку, в Альт-Трептове. На нашей улице сохранилось несколько домов, нам повезло – мы проживаем в одном из них. Чтобы легализоваться, воспользовался документами отца. Ему было далеко за шестьдесят, когда он попал под артобстрел. Больше его никто не видал. Мне повезло, мы с ним очень похожи, да и за эти месяцы я так постарел, что красные до сих ни разу не придрались ко мне.

Скоро освоился. Нашел работу, чиню все, что приносят. Бежать пока не собираюсь, пусть по документам я числюсь Вильгельмом, а не Хайнцем.

Не вижу смысла.

Как-нибудь и здесь все наладится. Русские, по крайней мере, в концлагерь не сажают и за пустяки не расстреливают. Наоборот, привлекают… Пора, говорят, господин Радке, налаживать электроснабжение, а специалистов нет. Вы, господин Радке, нам электропроводку, а мы вам – талоны на питание…

Он замолчал, потом философски подытожил:

– Если комиссарам нужно электропитание, значит, они здесь всерьез и надолго. Женщины, старики и дети разбирают развалины, значит, когда-нибудь разберут? Или не разберут?.. Если открываются пивные, значит, это кому-то нужно?

Пауза.

– На Западе у нас родственников нет, а здесь у меня твердый кусок хлеба. Дети пошли в школу, – голос у него дрогнул. – Нет, я не жалуюсь. Я испытываю сомнения, тем более что появился здесь один такой… старый знакомый. Подзуживает – скоро комиссары наведут здесь свои порядки… тебе не миновать Сибири, Хайнц… соглашайся, Хайнц, втирайся в доверие, а мы поможем тебе. Спрашиваю, кто мы? Это те, отвечает, кому ненавистно «большевистское иго», кто решил бороться за новую «демократическую» Германию. Он так и заявил: «Долой «коммунистический огрызок Советов!..» «Надо сражаться, Хайнц!..»

Алекс, опять сражаться?

За что?

За то, чтобы вновь угодить в лапы к новоявленным «демократам», перекрасившимся из бывших эсэсовцев?

А этот жужжит – нам нужны свои люди в советской зоне. Пугает – у тебя семья, дети. В случае чего поможем перебросить их на Запад или еще куда подальше, где их не смогут достать «бандиты из Кремля». Спрашиваю – в случае чего? Мало ли, отвечает, вдруг комиссары что-то заподозрят.

Послушай, Алекс, а ты не хочешь помочь новой «демократической» Германии? Хочешь, я тебя сведу с этим парнем? Мало ли?.. Вдруг он в силах помочь тебе убраться куда подальше?..»

* * *

Из отчета А. Закруткина:

«… когда Николай Михайлович услыхал, что я дал согласие на встречу с «добрым парнем, который будто бы имеет возможность помочь Алексу убраться куда подальше» – Трущев вышел из себя…»

«…Прикинь, дружище, как я должен был поступить? Неужели я должен был отказаться от такого выгодного предложения?»

«…Алекс поддержал меня. Он начал доказывать полковнику – Радке можно доверять, здесь даже не пахнет подставой, а выгода, которую можно извлечь из его предложения, куда как весома.

В конце концов, он спросил – чем мы рискуем, Николай Михайлович?

О встрече Радке сообщит по телефону. Она состоится не завтра и не послезавтра, значит, у нас будет зазор, который позволит принять взвешенное решение. Если наша контрразведка выяснит, кем на самом деле является этот незнакомец, риск будет сведен к минимуму. Если даже и не выяснит, большой беды не случится. Намеченную встречу проведем на нашей территории, что позволит надежно обеспечить безопасность.

Что для этого нужно, Николай Михайлович? Санкция? Так добудьте ее!

Трущев огрызнулся – по оперативным вопросам я сам вправе принимать решения».

«…Вопрос, кому идти на встречу, решился в последний момент. Алекс настаивал, чтобы именно он первым познакомился с неизвестным вербовщиком. Это дело касается нас с Магди, мне и толковать! Все равно для подстраховки мы оба надели одинаковые штатские костюмы и добились предельного сходства.

Как сам понимаешь, приятель, мастерства в таких делах нам было не занимать.

Тревожный момент – незнакомец, о котором говорил Радке, оказался человеком опытным. Контрразведке за те несколько дней которые у нас были, так и не удалось идентифицировать его.

Все равно мы решили рискнуть».

«…Кафе, расположенное неподалеку от Александерплатц, обложили за час до назначенного срока.

Обложили плотно.

Я, Алекс и Трущев поджидали в машине, каждый следил за своим сектором. Для меня время в подобных случаях обычно останавливается – привычка! Не забудь, приятель, отметить этот факт в наших общих воспоминаниях. Напиши так: «Анатолий Закруткин, как обычно, держался непринужденно, с неподражаемым спокойствием. Начало большой игры он всегда ощущал нутром, поэтому вполне естественно, что он первым обнаружил объект».

Ну, и далее в том же духе…»

«…Я дернул Трущева за рукав.

– Это же Штромбах!!

Алекс вздрогнул…»

«…Штромбах вальяжной походкой двигался по улице.

Ничего не скажешь, этот вымогатель из вымогателей был красавец-мужчина!.. Правда, костюмчик дрянной, местами потертый, но такие пустяки никогда не мешали Августу выглядеть внушительно.

Не глядя на столики, выставленные на тротуаре, он миновал место назначенной встречи, прошел с десяток метров по направлению к автобусной остановке, устроился на скамейке и некоторое время, профессионально вентилируя окружающую местность, изучал газету. Наконец поднялся и занял место за указанным столиком.

Сомнений не было – он явился на встречу.

Мы все трое помалкивали. У нас было несколько минут, чтобы принять решение. Все зависело от Трущева. Ему, как никому другому, была известна цена ошибки. Так бывает, дружище, когда одна малюсенькая ошибочка способна перечеркнуть годы беспорочной службы. Ему было чем рисковать. Три звезды на погонах – это в то время было очень даже немало.

Наконец я прочистил горло и спросил:

– Кто пойдет?

– Я, конечно, – встрепенулся Шеель.

Алекса никак нельзя было выпускать на негодяя. Только я сохранил присутствие духа и подготовился к встрече. Только мне Штромбах не сможет отказать в танце согласия. В моем присутствии он робел.

Трущев молчал.

Мне нестерпимо хотелось заглянуть Штромбаху в глаза – увидеть в них оторопь, ужас, желание раскаяться за все свои преступления.

Мне не хватило мальчишки-эсэсовца возле вагона. Я знал, как обращаться с жаднюгой-абверовцем!

Я этих гадов!..

Трущев продолжал хранить молчание.

Его мысли были ясны, как день. Штромбах – это перспективно… Не по собственной же инициативе он сватал Радке. Значит, за его спиной стояли солидные люди… Наш вымогатель был из тех абверовцев, которые были неплохо осведомлены о том, что творилось на верхних этажах нацистского дурдома… С такого добротного крючка, на котором он сидит, не сорвешься!.. В любой момент НКВД может вытянуть его из воды и, подержав на солнышке, напомнить, кому он в сорок четвертом году сбыл немалую часть архива абвера…

Не говоря об информации, которую поставлял Шеелю…»

«…если бы в тот момент кто-нибудь из жителей поверженного Берлина случайно заглянул в салон легкового автомобиля, приткнувшегося к обочине неподалеку от уличного кафе на Александрплатц, – он, вероятно, решил, что имеет дело с отъявленными мошенниками либо с бездарными киношниками. В машине сидел благообразного вида старикан и два похожих друг на друга человека.

Похожих не только внешне, но и до самых мельчайших деталек в костюмах».

Я решительно сказал:

– Пойду я! Алексу еще придется иметь с ним дело, так что пусть приглядывается. Потом я объясню что к чему.

– Почему ты?! Это мой клиент!..

Трущев повысил голос:

– Прекратите перепалку! Возьмите себя в руки!.. Оба!

В этот момент к автомобилю подошел старший группы внешнего наблюдения и сделал знак, что вокруг Штромбаха чисто.

– Что ж, Толик, ступай. Только не зарывайся. Насчет твоей ведомственной принадлежности строй из себя дурачка – ты знать не знаешь, кому Артист слил свой архив».

«…жаль, у меня не было киноаппарата, чтобы заснять на кинопленку глаза Штромбаха, когда он увидал клиента, с которым его свел Радке. Впрочем, фотографии тоже достаточно. Их нащелкали столько, чтобы убедить Серова, как следует обращаться с военными преступниками, по совместительству работавшими на чужие спецслужбы».

«…Я непринужденно сел за столик».

«…разговор передаю почти дословно. По памяти, с короткими комментариями.

Штромбах, увидев меня, в первое мгновение вскочил и попытался покинуть место встречи.

Я остановил его вопросом.

– Куда вы спешите, господин Штромбах? Разве нам не о чем поговорить? Мы так долго не виделись, и вот судьба вновь свела нас. Что вы стоите?! Сядьте!!

Штромбах машинально плюхнулся на прежнее место.

Я между прочим поинтересовался.

– Август, неужели гонорара, полученного вами от заинтересованных лиц, достаточно, чтобы обеспечить достойную старость?

Он огрызнулся:

– Ваши деньги пахнут серой.

– Сера – это по части господина Ротте, а мы с вами – деловые люди. У нас много общего. Мы оба на мели. Что касается Франца, зачем всуе упоминать имя человека, которого, говорят, на днях выдали русским за те художества, которые он натворил на Кавказе? Кстати, насколько мне известно вы там тоже достаточно накуролесили…

Штромбах наконец пришел в себя. Взял себя в руки.

Закурил.

– Мне даже в голову не могло прийти, что вы, Алекс, работаете на красных. Хотя с вашей биографией это был самый удачный вариант.

Я вздохнул.

– Ошибаетесь, Август. Красные здесь ни при чем. По крайней мере, в настоящий момент помощи от них мне ждать не приходится. Раненый, помещенный в госпиталь, я пытался достучаться до них. Хотите верьте, хотите нет, но человек, который вывел меня на вас – помните историю с досье на моего отца? – как в воду канул. У меня еще тогда зародилась мыслишка – не клюнул ли я на элементарную подставу? Впрочем, это дела давно минувших дней. Вернемся к дням нынешним. К сожалению, мне крупно не повезло. Вы моя последняя надежда, Август.

Штромбах хмыкнул.

– Чем же, барон, вам так досадила судьба?

Он успокоился, даже несколько повеселел. Угрюмый и затрапезный вид Шееля, его скованные движения наводили на мысль, барон испытывает не лучшие времена. Интересно, зачем он собрался в Швейцарию? Это был деловой, пахнущий изрядной суммой вознаграждения интерес.

– Ротте сумел отыскать меня в Дюссельдорфе. Дальше не интересно…

– Нет уж, барон, поделитесь горем. Вы, насколько мне известно, настойчиво ищете человека, который смог бы вам помочь в непростом – я бы сказал очень рискованном – предприятии?

– Этот гадкий штурмбаннфюрер написал на меня донос в комиссию по денацификации. Я не хочу связываться с этой комиссией.

– А ваши друзья с той стороны пролива? Почему они бросили вас в беде?

– Вы попали в точку, Август. Вообразите мое изумление, когда друзья с той стороны пролива заявили, что знать не знают ни о каком Шееле, тем более Штромбахе. Они заявили, что не готовы оказывать помощь всякого рода темным личностям.

Лицо у Артиста вытянулось. Он признался:

– Мне ответили примерно то же самое, но в более грубой форме. Намекнули, что в их планы не входит спасать военных преступников. Они…

Голос у него дрогнул.

Я подхватил:

– Что же это творится, Август?..

Штромбах не ответил. Некоторое время он усиленно размышлял, затем заторопился:

– Простите, у меня дела…

– Не спешите, Август. Сядьте, допейте кофе. Не беспокойтесь, я заплачу. Если, конечно, мы договоримся.

Штромбах вопросительно глянул в мою сторону.

– Хорошо. Если вы, барон, остро нуждаетесь в помощи, я по старой дружбе попробую что-то сделать для вас. На многое не рассчитывайте. Итак, вы собираетесь?..

– В Швейцарию.

– Правильное решение, – одобрил Штромбах и сел. – Я готов помочь вам добраться до Швейцарии. Какое отношение вы имеете к Хайнцу?

– Мы служили в Управлении вооружения вермахта. В ответственный момент оба не изменили присяге.

– Понятно. Давайте встретимся через несколько дней. Я постараюсь что-нибудь придумать. Хайнц вам позвонит».

«…Вернувшись на базу, Николай Михайлович составил срочную шифротелеграмму с подробным изложением беседы. К телеграмме приложил отчет об окончании разметки подземного туннеля и начале подготовительных работ. Туннель, который должен был вывести группу отпетых «гитлерюгендов» в сад Шпандау, начинался за пару сотен метров от тюрьмы в одном из разрушенных домов, в котором сохранился подвал.

Доступ туда постоянно контролировался одним из «мстителей» – так мы назвали нашу организацию, – проживавший поблизости.

Дружище, не поверишь – они назвали себя «Elusive Avengers»![65]

В моей группе было восемь человек. Все они спустя два года после гибели рейха, мечтали вступить в СС, а двое даже успели поучаствовать в расстрелах.

В четырнадцатилетнем возрасте…

Дружище, хочешь – верь, хочешь – не верь, но мне не жаль этих юнцов. Такой я бессердечный и упертый энкаведешник. Их никто силком не тянул в подземелье на Гекторштрассе, не принуждал день и ночь копать подземный ход. Они работали увлеченно, с энтузиазмом – с тем нацистским настроем, с каким их отцы орудовали на Украине, в Белоруссии и в России. С ними нельзя было отыскать согласие. Возможно потом, много лет спустя, но у меня не было этих лет.

Я старался…»

«…вечером, когда до Серова дошел доклад о «художествах Трущева», в администрации началось такое!.. Николая Михайловича и меня потребовали к генералу. Тот сразу в крик – вы что, с ума сошли? Хотите засветить Шееля?.. Никаких контактов с Радке и с этим провокатором из абвера!»

«… Трущев дал мне знак – помалкивай!

Я смолчал, дружище. Я человек маленький.

Конечно, если рассуждать теоретически, сидя в кабинете, ввязываться в игру со Штромбахом было рискованно. Он мог догадаться, с чьей подачи Шеель в 1944 году принудил его к сотрудничеству…»

«…на следующий день по указанию Серова Штромбаха взяли с поличным в небольшой забегаловке неподалеку от Александерплатц. Трущев попробовал протестовать, однако Серов отмахнулся – не вам, полковник Трущев, указывать мне, чем я должен заниматься. Единственная мера, на которую он согласился, это на инструктаж со следователем, который должен был заниматься абверовцем.

Следователь оказался толковый парень, с фронтовым опытом. Понятно, что никто не собирался посвящать его в конкретику – Трущев вместе с Алексом состряпали вполне съедобную для постороннего человека легенду. Разговора на «понял-понял» оказалось достаточно, чтобы капитан Воронин без всяких подсказок уяснил свою задачу и, приступая к допросу Штромбаха, сразу взял верный курс – главное «не переусердствовать».

Сначала Штромбах повел себя нагло – потребовал адвоката, начал угрожать международным скандалом, однако как только ему предъявили обвинение в шпионской деятельности, а также в совершении военных преступлений, он тут же сник и начал сдавать всех подряд: Шихматова из бывших власовцев, Ройзинга, Штирблянда. На вопрос о том, чем он занимался в последнее время, Штромбах упомянул и о бароне фон Шееле и о его желании сбежать в Швейцарию.

Следователь, как мы и договаривались, интереса к Алексу не проявил. Закончив допрос, он отправил Штромбаха в камеру.

Но ненадолго.

На следующий день Артиста допросили еще раз и как бы между делом напомнили о готовности сотрудничать с НКВД, которую он активно проявлял в сорок четвертом году.

Того едва удар не хватил. Следователь тут же официально, в письменной форме оформил отношения со Штромбахом. Артист дал расписку о неразглашении и с готовностью согласился продолжать противоправную деятельность по поиску и вербовке немецких граждан, желающих побороться за новую, «демократическую» Германию.

В конце разговора Штромбах по собственной инициативе напомнил о Шееле:

– Это кто такой? – удивился следователь, потом спохватился. – А-а, господин барон!.. Пусть едет, куда ему вздумается.

– У меня нет возможности помочь ему.

Следователь изобразил удивление.

– По какой причине? Мал гонорар?..

– Я, господин следователь, насколько вам известно, тоже нахожусь на службе и не могу действовать вопреки указаниям начальства.

– То есть?.. – удивился следователь. – А ну-ка, с этого места подробнее?..

Штромбах не смог скрыть изумления.

– Неужели вам неизвестна причина, по какой Шеель собирается удрать в Швейцарию. Разве? …

– Что «разве»?..

Штромбах помолчал, потом признался:

– Я решил… Мне показалось, что Шеель придумал эту затею с каналом шириной с Атлантический океан с вашей подачи.

– С чего вы решили? Не могу понять, господин Штромбах, каким образом вы, такой опытный профессионал, дали маху. Ладно Шеель, он глуп, как баран, но как вы могли клюнуть на такую примитивную уловку, как канал шириной с Атлантический океан? Если господин Гелен узнает о вашей промашке, думаю, одним увольнением вы не отделаетесь.

Штромбах помрачнел, потом заметил:

– Не в ваших интересах информировать господина Гелена о моих ошибках. Однако сообщить ему о просьбе барона я обязан.

– Сообщайте, – согласился следователь».

«…долго прикидывали, как отнестись в этому предположению.

Просветил нас Алекс-Еско.

– Пусть Штромбах проинформирует Пулах. Это удачный вариант.

Я удивленно глянул на него.

– Отправив запрос Гелену, – объяснил Алекс, – Штромбах окончательно отрежет себе путь к отступлению. Это лучше, чем он вдруг спохватится позднее, когда пораскинет мозгами. Если он отправит запрос, меня сомневает – так, кажется, говорят в Одессе? – чтобы потом он отважился на предательство. С нашей поддержкой он будет чувствовать себя куда как более уверенно. В этом случае у него будет где спрятаться. В конце концов, Николай Михайлович, это наш с Магди риск. Мне и принимать решение…

Трущев не без удовольствия глянул на него. Алекс на глазах обретал форму, испытывал энтузиазм…»

«…на следующий день из Центра пришел приказ Трущеву немедленно прибыть в Москву. В тексте присутствовала зашифрованная фраза, предписывающая Николаю Михайловичу прихватить с собой Ротте.

Надеюсь, дружище, тебе понятно, чье это было указание?

О Штромбахе в шифрограмме не было ни слова…»

Глава 2

Из воспоминаний Н. М. Трущева:

«…летом 1947 года я оказался в столице, где мне повезло угодить в самое пекло развернувшихся на кремлевских верхах баталий.

Зачинателем перетряски в силовых структурах был, как сам понимаешь, Петробыч. О причинах гадать не буду, могу сослаться на мнение более опытных и высокопоставленных товарищей, с которыми мне довелось коротать тюремный срок. Они утверждали, что в этом решении сошлись как бы две волны, две интриги – с одной стороны, желание Хозяина ограничить власть Лаврентия в такой болезненной области как руководство органами НКВД-МГБ; с другой – ясно читавшееся назойливое стремление Лаврентия не только расширить круг своих полномочий, но и сменить акценты – то есть избавиться от прилипшей к нему за эти годы репутации главного «репрессионера» страны.

По этой причине, как только представилась возможность, Берия с головой ушел в создание атомной бомбы. Конечно, он никак не желал терять контроль над карательными органами, однако, поставленный перед выбором, справедливо рассудил, атомная энергия – это наиболее перспективное направление. Оно потребует организации новых отраслей промышленности, что, в конечном счете, поможет ему решить вопрос о власти в стране. К тому же куратором карательных органов был утвержден его лучший друг, Маленков, да и самого Лаврентия Петробыч не решился отстранять от кое-каких секретных операций. При таком раскладе ядерная бомба была для Берии не только отличной возможностью сохранить место под солнцем, но и, возможно, шагнуть дальше, к самой сердцевине власти.

Прими во внимание, дружище, у Берии еще с войны были испорчены отношения с армейской верхушкой. Это была могучая сила, с которой должен был считаться даже Хозяин, особенно если принять во внимание неуклонное нагнетание мировой напряженности, чреватое новой войной. (Отсюда и некоторая несвойственная вождю недосказанность в отношении Жукова и окружавших его генералов.) Противовесом этой ударной силе могли стать только сплоченные ряды научной, научно-технической и производственной интеллигенции, работающие на армию. Имея за спиной такую поддержку, Берия мог рассчитывать помириться с генералами. В этом случае путь к власти для него был бы открыт.

Если ты, соавтор, как мы обговорили в самом начале, пишешь мои мемуары, этих азов и придерживайся. Впрочем, такую трактовку может подтвердить дальнейший ход событий – отстранение Лаврентия от руководства МВД в связи с избранием его членом Политбюро (при сохранении под его началом некоторых важных разведывательных мероприятий – например, по атомной бомбе) и назначение Петробычем своего любимчика и здоровяка Абакумова Виктора Семеновича на важнейший в те годы пост руководителя МГБ.

Роль Абакумова в этой истории была ясна с самого начала. Петробыч надеялся с его помощью не только создать надежный противовес набиравшему силу Лаврентию, но также, указав тому его место, вытеснить его из высшего руководства страны. «Вытеснить» в те годы имело вполне определенный политический смысл. Надеюсь, тебе понятно, какой – пришьют какой-нибудь оппортунистический загиб – и к стенке.

Таков, соавтор, главные тезисы, которые необходимо донести до читателей. Имей в виду, к одной из разгадок я, глядя на прутья тюремной решетки, пришел самостоятельно, так что, описывая историческую обстановку тех лет, к месту и не к месту ссылайся на «бериевского прихвостня» Трущева. Но об этом мы поговорим после, когда речь пойдет о реорганизации и послевоенных методах работы МГБ».

«…Для Абакумова получить союзное министерство – это был не шаг, а рекордный прыжок в карьере.

Мировой политический рекорд!

Освоившись на новом месте, Абакумов в первую очередь занялся тем, что начал последовательно вытягивать из громадины МВД весомые в политической жизни страны ведомства – прежде всего, внутренние войска, милицию, пограничников и другие подразделения (к концу сорок девятого в составе МВД остались лагерные и строительные управления, пожарная охрана, конвойные войска, фельдъегерская связь). Понятно, это делалось не без ведома Петробыча, однако для сохранения баланса по его же предложению из ведения МГБ были изъяты внешняя политическая и военная разведки, для чего 30 мая 1947 года был создан Комитет информации (КИ) при Совете Министров СССР. Руководить новой структурой было поручено Молотову, а его первым заместителем назначили моего прежнего начальника – Федотова Петра Васильевича.

Для меня это было обнадеживающее известие.

Начальство осталось прежним, а это означало, что в споре с Серовым у меня появлялись настолько веские аргументы, что вряд ли Иван Александрович рискнет в дальнейшем посягать на мои полномочия, тем более указывать, как мне поступить в той или иной оперативной обстановке. Правда, в этой бочке радости оказалась подмешанной ложка дегтя – по личному распоряжению Сталина для пополнения свежих идей, которые потребовались с изменением внешне-политического положения СССР, ранее задействованного для помощи «близнецам» Меркулова вывели из состав руководящей спецгруппы, а его преемника, генерал-полковника Абакумова окончательно утвердили в ее составе. Его также допустили к некоторым другим подобным разработкам. Главная цель этих «спецгрупп» формулировалась следующим образом – «сорвать планы империалистов по разжиганию новой войны».

«…с Абакумовым мне довелось столкнуться в октябре сорок первого, а также в сорок втором, когда я отказался идти к нему в заместители. Как теперь этот взлетевший до небес генерал посмотрит на мою строптивость, ведь, не скрою, с успешным завершением этих операций я связывал свое карьерное будущее.

Неужели мне не удастся найти с ним общий язык? Ведь одно дело делаем, в одном танце кружимся.

Оптимизм внушали профессиональные способности Абакумова. В оперативной работе он мог дать сто очков вперед не только Серову, но и Канарису и его коллегам из СД и штаба ОКВ, не говоря о наших лубянских разработчиках, а там сидели такие волки, что любо-дорого. Составить Абакумову конкуренцию в этих вопросах мог разве что Меркулов, однако с окончанием войны Всеволод Николаевич внезапно сник, будто из него воздух выпустили. Или, как заметил в тюрьме один из моих проницательных коллег, – бывший министр МГБ загодя разглядел, чем грозят ему смертельные схватки в нашем гадюшнике, и постарался как можно скорее сменить профиль[66].

К тому же я, глупый человек, ехал в Москву с непоколебимой уверенностью, что мне есть о чем рапортовать руководству – обе операции решительно продвигались вперед, чем вполне обеспечивалось расширенное видение проблемы похищения Гесса. Время подтвердило, что результаты, на которые меня нацеливало руководство и, в первую очередь приказ Петробыча в широком его понимании, очень скоро будут достигнуты».

«…гладко, дружище, бывает только на бумаге.

Подножка, которую на таком громадном расстоянии ухитрился поставить мне прожженный империалист и американский наймит Рейнхардт Гелен, едва не закончилась почти смертельным кульбитом, и, если бы не помощь и изобретательные мозги Петра Васильевича Федотова, я вряд ли приземлился бы живым и здоровым.

Это был гений разведки!

Ни больше, ни меньше.

Абакумов был спец, ничего не скажешь, но Федотов – гений! Он обладал способностью с ходу выдавать такие идеи, которые до сих пор считаются образцом понимания тонкостей нашей работы. Более того, в диапазон его возможностей входил редкий организационный дар доводить эти догадки до логического конца. У нас тогда таких мастеров было немного – Фитин, Судоплатов со своими помощниками, в первую очередь Эйтингоном. В ГРУ тоже сидели толковые ребята – тот же Овакимян и Василевский.

И многие другие…»

«…Но вернемся к выкрутасу, который поджидал меня в Москве. Неблаговидную роль в этой истории сыграл… кто бы ты думал?

Правильно, Рудольф Гесс. Сидя в наглухо задраенной камере, он и оттуда, даже не подозревая об этом, сумел натравить на меня Гелена».

«…примерно за пару месяцев до моего приезда в Москву на одном из отчетов руководителей спецслужб на Политбюро Сталин, говоря о постановке новых задач и необходимости новаторских подходов к их решению, даже не упомянул о Гессе. Этот нюанс был отмечен всеми задействованными в этой операции лицами. В нашем деле, соавтор, умолчания порой значат куда больше, чем прямые указания.

Полагаю, этот факт произвел на Абакумова такое впечатление, что, поразмыслив над перспективами, он счел необходимым принять более активное участие в руководстве делами, стоявшими на контроле Самого. В первую очередь это коснулось «близнецов». С этой целью Виктор Семенович вызвал меня к себе.

Я доложил об этом Федотову, и тот пожал плечами:

– Вызвал – ступай.

Затем снял очки, тщательно протер стеклышки и добавил:

– Потом сразу ко мне».

* * *

«… мы давно знали друг друга, поэтому Виктор Семенович со мной не церемонился. Беседу провел сжато и «омко». Для начала упрекнул, зачем я «сдрейфил» в сорок втором и отказался перейти к нему в особые отделы.

– …сейчас бы носил генеральские погоны и сидел у меня в заместителях. Ладно, это дело прошлое. На этот раз, Трущев, я лупить тебя не буду.

После короткой паузы, которую я с энтузиазмом поддержал, он не удержался от воспоминаний:

– Не забыл, как въехал тебе в ухо?

– Такое, Виктор Семенович, разве забудешь?

– И не надо, – намекнул Абакумов.

Он встал из-за стола, прошелся по кабинету, в котором еще совсем недавно командовал Меркулов. Громадный, широкоплечий, в генеральской форме, которая была ему к лицу, как никакому другому служаке в стране, разве что Рокоссовскому, он подошел к окну, промолвил, как бы невзначай.

– Я ведь тогда ничего не знал о твоем подопечном Шееле, а ты смолчал. Вывод, дело для тебя важнее, чем личные амбиции. Сейчас на таких людей дефицит. Ты все в полковниках ходишь, а на такой задумке, как «близнецы», давным-давно выдвинулся бы куда повыше. Впрочем, это лирика. Ты мне подробно расскажи, что у вас в Берлине творится. Чем занимается Закруткин? Я с ним встречался перед отъездом, парень хоть и хорохорится, но пока физически слабоват. Как поживает фрау Магди? Должен признаться, прелестная штучка. Настоящая баронесса. Напророчила мне славу и скорый конец. Смела, мать ее!.. Что Шеель? Готовится к переброске?.. Отчет письменно оформлять не будем. Для ясности хочу сообщить, что кураторы у твоих игр в Берлине те же. Так что давай выкладывай, как на духу.

Ага, нашел дурака! Тем более, если кураторы остались те же».

«…выслушал не перебивая. Когда я закончил, министр наложил резолюцию:

– Все, на что Серов наложил запрет, выбрось и забудь. Перестраховщик! Мелко плавает, к тому же не в ту сторону. Если действовать через его контрабандистов, есть немалый риск засветить Шееля. Кто-то же должен поддерживать с ними связь. Сам Серов, что ли? Или тебя пошлет? Для мелкой шушеры годится, а с Шеелем этот номер не пройдет. Твое мнение, как он?

– Перспективный товарищ. Правда, не без анархизма и буржуазных антимоний. Анархизма поднабрался у Закруткина. В деле профессионал, инициативный…

Я чуть не брякнул – Берия ему когда-то подсказал, что в нашем деле без инициативы нельзя…

Слава богу, вовремя спохватился».

«…эти страницы я пишу, вырвавшись из тюрьмы, так что упоминание о Боге вполне уместно, однако повторяю – этим религиозным штучкам особенно не доверяй.

Не советую.

В Бога готов поверить. Повстречавшись с непонятным существом, которое кое-кто называл Люцифером, вынужденно готов, однако ко всякого рода религиозным выдумкам отношусь с недоверием.

Это я к тому, чтобы ты не брякнул невзначай, будто бы я «прозрел», обрел «истину», увидал «свет невечерний» и так далее. Сейчас таких прозревших хоть пруд пруди. Не вздумай равнять меня с ними.

Теперь к делу…»

«… – Проблему следует решать шире. Я познакомился с твоим отчетом. Полагаю, что гребешь в верном направлении. Штромбах – это перспективно.

– Так точно, товарищ министр.

– Интересная личность. Его, кажется, как раз Первый подцепил на крючок?

– Да, в июле сорок четвертого. Все началось со старого барона. Отца Шееля…

– Я в курсе. История историей, но давай о главном. Этот самый Штромбах недавно засветился в организации Гелена. Слыхал о таком?

– Так точно. Спелся с американцами и умчался за океан.

– Спохватился!.. В июле 1946 года Гелен вернулся в Германию. Как Артист сумел пристроиться к нему, неизвестно. После войны мы потеряли Штромбаха из вида, но в его изворотливости можно не сомневаться. В настоящее время он занимается вербовкой проживающих в нашей зоне немцев работать на Гелена. Создает сеть информаторов, а то, может, и кого похуже. У нас на коллегии по линии военной контрразведки поставили вопрос – не пора ли напомнить этому абверовцу, кому он сливал информацию, а также продал существенную часть архива абвера? Считаешь, он и с Шеелем мог бы помочь?..

Я для страховки высказал сомнение:

– Неужели Артист не догадывается, какая служба завербовала его в сорок четвертом? А если догадывается, это же прямая засветка Второго.

Абакумов откровенно повеселел:

– В том-то и дело, что, судя по детальному анализу, проведенному моими ребятами – нет-нет, в дела «близнецов» их никто посвящать не собирается, – таким субчикам, как Штромбах, глубоко плевать, кому сливать информацию. Монету переводят – и ладно, все остальное его не волнует. Для него главное, чтобы все было шито-крыто, а подстраховаться Шеелем ему очень в цвет. Серов влез с предложением взять Штромбаха и хорошенько потрясти, чтоб знал, кто в доме хозяин. Я спросил – зачем? Чем тебя не устраивает существующий порядок вещей. Пусть и дальше формирует шпионскую сеть для Гелена. Когда потребуется, наши ребята поговорят с ним на «понял-понял» – и он тут же сдаст своих людишек. У нас будут подлинные списки верных людей и тех, кто не заслуживает доверия.

– Конечно, это перспективно, – согласился я. – Однако что касается Шееля, у нас – у всех троих, – остаются сомнения. В этом вопросе мы придерживаемся единого мнения. Вывод – опасность провала хотя и ничтожна мала, но существует реально. Штромбаху нельзя доверять, за деньги он мать родную продаст. Не начнет ли он по примеру Ротте шантажировать нашего барона?

– Если напомнить ему о той части архива, которая оказалась у нас, как считаешь, Гелен погладит его по головке?

Я решил отбиваться до конца.

– Штромбах может и анонимку послать. Он с Ротте – два сапога пара.

– О Ротте мы потом поговорим, а ты подумай, как заставить Артиста держать язык за зубами?

Я не удержался и переступил с ноги на ногу.

Абакумов предложил:

– Садись, что толку на месте топтаться. Надо, Трущев, так ударить по его психике, чтобы он даже помыслить о предательстве не мог. Это означает, что он должен быть абсолютно уверен, что ни донос, ни какая-нибудь иная расшифровка не будет иметь для Шееля никаких последствий, а ему в этом случае не миновать петли за военные преступления.

Он закурил, потом поинтересовался:

– Как тебе, Николай Михайлович, такое задание?

Не знаю почему, но я поверил Абакумову, что он сам дошел до той же мысли, которая не давала нам покоя, и которую ни в коем случае нельзя было докладывать Серову.

– Мы предварительно вентилировали этот вопрос…

– И что надумали?.. – Абакумов встал и пересел поближе. – Понимаешь, Николай Михайлович, если Гелен поможет Шеелю драпануть в Швейцарию, это снимет с Алексея последние подозрения. От «бывших дружков» не бегают. В этом случае вряд ли кто отважится беспокоить нашего миллионера беспочвенными домогательствами. Вспомни последнюю фразу Ориона: «Возможно, они предложат связаться с твоими бывшими дружками по ту сторону фронта». Такие империалисты, как Шахт, слова на ветер не бросают. Согласен?

Я кивнул.

– Поддержка Гелена только добавит Шеелю авторитета и, надеюсь, снимет всякие сомнения в его верности фатерлянду. Чем при таком раскладе может повредить Шеелю донос Штромбаха? В разведке есть такое правило – когда подозрений больше, чем достаточно, или они повторяются чаще, чем того требует обстановка, подозрения скорее компрометируют доносчика, а не жертву. Нам известно, что у Гелена есть своя «крысиная тропа», правда, в обратную сторону, в Германию, но это не важно. К тому же жаль терять такую возможность зацепить шпионскую организацию Гелена по полной программе.

– Может, провести со Штромбахом тот же эксперимент, который «близнецы» поставили над Ротте?

– Не с Ротте, а с Майендорфом. Впрочем, с Ротте тоже подойдет. Проработай эти варианты.

– А санкцию? – поинтересовался я.

– Получишь у члена Политбюро, товарища Берии, как главноответственного за разработку этих операций. Что касается Закруткина, пусть продолжает рыть туннель. Кстати, они – Шеель и Закруткин – больше не должны встречаться, тем более походить друг на друга. Партия настаивает на таком повороте событий. Иосиф Виссарионович лично настаивает. Все понял?

– Так точно.

Вот так указание! А как же подстава Штромбаху, ведь каждому из «близнецов» придется сыграть роль другого. Выходит, пусть другие санкционируют этот оперативный ход?

Абакумов, глядя мне прямо в глаза, усмехнулся. Будто поинтересовался – сейчас побежишь докладывать Федотову или сразу на Новую площадь помчишься?

Он был умный человек, Виктор Семенович. До определенного момента я испытывал к нему такую редкую в наших кругах антимонию, как сочувствие.

Трагическая, по большому счету, фигура. Красавец, умница, гулена, спортсмен (он получил звание мастера по самбо), любитель фокстрота, футбола и шашлыков (которые ему привозили из ресторана «Арагви»). О женщинах не говорю, хотя как раз эти слухи, особенно касавшиеся Лаврентия, крайне преувеличены. Петробыч, ожесточившись после самоубийства Аллилуевой, которое он в узком кругу иначе как предательством не называл, крайне отрицательно относился к таким похождениям. Вспомни, чем закончились происки Каплера в отношении его дочери Светланы. А уж воровать десятиклассниц все равно, что подписать себе смертный приговор, как это случилось с Дунаевским, чей сынок испытал гнев Сталина на себе»[67].

«…в конце Абакумов между делом сообщил:

– К твоему сведению, Серова отзывают в Москву. Кандидатуру на его место пока не подобрали, так что имей в виду…»

«…Вот новость так новость! За одно это спасибо Абакумову».

* * *

«…Берия не Берия, а Федотову я доложился сразу. Кто в здравом уме и твердой памяти посмел бы нарушить неписаный закон выживания на Лубянке!

Вот тут и повертись.

Такая ситуация кого хочешь заставит задуматься.

Какая, спросишь, ситуация?

Самая вредная, когда двум волкам позволили вцепиться в одну добычу. Здесь Петробыч, если придерживаться общепринятой точки зрения на противостояние Берии и Абакумова, на мой взгляд, дал маху. Сказались годы, послевоенная усталость, головокружение от успехов.

Междоусобица в силовых органах, начавшаяся после войны, не могла привести ни к чему хорошему. Безотносительно к личным пристрастиям и моральным нормам я хочу заострить твое внимание, соавтор, на расправе с Абакумовым, в которой непосредственное, если не главное, участие, принял Берия, а также с поспешной казнью самого Берии, последовавшей спустя два года после гибели его злейшего врага.

Что мы получили в итоге? Круглова, партработника во главе непревзойденных профессионалов? Серова, умевшего так лизнуть руководителю известное место, что того распирало от удовольствия, а ведь его Никита выдвинул на должность первого председателя КГБ.

Сравни, товарищ – первый чекист Дзержинский и первый кэгэбист Серов. Ощущаешь разницу? Это не только несравнимый интеллектуальный уровень, не только различное отношение к делу, но и пример для подчиненных.

А что значит пример руководителя? Это зарождение традиций, установление неформальных связей, без которых немыслима работа никакого учреждения, а также и прежде всего кадровая политика, являющаяся основой основ всякой продуктивной управленческой деятельности.

Отставим в сторону таких китов, как Берия, Абакумов, Меркулов. Бросим взгляд на исполнителей, которых загнали за решетку, например, на Судоплатова, Серебрянского, Эйтигона, Маклярского. Федотова разжаловали и исключили из партии. Фитина уволили из органов госбезопасности «по неполному служебному соответствию» – без воинской пенсии, так как опальный генерал-лейтенант не имел соответствующей выслуги лет.

Результат – провал за провалом. Пеньковский, Гордиевский, особо Поляков, Резун, Голицын, Шеймов (простите, если кого забыл назвать)».

«… по крайней мере, на допросах Абакумов ни разу не упомянул обо мне. Он вообще никого паровозом за собой не потащил, а его били так, что ни приведи Господь[68].

В любом случае, не без помощи Виктора Семеновича маршрут Шеелей в Швейцарию и далее в Южную Америку прошел так, как планировалось».

«…Что касается Берии, тут вот какая история. Оказавшись за решеткой, мы с товарищами так и не смогли отыскать рациональных объяснений верхоглядству, которое такой расчетливый и дальновидный руководитель, как Лаврентий, допустил в отношении Хрущева.

Как он мог недооценить силу партаппарата? Как мог доверить его Никите?! Почему не разглядел, что после смерти Сталина Хрущев поведет себя совсем не так, как в те годы, когда отплясывал перед членами Политбюро «гопака».

Никита подловил человека в пенсне на самой примитивной страшилке – смотрите, придет Берия к власти, всем вам крышка! Политбюро и Совмин сразу лапки кверху.

Но это случилось позже, хотя фундамент такого развития событий был заложен как раз во время послевоенной реорганизации силовых структур.

* * *

«…Федотов долго протирал очки. Наконец высказался, как всегда, кратко и «омко».

– Предложение заманчивое. Только как быть с этим? – он протянул мне шифровки. – Только что получили из Берлина. Ночью доставили…»

«…в ответ на предложение Артиста перебросить Второго, Генерал [69] потребовал привлечь его к оказанию финансовой помощи борцам за «демократию», противостоящим «агрессии Советов». Только в этом случае Артист имеет право помочь Второму».

Генрих» [70]

«… при личной встрече с Радке Артист объяснил, что в Пуллахе ощущается острая нехватка средств. Финансовые трудности преследуют организацию Гелена с самого начала. По словам Артиста, американцы оплачивают исключительно заказанные ими материалы и средств на развитие почти не выделяют. Благотворительность составляет весомую долю бюджета организации. В случае отказа Генерал приказал Артисту прервать со Вторым всякие контакты».

Генрих

«…повторное напоминание Артиста успеха не имело. Генерал повторил свои прежние условия. Угроза возымела действие – Артист избегает Второго».

Ищем новые подходы к решению поставленной задачи».

Генрих

Я почувствовал холодок в ногах. Это был удар ниже пояса.

Федотов тоже помалкивал.

Наконец Петр Васильевич прокомментировал:

– Что касается объяснения Штромбаха, оно вполне приемлемо. На него можно сослаться при докладе руководству, однако оно не снимает вопрос – доверяют ли Шеелю в организации Гелена или нет? Ты как считаешь?

– У нас нет таких данных…

– Это детский лепет, Трущев. Да, положение критическое. Ты только не впадай в панику… Я тут кое-что придумал… Абакумов знает об этих сообщениях?

– Кажется, нет… О Гелене он рассуждал так, будто тот у него в кармане, и задача состоит в том, чтобы правильно использовать его.

– Это верно… насчет Гелена. – Федотов на мгновение задумался, потом с какой-то потаенной пронзительностью произнес: – Значит, еще не дошло… Следовательно, у нас есть несколько часов, чтобы прояснить этот вопрос.

Далее он, заметно повеселев, подытожил.

– Мистика мистикой, а было бы неплохо… Где сейчас Шахт?

– В Дюссельдорфе, в тюрьме. По приговору суда по денацификации.

Вновь пауза, затем вопрос:

– Почему бы, Николай Михайлович, не известить Ориона о трудностях, с которыми сталкивается его подопечный в современной Германии? Кто бы это мог сделать? Второго посылать в Дюссельдорф нельзя. Ему могут не разрешить свидание, к тому же велик риск засветки перед оккупационными властями. Первого – тем более: существует опасность, что Орион что-нибудь учует.

– А если адвокат?.. – предложил я, а сам прокручивал в голове сбивающую дыхание новость – шифрограммы принесли ночью… когда же он успел ознакомиться?.. он когда-нибудь отдыхает?..

Федотов ткнул в меня указательным пальцем.

– Во-о. Адвокат – это то, что надо. Впрочем, подходами к адвокату я сам займусь… И прочим…

Вновь глубокая задумчивость, затем Петр Васильевич улыбнулся:

– И без всякой мистики. Насчет Серова ничего определенного сказать не могу, однако, как ни крути, Абакумов прав, мать его!.. Тому только бы прокукарекать, а как оно дальше сложится, его не интересует.

– «Гитлерюгенды» из вервольфов уже больше половины пути к Шпандау прорыли. Не пора ли их «пора»?

– Пусть ими англичане занимаются, а ты поработай над конкретикой использования Штромбаха. Идите, товарищ полковник.

– Так точно.

Уже у порога он остановил меня каким-то нелепым, неожиданным возгласом. Словно не сумел сдержать антимоний и против воли выявил нутро.

Я замер, повернулся к генерал-лейтенанту.

– Ты вот что, Николай Михайлович, за свои полковничьи погоны не больно переживай. Еще неизвестно, куда эти, с золотом и большими звездами, заведут меня…

Как в воду смотрел главный контрразведчик страны.

«… я вышел из кабинета начальника на негнущихся ногах.

Что ожидало меня в…»

* * *

Далее страница была оторвана. Как раз на самом интересном месте. Меня уже было трудно удивить – таких горбатых, как Трущев, никакая могила не исправит. Они даже с того света ухитряются вырывать из собственных воспоминаний самые захватывающие куски.

Я перелистал оставшиеся часть мемуаров. Ниже в папке лежали копии шифротелеграмм, в которых фиксировались этапы операции «Ответный ход», короткие весточки от Шеелей, долетавшие до Лубянки из Швейцарии, Испании, Португалии и наконец из Аргентины, а также черновик справки с конечными выводами, к которым пришла партийная комиссия, расследовавшая причины неудачи с похищением Гесса. Все материалы были подколоты скрепкой в одну подборку. Под верхним обрезом первого листа крупно выделялась надпись чернильной ручкой – «АНЕКДОТЫ».

Что это – название какой-то операции или шифрованное сообщение, которое следовало читать наоборот или, может, использовать перестановку букв?

Сказать трудно.

Кто их разберет, горбатых?

Глава 3

Из воспоминаний Н. М. Трущева, объединенных под общим названием «АНЕКДОТЫ»:

«…Если учесть, что, помимо провала с Геленом, как раз в эти дни что-то пронюхавшие англичане взорвали над наполовину прорытым туннелем несколько десятков килограммов взрывчатки и всех, кто в тот момент находился под землей, завалило насмерть, в Москве решили, что наступил момент внести необходимые коррективы в оперативное руководство «близнецами». С этой целью в Берлин была послана комиссия ЦК, которой было поручено расследовать причины провала.

Возглавлял ее генерал-майор Анисимов из МГБ, оказавшийся старым знакомым Густава Крайзе. Еще в бытность подполковником Анисимов активно вербовал Оборотня послужить «делу освобождения рабочего класса Германии от оков фашистского режима».

Его умению за пару лет обзавестись генеральскими погонами можно было только позавидовать. По-видимому, непоколебимая верность идеалам марксизма-ленинизма, острейший политический нюх, позволивший ему вовремя сменить Судоплатова на Абакумова, и незаурядная пробивная сила получили у нового начальства самую высокую оценку.

На допросе старый знакомый напомнил обер-гренадеру, как в сорок четвертом, в лагере военнопленных в Красногорске, решительный выбор в пользу мирового пролетариата помог ему не только сохранить жизнь, но и занять достойное место в рядах борцов за «светлое будущее».

– Надеюсь, вам понятно, товарищ Крайзе, что лично вас никто не обвиняет в случившемся. Мы с товарищами надеемся, что вы не откажетесь помочь нам отыскать причины провала. Будьте предельно искренни, постарайтесь вспомнить, какие приказы отдавали ваши начальники и не было ли в них каких-либо несуразностей, свидетельствующих о невнимательном, если не сказать халатном, отношении к порученному делу?»

«…от меня и вызванного следом за мной на ковер Закруткина потребовали более обстоятельных объяснений. Мои оправдания, что, мол, никто не застрахован от ошибок и что у нас нет информаторов в английской военной контрразведке, члены комиссии во внимание не приняли.

– Так, товарищ Трущев, – заявил Анисимов, – можно объяснить любой промах. А не было ли с вашей стороны элементарной недоработки, а может, и чего похуже?

– Чего похуже?

– Здесь вопросы задаю я! – отрезал Анисимов. – Мы приехали в Берлин не для того, чтобы выслушивать всякого рода отговорки. Не надо юлить перед партией, товарищ Трущев! Нас послали выяснить, по какой причине провалился «Ответный ход», и, будьте уверены, мы выясним, почему вам до сих пор не удалось проникнуть на внутреннюю территорию тюрьмы. Попрошу дать письменный ответ по существу заданных вопросов, а также предоставить тексты всех шифровок, которые вы послали в Центр.

– У меня приказ не оставлять никаких письменных свидетельств, касающихся проведения операции «Ответный ход», а оперативную переписку я могу представить только по распоряжению особой группы.

– Вы упомянули о приказе. Чей это приказ?

– Бывшего народного комиссара НКВД, Берии Лаврентия Павловича, а также бывшего министра МГБ Меркулова Всеволода Николаевича. Его подтвердил и первый заместитель Комитета информации Федотов Петр Васильевич.

– Меркулов и Берия давно уже не министры и ссылаться на их распоряжения не имеет смысла. Это же касается и Федотова. Перед партией все равны. Партия поручила нам провести проверку и мы проведем ее.

– Это чей приказ, товарищ генерал-майор?

– Министра государственной безопасности товарища Абакумова.

– Предъявите его!

Анисимов хмыкнул.

– Приказ был отдан в устной форме. И какая, собственно, разница, Трущев?! Вы что, не доверяете нашей комиссии? В ЦК нам доверяют, а вы, значит…

И пошло-поехало: «…не позволим игнорировать волю партии…», «…развели тут, понимаешь, нелегальщину», «в тот самый момент, когда мировой пролетариат поднимается на борьбу за свои священные права», «…выведем на чистую воду».

Я слушал этого фуфло, стоя навытяжку, и все не мог понять – зачем эта комиссия? Обычно в таких случаях следовал вызов в Москву, где мне не только втыкали по полной, но и помогали исправить ошибку».

«…В конце предварительного разговора Анисимов заявил:

– Смело ведете себя, полковник. Впрочем, мы и не таких ставили на место. Даю вам два дня на написание объяснительной, в которой необходимо точно, по датам, расписать все отданные вами приказания, а также как осуществлялся контроль за их исполнением.

– Только после предъявления письменного распоряжения, товарищ генерал-майор.

– Будет тебе распоряжение! Обязательно будет!..

После паузы Анисимов неожиданно перешел на доверительный тон:

– Скрытно ведешь себя, Николай Михайлович!.. Вместо того, чтобы помочь разобраться, в чем был допущен промах, попробовать совместно отыскать ошибку, ссылаешься на давным-давно отмененные приказы.

– Кем отмененные? – поинтересовался я.

– Жизнью, – не моргнув глазом ответил Анисимов. – Нам, например, многое известно о твоих шашнях с врагами – например, с заядлым реакционером и американским наймитом Геленом, его подручным Штромбахом, с военным преступником, штурмбаннфюрером Ротте, которого ты персонально доставил в Союз…»

«…Я едва не потерял дар речи.

Что творится в Москве?

Из какого источника этот прощелыга мог узнать о моих «шашнях» с Геленом и Штромбахом? По какой причине Анисимов получил такие права, которых не было даже у заместителей министров? Как я мог ответить на вопрос о «шашнях», не раскрывая Шееля?! В наличии у нас двух взаимозаменяемых квалифицированных специалистов состоял главный секрет «близнецов»! Почему, наконец, в комиссии ЦК нет представителя Комитета информации? Почему молчит Федотов?

Приказ Берии, точнее, Петробыча о строжайшем сохранении тайны в отношении похищения Гесса, тоже был отдан в устной форме, но до этого момента это распоряжение ни разу не подводило меня. Одно только упоминание о запрете на информацию по этим разработкам охлаждающе действовало на любого ревнителя партийной чистоты, пытавшегося прибрать к рукам судьбы проверенных профессионалов, а таких было немало.

Какую промашку я допустил?

Может, ветры в Москве подули с другой стороны?

Времена сменились, и ту информацию, которую раньше добывали с помощью ударов в ухо, теперь извлекают посредством комиссий, свято блюдущих «идейную чистоту» и «верность идеалам»?

Эту версию как единственно приемлемую, не противоречащую здравому смыслу, поставила под сомнение внезапно мелькнувшая догадка – при чем здесь Ротте?

Тут меня стукнуло – может, здесь и собака зарыта? Кто в последний раз упоминал о Ротте?

Абакумов!

В какой связи?.. Во время разговора обмолвился: «…о Ротте мы поговорим в следующий раз».

Неужели «этот раз» уже настал? Но зачем Абакумову какой-то Ротте?.. Неужели ему неизвестно устное распоряжение Петробыча сузить круг лиц, допущенных к тайне «близнецов»?

– …о недопустимом разгильдяйстве и беспечности, проявленной твоими подчиненными.

– Кем именно?

– Капитаном Закруткиным. С ним мы побеседуем отдельно».

«… мне даже не дали перекинуться с Толиком парой слов. Развели в приемной и, когда я вышел в коридор, Закруткина сразу пригласили в кабинет. С него тоже потребовали объяснительную, однако Анатолий был уже не тот безрассудный комсомолец и пламенный активист, каким был в сорок первом. Ему хватило соображалки понять – оставлять письменные свидетельства ни к чему.

Он сослался на мой запрет.

– У вас, как я погляжу, настоящая круговая порука! Не надейтесь, капитан, мы выведем вас на чистую воду. Особенно по части ваших посещений местной барахолки. У нас есть письменные свидетельства, что вы не брезговали спекуляцией!

– Я выполнял задание командования.

– Вот и напишите, какие именно задания вы выполняли и как совместить их выполнение с торговлей водкой и офицерским обмундированием.

– Не мог же я бродить по барахолке с пустыми руками! А писать без распоряжения моего непосредственного начальника, полковника Трущева, не буду».

«…Вопрос о рейхстаговке, на которую Закруткин якобы отправился спекулировать армейским обмундированием, не столько встревожил, сколько успокоил меня.

Настроил на боевой лад.

Это был момент истины. Пугающее недоумение по поводу вопросов, которые осмелился задавать мне Анисимов, сменилось достаточно веским предположением – если конечной целью этого прохиндея являлись «близнецы», это уже было государево дело, и для его защиты хороши любые средства. Если же дело было в чем-то другом, будем считать, что своей настырностью и неумеренным усердием Анисимов развязал мне руки».

«…не буду рассказывать, как мне удалось прорваться на пункт связи штаба одной из армий и с помощью Клименко послать Федотову шифровку в Москву».

«…ни меня, ни Закруткина в комиссию не вызывали. Когда наконец пригласили, Анисимов взял другой тон:

– Вы нас неправильно поняли, – как ни в чем ни бывало заявил генерал-майор. – Мы вовсе не требовали от вас раскрывать смысл вашего задания…

– Странно! Закруткин именно так понял ваш вопрос насчет спекуляций на барахолке. Ему запрещено не то что писать на эту тему, но и вообще отвечать на подобные вопросы. Более того, согласно инструкции в подобных случаях он обязан немедленно проинформировать руководство.

– Вы отдаете себе отчет, товарищ полковник?! – не удержался Анисимов.

Один из членов комиссии, которого я шапочно знал по Лубянке – он работал в особых отделах у Абакумова, – поморщился.

– Николай Михайлович, не надо нагнетать страсти. Нам поступил сигнал насчет капитана Закруткина. Никто не предлагал вам давать письменные объяснения…

Я ушам своим не поверил. Вот оно как выходит!..

Никто не давал!!

Затем хладнокровие все-таки восторжествовало – тебе, Никола, подсказывают, как следует вести себя, а ты ерепенишься. Зачем тебе скандал? Лучше прикинь, о чем можно и о чем ни в коем случае нельзя говорить, и как это выполнить?

О Шееле – молчок, даже с применением физического воздействия. Самым надежным спасательным кругом для нас с Анатолием являлось молчание.

Если бы не этот проклятый Гелен!..

Действительно, его запрет на переброску Шеелей мог произвести неблагоприятное впечатление не только на Абакумова, но и на других участников группы, курирующей «близнецов». Отказ Генерала мог свидетельствовать, что в Пуллахе Шеелю не доверяют. Возможно, там известно что-то такое о Алексе, о чем мы даже не слыхали. Эта версия на корню подрубала всю операцию «Троянский конь».

Такое не прощается!

Но при чем здесь Анисимов?!

Факт отказа Шеелю в помощи, безусловно, являлся тревожным сигналом, но можно ли решить оперативную проблему на заседаниях парткомиссии?»

«…Меня буквально заколдобило, соавтор!»

«…я не мог найти себе место. Прикидывал и так, и этак, и чем дальше тем сильнее убеждался – секрет парткомиссии в чем-то другом. Абакумов, пользуясь своим растущим на глазах авторитетом, решил воспользоваться весом ЦК для поиска и захвата какой-то другой, более важной добычи».

«…Неужели все-таки Ротте?!

Эта версия просто не укладывалась в голове. С какого бока к нашим промахам можно привязать рядовую операцию по выемке нацистского преступника? Их в ту пору в Германии вылавливали десятками, если не сотнями. К доставке борова в Москву я тоже официально не имел никакого отношения. Никто не сможет доказать обратное, кроме человека в пенсне. Мы случайно оказались в одном самолете. Кажется, его охранял какой-то сержант внутренних войск – обычный сопровождающий. Я с ним общался?

Не помню.

Вроде бы нет, разве что предложил поделиться чаем из термоса. Ротте тоже помалкивал. В полете он пытался заснуть или изображал спящего, следовательно, в одном самолете мы оказались случайно.

Неужели Берия сдал меня?! В это невозможно поверить, тем более, что Анисимов вдруг сменил гнев на милость и принялся по-дружески уговаривать – расскажи да расскажи, какого-такого эсэсовца ты, Николай Михайлович, привез в Москву?

Чье это было указание?..»

«…Хрен вам, а не вечер воспоминаний! Мне жизнь дорога, полковничьи погоны тоже не помешают.

Для пенсии, например».

«…вечером перед сном я еще раз прокрутил предложение Анисимова».

«…Ну, боров! Ну, гад!.. Одни неприятности из-за него. Что они в нем нашли? Глупый вопрос, правильней спросить – что они в нем ищут? Уж не канал ли связи с Люцифером?

Никола, в своем ли ты уме? Неужели на самом верху хотят установить дипломатические отношения с преисподней?

С самим Führer der Welt?!»

* * *

Все, что Трущев отважился изложить насчет Sohn des Lichts, уместилось на двух писчих листах. Нижняя половина второго листа была аккуратно, по линейке, оторвана.

Эта часть воспоминаний являлась наглядным свидетельством, подтверждавшим, до какой степени профессионального безумия можно дойти, когда каждый твой поступок рассматривается не столько с оперативной стороны, сколько с политической – не имел ли ты, гад, умысла на теракт? Или на уклон? На присмиренчество, наконец?..

У меня уже поднакопился кое-какой опыт в попытках отыскать согласие. Первым условием успеха в этом поиске можно считать решительное устранение политической составляющей из повседневного, делового, личного общения между людьми.

Не надо «измов», увертливых «стей», способных развести даже очень близких друг к другу товарищей. Есть конкретная проблема, есть пути ее решения – вот их и надо согласовывать, а для этого необходимо воспользоваться инструкцией по составлению полноценных симфонианов и двигаться вперед.

К тому же мне претило заниматься цензурой собранных Николаем Михайловичем материалов, пусть даже из самых благородных побуждений! Эти исторические свидетельства, соображения, догадки, вплоть до надоевших призывов умело заниматься воспитательной работой, настойчиво требовали права голоса.

Трущев это заслужил.

Он внес свой вклад в победу.

Я был обязан дать ему слово, хотя бы в качестве благодарности – этой натужной, дряблой антимонии, доживающей свой век в ряду таких же устаревших «чуйств», как служение долгу, любовь к земле, на которой вырос, к людям, которые не только способствовали твоему появлению на свет, но и помогли тебе дорасти до попытки сочинить чужие воспоминания.

Даже «выкрутасу» насчет Люцифера я должен был попытаться отыскать место на этих страницах.

Накладывать ограничения имели право только стилистика и интересы читателей – этого требовало согласие с самим собой. Только воспитание и требования формы, настаивающие на необходимости завязки, развязки, чувство вкуса при использовании литературных спецэффектов могли поставить проницаемый барьер перед словоизвержением, которым порой злоупотреблял Николай Михайлович.

В истончившейся папке, например, лежал протокол допроса Ротте. На первом листе не было указано, кто его проводил, когда это случилось. Скорее всего не Трущев. По крайней мере, об этом свидетельствуют комментарии, помещенные на полях – вполне здравые и логичные, если бы не исступленный настрой на опасность, не ежесекундная оглядка – не подкрадывается ли враг, не заносит ли окровавленную руку, чем за годы службы напрочь пропитался Николай Михайлович.

В папке также помещались пронумерованные приложения, относящиеся к делу Гесса. Судьба нацистского преступника даже в последующие годы оказалась небезразлична его биографу из НКВД. Вынужденный когда-то заняться этим вопросом по приказу начальства, Трущев, даже выйдя из тюрьмы, продолжал собирать документы по этой тематике.

Из протокола допроса Ротте Франца Ксавьера, штурмбаннфюрера СС:

«… утверждаете, что лично встречались с Люцифером. Кстати, Люцифер – это кличка? Оперативный псевдоним?

– Нет, это одно из его имен. Всего их у Führer der Welt более двухсот.

– Предположим. Итак, на прошлом допросе вы утверждали, что лично встречались с Люцифером. Когда и где?

– Это случилось в двадцать восьмом или девятом году (уточнять дату не следует. – Н. М. Трущев). В Баварских Альпах, неподалеку от озера Тегернзее, я проводил серию испытаний по поиску источника радиоэха. К тому моменту я успел закончить два курса Высшей технической школы в Берлине.

Расположился в лесной сторожке, примерно в десятке километров от небольшого городка Гмунд. Мой дядя служил в тех местах лесником.

Всю ночь я ловил сигналы, которые посылал мой ассистент из Дюссельдорфа. Слышимость была отличная. Первый сеанс не дал результатов, во втором повторы пошли один за другим, причем с четко фиксированным периодом. То же случилось и во время следующих серий.

Задремал я только под утро и проснулся от жуткого холода. Когда открыл глаза, оцепенел – в щель под входной дверью проникали клочья мертвящего, тускло-серого, с зеленоватым отливом тумана, будто кто-то снаружи продавливал внутрь помещения отвратительную смесь водяного пара и адских испарений.

Я попытался встать, однако какая-то необоримая сила прижимала меня к кровати, выдавливала посторонние мысли, оставляя в душе осадок чего-то гадкого, прилипчивого припахивающего скверной. Я заставил себя подняться, с трудом передвигая ноги добрался до двери, но выйти не смог».

«…Ощущения были томительно-жуткие…»

«…Дверь не поддавалась. То ли ее заклинило, то ли замок сломался – точно не помню. Я попытался выбраться через окно – рама не отворялась, к тому же за окном сгустился тот же сизый, с прозеленью, пропитанный влагой туман, полностью сглотнувший видимость».

«…далее, господин следователь, начались кошмары!

Когда за окном внезапно очертился чудовищных размеров человечий глаз – зрачок был размером с окно – я испытал подлинный ужас. Глаз приблизился к стеклу, уставился на меня.

Я невольно отбежал в глубь комнаты. Здесь спрятался за шкафом, попытался взять себя в руки. Затем бросился к двери, попытался открыть ее. Створка с трудом отодвинулась на полступни и вдруг, будто кто-то сильный толкнул ее снаружи, с силой захлопнулась.

Я торопливо набросил щеколду, бросился к рации. На передней панели горела контрольная лампочка. Я точно помню – аппаратура была выключена.

Неожиданно стрелка на шкале дернулась. Я лихорадочно надвинул на голову наушники…

Господин следователь, что вы думаете я услышал? Треск, перемежающееся пиканье, короткие сигналы?..

Как бы не так!

Я услышал шепот.

Слова звучали глухо, но вполне ясно.

Я попытаюсь по памяти передать разговор с таинственным собеседником.

«Wer sind Sie? Warum nannte?»

– War hat angerufen?

«Keine Eile. Antwort».

– Daraut ant worten?

«Keine Eile».

– Кто звал?

«Не спеши. Ответь».

– Что ответить?

«Не спеши».

Я наложил на себя крест, прочел «Патер Ностер»[71], затем взмолился – отъиде, дьявол, от храма и от дому сего, от дверей и от всех четырех углов. Нет тебе, дьявол, чести и участия, места и покою. Здесь крест Господень, здесь Дева Мария…

Между тем обозначившийся в окне человеческий глаз проникал прямо в душу, пытал, мучил.

Я потерял сознание.

Когда очнулся, обнаружил, что лежу на полу, на спине. Некоторое время тупо и бессмысленно вглядывался в потолок, на котором вырисовывался желтоватый прямоугольный оттиск – отсвет фонаря на крыльце. Вокруг – дощатые стены, стол, на котором стояла отключенная аппаратура, разбросанная кровать».

* * *

«…скажи, соавтор, можно ли поверить в этот бред?!

Однако не спеши пренебрегать признаниями Ротте. Верить Борову или не верить – решать тебе, дружище, и твоим современника, но в любом случае не смей поддаваться на удочку самых реакционных предрассудков. Вспомни, о чем мы с тобой беседовали, на чем настаивал Карл Маркс: религия – опиум для народа!

С другой стороны, если покопаться, в этих ответах можно отыскать много интересного. Зафиксируй эти откровения как пример безумия, которое охватило верхи нацистского государства в ожидании окончательного разгрома».

Глава 4

«…Комиссия просидела в Берлине до того самого дня, пока ошалевший от радости Штромбах не потребовал по телефону немедленной встречи со своим связным из военной контрразведки.

Штромбаху явно не терпелось обрадовать большевиков радостной вестью – его шеф в Пуллахе внезапно сменил гнев на милость и потребовал от Артиста незамедлительно помочь Шеелям. Это распоряжение не было обставлено никакими требованиями, кроме распоряжения – «по выполнению доложить».

Вечером я получил шифрограмму за подписью Федотова, в которой черным по белому запрещалось в любой форме и не важно по чьему-либо требованию раскрывать Второго и его супругу.

В телефонном разговоре Петр Васильевич особо подчеркнул необходимость соблюдения режима секретности в общении с комиссией.

– Соответствующее распоряжение в Берлин уже отправлено. Все вопросы, которые тебе зададут, должны быть оформлены в письменном виде и фиксироваться подписями. Ответы на них пришлешь мне».

«…Федотов при личной встрече, как всегда, невозмутимо, не без занудства, поделился со мной своими соображениями насчет дальнейших перспектив «Троянского коня».

– …собственно, эта операция задумывалась для того, чтобы впоследствии иметь точную информацию о положении дел в верхушке возрождавшейся «демократической» Германии. Следовательно, главную тайну всего замысла – наличие двух взаимозаменяемых разведчиков – следует соблюдать неукоснительно. При попытке кого-либо потребовать просветить этот вопрос, немедленно докладывать по инстанции.

Тут же без перехода Петр Васильевич добавил:

– Лаврентий Павлович поручил мне подготовить служебную записку о том, как наши люди сумели подобрать ключики к адвокату Шахта и насколько быстро мнение супербанкира по этому вопросу было доведено до сведения Гелена.

После паузы Федотов с нескрываемым ехидством процедил:

– Не терпится доложить… А то, что эту записку прочитают непосвященные лица, его не волнует.

Он помолчал и признался:

– Трудно стало работать, Михалыч!»

«…Такие дела, дружище!»

* * *

«…тайну создания комиссии, направленной в Берлин по линии ЦК, мне поведал в тюрьме бывший коллега по Второму управлению и Комитету информации.

Более анекдотический повод трудно было выдумать.

На одном из заседаний Политбюро Сталин вновь упомянул о Гессе. Упомянул случайно, безотносительно к проводимой операции, исключительно в качестве примера подлых приемов, которыми не брезгуют империалисты в борьбе со Страной Советов. Как раз в те дни СССР разорвал дипломатические отношения с США, обвинив власти этой страны в том, что они насильно удерживают двух наших педагогов[72]. Однако этого упоминания хватило, чтобы уже через пару недель в Берлин примчался Анисимов и начал копать по полной относительно провала операции «Ответный ход». А тут еще подвернулся донос на Закруткина, якобы спекулировавшего на «рейхстаговке».

Мне бы посмеяться, но в тюрьме обычно не до смеха. В чрезмерном усердии, лихорадочной активности, желании как можно скорее отрапортовать о достигнутых успехах, особенно мешающих профессиональной деятельности, таилась какая-то необъяснимая загадка, будто бы появление Ротте не только навлекло пристальное внимание Führer der Welt к нашей несчастной родине, но и послужило таинственным приглашением вновь посетить Россию. Как известно, однажды он уже появлялся у нас[73].

Я согласен, версия не до конца провентилирована, не продумана в мелочах, но как объяснить обескураживающую ретивость Абакумова, не глупого, в общем-то, человека, отважившегося нарушить запрет Петробыча насчет «близнецов»?

«…меня больше не беспокоили. Никто не вызывал на ковер, не задавал наводящих вопросов.

Словно ничего и не было!

Все усилия Анисимов сосредоточил на проверке утверждения Закруткина, упорно стоявшего на своем – будто бы ношеный офицерский китель и несколько бутылок водки ему были нужны как повод для обеспечения конспиративной встречи на берлинской барахолке.

Для того чтобы вывести Первого на чистую воду, Анисимов решил провести контрольную закупку. С помощью двух солдат из комендантского взвода, которые собаку съели на такого рода мероприятиях, генерал-майор лично посетил злачное место. Для маскировки переоделся в штатский костюм и прихватил с собой кое-какие товары для обмена».

«…с гордостью сообщаю – проверка удалась на все сто. Закруткин действительно использовал водку и ношенное офицерское хламье для прикрытия. Другими словами, занимался спекуляций исключительно в служебных целях. Этот вывод генерал-майор Анисимов подтвердил личным примером. Под стенами Рейхстага ему повезло удачно выменять прекрасный сервиз на двенадцать персон известной фирмы «Голубые мечи», а также несколько ковров ручной работы».

* * *

«…в те дни я ночи не спал – столбил маршрут в Швейцарию, расставлял людей, готовил негласных сопровождающих. О каждой мелочи сообщал в Москву. Когда из Центра за подписью Павла Васильевича пришло добро, мы с Толиком отправились к менониту. Простились в подвале – вполне комфортабельном и уютном.

Немцы это умеют – обставлять жилое помещение красивыми вещами».

«… в точно назначенный срок я получил весточку от Шеелей. В телеграмме на имя Радке сообщалось, что барону и его супруге посчастливилось без приключений добраться до Берна, за что они выражают Хайнцу искреннюю благодарность. В пришедшем через несколько дней оперативном отчете командир группы сопровождения докладывал, что на швейцарской территории Вторые без труда оторвались от спутника из Пуллаха. Впрочем, тот особенно не переживал – комиссионные, которыми вознаградил его барон, оказались более чем щедрыми.

Алекс и Магди легализовались в Женеве и уже оттуда через Испанию махнули в Аргентину».

* * *

Из воспоминаний Н. М. Трущева:

«…В тюрьме у меня было время поразмыслить над причиной скоропостижного падения Абакумова и его визави, Берии. После признания сокамерника, подтвердившего мою догадку насчет комиссии, цельная картина ожесточенной борьбы за власть, которая с каждым годом усиливалась в Кремле, – сложилась окончательно. Отсюда и оголтелые перехлесты с принятием самых невероятных решений.

На этой картине нашлось место и для Ротте!

Чем иначе можно было объяснить повышенный интерес товарища Абакумова к буржуазному богослову, как не попыткой отыскать хотя бы какой-нибудь – пусть даже самый дешевый! – компромат на своего бывшего начальника?

Логика в этом случае выстраивалась нехитрая.

Не знаю, как Виктору Семеновичу удалось получить конфиденциальную информацию о незаконном ввозе военного преступника на территорию Союза, однако среагировал он на нее на удивление быстро. Тут же бросился в ЦК и сумел организовать по этой линии пустейшую, с точки зрения здравого смысла, комиссию. Теперь я больше, чем уверен – целью Анисимова было выяснить на месте подноготную этой истории.

Бред, который Ротте нес на допросах, Абакумова не интересовал. Дело было вовсе не в Люцифере, а в тонюсенькой ниточке, потянув за которую можно было проникнуть в сердцевину заговора, который якобы сплетал или намеревался сплести вокруг нашего дорогого вождя товарищ в пенсне.

Другими словами, был бы заказ, а заговор найдется – эту нехитрую истину мне пришлось испытать на собственной шкуре, когда сразу после ареста «главного репрессионера страны» меня обвинили в сотрудничестве с английской разведкой.

Донос был составлен полковником ГРУ Закруткиным-старшим и немедленно отправлен по инстанции.

Разобрались с доносом быстро – следователь предложил мне дать показания на Лаврентия «в том, что тот является английским шпионом», и «эту писульку», – он показал мне письмецо грушника, – «я порву на твоих глазах».

Я отказался и на десять лет отправился во Владимирку»[74].

«…в конце сороковых у Виктора Семенович еще не хватало силенок, чтобы в открытую схватиться с человеком в пенсне, однако, по-видимому, готовиться к решающей схватке он начал загодя. И, думается, не без приказа сверху. Об этом можно судить по некоторым косвенным признакам.

В конце сороковых Берию по приезде на дачу Петробыча неожиданно начали обыскивать на предмет оружия. Такого рода проверки были психологически невыносимы для Лаврентия, к тому же это был серьезный удар по его репутации. Тогда же Абакумов арестовал ближайших сподвижников Берии, разбросанных по всей стране – например, министра госбезопасности Белоруссии Цанаву. Одновременно Рухадзе, в 1948 году назначенный Сталиным министром госбезопасности Грузии, активно приступил к сбору компромата по так называемому «мингрельскому делу», в котором самое серьезное внимание уделялось родственникам Берии. Когда Абакумов докладывал Петробычу о ходе следствия, тот постоянно напоминал: «Ищите большого мингрела».

Если исходить из такого рода логики, даже Люцифера можно пришить к делу, если обратить внимание вождя на подозрительные шашни члена Политбюро с нечистой силой».

* * *

«…у меня, соавтор, есть собственная версия, по какой причине Петробыч вдруг резко поменял свое отношение к Абакумову и даже отправил его в подвал МГБ к следователю Рюмину.

Она, в общем-то, проста.

Сталин разочаровался в своем любимчике потому, что тот так и не сумел нарыть убойный компромат на «главного мингрела». Человек в пенсне буквально выскальзывал из рук.

Что ему можно было пришить?

Любовницу с улицы Горького? Подготовку заговора против вождя, для чего он якобы ввез в Союз какого-то связанного с Люцифером оберштурмбаннфюрера, а заодно в компании с Маленковым и Хрущевым нагло подставил начальника личной охраны вождя, генерала Власика?

По первому пункту Берия ответит – виноват, исправлюсь.

Правильно ответит, ведь, к сожалению, за любовницу советского человека нельзя наказывать стенкой? Разве что выговором по партийной линии.

А жаль!..

По второму заявит – штурмбаннфюрера вывез ради сохранения безопасности Шеелей. К тому же от него можно получить ценную информацию насчет предрассудков, круживших голову нацистской элите.

Тоже в цвет.

И по Власику полнейшая пустышка – после победы генерал до того распоясался, что гонял в Мурманск Ли-2 за свежей селедкой. Что это как не барские замашки, которые партия обязана пресекать в любом случае?

Вот тут у Петробыча и возник вопрос – почему рыл, рыл и не нарыл? Почему до сих пор не сумел подцепить на крючок «большого мингрела»? Маленьких «мингрелов» сумел, а большого – нет.

Как это понимать?

Может, помешали какие-то иные соображения?

Разве человек, находящий на таком высоком посту, может позволить себе иметь какие-то иные соображения, кроме тех, на которые нацеливает его партия?

Партия нацелила его образцово выполнить задание ЦК. Задание самого товарища Сталина, а он не выполнил.

В чем дело?

Может, Абакумов является тайным подпевалой Лаврентия?

Абакумов вышел из той же системы, что и Лаврентий. Он долго подчинялся ему и мог пропитаться нездоровым «мингрельским» духом. Возможно, нашему контрразведчику трудно переступить через старую дружбу?..

Как раз, возможно, по этим соображениям внезапно было обнаружено, что в МГБ окопались «сионисты». Подшили к делу также попытку Абакумова замять «дело врачей». По части поиска убойного компромата Петробыч мог дать сто очков вперед любому гению контрразведки, это я тебе ответственно заявляю.

В этом деле он был мастак.

* * *

Учти, дружище, это только догадки. Ответ на них может дать только ясность в вопросе, кто помог вождю так неожиданно сменить милость к Абакумову на гнев.

Говорят, было какое-то письмо, направленное в ЦК.

Кто его написал?»

Глава 5

Из воспоминаний Н. М. Трущева:

«…зачем этот жирный богослов понадобился товарищу Абакумову, понятно, а вот что разглядел в Ротте человек в пенсне? Чтобы ответить на этот вопрос нам, соавтор, придется вернуться немного назад.

«…Тяжелые испытания выпали на мою долю в конце сороковых годов.

Весной 1948 года разбилась Светочка. Прыгнула с самолета вниз головой, а парашют не раскрылся.

Я примчался в Москву, там меня встретил отозванный в Союз Толик. Светочка погибла у него на глазах. Он привез ее на аэродром. Перед прыжком Толик сделал ей предложение. Светочка сказала – да! – и поцеловала его».

«…Горе, соавтор, нельзя ни разделить, ни забыть. Ее светлый образ до сих пор стоит у меня перед глазами – она была очень красивая девушка.

Комсомолка, отличница, спортсменка, просто хороший человек…»

Помяни ее добрым словом, дружище.

«…Толик ждал ее у машины, следил за полетом У-2, переживал, а я в этот момент занимался какой-то несусветной чепухой…»

«…еще год назад мы выжали все, что можно из потерявшей всякий смысл авантюры с «наци номер три», однако меня, несмотря на все мои просьбы, не отпускали в Москву. Последним актом этой нелегальной комедии может служить предложение использовать для похищения Гесса летательный аппарат.

Точнее, вертолет.

Эта мысль родилась у энтузиастов технического прогресса как раз в те дни, когда разбилась Светочка.

Мне тогда, с помощью Федотова, едва удалось образумить этих оголтелых. Я, помнится, написал служебную записку по этому поводу – огласка неизбежна, а выигрыш нулевой».

«…история двигалась вперед семимильными шагами.

За это время Шахт успел выйти из тюрьмы[75], 29 августа 1949 года на Семипалатинском полигоне прошло успешное испытание первой советской атомной бомбы.

1 октября того же года была провозглашена Китайская Народная Республика, а 7 октября объявлено о создании Германской Демократической Республики.

Все эти события поменяли вектор распространения влияния в мире с западного направления на восточное, а я продолжал гнать пустышку с Гессом».

«…Кому в конце сороковых годов, после успешного испытания отечественной атомной бомбы, мог понадобиться такой списанный человеческий инвентарь, как Рудольф Гесс? Что он мог рассказать интересного, когда немецкие камрады создали «первое в мире германское государство рабочих и крестьян», а китайские товарищи выгнали своих собственных реакционеров с материка и вышли на побережье Желтого моря?

«…в тот самый момент, когда на стороне прогрессивных сил сплотился миллиард бойцов за дело рабочего класса, я продолжал околачиваться в Берлине».

«…возможно, Берия держал меня подальше от Москвы, потому что я слишком близко прикоснулся к Ротте? Человеку в пенсне позарез нужно было наглухо прикрыть свою игру с боровом. Мне дали всего несколько дней на похороны, потом вновь вернули в Берлин.

Зачем?»

«…В Москву меня окончательно вызвали осенью 1951 года после того, как в июле арестовали Абакумова. Там мне сообщили – возня с Гессом была окончательно закрыта. Дело будет списано в архив.

Лучше поздно, чем никогда».

«…Первый раунд Берия выиграл, но проиграл во втором, причем тоже нокаутом. Ему припомнили все и тут же пустили пулю в лоб».

* * *

«…об этом вспоминаю по памяти.

Полгода назад вышел на свободу. Без пенсии, лишенный звания и наград, пораженный в правах. Это означает, что меня как бывшего бериевца нигде не принимают на работу.

Осталось только в дворники податься…

Попытался отыскать своего бывшего начальника, но к тому моменту Федотова[76] уже не было в живых. Его тоже выгнали со службы, лишили звания. Хорошо, что пенсию сохранили по причине необходимости в одиночку воспитывать малолетнюю дочь.

К кому пойти, где искать поддержку?

Лаврентий давно покоился в могиле. Абакумов еще раньше сыграл в ящик. Павел Судоплатов тянул лямку во Владимирской тюрьме.

Уехать за границу, в Дюссельдорф, к приемному внуку? Как-то я получил весточку от Петьки – приезжай, мол, дед, без тебя скучно, империалисты заели.

Кто меня выпустит?!

Решил обратиться в Фитину, тоже лишенному генеральского звания и выброшенному из органов. Все, что ему разрешили, это заведовать фотоателье в Союзе советских обществ дружбы в Москве.

Родина щедро отблагодарила его.

Встречались мы редко, о прошлом старались не вспоминать. Однажды, на мою вскользь брошенную фразу «за что боролись?», – он дал дельный совет.

– А ты, Николай Михайлович, рискни и расскажи, за что боролись. Легче станет. Василевский с Горским, например, переводят детективчики, один с французского, другой с английского. Кое-кто при поддержке Ильина строчит роман за романом и все о подвигах советских разведчиков в тылу врага. Кто-то воспевает пламенных революционерах, кто-то семью Ильича. Другие тоже что-то корябают в том же духе и в столах прячут. О чем пишут, не знаю. Я к ним в стол не заглядывал.

Я решил воспользоваться его советом, и для начала постарался по памяти восстановить все, что могло бы потребоваться во время этой работы. Поспрашивал кое-кого о том, о сем. Скоро меня вызвали кое-куда и предупредили – Трущев, держи язык за зубами! Я попытался объяснить, что пишу о Согласии, о том, как трудно бывает отыскать к нему путь. В инстанции ответили – вот о согласии сколько угодно, а еще лучше, если кто-то другой, более сознательный товарищ, прочитал бы твои воспоминания.

А пенсию вернете?

Пенсию, ты, Трущев, просрал, потакая бериевским преступлениям, так что извини…

Вот и договорились.

Теперь сообрази, соавтор, какую ответственность ты взвалил на свои плечи. Со своей стороны я сделал все, чтобы никто из сознательных товарищей не смог бы отыскать все использованные мной документы или составить цельную картину, а ты обязан.

Ищи, да обрящешь. Поверь, приятель, Согласие с самим собой – это немало. Это даже очень много. Не обращай внимания на вопли – что за вранье! Кому нужны эти сталинские перепевы?! Пенсии лишили? Поделом ему, бериевскому сатрапу! Поделом этому псу, охранявшему режим!..

Я всегда знал цену Петробычу, Лаврентию, Абакумову и многим другим. Не о них идет речь. С точки зрения согласия, перед лицом правды у всех равные права, и только это соображение толкает меня к столу. Пишу, что вспомнилось, что жжет до сих пор, чему нельзя сгинуть во мраке.

А ты никак не можешь сосчитать, сколько будет дважды два!

Четыре, дружище!!! Все, что не так, от лукавого.

Бери пример с Нильса Бора, Заратустры, Вольфа Мессинга и дядьки их Сен-Жермена. Не поддавайся «измам», гони взашей «сти».

«…Такие дела, дружище, но хватит о грустном. Мы-то с тобой живы! Нас рано списывать в запас, так что соберись с силами. Вот еще просьба – отыщи на Котляковском в самом дальнем углу могилку. Когда найдешь, сам поймешь, что такое Согласие и с чем его едят…»

* * *

По многу раз я перебирал оставшиеся, не вошедшие в воспоминания Трущева материалы – никак не мог решить, что с ними делать.

Их было чуть-чуть – обрывки абзацев, отдельные выписки, цитаты из каких-то сверхсекретных документов, несколько писем к жене, в которых он утешал Таню после смерти дочери. В тощей папке также помещались несколько «Приложений». Я до сих пор сомневаюсь, стоило ли включать их в мемуар?

Если только ради Согласия?..

Это его жизнь, его надежда.

Я не могу отказать ветерану в праве на реабилитацию. Если он настаивал, чтобы эти «Приложения» вошли в текст, пусть так и будет.

Приложения

Приложение 1. Выдержка из воспоминаний Уинстона Черчилля «Вторая мировая война», за которые он в 1953 году получил Нобелевскую премию

Глава III. «Блиц и антиблиц в 1941 году. Гесс»

«В субботу, 11 мая, я проводил конец недели в Дитчли. После обеда мне сообщили о сильном налете на Лондон. Я был бессилен сделать что-либо, а потому продолжал смотреть комический фильм с участием братьев Маркс, который показывали мои хозяева. Я дважды выходил справиться о налете, и каждый раз мне говорили, что он носит очень ожесточенный характер, Веселый фильм продолжался, и я был рад, что он отвлекал мое внимание. Вдруг мой секретарь сообщил, что меня вызывает по телефону из Шотландии герцог Гамильтон. Герцог был моим личным другом, но я не мог себе представить, что у него может быть ко мне дело, которое не подождало бы до утра. Однако он настаивал, заявляя, что речь идет о деле государственной важности. Я попросил Брэкена узнать, что он хочет мне сообщить.

Через несколько минут тот вернулся со следующими словами:

«В Шотландию прибыл Гесс».

Я счел это сообщение фантастикой. Однако оно оказалось верным. Ночью поступили дополнительные сведения, подтверждавшие это известие. Не подлежало сомнению, что Гесс, заместитель фюрера, рейхсминистр без портфеля, член министерского совета обороны Германской империи, член тайного германского совета кабинета министров и лидер нацистской партии, приземлился один на парашюте близ поместья герцога Гамильтон на западе Шотландии.

Управляя своим самолетом, он, в форме капитана германской авиации, вылетел из Аугсбурга и выбросился с парашютом. Вначале он назвался Хорном, и лишь в военном госпитале около Глазго, куда его доставили по поводу легких ранений, полученных им при приземлении, было установлено, кто он такой. Вскоре его перевезли сначала в Тауэр, а затем в другие места заключения в Англии, где он оставался до 6 октября 1945 года, когда присоединился в Нюрнбергской тюрьме к своим уцелевшим коллегам, представшим перед судом победителей.

Я никогда не придавал сколько-нибудь серьезного значения этой проделке Гесса. Я знал, что она не имеет никакого отношения к ходу событий. Тем не менее она вызвала большую сенсацию в Англии и Соединенных Штатах, России и главным образом в Германии. О ней даже были написаны книги. Я постараюсь изложить здесь эту историю в ее истинном виде, как она мне представляется.

Франция уже сброшена со счетов. Подводные лодки вскоре уничтожат все морские коммуникации. Воздушные налеты германской авиации разрушат английскую промышленность и обратят в прах английские города.

Но к кому бы ему обратиться?

Сын его политического советника, Карла Хаусхофера, знал герцога Гамильтона. Гессу было известно, что герцог является одним из высокопоставленных придворных чинов. Такое лицо, вероятно, каждый вечер обедает с королем и лично беседует с ним. Через него он сможет найти прямой доступ к королю.

Рудольф Гесс был красивым, моложавым человеком, который полюбился Гитлеру и стал одним из его ближайших сотрудников. Он преклонялся перед фюрером. Гесс часто обедал за одним столом с Гитлером – наедине с ним или в присутствии еще двух-трех человек. Он знал и понимал внутренний мир Гитлера – его ненависть к Советской России, его страстное желание уничтожить большевизм, его восхищение Англией и искреннее желание жить в дружбе с Британской империей, его презрение к большинству других стран.

Никто не знал Гитлера лучше, чем он, и не видел его чаще в моменты наибольшей откровенности. Когда началась настоящая война, все изменилось. Общество за столом Гитлера в силу необходимости все увеличивалось. Время от времени в этот избранный круг самовластных правителей допускались генералы, адмиралы, дипломаты, высокопоставленные чиновники. Заместитель фюрера оказался на втором плане. Что значили теперь партийные демонстрации? Наступило время действовать, а не заниматься трюкачеством.

Героизм его поступка в известной мере умаляется тем, что тут сыграла свою роль ревность, которую он испытывал, видя, что в условиях войны он уже не играет прежней роли друга и доверенного лица своего возлюбленного фюрера.

«Вот, – думал он, – все те генералы и прочие, которых нужно допускать к фюреру и которые теснятся за его столом. Они должны сыграть свою роль. Но я, Рудольф, превзойду их всех своей безмерной преданностью и принесу моему фюреру более ценный дар и большее облегчение, чем все они, взятые вместе. Я отправлюсь в Англию и заключу с ней мир. Моя жизнь ничего не стоит. Как я рад, что могу принести ее в жертву для осуществления этой надежды!»[77]

Представление Гесса о ситуации в Европе сводилось к тому, что поджигатели войны, выразителем настроений которых является Черчилль, заставили Англию отказаться от ее истинных интересов и от политики дружбы с Германией и в первую очередь от союза с нею для борьбы с большевизмом. Если бы только ему, Рудольфу, удалось добраться до сердца Англии и заставить короля поверить в то, как к ней относится Гитлер, злые силы, которые в настоящее время правят этим злополучным островом и навлекли на него столько ненужных бедствий, были бы сметены. Как может устоять Англия?[78]

Через несколько дней в германской печати появилось сообщение – «член партии Гесс, по-видимому, находился в состоянии галлюцинации, под влиянием которой он решил, что сможет добиться взаимопонимания между Англией и Германией… Национал-социалистская партия скорбит о том, что этот идеалист пал жертвой своих галлюцинаций. Это, однако, не повлияет на дальнейший ход войны, которая была навязана Германии». Для Гитлера это событие было весьма неприятным. Оно было равносильно тому, как если бы мой доверенный коллега, министр иностранных дел, который был лишь немного моложе Гесса, спустился бы на парашюте с украденного самолета «спитфайр» на территории Берхтесгадена. Наци, без сомнения, почувствовали некоторое удовлетворение от того, что они арестовали адъютантов Гесса.

Премьер-министр – министру иностранных дел

13 мая 1941 года

«1. Вообще говоря, было бы удобнее обращаться с ним (Гессом), как с военнопленным, подведомственным военному министерству, но не министерству внутренних дел; но в то же время его следует рассматривать как лицо, против которого могут быть выдвинуты серьезные политические обвинения. Этот человек, подобно другим нацистским лидерам, потенциально является военным преступником, и как он, так и его сообщники могут быть объявлены вне закона по окончании войны. В этом случае его раскаяние послужит ему на пользу.

2. Тем временем он должен находиться в строгой изоляции в удобном доме, не слишком далеко от Лондона, причем необходимо приложить все усилия, чтобы изучить его душевное состояние и получить от него какие-нибудь ценные сведения.

3. Необходимо следить за его здоровьем и обеспечить ему комфорт, питание, книги, письменные принадлежности и возможность отдыха. Он не должен иметь никаких связей с внешним миром или принимать посетителей, за исключением лиц по указанию министерства иностранных дел. К нему следует приставить специальную стражу. Он не должен получать газеты и слушать радио. С ним надо обращаться почтительно, как если бы он являлся крупным генералом, захваченным нами в плен».

Бывший военный моряк[79] – президенту Рузвельту

17 мая 1941 года

«Представитель министерства иностранных дел имел три беседы с Гессом.

Во время первой беседы, в ночь на 12 мая, Гесс был особенно разговорчив и сделал подробное заявление на основании своих заметок.

Первая часть представляла обзор англо-германских отношений примерно за последние тридцать лет и имела целью показать, что Германия всегда была права, а Англия всегда виновата. Во второй части подчеркивалась неизбежность победы Германии благодаря успешному сочетанию действий подводного флота и авиации, стойкой морали немцев и сплоченности германского народа вокруг Гитлера. В третьей части излагались предложения об урегулировании. Гесс заявил, что фюрер никогда не имел никаких замыслов, направленных против Британской империи, которая могла бы остаться невредимой, если не считать того, что ей пришлось бы вернуть бывшие германские колонии. Взамен он должен был бы получить свободу действий в Европе. Но при этом было выдвинуто условие, что Гитлер не станет вступать в переговоры с нынешним английским правительством. Это все то же старое приглашение: нам предлагают отказаться от всех своих друзей, чтобы временно спасти большую часть своей шкуры.

Представитель министерства иностранных дел спросил его, относит он Россию к Европе или к Азии, когда говорит, что Гитлер должен получить свободу действий в Европе. Он ответил: «К Азии». Однако он добавил, что Германия собирается предъявить России некоторые требования, которые она должна будет удовлетворить, но отрицал слухи о том, что Германия собирается напасть на Россию.

Из беседы с Гессом создается впечатление, что он уверен, что Германия должна выиграть войну, но считает, что это потребует много времени и будет связано с большими человеческими жертвами и разрушениями. По-видимому, он считает, что, если бы ему удалось убедить англичан в том, что вопрос может быть урегулирован, это могло бы положить конец войне и предотвратить ненужные страдания…

Во время третьей беседы, 15 мая, не было сказано ничего особенного, за исключением нескольких пренебрежительных замечаний о Вашей стране и о той помощи, которую Вы сможете оказать нам. Боюсь, что на него, в частности, не производит особого впечатления то, что ему известно, по его мнению, о выпускаемых Вами самолетах.

Гесс, по-видимому, пребывает в добром здравии и не нервничает, причем у него не наблюдается обычных признаков умопомешательства. Он заявляет, что этот полет в Англию является его собственной идеей и что Гитлеру не было известно о нем заранее.[80] Если ему можно верить, то он рассчитывал связаться с участниками «движения за мир» в Англии, которым он помог бы прогнать нынешнее правительство. Если он говорит искренне и находится в здравом уме, то это отрадный признак плохой работы германской разведки. С ним не будут плохо обращаться, но желательно, чтобы пресса не представляла его и его авантюру в романтическом свете. Нам не следует забывать о том, что он несет долю ответственности за все преступления Гитлера и является потенциальным военным преступником, судьба которого в конечном счете неизбежно должна зависеть от решения союзных правительств.

Г-н президент, все вышесказанное сообщается только для Вашего личного сведения. Мы здесь полагаем, что на некоторое время лучше предоставить прессе заняться обсуждением этого вопроса с тем, чтобы дать немцам пищу для догадок. Пленные немецкие офицеры, которые находятся здесь, были сильно взволнованы этим известием, и я не сомневаюсь, что германская армия будет чрезвычайно встревожена тем, что он может проболтаться о чем-нибудь».

Приложение 2

Из той же главы:

«Если учесть, что Гесс так близко стоял к Гитлеру, то кажется удивительным, что он не знал или если и знал, то не сообщил нам о предстоящем нападении на Россию, к которому велись такие широкие приготовления. Советское правительство было чрезвычайно заинтриговано эпизодом с Гессом и оно создало вокруг него много неправильных версий.

Три года спустя, когда я вторично приехал в Москву, я убедился, насколько Сталин интересовался этим вопросом. За обедом он спросил меня, что скрывалось за миссией Гесса.

Я кратко сообщил ему то, что изложил выше. У меня создалось впечатление, будто бы, по его мнению, здесь имели место какие-то тайные переговоры или заговор о совместных действиях Англии и Германии при вторжении в Россию, которые закончились провалом. Зная, какой Сталин умный человек, я был поражен его неразумностью в этом вопросе.

Когда переводчик дал мне понять, что Сталин не верит моим объяснениям, я ответил через своего переводчика:

– Когда я излагаю известные мне факты, то ожидаю, что мне поверят.

Сталин ответил на мои резковатые слова добродушной улыбкой:

– Даже у нас, в России, случается много такого, о чем наша разведка не считает необходимым сообщать мне.

Я не стал продолжать этот разговор.

Размышляя над всей этой историей, я рад, что не несу ответственности за то, как обращались и продолжают обращаться с Гессом. Какую бы моральную вину ни нес немец, который был близок к Гитлеру, Гесс, по-моему, искупил ее своим исключительно самоотверженным и отчаянным поступком, вдохновленным бредовыми благими побуждениями. Он явился к нам по своей доброй воле и, хотя его никто на это не уполномочивал, представлял собой нечто вроде посла. Это был психопатологический, а не уголовный случай, и именно так его и следует рассматривать».

Приложение 3

В 1948 году Ален Даллес записал:

«Черчилль знал, если Германия сконцентрирует свои силы на борьбе с Англией, последняя будет разбита. …Вот почему Черчилль оказался перед необходимостью сделать все, чтобы Гитлер сам объявил войну Советам.

…Британская разведка в Берлине установила контакт с Рудольфом Гессом и с его помощью нашла выход на самого Гитлера. Гессу было сказано, если Германия объявит войну Советам, Англия прекратит военные действия.

Гесс убедил Гитлера, что всему этому можно верить …Британская разведка сфабриковала приглашение за подписью Черчилля и переправила его Гессу. Гесс оказался в Шотландии и… получил возможность встретиться с английскими официальными лицами. Он заявил, что Гитлер нападет на Россию. Ему же в ответ было сказано, что Англия свою часть договоренности также выполнит. Были сделаны записи этой встречи, которые затем были переправлены в Москву.

…«Кот удрал из мешка». Война началась…»

Приложение 4

Судьба Рудольфа Гесса была решена в 1986 году, когда правительство СССР впервые за все время заключения рассмотрело вопрос о возможности его освобождения по гуманным соображениям. Наиболее удобным моментом Горбачев счел осень 1987 года, а 17 августа 1987 года 93-летний Гесс, по официальной информации, был найден мертвым в беседке во дворе тюрьмы с электрическим проводом на шее.

Официальное заключение о смерти составляли англичане. По этой, ставшей официальной англо-американской версии, Гесс покончил с собой путем удушения.

Интересны дальнейшие действия, предпринятые оккупационными властями после этого странного суицида. В течение двух суток (!) после смерти Гесса по приказу английской администрации Шпандау была снесена летняя беседка, где его нашли мертвым, а также уничтожены все личные вещи, фотографии Гесса, дневники и записные книжки. Никаких вещественных доказательств не сохранилось, кроме паталогоанатомического заключения. В течение менее чем года после смерти историческая тюрьма также была снесена, на ее месте построен бизнес-центр.

После Гесса осталась посмертная записка, в чем-то схожая с завещанием, которая, по свидетельству сына Гесса, была написана в… 1969 году и хранилась у начальника тюрьмы.

Профессор Вольфганг Шпан, ведущий патологоанатом Института судебной медицины, утверждает: «При повешении триангуляционная полоса неминуемо уходит вверх в том месте, где веревка или кабель поднимаются к точке своего крепления. На посмертных фотографиях Гесса хорошо видны следы на шее – они проходят параллельно. Могу сказать совершенно определенно – это не было самоубийством».

Удивляют не все эти факты, которые вполне могут быть подстроены или притянуты за уши, а безоговорочный отказ провести хотя бы какое-нибудь официальное расследование.

* * *

Я исполнил последний завет Трущева и отыскал на Котляковском кладбище запущенную могилку. Она расположена в самом дальнем от центрального входа квадрате. На холмике возвышается надгробный камень, на нем еще можно было различить надпись:

«Ротов Франц Ксаверьевич

1899–1995»

От Führer der Welt.

Обращаю твое внимание, соавтор, на эти романтические страницы, написанные в духе самой дешевой бульварной прозы. Неужели требуются еще какие-нибудь доказательства очевидного факта – европейцы вовсе не считают нас своими! Безусловно, с их точки зрения, мы ближе, чем китайцы, но назвать нас ровней никому в Европе в голову не придет. Следовательно, вести речь о равном партнерстве, по меньшей мере, неумно. Дело вовсе не в злонамеренности Черчилля, великого политического деятеля, готового «пустить слезу, всякий раз, когда это выгодно Британской империи», а в нашем собственном понимании ситуации, ведь нам еще не раз придется иметь с ними дело.

Из комментария Н. М. Трущева на полях книги: «Понятно, что такую туфту нельзя было подбрасывать Сталину. Тогда с подачи доктора Грэма родилась идея представить Гесса помешанным, несмотря на то, что первоначально после приземления Гесса в Шотландии Гибсон Грэм сообщал, что тот совершенно здоров. Лорд Бивербрук поведал автору книги о Гессе Джеймсу Лизору, что эту идею он подсказал Черчиллю во время прогулки по парку Сен Джеймс, когда они обсуждали варианты, как предотвратить распространение слухов, будто Гесс прибыл в Великобританию с миролюбивой целью».

Примечания

1

«Ракета для межпланетного пространства».

2

«Вера и красота» – союз немецких девушек, примыкавший к гитлерюгенду.

3

Штаб-квартира абвера.

4

Редер (Raeder) Эрих (1876–1960) – немецкий гросс-адмирал (1939). В 1935–1943 гг. главнокомандующий ВМФ, сторонник тотальной войны на море. На Нюрнбергском процессе приговорен к пожизненному заключению как один из главных военных преступников. В 1955 г. освобожден.

5

«Удар в спину».

6

Даже известная десантная операция, проведенная в августе 1942 года в районе Дьеппа, была спланирована настолько бездарно, что в нашем Генеральном штабе сложилось единодушное мнение – такого рода усилия являлись откровенной демонстрацией невозможности преодолеть Ла-Манш.

Целью рейда был определен французский порт Дьепп, основная цель – судоремонтные доки и батареи береговой артиллерии. Стратегического или хотя бы тактического значения данная цель не имела. Кроме того, союзники успеха в случае удачной высадки для развития резервы не подготовили. Части должны были выполнить поставленную задачу и отойти на остров Британия. Высадка была произведена незначительными силами в пяти удаленных друг от друга районах, словно для того, чтобы немцы могли поочередно сбрасывать передовые отряды в море. И самое главное – не было обеспечено превосходство в воздухе, что, согласитесь, на четвертом году войны выглядело, по меньшей мере, странно.

Из 4963 канадских пехотинцев 3367 были убиты или захвачены в плен. Потери британских коммандос составили 275 человек. Английский флот потерял один эсминец, 33 десантные баржи и 550 человек личного состава. Потери немцев составили 561 человек убитыми и ранеными.

Западные историки называют эту операцию прологом к «Оверлорду». Так или иначе, но в жертву были принесены отборные части, без особой надежды на успех. Возможно, цель была в другом?..

7

Теперь можно открыть имя источника – это был небезызвестный Ким Филби. Его сообщение пришло в Москву 18 мая.

8

Шандор Радо в Швейцарии.

9

Дополнительные материалы по этому ключевому вопросу для хода ведения боевых действий на Восточном фронте и невообразимо громадному количеству наших людских потерь смотри в «Приложениях» к воспоминаниям. На необходимости сведения воедино всех представленных документов Трущев настаивал особо. «Меня, – заявлял он, – не устраивает роль птицы-говоруна.»

Николай Михайлович имеет на это право. Он внес свой вклад в победу.

10

На Нюрнбергском процессе, когда слушалось дело руководителей «Аненэрбе», выяснилось, что к концу войны по каналам этой организации в неизвестном направлении ушли огромные суммы денег – что-то около 50 миллиардов золотых рейхсмарок.

11

Мензис (Menzies) Стюарт Грехэм (1890–1968), один из руководителей британской разведки, генерал-майор. После окончания Первой мировой войны остался в военной разведке, возглавлял 4-ю секцию (военная разведка), а затем был заместителем директора. В июле 1939-го Мензис был направлен в Варшаву, где ему была передана захваченная у немцев секретная шифровальная машина «Энигма» (что впоследствии дало возможность англичанам расшифровать германские коды). По возвращении в Лондон назначен генеральным директором британской разведки – СИС (Secret Intelligence Service, SIS), или МИ-6. Во время войны установил связи с руководителем абвера адмиралом В. Канарисом и стал получать от него информацию. Мензис возглавлял разведку почти 13 лет и стал легендарной фигурой в мире секретных служб. Убежденный противник СССР, он считал необходимым после окончания войны развернуть серию тайных операций против стран соцлагеря. К. Филби так описывал Мензисе: «Он был хорошо сложен, хорошо одет, но больше всего меня поразила его бледность: бледное лицо, бледные глаза, серебристо-светлые, редеющие на макушке волосы». В 1952 году вышел в отставку.

12

«Выпьем, братишка, выпьем!»

13

«Маленький доктор Фауст».

14

Профессор Г. Гаух – расовый теоретик национал-социализма. По профессии врач, с 1920 года примкнул к фашистскому движению. В своей главной работе «Новые основы расовых исследований» Гаух утверждал, что «нордическая раса остается единственной, которая способна издавать звуки изумительной чистоты, тогда как у неарийских рас произношение нечистое, отдельные звуки спутаны и больше напоминают крики животных, скажем, лай, хрип, фырканье или писк». По распоряжению Гитлера его книги были обязательны при преподавании в школах и обучении в университетах Третьего рейха.

15

Гендин Семен Григорьевич (1902–1939), старший майор ГБ.

16

Эрнст Шеффер (нем. Ernst Schäfer, 1910–1992) – немецкий зоолог, орнитолог, тибетолог, штурмбаннфюрер СС, руководящий сотрудник «Аненэрбе». Научная сфера: зоология, орнитология, география, тибетология. Родился в зажиточной немецкой семье в Тюрингии. В 1929 году экстерном получил диплом в Мангейме, затем учился в Геттингене, где занялся изучением птиц (орнитологией). Совершил несколько путешествий в Азию, прежде всего Тибет (1930–1932, 1934–1936, 1938–1939). 13 мая 1931 года он стал вторым белым человеком в мире, который сумел подстрелить панду. Сохранилась фотография, сделанная в этой экспедиции. Шефер запечатлен с пандой на одной руке и мертвой птицей – в другой.

Являясь известным зоологом, он также, по представлению Гиммлера, ставил цель отыскать на Тибете остатки первоначальной арийской расы. С началом Второй мировой войны вступил в «Аненэрбе». После войны как офицер СС провел три года в лагере, откуда вышел в 1948 году и в 1949 году уехал в Венесуэлу, в 1954 году вернулся в Европу, где доживал в бедности и забвении до самой смерти. Со временем имя Шеффера все прочнее утверждалось в мировой тибетологии, его труды были признаны основополагающими по этой проблеме.

17

Во время войны стоимость истребителя Як-1 составляла примерно 111 тысяч рублей. Это цена 44 кг меда, сдаваемого колхозниками. Вот откуда знаменитые подарки фронту и одна из составляющих нашей победы – в конструктивном и технологическом преимуществе при производстве оружия. Рекордсменом здесь является автомат Судаева, который можно было производить в любой кроватной мастерской, а также автомат Шпагина.

18

Романы «Супервольф» и «Супердвое: убойный фактор».

19

Вон, собачья свинья!

20

И так бывает.

21

Тайная полевая полиция.

22

Это не измена, Густав, потому что ты сумел сохранить в себе человека. Не поддался на уговоры, призывы, барабанный бой. Тот, который назвал себя фюрером, когда-то тоже был человеком, храбрым солдатом, способным художником, но он отказался от всего, что в нем было человеческого. Он вообразил себя чем-то сродни могущественному и жестокому «über-изму», а это предательство нельзя прощать ни в коем случае. С этим надо бороться.

23

Из донесения агента ГРУ «Ахилла» (А. А. Адамса) в феврале 1944 г. «Секретный фонд в один миллиард долларов, находящийся в личном распоряжении президента США, уже почти израсходован на исследовательскую работу и работу по созданию технологии производства названных раньше элементов. (В. Лота. Тайные операции Второй мировой.).

24

Отдел занимался административными, кадровыми, финансовыми и юридическими вопросами, вел центральный архив и картотеку агентов. После отстранения Канариса и реформирования абвера в начале 1944 года часть отела вошла в состав гестапо.

25

Это было замечательное место!

26

Некоторые зарубежные исследователи, пытаясь доказать, что Гитлер ничего не знал о миссии Гесса, сообщают, что фюрер якобы страшно «отомстил» всем причастным к «измене». Во исполнение этого приказа его вдове было сохранено имение и министерская пенсия, адъютант Пинтш отделался двумя месяцами домашнего ареста, после чего его отправили в строевую часть, а Вилли Мессершмит и Ганс Баур, готовивший Гесса к полету, вообще не пострадали. Хотелось бы напомнить о мести Гитлера, которую испытали на себе участники «Красной капеллы» и заговорщики 20 июля. Их подвергли жутким пыткам, предали унизительной казни.

27

Хиви (от нем. Hilfswillige – «добровольный помощник»). Общее наименование инонациональных добровольцев, использовавшихся в вермахте в качестве различных подсобных служащих (конюхи, саперы, подносчики боеприпасов и пр.). При необходимости вооружались и использовались на передовой.

28

Параграф 163 УПК касался фактов государственной измены.

29

Фольксшедлинге (VolksschIdlinge), немецкие граждане, объявленные во время 2-й мировой войны врагами народа. Подвергались судебному преследованию за различные второстепенные правонарушения. В конце войны уничтожением «врагов народа» занимались СС. Например, в октябре 1944 года 17 почтовых служащих в Вене, замеченных в воровстве шоколада и мыла из армейских посылок, провели строем по улицам города и публично казнили в городском парке.

30

Документ о снятии с воинского учета.

31

Сумерки богов.

32

Белые германские добровольческие корпуса, боровшиеся с красными и революцией.

33

Операция «Валькирия» – заранее подготовленная и одобренная лично фюрером акция по противодействию выступлениям внутри страны, будь то неприятельский десант или другие вражеские проявления. Заговорщики попытались использовать ее в своих целях, но неумелая и трусливая организация, склад мыслей руководителей заговора и неясность цели лишили их всех шансов на успех.

34

Volkswagen Тур 82 (Kübelwagen) – германский автомобиль повышенной проходимости военного назначения, выпускавшийся с 1939 по 1945 год.

35

Имперский барон.

36

Альфред Шулер (1865–1923) – немецкий поэт, философ-гностик и мистик, представитель мюнхен-швабингского кружка «космистов». По мнению некоторых исследователей, оказал большое влияние на Адольфа Гитлера своей приверженностью к антисемитизму. Едва ли не первым в Германии начал использовать в качестве символа свастику.

37

«Парадокс Штермера», «мировое эхо», «long delayed echoes» (LDE) – радиоэхо с очень длительными задержками и аномально малыми потерями энергии. В отличие от известных эхо с задержками в доли секунды, механизм которых давно объяснен, задержки радиосигналов в секунды, в десятки секунд и даже минуты остаются одной из самых давних и интригующих загадок физики ионосферы.

38

Беспородный пес, дворняга.

39

Зиверс Вольфрам (1905–1948) – генеральный секретарь «Аненэрбе» с 1935 г., оберфюрер СС, заместитель председателя управляющего совета директоров Научно-исследовательского совета рейха.

40

Так в семье Гесса обозначали смех.

41

Дом, в котором жила Ильзе Гесс, сохранившая его и после полета мужа.

42

Цит. по: Пэдфилд П. Секретная миссия Рудольфа Гесса. Смоленск: Русич, 1999. С. 449.

43

Как раз эта часть документов, посвященных миссии Гесса, не деклассифицирована до сих пор!

44

Август Хирт (нем. August Hirt (1898–1945) – немецкий антрополог и анатом, штурмбаннфюрер СС, глава анатомического института СС в Страсбурге, руководитель медицинских программ «Аненэрбе», военный преступник.

Г. Крайзе, лично знавший доктора, писал о нем: «У Августа Хирта была благородная биография. Его семья жила в Мангейме, отец и мать родом из Швейцарии, и Август только после войны получил германское гражданство. На войну… он отправился добровольцем. Был ранен в голову, эта травма серьезно повлияла на его образ мыслей.

Первая мировая война, дружище, оказалась гигантской фабрикой калек, причем как в физическом, так и в умственном отношении, а почему?.. Потому что сама война являлась абсурдом, причем космического размаха, и миллионы ветеранов типа Хирта изо всех сил пытались что-то противопоставить ему. Любая здравая идея – будь то надежда на реванш или на всеобщую социальную справедливость – приобретала в их головах масштабы непререкаемого «изма». В этом они не знали удержу. Казалось бы, что плохого в том, если ученый ради поиска истины готов пожертвовать всем, что попадется ему под руку? Это не пустые слова, приятель. Август был крепкий парень. Испытывая на заключенных и животных иприт, он не побоялся проверить его на себе. Хирт едва не подох от кровоизлияния в легкие, его едва успели доставить в больницу. У этого профессора был авторитет. Если прибавить к нему внушавшую ужас внешность – раздробленный подбородок и крючковатый нос – будет понятно, почему в СС его прозвали «Мертвая голова».

45

Процесс продолжался с 20.11.1945 по 01.10.1946 г.

46

Лето или осень 1946, точнее установить не удалось.

47

11 марта 1946 года в «Правде» было опубликовано изложение речи У. Черчилля, прочитанной 5 марта в Вестминстерском колледже в Фултоне, штат Миссури, а также передовая, в которой давалась оценка этой речи как попытке запугать Советский Союз угрозой новой войны. Ответ советской стороны последовал 14 марта в интервью Сталина. Выступление Черчилля Сталин оценил как предъявление ультиматума. Спустя месяц, 24 апреля 1946 года, в «Правде» была опубликована объемная рецензия на книгу американского журналиста Ингерсола, во время войны служившего при штабе генерала Бредли. В своей книге Ингерсол подробно описал двойственную позицию, которую занимали англичане во время войны. Для посвященных публикация этой рецензии означала – вызов принят и пора засучивать рукава. Так началась «холодная война».

48

И. Майский. Воспоминания советского дипломата. Часть 6, окончание главы «Перед германским нападением на СССР».

49

В первый же день Потсдамской конференции Сталин в беседе с президентом Трумэном и государственным секретарем Бирнсом заявил, что, по его мнению, «Гитлер жив и скрывается в Испании или Аргентине», чем поверг своих собеседников в изумление. Как свидетельствует английский историк Ф. Содерн-младший, «было похоже, что Сталин решил сохранить Гитлера живым…», хотя к тому моменту все данные об обнаружении трупа Гитлера и результаты судебно-медицинской экспертизы лежали у вождя на столе. Историк Л. А. Безыменский аргументированно объясняет позицию Сталина тем, что жив Гитлер или нет, ему, в общем-то, было все равно. Но в качестве жупела для запугивания европейского общественного мнения перспективой возрождения фашизма «подпольный Гитлер» был весьма ценным экспонатом. Возможность возвращения Гитлера – пусть гипотетическая и отдаленная – могла серьезно повлиять на политическую ситуацию во многих европейских странах. Другие исследователи утверждают, в материалах, представленных поисковиками СМЕРШ и другими независимыми экспертами, вождя что-то явно насторожило и он решил повременить с официальным признанием. В любом случае Сталин посчитал нужным не выпускать из своих рук этот пропагандистский козырный туз.

50

Плотная застройка немецких городов не позволяла вести прицельный огонь по воздушным целям – мешали стоявшие рядом дома, поэтому было решено поднять зенитные батареи на уровень крыш. По мнению специалистов люфтваффе, размещение пунктов противовоздушной обороны на специально возведенных башнях оказалось наиболее эффективным способом борьбы с вражескими бомбардировщиками. Упоминаемый здесь железобетонный монстр имел тринадцать этажей. На его верхней площадке размещались зенитные орудия, на балконах – пулеметные гнезда.

51

«Мы не капитулируем!»

52

В декабре 1944 годапостановлением ГКО Берии было поручено «наблюдение за развитием работ по урану». В августе 1945 года он был назначен председателем специального комитета по «руководству всеми работами по использованию внутриатомной энергии». В декабре 1945 года Л. П. Берия был освобожден от должности наркома внутренних дел СССР, а в марте 1946 года был выбран членом Политбюро ЦК ВКП(б). Тем не менее в его ведении остались несколько важных разведывательных операций, в том числе и те, за которыми приглядывал лично И. В. Сталин.

53

Невероятно!

54

Руководитель местной «группы», территориальной единицы, входившей в «район» (Kreise) и гау (Gau), и делившейся на ячейки (Zellen).

55

В апреле 1945 года Черчилль заявил в палате общин, что политика союзников состоит в том, чтобы держать в плену всех немецких офицеров, пока не будет окончательно устранена угроза возрождения нацизма.

56

Здание на улице Вильгельмштрассе в Шпандау было построено в 1876 году и начиная с 1879 года служило военной тюрьмой. После 1919 года в ней содержались и гражданские заключенные. После поджога Рейхстага в 1933 году национал-социалисты превратили тюрьму Шпандау в лагерь для размещения так называемых «арестованных в целях пресечения преступлений». Здесь находились в заключении известные борцы с нацизмом Эгон Эрвин Киш и Карл фон Осецкий. Позднее в Пруссии был организован концентрационный лагерь, куда были переведены узники Шпандау. До начала Второй мировой войны в тюрьме Шпандау содержалось более 600 заключенных.

57

В. С. Абакумова

58

Серов Иван Александрович (13(26).08.1905–01.07.1990) – деятель советских спецслужб, первый председатель КГБ СССР (1954–1958), в 1958–1963 годах начальник Главного разведывательного управления Генштаба, генерал армии (в 1955 году понижен до генерал-майора), Герой Советского Союза (удостоен звания 29 мая 1945 года, лишен звания 12 марта 1963 года).

59

Ганс Йонас (нем. Hans Jonas, 1903–1993) – немецкий и американский философ-экзистенциалист. Родился и получил образование в Германии, которую покинул в 1933 году после прихода нацистов к власти. В 1940 году вступил в части британской армии, дислоцированные на Ближнем Востоке, с ними прошел всю войну. После демобилизации Г. Йонас преподавал в Еврейском университете в Иерусалиме и в Карлетонском университете в Оттаве, после чего надолго обосновался на факультете политологии и общественных наук в Новой школе социальных исследований в Нью-Йорке. Автор многочисленных научных трудов. Особенной популярностью пользуется его основополагающий труд «Гностицизм», переиздававшийся в 1957, 1962 и 1970 годах, что, несомненно, свидетельствует о его научной значимости и широкой известности.

60

Князь тьмы.

61

Раздел богословия, занимающийся изучением происхождения и сущности зла (от греч. «понирос» – злой, лукавый).

62

По утверждению Р. Гелена, только Борман, которого известный руководитель германских спецслужб в компании с Канарисом не моргнув глазом причисляет к «советским агентам», располагал единственной в Германии неконтролируемой радиостанцией. (Р. Гелен. Война разведок. Глава «Сотрудничество с Канарисом.). Такая простота и безапелляционность ничего, кроме улыбки, не вызывает. С точки зрения Гелена, другие высшие руководители Третьего рейха, например Гиммлер, строго соблюдали предписанные партийные установления.

63

Олег Владимирович Пеньковский (1919–1963) – полковник (разжалован в 1963 году) Главного разведывательного управления (ГРУ) Генерального штаба Министерства обороны СССР. В 1963 году обвинен в шпионаже в пользу США и Великобритании и измене Родине, расстрелян по приговору Военной коллегии Верховного суда СССР. Многие специалисты называют Пеньковского самым результативным агентом Запада из когда-либо работавших против СССР.

По непроверенному свидетельству (К. Эндрю, О. Гордиевский. КГБ. История внешнеполитических операций от Ленина до Горбачева. Глава XI.) Пеньковский и Серов были закадычными друзьями. Серов однажды даже прикрыл Пеньковского, что привело его карьеру краху. После того, как Пеньковский был арестован, Серова сняли с должности начальника ГРУ. Вскоре, после тяжелого запоя, он застрелился в одном из арбатских переулков.)

64

Подполковник.

65

«Неуловимые мстители» (англ.).

66

Не помогло. 18 августа 1953 года Меркулов был арестован, а спустя несколько месяцев по приговору суда расстрелян.

67

Вопреки слухам в изнасилованиях десятков или даже сотен женщин Берию в этих преступлениях на суде не обвиняли. В его деле имеется лишь одно такое заявление от особы, которая была долголетней его любовницей, родила ему дочь и жила на его счет в квартире в центре Москвы. Заявление об изнасиловании она, видимо, подала лишь для того, чтобы избежать преследований после его ареста. Данное обвинение на процессе не фигурировало.

Казалось бы, вот где прокурору Р. Руденко разгуляться!.. Сотни женщин и десятиклассниц и никакой политики! А то приписали – «английский шпион»!..

68

Из книги П. Судоплатова «Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. «…Он продолжал полностью отрицать предъявлявшиеся ему обвинения даже под пытками, «признания» от него так и не добились… он вел себя как настоящий мужчина с сильной волей… Ему пришлось вынести невероятные страдания (он просидел три месяца в холодильнике в кандалах), но он нашел в себе силы не покориться палачам. Он боролся за жизнь, категорически отрицая «заговор врачей». Благодаря его твердости и мужеству в марте и апреле 1953 года стало возможным быстро освободить всех арестованных, замешанных в так называемом заговоре, поскольку именно Абакумову вменялось в вину, что он был их руководителем».

Из постановления Президиума Верховного суда РФ от 17 декабря 1997 г.: «Абакумов… применял недопустимые и строжайше запрещенные методы следствия.

Абакумов и его подчиненные… создали так называемое Ленинградское дело. В 1950 году Абакумов расправился со 150 членами семей осужденных по «Ленинградскому делу», репрессировав их.

Абакумовым были сфальсифицированы уголовные дела в отношении бывшего наркома авиационной промышленности Шахурина, Главного Маршала авиации Новикова, вице-адмирала Гончарова, министра Морского флота СССР Афанасьева, академика Юдина, большой группы генералов Советской Армии.»

69

Оперативный псевдоним Гелена.

70

Оперативный псевдоним А. Закруткина.

71

«Отче наш».

72

Это случилось 25 августа 1948 года. США, в свою очередь, сообщили о том, что учителя решили остаться добровольно.

73

См. роман М. А. Булгакова «Мастер и Маргарита».

74

Ишков М. Супердвое: убойный фактор. М.: Вече. С. 213.

75

2 сентября 1948 года.

76

В 1956 году, после XX съезда КПСС и разоблачения культа личности Сталина, генерал-лейтенант Федотов был «сослан» в Высшую школу КГБ на должность заместителя начальника редакционно-издательского отдела. Примечательно, что гонения на Федотова, обвиненного в участии в массовых репрессиях, происходили в тот момент, когда председателем КГБ СССР был не кто иной, как Иван Серов. Однако для Федотова это был не самый худший вариант, если вспомнить об участи его сослуживцев – Павла Судоплатова и Наума Эйтингона (заместитель Судоплатова), которых приговорили к многолетнему тюремному заключению, или Павла Фитина, не говоря уже о расстрелянных Викторе Абакумове и Соломоне Мильштейне.

77

«Добили» Федотова три года спустя, когда руководителем КГБ был назначен бывший первый секретарь ЦК ВЛКСМ Александр Шелепин, поспешивший очистить Комитет от генералитета сталинский эпохи. Федотова разжаловали, исключили из партии и уволили из органов госбезопасности «по несоответствию занимаемой должности», при этом сохранили награды и, главное, пенсию, приняв во внимание необходимость содержать и кормить несовершеннолетнюю дочь.

78

Изгнанный с Лубянки и отлученный от дела, которому он посвятил всю жизнь, тяжело больной Петр Васильевич Федотов скончался в 1963 году.

79

Так У. Черчилль называл себя в переписке с Рузвельтом.

80

Это заявляет Черчилль, а не Гесс.

Content

Михаил Ишков
Супердвое: версия Шееля

Введение

Часть I. Охота на большевистского зайца

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть II. На полпути к победе

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть III. Сумерки богов

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть IV. В водовороте победы

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть V. Радиосеанс с преисподней

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Приложения

Приложение 1. Выдержка из воспоминаний Уинстона Черчилля «Вторая мировая война», за которые он в 1953 году получил Нобелевскую премию

Приложение 2

Приложение 3

Приложение 4

Примечания