Андрей Кокотюха

Последнее сокровище империи

Олегу, Юле и Дмитрию – на самом деле эту историю мы придумали вместе…

Часть первая. Дело поручика Берсенева

Глава первая. Петроград, март

1

То утро одного из последних мартовских дней товарищ министра императорского двора, статский советник Петр Нилович Зацепин начал с обсуждения утренних газет.

До недавнего времени господин Зацепин печать не очень-то жаловал. Будучи человеком консервативным, с солидной родословной, а кроме того – убежденным монархистом, он считал газеты источником если не всех, то многих бед современного ему общества. Да что там говорить: это ведь они, борзописцы, довели государство Российское до того плачевного состояния, в котором оно сейчас оказалось.

Статский советник Зацепин не был сторонником гражданских свобод. Он даже позволил себе в присутственном месте отрицательно отозваться о подписанном государем императором Октябрьском манифесте[1]. «Монархию погубит анархия, – заявил тогда Петр Нилович. – А император, власть которому дарована Богом, не сможет эту власть должным образом удержать. Где тут удержишь, коли каждый нынче волен говорить, чего хочет и кому угодно. Многие знания есть многие печали, как говаривал мудрый царь Соломон. А печали для империи и без газетчиков хватает».

Конечно, в огромной Российской империи не все всегда происходит гладко. Однако Зацепин полагал, что одно дело – когда люди, государственной властью в России наделенные, эти сложности решают сами. Как того требует установленный порядок. Народ же власти должен верить, ибо власть – у государя, а государю она дана Богом. И совсем иначе случается, когда некий проныра-журналист нацарапает статейку да тиснет ее в какой-то газетенке.

Оно-то не худо, когда россияне все больше обучаются грамоте. Только ведь грамота – тоже наука опасная. Того и гляди прочтут, чего не следует. Начнут волноваться, требовать от власти каких-то скорых решений. А в России испокон веков повелось делать все тихо, неспешно, с чувством да с толком, да с расстановочкой. Нельзя сей исконный порядок нарушать, считал Зацепин. Ведь народ того и гляди станет сомневаться не в конкретных господах, носящих известные фамилии: тут верховная, царская власть ставится под сомнение. Чего в такой огромной стране, как Россия, допускать ей-ей нельзя. Но ведь допустили же! Теперь-то уж чего, теперь завели моду: собираться на улицах, бульварах и перекрестках, шуметь, кричать, ругать не только депутатов Думы, но и самого государя императора. Или того хуже – повадились вышагивать с песнями под разноцветными флагами… Вот к чему приводят столь поспешно дарованные свободы, да-с…

Тогда, конечно, ему попеняли. Мол, окститесь, милостивый государь, в ком сомнение имеете? В государе, Манифест подписавшем? Однако со временем даже те, кто считал себя так называемым либералом, существенно пересмотрели свои политические взгляды. А с недавних пор даже призвали Думу забыть о распрях и сплотиться вокруг государя. Многие близкие знакомые Зацепина примкнули к прогрессистам[2] и теперь готовы признать: прогресс прогрессом, а монархия для огромной страны – сейчас единственная приемлемая форма правления.

Россия воюет, и государю с германцем бы справиться. Если внутри страны начнутся волнения и они перетекут в кровавую революцию, как уже было одиннадцать лет назад, тогда империя не устоит. Вот почему, считал Зацепин, о либерализме следует на какое-то время забыть. А клапана для выпускания пара прикрыть. Должна быть у государства единая цель, озвучить ее следует императору, горлопаны в Думе обязаны большинством государя поддержать. Тогда порядок вернется, тогда и для прогресса время придет.

Тот же прогресс, который нынче, ведь развращает, считал Петр Нилович. Да взять хотя бы эти новомодные электрические театры! Квадратик на стене, темная зала, на экране люди бегают: когда обжимаются, когда дерутся, часто почти совсем без одежды – ну полное тебе падение нравов! Одни названия фильмов чего стоят: «Девушка из подвала», «Трагедия красивой девушки», «Сонька Золотая Ручка», аж шесть серий, прости господи. Даже вон газета «Время» пишет: «Публика валит на фарс, где все на редкость грубо и пошло. А отдельные картины носят несомненный порнографический характер». Своим дочерям Зацепин строго-настрого запретил посещать такие публичные заведения. Уж если кавалер куда-то приглашает, пускай лучше в балет либо в оперу. Вот какие вкусы должны быть у молодых людей из порядочных фамилий…

И кстати – не начни статский советник по долгу службы регулярно читать не только журнал «Нива» со всеми его бесплатными приложениями, но и другие издания, в том числе – коммерческие, не узнал бы, что за зрелища предлагают электротеатры. Вообще со вступлением на должность товарища министра статский советник Зацепин поручил секретарю, скромному исполнительному молодому человеку, приходившемуся дальним родственником его супруги, каждое утро делать для него краткий обзор прессы. По роду службы ему полагалось знать, что важного происходит в столице, а также в Москве, других городах, на фронте. Теперь Петр Нилович если не оценил необходимость свободной печати, то признал: иногда газетные статьи помогают составить представление о том, чем живут люди вокруг. Так можно сделать важные выводы, принять нужные решения и тем самым доказать: ты, статский советник Зацепин, свое кресло занимаешь, не чужое.

Вот, к примеру, «Русское слово» пишет: «Некая дама известной дворянской фамилии, названная автором “госпожа К-ская”, содержала в Петрограде светский салон. Собирались там всякие люди, болтали в основном о политике. Вреда от этого было чуть. Но с недавнего времени, – сообщает газета, – эта дамочка завела себе знакомства среди коммерсантов с сомнительной репутацией. И принялась посредничать в организации всякого рода военных поставок. Попросту говоря, госпожа К-ская сводила друг с другом спекулянтов, получая с этого неплохую маржу. Вскоре развернулась так, что столицы ей оказалось мало. Подалась госпожа К-ская устраивать сделки в Москву, а оттуда – по всей России-матушке. Попалась в Орле на том, что помогла одному суконщику продать старое просроченное сукно для солдатских портянок под видом нового товара. Да еще и умудрилась вместе с сообщником сбагрить на треть больше сукна, чем его гнило на складе…» О таких вот «героях тыла» газеты публикуют давно, только вот уже и «героини» рядом с героями появились. Это, господа, совсем ни в какие ворота…

Писали также об очередном вздорожании курятины – на четверть против прежнего. Цены можно и снизить. Вон «День» на второй странице публикует: «Из Курска и Тамбова готовы отправлять в Петроград целые эшелоны. Только вот по чьему-то злому умыслу – иначе не назовешь! – вагоны то задерживаются, то идут не туда, то вообще долго стоят на запасных путях». Куриное мясо – товар, который долго не сохранишь вот так, в вагонах. Вот и повод поднять вопрос о неправильности организации железнодорожного движения! Появятся дешевые продукты, да в достаточном количестве – глядишь, нечем станет крыть, власть покажет эффективность своей работы. Отлично, Зацепин даже сделал в своем блокноте нужную пометку.

Что там еще? «Новое время» дает статью о разгуле хулиганов и террористов. Ну, первое слово – английское, совсем недавно вошло в обиход. А вот о терроре Россия успела подзабыть после убийства премьера Столыпина. Зря, рассуждал Петр Нилович, очень даже зря. Каких-то пять лет прошло, а вот нате вам, снова в Петрограде, Москве и Киеве на улицах начали стрелять и метать бомбы. Ну, Москва-то далече, Киев – еще дальше, почто далеко ходить: в Петрограде с начала зимы прошлого года по сей день покушались на жизнь троих известных людей. Один крупный промышленник, второй – товарищ министра, третий – депутат Думы, из монархистов. Промышленника на месте убили, товарищ министра до сих пор никак не оправится от ран, депутат скончался в больнице через неделю, пулю так и не рискнули извлекать, слишком близко к сердцу легла.

И это – не считая дерзких ограблений, произошедших за тот период. Аккурат перед Рождеством в редакции главных столичных газет доставили листовку в конверте, отпечатанную типографским способом. Содержание везде одинаковое: ответственность за покушения и, как там значилось, экспроприации, берет на себя некий Боевой Отряд Новой России. Предупреждали – рано или поздно доберутся до каждого монархиста. Царская власть, дескать, гниет, потому всякий, кому дорога Россия, обязан требовать от государя отречения. В общем, долой монархию, да здравствует революция. Хотя генерал Глобачев, начальник Петроградского охранного отделения, и постарался употребить все свое влияние, дабы данная листовка в печать не попала, все-таки отдельные коммерческие газеты предупреждениям не вняли. Владельцы заплатили положенный штраф, однако слово было сказано, террористы своего добились: Петроград запуган, чуть ли не каждый день ждал нового акта от Боевого Отряда.

Зацепин сделал еще одну заметку. Непорядок, почему Охранное ничего не предпринимает? Глобачев хоть и умница, а государь ему явно благоволит, вряд ли нужно замалчивать факт неудовлетворительной работы господ жандармов. Тем более что как раз в этом номере «Новое время» подняло неприятную тему не просто так: теперь уже журналист позволяет себе осторожно намекать на связь Боевого Отряда с германскими шпионами. Нет, такие слухи определенно следует пресекать! А писаку взять за ворот да тряхнуть как следует: либо дурак, либо провокатор, либо знает что-то… Конечно, этим статский советник Зацепин заниматься не станет, однако определенные рекомендации подготовит.

Что еще? Из Сибири пишут: «Участились случаи нападений вооруженных разбойников на казенные обозы, идущие с золотых приисков». Н-да, совсем распустилась полиция в губерниях… Может, тамошние власти сами получают долю с таких вот операций, кто-то из знакомых даже намекал на подобное. Сибирь – то вообще, говорят, отдельное государство, по своим законам живет, и чем дольше руки у столицы не доходят до отдаленных губерний, тем больше тамошние власти себе позволяют. Снова пометка в блокноте.

Когда секретарь, глуповато улыбаясь, прочитал очередную сплетню о загулах Распутина, статский советник поморщился. Тоже, герой светской хроники! Грязный полуграмотный мужик, одним своим присутствием марающий высочайшую фамилию. Однако же государь его терпит. Правда, на удалении… Кто знает, может, потому император и проводит столько времени в Могилеве, в своей Ставке, чтобы как можно реже иметь возможность видеть мерзкого старца… Хотя какой старец, прости господи – юродивый, полста лет не стукнуло. Тьфу!

Ага, вот снова светская новость о господине Самсонове! Нынче «Петроградская газета» пишет, на последней странице, где сплетни. Экий ферт, однако… Даже вот его, Зацепина, дочери шепчутся о том, как повезло Лизавете Потемкиной – такой завидный жених, настоящий сибирский медведь, раскатывает по Петрограду на личном моторе, четырехместный «бенц», шутка ли? А ведь без роду-племени, хотя уважения достоин: не промотал Кирилл Самсонов отцовское состояние, а приумножил. И за достаточно короткое время. По слухам, эти Самсоновы в Енисейской губернии и раньше крепко стояли. А с тех пор как Кирилл Прохорович приложил усилия к тому, чтобы в его родном Красноярске запустили водопровод, этот город, говорят, на Самсонова чуть не молится.

Правда, неглупый молодой человек! Тридцать лет всего, но уже не только в Сибири знан – Петроград понемногу покоряет. Развернул дела, особенно – за несколько последних лет, получает подряды на военные заказы. Вот оно: кому война, кому мать родна. Теперь жениться решил, облагородиться, так сказать. Сделал предложение не кому-нибудь: Лизавета Потемкина – из тех самых Потемкиных, правда, ветвь не самая удачная, семья на грани разорения, род может оборваться. По сути, считал Зацепин, этот ферт Самсонов девушку спасает от неуклонного падения в нищету, а она взамен готова дать сибирскому медведю истинно дворянской крови. Так что статский советник с супругой соглашался: любовью здесь не пахнет, чистый мезальянс.

Ну, да ладно. Дослушав прочую подборку новостей, Петр Нилович допил кофе, дал поручения секретарю, велел вызвать коляску к парадному и стал собираться на службу. Уходя, уже в дверях поцеловал пухлую руку жены, полушутя погрозил пальцем дочерям, тоже традиционно выбежавшим провожать папеньку. Пообещал быть к ужину, на сегодня к ним званы важные персоны с супругами. Застегнул пальто из верблюжьей шерсти и вышел из дому.

Март только вступал в свои права. В северном городе он был особо неприятен и жесток. Морозы сменила противная слякоть, калоши чавкали по грязи, холодный ветер бросил в лицо горсть дождевых капель. Подняв воротник пальто, Зацепин направился через двор к воротам, у которых привычно стоял дворник Кузьмич, одетый как всегда: мешковатые штаны заправлены в сапоги, длинная серая форменная тужурка, поверх нее – фартук, край которого доходил почти до голенищ, фуражка и метла. Кузьмич старательно мел двор, стоя к статскому советнику боком, и эта картина тоже была Зацепину привычна: козырек фуражки скрывал верхнюю половину лица, борода – нижнюю.

К поребрику тротуара по ту сторону ворот уже подкатил экипаж.

Дворник, приметив господина, прислонил метлу к воротам и с суетливой услужливостью кинулся открывать их, пропуская барина.

– Доброго здоровья, господин Зацепин! – сказал он при этом.

– Да-да, здравствуй, Кузьмич, – пробормотал товарищ министра, занятый своими мыслями, и привычно полез в жилетный карман, собираясь одарить дворника пятаком.

Нащупал монету. Вынул.

Протянул Кузьмичу, взглянув при этом ему в лицо.

Так и не понял, что именно не понравилось ему: выражение этого лица или то, что бородач в картузе у ворот почему-то выглядит моложе того Кузьмича, которого Зацепин привык видеть. Даже открыл рот, собираясь что-то спросить.

Не успел.

Дворник отступил назад, в движении вынимая из нашитого спереди на фартук кармана револьвер. Стрелял не в грудь, поднял руку так, чтобы дуло нацелилось на открытый в недоумении рот Петра Ниловича, нажал спуск.

Вторую пулю убийца послал уже в грудь падающего на весеннюю грязь Зацепина. Затем повернулся на каблуках, наставив дуло уже на возницу, восседавшего на козлах. Тот с криком поднял руки. Убийца сделал жест рукой, и возница понял: спрыгнул с козел, послушно улегся на мостовую лицом вниз.

Вопреки ожиданиям, убийца не стал забирать себе экипаж. Вышел из ворот, не оглядываясь. Проходя мимо экипажа, кинул на тротуар картуз, фартук, отцепил и швырнул под копыта лошади бутафорскую бороду. Только тогда спрятал пистолет в карман штанов, ускорил движение. Почти сразу из-за поворота выкатила пролетка. У человека, сидевшего на козлах, козырек фуражки тоже был натянут на глаза.

Убийца вскочил в пролетку на ходу. И скрылся с глаз перепуганных свидетелей убийства под отдаленную трель полицейских свистков.

2

– Пишут одно и то же, – Антон Кречет раздраженно отбросил купленный у мальчишки на улице всего десять минут назад свежий номер «Русского слова». – Ишь, выкрикивает: новые подробности убийства монархиста Зацепина! Он хоть знает, что означает это вот самое слово?

– Убийство? – спокойно поинтересовался Алексей Берсенев, жестом отсылая подоспевшего официанта и сам беря графин с коньяком.

– Да нет, брат Алешка! – Кречет был заметно заведен. – Как раз значение слова «убийство» у нас в Петрограде сегодня знают очень хорошо! Мальчишка выкрикивает слово «монархист» слишком уж легко. Не вкладывает в него ровно никакого смысла.

– Кречет, я ведь тебе уже не раз говорил: тот смысл, о котором ты так печешься, там, в окопах, уже давно потерян. Да и сами монархисты не в чести. Как, впрочем, и монарх…

– Э-э, ты полегче с языком-то! – предупредил поручик Кречет.

Однако сделал это скорее машинально, беззлобно, чем искренне собирался вызвать на дуэль поручика Берсенева за оскорбление императорской фамилии. Во-первых, они были лучшими друзьями. А во-вторых, Кречет все же делал скидку на то, что его друг не так давно вернулся с фронта. Где, как он догадывался, царят совсем другие настроения. Выразителем которых его друг и являлся.

Правую руку Алексей уже снял с перевязи. Она еще побаливала, ранение оказалось более серьезным, чем поручик предполагал. Врачи в госпитале даже удивлялись, как офицер, руку которого прокололи германским штыком насквозь, умудрился не остаться инвалидом на всю жизнь. Конечно, поначалу кисть не гнулась вообще, а ладонь приходилось держать растопыренной. Но, к счастью, нервные окончания каким-то чудом не перебились, процесс заживления происходил хоть и болезненно и медленно, однако уверенно. С начала года поручик гвардейского Семеновского полка Алексей Берсенев был направлен для окончательного выздоровления по месту жительства, в Петроград, где и должна со временем решиться его дальнейшая судьба. А именно: позволят ли ему вернуться на фронт либо определят в тылу, наставником в казармах.

Судьба же поручика лейб-гвардии Конного полка Антона Кречета, вместе с которым Берсенев рос и которого считал чуть ли не своим названым братом, решилась еще сто лет назад. Когда его прапрадед, тоже Антон Кречет, заменил собой убитого при Бородино командира кирасиров Его Величества и повел остатки полка в бой. Причем прорыв кирасиров отбросил превосходящие силы французов за дальние редуты, и раненого командира проведал в госпитале лично император Александр Первый, приколов к тяжело вздымающейся груди раненого крест. С тех пор мужчины в семье Кречетов чуть не с рождения зачислялись в гвардейский Конный полк и, кроме как кирасирами Его Величества, никем быть не могли. Да и, по совести сказать, ничем себя и не мыслили. Вот только мужчин в роду Кречетов со времен Бородина почему-то с каждым поколением рождалось все меньше.

Получилось так, что названный в честь прапрадеда Антон Кречет, лейб-гвардии поручик двадцати пяти лет от роду, остался единственным из продолжателей славного рода кирасиров. Потому великий князь Дмитрий Александрович, куратор Конного полка, своим решением оставил молодого кирасира в казармах. Все равно полк определили в резерв. Теперь поручик изо дня в день, стиснув зубы, муштровал новобранцев на плацу. Даже не представляя, как скоро его военная наука им пригодится. И, главное, полезна ли наука, которой обучает офицер, так с начала войны и не понюхавший пороху.

– Везде пишут одно и то же: механик автомобиля видел, как в статского советника Петра Зацепина стрелял дворник, – сказал Антон, чтобы уйти от неприятной для него и опасной для Берсенева темы.

– А куда девался этот дворник, газеты не пишут?

– Нашли в соседнем дворе. Связан, оглушен, но жив, курилка. Не помнит ничего.

– Получается, застрелил Зацепина все же не тот дворник? – обозначив улыбку, Алексей налил коньку себе и Кречету.

– Алешка, не морочь мне голову! Как говорится, ежу понятно: убийца просто переоделся дворником. Значит, это – террорист, анархист какой-нибудь. Вот же пишут, – Антон кивнув на сложенный газетный лист, – Снова Боевой Отряд Новой России, опять листовку в редакцию прислали!

– Это еще что за фрукты?

– Да уж фрукты! Ладно, теперь террористам точно крышка… Думаю, очень скоро вот эта же газета тиснет на первой странице благую весть: изловили товарищей анархистов, погнали во глубину сибирских руд. Ясное дело, не всех, а тех, кого не повесят.

– Откуда такая уверенность?

– Государь высочайшим указом поручил искать террористов лично начальнику Охранного отделения Петрограда. Ну, а уж Константин Иваныч свое дело знает.

– Кто?

– Отстал ты от жизни, Алешка… Начальник Охранного, генерал-майор Глобачев! Я, сам понимаешь, лично с ним не знаком. Но можешь мне поверить, Константин Иванович – большая умница, предан государю и доверие оправдает. Или, – Кречет выдержал короткую паузу, глядя Берсеневу прямо в глаза, – застрелится. По законам чести офицера и дворянина.

Разговор все еще грозил зайти явно не в нужную обоим сторону. Потому Алексей просто призывно поднял свою рюмку. Молодые офицеры чокнулись, звякнув хрусталем о хрусталь, выпили и принялись за легкие закуски.

– Мы вот с тобой коньячок пользуем, – отметил Кречет. – Знаешь, почему нам его принесли? Потому что я лично знаком с владельцем этого ресторана. Вы там, на фронте, небось никогда и не знали о «сухом законе». Здесь же получить отменный коньяк и пристойное крымское вино можно только в виде большого одолжения. И, конечно, переплачиваешь жутко.

– Ты потому на фронт рвешься? – Берсенев вскинул брови. – Не завидуй, Антон. Я в госпитале слыхал, нынче в Петрограде аптекарские рецепты в цене. Спирт только по таким вот рецептам отпускают. Так что народ пьет везде одинаково. Только в окопах солдатам часто делать больше нечего. Знаешь, с кем я сражался последнее время? Думаешь, с германцами? Как бы не так! То своих же мародеров по окрестным деревням вылавливаем. То самогон или денатурированный спирт конфискуем. А то – агитаторов хватаем, – отодвинув тарелку, Берсенев наклонился ближе к Кречету, проговорил негромко: – Антон, наша армия и наша держава уничтожат себя изнутри скорее, чем любой внешний враг – нас. И молчать об этом все труднее.

– Если об этом кричать – легче не станет, – серьезно ответил Антон. – Кстати, об агитаторах: в своем полку я за зиму троих лично выявил. Вот этой рукой, – Кречет показал сжатый правый кулак, – выволок каждого на плац, где велел посечь по голым задницам.

– Прямо так? – Алексей сначала удивился, но тут же нахмурился. – Ты имеешь такие права?

– Я обязан сдавать господ большевиков куда следует, – ухмыльнулся Кречет. – И я это делал исправно. Конечно, мои люди в казармах очумели от строевой, только ничего другого им не предлагают. Вот и слушают агитаторов от тоски. Потом бурлить начинают. Хотя первых двух солдаты, к их чести, сдали сами… Ладно, Алешка, согласен: нет закона, который разрешает мне публично сечь большевиков на плацу. Но если такого товарища, даже легонько, постегать по голой заднице, да еще и на людях, знаешь, как после такого жандармы отнесутся к нему? И главное, представь, как такой типус сам станет относиться к себе? Поверь мне, братец Берсенев: всякая такая порка с моей стороны есть что-то вроде обратной агитации. Большевику уже стыдно, что он – большевик! И хватит, – кирасир откинулся на спинку стула. – Давай все-таки поговорим о чем-то другом.

– Давай, – легко согласился Берсенев. – На самом деле разговоры о политике и террористах завел ты, Кречет. За газету вот эту ты, брат, взялся, как только я про Лизу спросил. Все уходишь от разговора, все виляешь. А ведь я всего-то полюбопытствовал, когда мы сможем ее навестить.

– Тебе отказано от дома Потемкиных. Никак запамятовал?

– Теперь я герой войны, Антон. Да и тот разговор с Настасьей Дмитриевной состоялся сгоряча. Больше года прошло, все вокруг поменялось. Думаю прийти, повиниться перед старухой Потемкиной…

– Повиниться?

– Даже если не в чем – Лизиной бабушке, я уверен, будет приятно. Оттает, откроем шампанское…

Берсенев вдруг прервался на полуслове. Стиснутые в ниточку тонкие губы Антона Кречета и тень, набежавшая на его всегда румяное, пышущее здоровьем и жизнелюбием лицо, подсказали поручику неладное.

– Что? – спросил он коротко. – Она здорова?

– Елизавета Потемкина в добром здравии, – сухо промолвил Кречет. – Бодра, весела. Как и положено девице перед помолвкой.

– Помолвкой? – Берсенев отказывался верить услышанному. – Антон, ты ведь был при этом… Мы ведь всего-то поссорились… И то не с Лизой, а с ее бабкой… Потом я ушел на фронт, и…

– Успокойтесь, поручик Берсенев, – Антон вынул из кармана позолоченный портсигар, достал оттуда папиросу, постучал гильзой о крышку, закурил, повторил уже другим тоном: – Спокойнее, Алешка, спокойнее. Не казни себя, ты к решению Лизы никак не причастен.

– Настасья Дмитриевна?

– В большей даже мере, чем ты думаешь. Что ты за пара Потемкиной? Прости, но для Лизиной бабушки ты всего лишь поручик. Из семьи таких же обедневших дворян, как и сама Лиза. Ты не устроишь будущее ее единственной внучки. И ветвь Потемкиных с твоей помощью не расцветет по весне.

– Ладно, – Берсенев снова разлил по рюмкам коньяк, опрокинул свою рюмку, не чокаясь, повертел ее, опустошенную, за тонкую ножку. – Ладно. Допустим, я понимаю теперь, почему от Лизы не было писем. Даже готов понять, почему ничего такого не сообщил мне ты. Хорошо. И кто же, по мнению старухи Потемкиной, способен дать их знаменитому роду достойное продолжение? Или секрет?

– Зачем секрет? Весь Петроград знает: выходит наша Лиза за промышленника Кирилла Самсонова. Сибирского наследника миллионов и покровителя муз. Помолвка через месяц, зван весь цвет Петрограда. Может, и для нас приглашения найдутся?

Понимая, что сейчас Берсенев получил удар сильнее того, нанесенного вражеским штыком, Кречет попытался хоть как-то, пусть неуклюже, но пошутить. Однако Алексей или не понял его намерений, или не оценил – сразу ушел в себя, осунулся, даже втянул голову в плечи. Меньше всего походя сейчас на офицера, нюхавшего пороху в окопах. В конце концов, решил Кречет, рано или поздно Берсенев услышал бы неприятную для себя новость. Не от лучшего друга, так от кого другого. Вот хоть в газетах бы прочел, на одной странице с очередным отчетом о похождениях Распутина.

Пожав плечами, Кречет взял свой коньяк.

Левой рукой, пальцы правой держали папиросу.

3

– Куда сегодня изволите, Кирилл Прохорович? К Потемкиным или…

– Сегодня ты свободен. Я сам поведу.

– Как угодно. Тогда уж осторожнее будьте.

– А я всегда осторожен.

Такое случалось не впервые. Кирилл Самсонов выучился водить автомобиль стремительно. Казалось, только механик вкатил самодвижущийся экипаж, немецкую модель господина Бенца, во двор его особняка. И вот промышленник уже сам восседает за рулем: в перчатках-крагах, половина лица закрыта очками-консервами, на голове – специальный кожаный шлем. При этом костюм на Самсонове всегда с иголочки, сшит по последней моде, точно подобран галстук. Репортеры светских хроник даже как-то указали: теперь в Петрограде уже не Кирилл Самсонов следует последней моде, а последняя мода идет за Господином Медведем.

Первое, что бросалось в глаза, – сибиряк был высок.

Очень высок. Не всякий каблук дамской туфли уравнивал ее владелицу с этим неистовым сибирским мужиком. Костюмы и обувь ему шили только на заказ. И свой гардероб Господин Медведь обновлял настолько часто, что мастера, которым повезло его обувать и обшивать, могли с чистой совестью позволить себе отказывать большинству других клиентов. Пока он жив, здоров и крепко стоит на ногах, шутили в столице, свое будущее портные и обувных дел мастера вполне способны обеспечить.

Когда Кирилл Самсонов появился в столице впервые, город еще именовали Санкт-Петербургом. А самого громадного русоволосого миллионера сначала окрестили Сибирским Валенком. Толпа мыслила стандартно, быстро убедившись: валенком этот неотесанный столицей здоровяк точно не был. Его уму, энергии и напористости могли позавидовать многие, и завидовали: кто тайно, кто не скрывал этого. Прозвище «Валенок» скоро сменилось на «Медведь», хотя и оно довольно быстро потеряло уничижительное значение. Самсонов – это природа, неистовость, стихия и, конечно же, сила. Именно такими представлялись измученным северным климатом столичным жителям коренные сибиряки.

Отпустив механика, Кирилл завел мотор. Традиционно сопровождаемый любопытными взглядами зевак – автомобили в Петрограде все же были в диковину, особенно приватные, – выехал на мостовую и направил машину по привычному с недавних пор пути: к дому, где квартировали Потемкины.

Именно квартировали. Печальную историю потомков старинного дворянского рода Самсонов узнал случайно. Поначалу, как водится, решил пофлиртовать с понравившейся дамой на каком-то салонном приеме. Однако девушка почему-то отвергла его, одного из самых завидных столичных женихов, в довольно резкой форме. Тем самым сразу заинтересовала Кирилла. О том, что положение девушки близко к отчаянному, именно потому она и держится так независимо, Самсонов узнал много позже, когда отношения между ними вроде стали складываться, хотя на «ты» молодые люди переходить не спешили.

Историю Кирилл услышал не то, чтобы необычную, однако для своего времени довольно-таки показательную. Родовое имение Потемкиных крестьяне пожгли летом 1906 года, когда не прошли еще времена красной смуты. Отец девушки, Василий Кузьмич Потемкин, чьи дела и без того начали дышать на ладан, не выдержал удара и через месяц после случившегося тихо скончался в своей постели. Еще через полгода в одночасье сгорела Лизина мать: как говорили, грудная жаба сожрала…

Поправлять дела взялась мать Василия Кузьмича, крепкая и непотопляемая, как императорский линкор, Настасья Дмитриевна Потемкина. Благодаря ее усилиям разоренное поместье удалось продать не совсем уж по дешевке. Позже был заложен особняк, и Лиза с бабушкой заняли четыре комнаты во втором этаже дома недалеко от Обводного канала. Госпожа Потемкина смогла пристроить большую часть денег в банк благодаря знакомствам, которыми пользовалась лишь в исключительных случаях, и теперь они с Лизой жили на проценты. Средств хоть с трудом, но хватало, чтобы сохранять лицо, удерживая небольшой штат прислуги – горничную с кухаркой, – и время от времени немного обновлять гардероб: Потемкины должны появляться в обществе.

Правда, так считала в основном бабушка. Ее внучка, Лизавета, оказалась девушкой достаточно современных взглядов. С началом войны определилась сестрой милосердия в один из столичных госпиталей, куда начали поступать первые раненые. Дворянка Потемкина мужественно чистила гнойные раны йодоформом, перевязывала, стойко слушала солдатские стоны и крики боли, даже мыла раненым ноги. После, прошлой зимой, уговорила бабушку открыть у них в квартире частный лазарет. Под это отдали одну комнату, завезли койки, разместили троих солдат. За это даже полагалось вспомоществование от городских властей. Но Настасья Дмитриевна не выдержала, и к лету Лиза вынужденно прикрыла госпиталь на дому. Немного придя в себя, девушка принялась посещать Высшие женские курсы, серьезно готовясь стать врачом.

Убежденная в том, что так внучка нескоро найдет себе достойного жениха, Настасья Дмитриевна с упорством, могущим послужить наглядным практическим воплощением военной тактической науки, принялась искать повод, дабы хоть несколько раз в месяц вытащить Лизу в свет. Та соглашалась скорее из вежливости, чем действительно интересовалась светской жизнью и охотой за женихами. Но именно благодаря тому, что Лиза в очередной раз уступила бабушке, Самсонов с ней и познакомился…

Настасья Дмитриевна, как обычно, встретила его сама. До этого горничная Глаша, с виду забитая крестьянская девка, проводила гостя, как положено, в залу. Там красивая и статная пожилая дама приняла у гостя букет, положила на столик, а затем великан наклонился, позволяя Потемкиной по-матерински расцеловать себя в обе щеки.

– Каждый раз ты приносишь букет, который краше прежнего, Кирюша! – довольно проговорила она, жестом веля горничной поставить цветы в вазу. – Присядь, Лизонька сейчас выйдет, она собирается. И снова —на эти свои курсы! Хоть бы ты уже повлиял на правах жениха-то…

– Не ворчите, Настасья Дмитриевна, – ответил Самсонов. – Новый век – век прогресса. Среди дворянок лучших фамилий нынче много курсисток… И потом, пока что на вашу внучку прав я не имею. Объявить о помолвке – не значит стать мужем.

– Вот это – как раз чистая правда! – послышалось за спиной.

Самсонов обернулся на голос.

Лиза вышла к нему, одетая скромно и просто. На улице среди прохожих молодую Потемкину скорее можно было принять за типичную мещанку, чем за носительницу одной из лучших дворянских фамилий. Однажды Кирилл уже обмолвился об этом и тут же получил достаточно резкую отповедь: война идет скоро как два года, и многие знатные дамы решили не позволять себе излишней роскоши. В знак солидарности с теми, кто воюет и гибнет на фронтах. Богатые же наряды, кстати, определяют как раз не уважающую себя даму, а именно салонную кокотку. Крыть было нечем, и больше Самсонов на такие темы с Лизой старался не говорить.

Одним широким шагом перейдя комнату, он подхватил протянутую руку девушки, коснулся ее губами. На этом оба посчитали показательную церемонию завершенной, Кирилл деловито и даже, как показалось бабушке Потемкиной, суховато поинтересовался:

– Могу я тебя подвезти? Я на авто, всегда готов.

– Как я понимаю, ты тоже спешишь? И нет времени даже присесть? Я еще не ухожу, мы с бабушкой собирались выпить чаю. Глаша сделала отменный пирог с клюквой.

– Муки сейчас хорошей не достать, – вставила Настасья Дмитриевна. – Про яйца вообще молчу. Возле каждой бакалеи теперь очередь, да еще с хвостом.

– На то военное время! – Самсонов развел руками. – А вот насчет того, что пироги есть недосуг – упрек принимаю. Виноват, каюсь. Только государственные дела, дорогая, не менее важны, чем личные.

– Конечно. Ты ведь теперь еще и государственный муж…

– Когда стану твоим мужем, обещаю не делить свою жену с государством, – Кирилл отпустил одну из своих неуклюжих острот, приложив при этом ладонь к груди, со стороны сердца. – Но, может быть, я смогу загладить вину презентом?

– Что за подарок?

Хоть и старалась Лиза Потемкина выглядеть современной прогрессивной девушкой, пусть и не совсем уж суфражисткой[3], подарки получать она любила. Тем более что жених имел вкус и не скупился, демонстрируя его избраннице.

– Тебя ждут в магазине Самойловича, – Самсонов бросил эту фразу так, словно невзначай, однако даже бабушка Потемкина понимала: великан играет и рассчитывает на определенный эффект. – Бриллиантовый гарнитур, подходящий к предстоящему событию, выберешь сама. К твоим услугам – сам господин Самойлович. Ну и, конечно, все бриллианты мира.

От взгляда Кирилла не ускользнуло торжество Настасьи Дмитриевны. Пожилая дама гордо расправила плечи, в глазах появился незнакомый Самсонову доселе блеск, а сама княгиня, казалось, даже помолодела на миг лет если не на десять, то на пять – уж непременно. Лиза тоже обратила внимание на неприкрытое торжество бабушки. Ей и самой было приятно услышать такую новость: торговый дом Иосифа Самойловича был одним из поставщиков императорского двора. Однако, скорее в пику бабушке, чем демонстрируя истинные чувства, сдержалась, лишь улыбнулась вежливо.

– Спасибо, Кирилл. Обязательно зайду. Мы разве не можем сделать это вместе?

– Во-первых, дорогая, я уверен – вкус твой отменен, – пробасил Самсонов. – А во-вторых, я хочу, чтобы твой выбор стал сюрпризом для меня в день помолвки. И это не единственный подарок, который я тебе приготовил. Только это пока секрет. Ну, засим разрешите откланяться!

Снова поцеловав Лизе руку, Кирилл опять позволил бабушке расцеловать себя на прощание.

– Вечером – непременно к нам! – Потемкина с деланной строгостью погрозила пальцем. – Будем ужинать по-семейному!

Когда Самсонов откланялся и удалился, Лиза окончательно убрала с лица выражение вежливого счастья, вздохнула – не горько, скорее как человек, решивший важную для себя задачу, но получающий взамен бремя иных забот.

– Ну, вот, бабушка, ты и дождалась.

– Почему я? – встрепенулась Настасья Дмитриевна, из чего посторонний наблюдатель непременно сделал бы вывод – подобный разговор между бабушкой и внучкой не впервой: – Ты ведь замуж выходишь! Кирилл Самсонов – человек неглупый, с положением в обществе. Это тебе не Алешка Берсенев!

– Это не слишком удачное сравнение, бабушка, – тихо, но твердо заметила Лиза. – Берсеневы, кстати, родовитые дворяне.

– Которые разорились раньше, чем твой несчастный отец… И Самсонов, хоть и без роду, как говорят, со своими сибирскими корнями не худшая партия для девушки из рода Потемкиных!

– Ну вот, мы снова с тобой приходим к тому, что спасти нашу фамилию может только мой удачный брак.

– Верно, Лиза, – подтвердила Настасья Дмитриевна. – Только ведь тут поди разбери, для кого этот шанс более важен. Для рода Потемкиных или же – для рода Самсоновых, – помолчав, бабушка спросила уже другим тоном: – Неужели, Лиза, ты его ни чуточки не любишь?

– Он мне симпатичен, правда, – тут уж Лиза с собой спорить не собиралась. – Только для любви этого мало. Я, может, как ты хочу!

– Это как? – прищурилась старуха Потемкина.

– Сама вышла замуж по сильной любви – за кого? Пускай за Потемкина, выходца из знатного рода. Но как раз за того самого Потемкина, который оказался племянником декабриста! А стало быть – без гроша за душой! И что, пожалела?

Теперь уже вздохнула бабушка.

– Тогда, Лизонька, другое время было… И кстати, твой дед уже при Александре Освободителе[4] наши дела поправил! Если бы не революция проклятая…

– Ладно, бабушка, – прервала ее Лиза. – Будет уже о прошлом. Хорошее впереди. Ничего, я полюблю этого сибирского великана. Мне и впрямь уходить скоро. Давай-ка лучше чай пить.

4

Очень часто полковник Сергей Хватов, глядя на своего шефа, генерал-майора Константина Глобачева, ловил себя на мыслях, не подобающих высшему офицерскому чину в его положении.

Так, например, Хватов не мог избавиться от стойкого убеждения, что начальник Петроградского Охранного отделения внешне напоминает ему лошадь. Хотя Хватов тут же сам перед собой оправдывался: если даже и так, то лошадь породистую. Потомственный дворянин, блестящий послужной список, прекрасные рекомендации и, как успел убедиться полковник, действительно золотая голова. Пускай, пардон, и несколько продолговатый череп… Возможно, такие ассоциации приходили к Хватову потому, что сам он происходил из семьи конезаводчика и достаточно долгое время служил в конной жандармерии.

Или же вот: при всем уважении к талантам шефа петроградских жандармов полковник был склонен считать Константина Ивановича достаточно мягким и интеллигентным человеком для руководителя службы политического сыска и охотника за террористами. Глобачеву, считал Хватов, не всегда присуща железная хватка. Да взять хоть Распутина, которого император поручил патронировать лично начальнику Охранки. Будь его, Сергея Хватова, воля, подмел бы мужика вчистую. А царю предоставил бы рапорт о том, как недоглядели, не уберегли, народ ведь царским фаворитом недоволен, ропщет, мало ли, кто наконец решился… Более того, Хватов обязательно подсуетил бы нужного человечка, на которого смерть Распутина не грех повесить. Однако генерал-майор Глобачев, представляя Николаю Второму регулярный отчет о перемещениях старца по городу, как и о том, кто его посещает, старался по возможности избегать острых углов. И не тревожить царя подтверждением возмутительных фактов, о которых говорили не только в салонах, но даже уже в очередях и трамваях.

Как-то решившись спросить о причине сокрытия истинного положения вещей, Хватов услышал короткий сдержанный ответ: «Вреда от Распутина не больше, чем от любого другого, кто допущен ко двору. А пользы, Сергей Иванович, ровно столько, сколько от молитвенника. И если императрица Александра Федоровна этот молитвенник подле себя держит, значит, ей это нужней. Тронуть Распутина сейчас – навредить даже не себе, а императорской фамилии. Поверьте, не он главная угроза, – и, помолчав, шеф жандармов добавил загадочно: – Распутин в этом представлении – всего лишь шут. Есть более важные роли».

Как раз сейчас Глобачев и занимался тем, что считал более важным и опасным.

Дочитав рапорт Хватова, шеф жандармов аккуратно отложил исписанный лист в сторону, по левую руку от себя.

– Это все понятно, Сергей Павлович. Но здесь, – тонкий палец указал на рапорт, – нет внятного объяснения, почему наш агент не предупредил о готовящемся покушении на статского советника Зацепина. Не может быть, чтобы он не знал об очередной акции Боевого Отряда.

– Тем не менее это так, Константин Иванович. Мы были предупреждены, что Полетаев снова готовит теракт. Но, как и в прошлый раз, он не счел нужным сказать, где, когда и кого они будут убивать. Наконец, после убийства Зацепина вся группа на двое суток засела на конспиративной квартире. Опять же, по приказу Полетаева. Выйти оттуда наш Воробей смог только вчера. У них, как известно, строго с конспирацией.

– Да, товарищ Полетаев на том стоит, – согласился Глобачев. – Однако согласитесь, это я императору доложить не смогу. А государь требует немедленных действий в отношении так называемого Боевого Отряда. Вы же знаете, все жертвы группы Полетаева – близкие друзья императорской семьи.

– На том и расчет строится, Константин Иванович.

– И этого, господин полковник, я тоже царю не доложу. Адрес явки агент назвал?

– Назвал. Только предупредил – убежище опять меняется. Где теперь засядет группа, не известно.

– Н-да, – Глобачев потер подбородок. – Столько усилий, чтобы выйти на Полетаева и внедрить к нему в группу своего человека… И теперь получается, Охранное отделение пополнило террористов боевой единицей. Надеюсь, его пока не использовали для убийства?

– Вы же знаете, там вся группа играет своего главаря. Полетаев идейный, стреляет или мечет бомбу обычно сам. Ну, а если налет… И вот еще что, Константин Иванович…

– Да?

– Я не так давно благодаря вашей протекции занял место своего предшественника, полковника Сокольского… Передавая дела, полковник посвятил меня в историю с внедрением агента в Боевой Отряд. Но вот кто он, хотя бы его кодовое имя…

– Понимаю, – жестом остановил его Глобачев. – Сергей Павлович, поверьте – это не от недоверия к вам. Полковник Сокольский также не знал имени агента. В свое время я, конечно же, назову вам его. Но пока что необходимость требует, чтобы обо всем знало очень ограниченное количество людей. Агента инструктировал я лично. Связь с ним поддерживает только один человек. Тот, от которого ваш предшественник, а теперь – вы, получаете донесения и рапорты напрямую. Надеюсь, следующего убийства не случится. Моему агенту, по всем расчетам, уже должны поверить. Потеряют бдительность, обязательно потеряют. Агент способный, работал в Киеве по группе левых эсеров. И будет. Вы мне лучше вот что скажите… – он помолчал, стараясь подобрать нужные слова: – Вчера я был в Царском Селе. Государь находился там же, здоровье наследника снова ухудшилось. К нему, как водится, позвали Распутина. После чего я имел разговор с императором и вот что услышал, – снова молчание, видимо, Глобачев собирался с мыслями. – Сергей Павлович, кто посещал Распутина на Гороховой в последние две недели?

– Никто из тех, кого там не было раньше, – уверенно ответил Хватов. – Филеры все те же. Визитеров, включая дам и девиц, знают в лицо и пофамильно.

– Как вел себя Распутин?

– Как обычно.

– Понятно… Дело вот в чем. Беседуя с государем, Распутин заявил: дескать, ему было видение, что некто вскоре серьезно посягнет на царскую власть. Понимаю, таким его видениям несть числа. Однако в этот раз старец говорил очень уверенно. И вот я хочу понять, что это было: очередная блажь мужика, стремящегося набить себе цену и удержаться подле царей подольше, или же он действительно что-то знает, – Глобачев со значением посмотрел на Хватова. – Учитывая, что вокруг государя в последнее время развернулась самая настоящая тайная война за влияние, тем более – на фоне общих настроений в столице, следует проверить, кто на сей раз мог подкинуть Распутину такую идею.

– Есть конкретные подозрения? Может, он называл имена?

– Часто называет, – согласился Глобачев. – За этим следуют очередные перестановки в правительстве. Но сейчас никаких имен. Буквально сказано было так: кто-то или что-то придет из Сибири. То ли спасение, то ли смерть. Есть соображения, Сергей Павлович?

– Пока нет, Константин Иванович.

– Я вас не тороплю. Подумайте, покомбинируйте. Сами понимаете, зря вокруг государя ничего сейчас не происходит. Очень важно нам как политическому сыску нанести упреждающий удар. Как здесь, так и в истории с Боевым Отрядом. Можете быть свободны, господин полковник.

Глава вторая. Сибирь, Енисейская губерния, апрель

1

Обозные ночевали в Даниловке.

Хоть и важна поклажа, однако лучше в пути следования задержаться, чем рисковать, двинув в ночь даже по наезженной дороге. Даже если она хорошо знакома и сбиться с пути нельзя, будь подорожный хоть пьян, хоть с закрытыми глазами. Последние версты можно пройти за несколько часов. И если выйти с рассветом, к обеду обоз будет уже в Красноярске.

Там-то, в деревне, старшой обоза, которого мужики звали Митричем, этого рыжего и подобрал.

Диковинный попутчик оказался. Митрич и раньше встречал иноземцев, только все больше немцев. Этот же лопотал не только на непонятном, но к тому же – на незнакомом коренному сибиряку языке. Как он вообще добрался до Прохоровки – вот загадка. Правда, такая же, как и нужда, занесшая этого рыжего тощего иностранца с бегающими глазами в тайгу.

Кое-что все-таки прояснил Матвей Багров, давний знакомец Митрича. Это к нему, в дом на отшибе, приполз третьего дня больной и голодный чужак. Он уже видал этого чудилу раньше. Приходил рыжий вместе с другими господами, теперь уже – русскими. Искали проводника к Медведь-горе, сулили большие деньги, только Багров не подписался: места там гиблые и, как давно говорят, лихие, заговоренные. Кто туда не навострит лыжи, нескоро возвращается. Да чего уж там – на памяти самого Багрова рыжий иноземец чуть не первый, кому повезло дойти и вернуться. Подрядился-таки один из местных, Савка Говоров, ушли две недели как. И сгинули. Чего нашли, куда пропали, живы ли – этого от рыжего ни Матвей, никто другой в деревне, ясное дело, не добился. Только и всего, что знает пришелец несколько фраз по-русски. Чего не смог втолковать, пояснил на пальцах: в Красноярск ему надо срочно, болен он сильно, а живы ли остальные – один Бог знает.

Тут как раз оказия, казенный обоз с прииска. Не положено, конечно, брать попутных. Тем более – иноземцев. Только оставлять рыжего в Даниловке уже сам старшой не решился. Сразу почувствовал: как раз этого чудака надо поскорее сдать куда следует. Пущай, подумал он, полиция либо жандармы разбираются. Глядишь, важное чего-то, и ему, Митричу, благодарность. Может, даже доплатная…

Потому определил странного мужика, заросшего не только шапкой огненных волос, но и редкой, похожей на паклю, бороденкой, на вторую телегу. Ежели со стороны глянуть, от простого деревенского дядьки не отличишь, когда молчит: одет по-нашему, сапоги гармошкой, картуз заломлен, как у подгулявшего гармониста. Вообще, вид у рыжего, будто похмельный. Хотя Митрич убедился: точно больной, глаза красные, колотит всего, лоб горячий, дышит тяжко. Не помер бы в пути, возись тогда. С другой стороны, раз до сих пор не скопытился, пошто сейчас помирать-то?

– Тпрр-ру-у! Твою мать!

Погруженный в такие вот утренние раздумья, старшой обоза даже не сразу понял, почему сидевший рядом с ним возница вдруг резко натянул поводья, криком останавливая лошадь.

Встрепенувшись, Митрич тут же машинально схватился за карабин: оружие новое, автоматическое, выданное обозным специально для охраны перевозимых грузов. Взглянул прямо перед собой – увидел, как из тайги наперерез обозу неспешно, каким-то даже прогулочным шагом, выходит низкорослый мужичонка с несоразмерной его короткому росточку окладистой черной бородой. Руки незнакомец держал за спиной, словно впрямь фланировал по главной улице в праздничный день. Дойдя аккурат до середины накатанной дороги, бородач стал, чуть расставив ноги и тем самым преграждая телегам путь.

– Ты откуда тут взялся, леший? – грозно спросил старшой, наставляя прямо на незнакомца дуло карабина и щелчком затвора демонстративно загоняя патрон в патронник.

– Признал, стало быть, – спокойно, как-то даже миролюбиво ответил бородач. – Верно говоришь. Я и есть леший. Хозяин тутошний. Здорово живете, станичники!

– Чего тебе надо, мил человек? – и, не дожидаясь ответа, Митрич чуть приподнял оружие. – Шел бы своей дорогой.

– А тут, милок, всякая дорога моя, – ровным голосом проговорил незнакомец. – Как скажу – так и будет. А скажу я так: дальше до Красноярска пешочком вы, мужики, пойдете. Телеги ваши с лошадками тута останутся.

Уже глубоко в душе понимая, что происходит, старшой обоза все-таки надеялся, что ошибается и все это – глупая шутка. Ни он, ни трое остальных сопровождающих, которые тоже взялись за оружие, не обратили внимания, как с появлением таежного незнакомца рыжий иностранец скинул с плеча ремень холщовой сумки, с которой не расставался ни на минуту, крепче прижал ее к груди. И пододвинулся к самому краю телеги.

– Ты дурных грибов в тайге наелся, борода, али как? – проговорил Митрич, повышая голос и давая тем самым понять своим товарищам, что опасность – вот она, рядом совсем. – Может, с тобой по-свойски поговорить?

– Грозный ты, паря, не по чину, – незнакомец медленно вынул руки из-за спины. – А здесь тайга. – В руках ничего не было. – С виду – мужик, а винтарь – как у легавого…

Больше Митрич решил не мешкать. Прав борода, кругом и впрямь тайга. Каждый сам за себя. Уже не видя смысла в дальнейших препирательствах, старшой обоза вскинул карабин.

Но на долю секунды раньше коротышка, продолжая держать пустые руки перед собой, длинно и резко свистнул, чуть прикусив нижнюю губу и приподняв верхнюю.

От этого звука лошадь дернулась, вместе с нею – телега, о край которой уперся Митрич. Потеряв на какое-то время равновесие, он взмахнул руками, пытаясь выровняться. И в это самое время, дождавшись сигнала, из-за деревьев откуда-то слева грохнул одинокий выстрел.

Пуля свалила возницу, сидевшего на первой телеге. Тот, успев по примеру Митрича схватиться за оружие, не управился даже приготовиться к бою: вскрикнув и согнувшись, повалился на землю. Сразу же грянул второй выстрел, теперь уже – с правой стороны, и прицельно посланная пуля разворотила голову охраннику, таки успевшему соскочить со второй телеги. Возница с криком завалился на мешки. Рыжий медленно сполз на землю.

– Не лапать железки! – чуть громче, но так же спокойно молвил бородач.

Митрич, понимая, что крепко влип, покорно бросил карабин, поднял руки вверх, на уровень плеч.

Тем временем с обеих сторон на дорогу из-за деревьев вышли вооруженные люди. Мужчин было шестеро, считая бородатого коротышку. Чуть впереди остальных шагал моложавый, крепко сбитый мужик с виду чуть старше тридцати лет. В отличие от остальных, он держал оружие, винтовочный обрез, в опущенной руке. Подойдя к первой телеге, потрепал лошадь по загривку, успокаивая испуганное выстрелами животное, а потом театральным жестом вскинул обрез, поднимая дулом козырек картуза и сдвигая сам картуз со лба на макушку.

Лишь взглянув на Митрича, даже подмигнув ему, мужчина переместился влево, присел на корточки возле застреленного возницы. Еще наклонившись, внимательно оглядел входное отверстие, поднял голову, сказал стоявшему по ту сторону телеги товарищу:

– Ишь ты, Щербатый, как белку прямо!

– Человек, Федя, не белка – попасть легче! – хохотнул тот, обнажая при этом щербатый рот.

Выпрямившись, Федор подхватил карабин убитого, легко перебросил его Щербатому. Тот поймал. Тут же перекинул стоящему рядом парню с изуродованным от рождения лицом: левая ноздря была заметно больше правой. Сам же нос при этом напоминал по виду кабаний пятачок. Этот повесил трофей себе на плечо.

– Поняли, православные? – Федор снова посмотрел на Митрича. – Легко в человека попасть. Так что не доводите до греха. Отдайте сами.

– Грех на тебе уже есть, Федька, – старшой кивнул на убитого. – И не один. Только сегодня ты зря. Мы муку везем, муку и сухари. Ошибся ты.

– Вона как! – протянул Федор, улыбаясь еще шире. – Из тайги, от государевых приисков да с охраной – муку и сухари?

– С такой охраной, Федя, только харчи и возить, – теперь Митрич глядел таежному бандиту прямо в глаза. – Было бы что другое, таким малым количеством народу не обошлось бы. Веришь?

– Не верю, – улыбка не сходила с лица Федора. – Тот обоз, который вчера прошел здесь же, с большей охраной, да еще с переодетыми легавыми – вот он, правда, пустой. За кого его высокоблагородие, господин обер-полицмейстер Воинов меня, Федьку Рогожина, уже стал держать? Я вот тебя, дурня, нарочно живым оставлю. Передашь поклон Савелию Кузьмичу!

Может быть, главарь еще собирался что-то сказать Митричу. Не ясно, как бы вообще сложилась судьба для тех, кого Рогожин пока не велел убивать. Но тут вмешался рыжий, о котором забыл даже старшой обоза и на которого никто из бандитов не обращал особого внимания. Очевидно, сам иностранец заметил это, потому как, собрав последние силы, спрыгнул с телеги, отчаянным рывком пытаясь скрыться в тайге. При этом не забыв прихватить карабин застреленного охранника, так и оставшегося лежать на мешках.

– Взять! – выкрикнул Рогожин, вскидывая руку с обрезом и не целясь, стреляя вдогонку неожиданному беглецу.

Пуля прошла мимо. Вслед за главарем открыли дружную пальбу и остальные, только не успевали в запале как следует прицелиться, потому за деревья рыжему забежать таки удалось. А дальше беглец повел себя и вовсе неожиданно: прислонившись к стволу, оперся о него плечом, поднял карабин, старательно прицелился, взял на мушку того из врагов, кто оказался более открыт, на миг задержал дыхание и спустил курок.

Его выстрел оказался на удивление точным. Бородатый коротышка, с которого все происшествие на дороге и началось, покачнулся и рухнул, как стоял, прямо.

Длинно заматерившись, Федор Рогожин, уже убрав улыбку с лица, тоже старательно прицелился. Но тут как ожил Митрич – навалился на главаря, пытаясь схватить его за руку и вывернуть, отобрав оружие. От нежданного нападения ноги Федора подкосились, он упал, подминаемый противником, однако схватка длилась совсем недолго: парень с изуродованной ноздрей, подскочив к дерущимся, точным ударом приклада раскроил старшому обоза череп. Почти сразу же кто-то из бандитов расправился с последним из оставшихся в живых обозным. Когда Федор, громко ругаясь, поднимался, ахнул еще один выстрел, затем из-за деревьев послышался крик.

– Готов, кажись, – проговорил Щербатый, опуская винтовку. – Вот ведь… Не дал с людями побазарить…

– Попадется же один такой, – Федор сплюнул сквозь зубы, метя на труп Митрича. – Ладно, мужики, быстро шевелитесь! Навстречу этим уже, поди, жандармы скачут.

– Не гуляй, Ноздря! – прикрикнул Щербатый.

Тот примостил к краю телеги свою винтовку, рядом пристроил трофейный карабин, достал из-за пояса нож, покоящийся в самодельных кожаных ножнах, приметился к ближайшему мешку.

Р-раз! Одним точным ударом вспорол мешковину.

Под ноги потек белый ручеек муки.

Золото нашлось только на второй телеге, в трех мешках, в самой муке. Разом чуть больше пуда. Федор скрипнул зубами: ожидал большего улова. Стало быть, правду донес его человечек в Красноярске. Не столько того золотишка с прииска везли, сколько на него, Рогожина, охотились.

Ну-ну…

2

Пока на оцепленном жандармами месте нападения на обоз суетились сыщики в штатском, делая свою работу, начальник сыскной полиции Красноярска Михаил Говоруха отошел за оцепление и закурил, по привычке чуть прищурив раскосые, доставшиеся от деда-бурята, глаза.

Рядом топтался жандармский ротмистр. Простую идею выманить банду Рогожина из норы испоганил, по стойкому убеждению бывалого полицейского, этот молоденький хлыщ Амелин. Только ведь спросят не с хлыща. Отвечать придется ему, главному красноярскому сыщику. Ведь сам, получается, людей на верную смерть послал.

Чтобы хоть как-то отвлечься от невеселых дум, Говоруха переключил внимание на грузного усатого конного жандарма, который как раз появился из-за поворота. Его лошадь рысила на несколько шагов впереди телеги, которой правил угрюмый простоволосый деревенский дядька. Позади двигалась еще одна, там разместились трое. Отдельно от них, на заднике, пристроился полицейский в форме. Завидев господ в синих жандармских мундирах, мужики на всякий случай тоже стащили шапки. Видимо, именно это вернуло ротмистру Амелину уверенность в себе.

– Где тебя носит, Свиридов? Не за подводами тебя посылать, а за смертью только!

– Так ближе, чем в двух верстах отсюда, людей нет, ваше благородие! – скороговоркой ответил усач, не слезая, а даже как-то сползая с коня. – Да еще потом по всей Даниловке бегал, мужиков уламывал. Даниловским просто так не прикажешь! Вот, Матвея Багрова еле уговорил.

Правивший первой телегой Багров неспешно сошел с телеги. Мужики, разместившиеся на второй телеге, хотели последовать его примеру. Но Матвей, вроде как на правах старшого, сделал знак рукой: мол, не спешите.

– Так я сразу про уговор, ваше благородие. За червонец сговорились.

– Какой еще червонец? – решил вмешаться Говоруха.

– А красненький, – почуяв мужицким нутром, что начальство – все-таки не франтоватый жандарм, а вот этот мужчина в штатском средних лет, Багров развернулся к нему. – У нас тут мужики за так не нанимаются покойников возить. Верно, Ваньша?

Один из даниловских мужиков, призванных Матвеем в свидетели, степенно кивнул, подтверждая правоту слов старшого. После чего неспешно надел шапку. Тут же с другой стороны зашипело, вспыхнул магний – полицейский фотограф сделал фотографический снимок убитого бандита. Говоруха обреченно вздохнул. Заводиться со строптивыми даниловскими крестьянами у начальника сыскной полиции сейчас не было особого желания. Как, впрочем, и лишнего времени.

– Ладно! – буркнул он. – Подрядились трупы грузить – грузите. Только шибче! Вон, того берите сперва! Шевелитесь, пока начальство не приехало…

Распоряжение Говорухи касалось убитого, лежавшего отдельно от других и от дороги, за деревьями в тайге. Убедившись, что верно понят, начальник сыскной полиции потерял к мужикам интерес и отвернулся. Воспользовавшись моментом, усатый грузный жандарм Свиридов показал Багрову кулак. Тот, пожав крепкими плечами, так же неспешно, со всей деревенской обстоятельностью, направился к рыжему – Матвей узнал своего давешнего знакомца и даже погоревал немного. Вишь, какая судьба: от Медведь-горы живым дошел, а тут на ровной дороге смерть отыскал.

Говоруху же от возни полицейских и новоявленной похоронной команды отвлекло появление на горизонте запряженной коляски. Не пронесло, как втайне надеялся ротмистр: к месту происшествия поспешал сам красноярский обер-полицмейстер, Савелий Кузьмич Воинов. И хотя главный полицейский чин, ответственный за порядок в городе, формально не был непосредственным начальством Амелина, влияние обер-полицмейстер в Красноярске имел огромное. Он не только находился на короткой ноге с покойным батюшкой Кирилла Самсонова, достигшего в Петрограде за малое время больших высот, но даже приходился ему каким-то дальним родственником. Как говорят о таких, седьмая вода на киселе. Однако даже городскому голове не дано иметь в дальних родственниках Самсонова, человека, для которого в Красноярске невозможного нет, а в Енисейской губернии – очень мало.

Потому с Воиновым здесь предпочитали не ссориться. И как раз сейчас под горячую руку обер-полицмейстера мог попасть кто угодно. Последствия тут непредсказуемы.

Когда коляска остановилась у самого оцепления, жандармы расступились, собираясь пропустить ее. Но Воинов жестом велел сидевшему на козлах вознице остановиться здесь, мельком глянул на подбежавшего Говоруху, сходить не спешил. Достал из нагрудного кармана мундира большой клетчатый платок, снял фуражку, вытер сперва лоб, после – всю голову, на которой осталось немного волос, затем трубно, не совсем подобающим образом высморкался, задумчиво смял платок, швырнул на землю. Только потом обвел присутствующих тяжелым взглядом, остановил его на Говорухе.

– Как прикажете понимать? – спросил он негромко и тут же перестал сдерживаться – рявкнул: – Как понимать прикажете, сволочи?! Снова трупы? И где – у самого города Красноярска, на подотчетной мне территории? На проезжем тракте!!! Доигрался, господин Говоруха! Ты у меня в двадцать четыре часа сделаешься бывшим начальником сыскной полиции!!!

От его крика даже даниловские мужики перестали грузить на подводы мертвые тела. Ох, и лют, видать, барин…

– Воля ваша, ваше превосходительство! – Говоруха сам удивился своему спокойствию. – Прикажете – пойду служить государю императору городовым. Только мое дело – полицейская операция, стратегия-с. А жандармы в нужный момент замешкались!

Здесь Михаил Савельевич был во всеоружии. Вчера усиленный наряд конной жандармерии вместе с переодетыми полицейскими старательно сопровождал по этой же дороге до города ложный обоз. О том, что настоящий пойдет следом, с малой охраной, знали очень немногие. Полиция строила расчет на том, что банда Рогожина, за которой в здешних краях давно гонялись, пропустит второй обоз либо вообще не придаст ему значения, ведь намедни с помпой прошел тот, другой, усиленно охраняемый. А день за днем золото с казенного прииска не возят. И все-таки ротмистр Амелин со своими жандармами должны были подстраховать обозных, встретить с полдороги. Но жандармы замешкались.

– Какого же вы черта, ротмистр! – Воинов повернулся к побледневшему офицеру всем корпусом. – Или скажете, оговор? Полицейские мои во всем виноваты?

Зная нрав обер-полицмейстера, а также прекрасно понимая, что сейчас тот ищет виноватого, Амелин благоразумно не вступил в полемику. Вместо этого доложил:

– Убитый опознан. Демьян Савельев, два месяца назад сбежал с каторги вместе с Рогожиным.

– Это подтверждает мои предположения, ваше превосходительство! – теперь Говоруха сделал полшага вперед. – Все-таки Федьку ловим, никого другого. А такого кузьму я и сам возьму. Брали ведь уже, знаем связи его да повадки.

Воинов вздохнул, но уже не так тяжело. Судя по всему, первый прилив гнева миновал. Да и к чему головы рубить, раз все уже случилось? К тому же нет худа без добра: только вот пару месяцев как вынужден был докладывать о побеге с каторги особо опасного преступника, душегуба Федора Рогожина, поимку которого красноярский полицейский департамент в минувшем году приписал себе в успехи. Теперь вот есть основания доложитьвыше: след беглеца взят, тут он, в родных местах, далеко не убежит, обложим, как волка…

Его превосходительство собрался было даже озвучить свои мысли, начать давать указания. Но и его, и остальных, сгрудившихся вокруг его коляски, вдруг привлек громкий и удивленный окрик:

– Э, слышь, ваше благородие! Этот, кажись, живой!

Кричал Матвей Багров, склонившийся над своим рыжим знакомцем. Говоруха бросился в ту сторону первый, грубовато оттолкнув какого-то своего подчиненного в штатском. За ним поспешил ротмистр Амелин, следом широко шагал сам Воинов, на удивление ловко спрыгнув со своей коляски.

Все-таки начальник сыскной полиции подбежал первым, отпихнул теперь уже Матвея, упал перед рыжим на колени, схватил лежащего за плечи, встряхнул. Незнакомец, которого Багров уже успел перевернуть на спину, смотрел на Говоруху затянутыми мутной пеленой глазами, и Михаил Савельевич громко выдохнул – он за свою службу много раз натыкался на такой взгляд. Перед ним на весенней земле лежал умирающий человек, которому жить осталось считанные минуты. И все-таки рыжий что-то говорил, отрывисто и хрипло выплевывая слова и елозя окровавленной рукой по боку грязной кожаной сумки.

Слова произносил отчетливо.

Не по-русски.

– Чего? – уже не церемонясь, Говоруха снова встряхнул рыжего, будто от этого умирающий сможет заговорить на более понятном языке.

– Английский, – услышал он над собой.

Повернув голову, Говоруха взглянул на торжествующего ротмистра.

– Кто – английский? – и тут же понял: более глупого вопроса давно никому не задавал.

– Язык английский, – объяснил Амелин, чувствуя свое еще более явное преимущество перед сыщиком. – Мне приходилось изучать.

– Так давайте, ротмистр, толкуйте! – велел Воинов. – Вот сейчас что говорит?

– Повторяет одни и те же слова, ваше превосходительство, – жандарм наморщил лоб. – Какие-то алмазы… либо бриллианты… Повторяет словоdiamond,это, господа, «алмаз» по-английски означает… – Амелин снова прислушался. – Ага! Глядите, он на себя пальцем тычет! И говорит, что он есть алмаз!

– Так господа, которые с ним были, так его и звали, – подал голос Матвей Багров. – Даймот вроде…

– Даймонд! Его фамилия – Даймонд! – ротмистр обрадовался этому, словно сделал великое открытие. – Еще он помощи просит… У него пакет… Надо отдать какому-то Бирсу… Он что-то важное кому-то везет, господа!

– Вез, – глухо проговорил Говоруха.

– Чего? – теперь обер-полицмейстер снова перестал понимать происходящее.

– Вез, говорю. Помер, кажись…

Действительно, пока ротмистр привлекал к себе общее внимание, демонстрируя талант переводчика, рыжий незнакомец как-то внезапно обмяк на руках сыщика, откинул голову назад, замолк. На губах выступила розовая пена. Говоруха, забыв, как мгновение назад тряс умирающего, осторожно опустил тело на землю. Все вокруг как-то очень уж дружно обнажили головы, перекрестились. После чего Воинов опять решил напомнить, кто здесь главный.

– Михал Савельич, этих вот, – кивок в сторону Багрова и собравшихся вокруг него даниловских мужиков, – тотчас же допросить. Под запись. Сии бестии иноземца узнали, пускай говорят, когда, где, при каких обстоятельствах. Да глядите у меня! – он показал крестьянам затянутый в новенькую перчатку кулак. – А сам глянь, что он там все сумку лапал?

Убрав мертвую руку с верха сумки, Говоруха сунул внутрь свою. Пошарил. К своему удивлению, она оказалась почти пустой. Книжка какая-то, мятая, да что-то в тряпку завернутое.

– Что у него тут? – нетерпеливо затопил Воинов.

– Бумаги, – ответил Говоруха, явив общему взору тетрадь в мятом клеенчатом переплете. – Вот еще…

Отложив тетрадь в сторону, развернул небольшой тряпичный узел.

Там оказался кисет. Самый обычный, даже нерасшитый. Потянул тесьму сыщик. Развязал кисет. Взял за нижний край, встряхнул.

На ладонь высыпались какие-то камушки. Небольшая горстка получилась, не больше десятка. Примерно одинакового размера. Говоруха взял один двумя пальцами левой руки, потер о край пальто, поглядел, прищурясь, на свет.

– Ишь ты! – обронил все еще стоящий рядом Матвей Багров. – Никак брыльянты!

Едва мужик успел произнести эти слова, как сыщики в штатском, не дожидаясь на то специальной команды, тут же оттеснили его и прочих даниловских в сторону. А ротмистр с Воиновым подошли к Говорухе вплотную.

Прямо в тиски зажали главного красноярского сыщика…

Глава третья. Петроград, апрель

1

Если бы Кирилла Самсонова вдруг спросили, кто и когда познакомил его с театральным антрепренером Ренкасом, он не смог бы ответить. Казалось, что Леопольда, или, как его чаще называли, Лео Ренкаса, он знал всегда. Хотя в паспорте, кстати, у него значилось несколько иное имя…

Конечно, Ренкас не играл при известном молодом промышленнике роль этакого оруженосца, пажа или кем там себя еще считают прихлебатели. Кстати, прихлебателем он тоже не был. Узнав каким-то образом, что Самсонов проявляет определенный интерес к искусству и не прочь оказать какому-нибудь театральному прожекту финансовое покровительство, Ренкас при случае послал Господину Медведю свою визитную карточку. И не прогадал, заказывая не тисненную золотыми буквами на дорогой бумаге, а самую обычную, простенькую, скромную, но все равно заметную: рисунок театральной полумаски в углу, его фамилия да адрес в недорогой гостинице, где антрепренер квартировал, приехав в тогда еще Санкт-Петербург. Послав по указанному адресу свою карточку, Самсонов написал на обороте время и место встречи.

О своем желании вложить деньги именно в прожекты Ренкаса промышленник Самсонов с тех пор ни разу не пожалел. Лео оказался человеком толковым, свое дело знающим, отчитывался за каждую потраченную копейку, а его спектакли быстро вошли в моду. К Лео благоволила критика, его принимали во всех самых модных салонах. А светская хроника отмечала: когда антрепренер и его меценат стоят рядом, оба – в костюмах по последней моде, с улыбками успешных людей на лицах, то смотрятся очень даже неплохо. Оба – высокие, хотя сибирский уроженец значительно шире в плечах и крепче сложен. Оба русые, только Самсонов с аккуратной бородой, придающей солидности, а Ренкас – бритый, зато с ниткой тонких артистических усов. Даже обшивает Лео тот же портной, что и Кирилла, покровитель позаботился.

В спектаклях Ренкаса публику привлекало то, за что современным нравам крепко доставалось от консерваторов, как-то окрещенных Самсоновым «староверами». Если фильмы, которые давали в электротеатрах, привычно рассчитывались на людей невзыскательных и, признаться, зачастую грешили дурным вкусом, хоть и приносили немалую прибыль, то классический театр зрителя терял пусть медленно, но уверенно. После неожиданного прорыва пьес из народной жизни авторства господина социалиста Максима Горького новых театральных драматургов не появлялось. Вернее, они-то были, но пьесы приносили, как назло, сочиненные «под Горького».

При первой встрече Ренкас увлеченно объяснил Самсонову: классику ставят все, кому не лень, а вот современные пьесы – удел немногих, так как живой современности театральные подмостки уже тесны. Вот Лео и предложил совместить театр и синематограф: вместо традиционных декораций мощный проектор транслировал на белом заднике живые картины, соответствующие сценическому действию. Он даже придумал, как заглушить во время действа трескотню проектора. А сами пьесы делать динамичнее. Так и получилось что-то, похожее на звуковое кино.

Идея Самсонову понравилось. Будучи сам человеком в столице новым, Кирилл был падким на все новое, модерное и перспективное. Вложившись в первую постановку Ренкаса, покровитель искусств не прогадал. Вскоре Лео мог позволить себе заказывать киносъемку не начинающим любителям, а солидным профессионалам из французской фирмы «Пате». И сейчас готовил премьеру драматической постановки «Танцовщица», держал сюжет в строжайшей тайне, артистам и прочим работникам театра пригрозил увольнением без выходного пособия в случае даже случайного разглашения, и Кириллу сообщил идею только в самых общих чертах.

Конечно, успехи Ренкаса на родине и за границей Самсонова вдохновляли. Однако это отнюдь не означало, что молодой миллионер, умеющий считать деньги, станет пускать их на ветер. Вот почему, обедая с Лео, он начал разговор по-деловому:

– Театральное помещение арендовано на льготных условиях только благодаря тому, что там ожидают главу правительства.

– Неужели сам господин Штюрмер будет? – антрепренер заметно воспрянул духом.

– Не хочу обнадеживать. Но беседа имела место. Премьер-министр Штюрмер обещал-таки быть на вашей премьере.

– Нанашейпремьере, Кирилл Прохорович! – поправил Лео.

– Оставьте, – отмахнулся Самсонов. Я всего лишь вкладываю в вас деньги. И не ограничиваю свободы творчества.

– Уверяю вас – он не будет разочарован!

– Вообще-то, Борис Владимирович человек достаточно консервативный, – напомнил Самсонов. – Однако же не до такой степени, чтобы не понимать: новый век на дворе, пора бы обзавестись и новыми взглядами. Ну, да ладно, – Кирилл отодвинул пустую тарелку. – До премьеры «Танцовщицы» – два месяца. А моя помолвка – через месяц, Лео. И вы уж постарайтесь не разочаровать меня! Лиза тонко чувствует искусство. Потому действо по случаю торжества должно быть, конечно же, современным. Но – без слишком уж новомодной вульгарности.

– А я как раз и боюсь, что современную девушку может разочаровать классический подход к торжеству. Все эти пажи, дамы в домино, юные Керубино, фейерверки…

– Вас, Лео, должно волновать сейчас не это. Собственно, я хотел предупредить совсем другую проблему.

Самсонов говорил ровно и спокойно. Однако Ренкас все равно напрягся, хотя старался не показывать виду.

– Предупредить?

– Да, Лео. Когда я разговаривал с премьером, Борис Владимирович как бы невзначай спросил: «А что этот Ренкас, модный антрепренер – из немцев?»

– Да вы же знаете все обо мне! – ахнул Лео, и в его удивлении не звучало никакой театральщины. – Господь с вами, Кирилл Прохорович! Я сам из курляндских баронов. И по паспорту я никакой не Леопольд, а Леонид. Леня!

– Я так и объяснил господину Штюрмеру: по паспорту вы Леонид, но «Леопольд» для театрального мира звучнее! Подобное пояснение имело смысл, согласитесь. К немцам в России относятся более чем подозрительно. По каждому приходится давать отдельное объяснение.

Ничего не ответив, Ренкас увлеченно принялся за еду. Если взглянуть со стороны – слишком увлеченно. Ему не очень нравились такие разговоры. Для него они были даже опасными. Лео даже не раз подумывал сменить фамилию, официально, напечатав об этом в газете, как положено в подобных случаях. Однако быстро остывал: такие подвижки привлекут к его персоне дополнительное нежелательное внимание.

А Самсонов наблюдал за ним с усмешкой. «Чего бы ты стоил, потомок курляндских баронов, без защиты и поддержки купеческого сына, да и то – начинавшего простым приказчиком», – думал он. Все чаще ловя себя на более крамольной, хотя и более приятной мысли: здесь, в самом сердце трехсотлетней империи, против него и таких, как он, вообще мало кто чего-то стоит.

2

Значит, вот оно, то самое, что может прийти из Сибири, изменив судьбу императора и всей империи. Выходит, пророчествам Распутина все же можно верить, хотя не очень-то хочется с ними соглашаться…

Пытаясь не утонуть в потоке внезапно обрушившейся информации, генерал-майор Глобачев разложил перед собой документы в порядке поступления. Он собрал не только официальные депеши и рапорта, но и свои собственные короткие пометки, сделанные на отдельных четвертинках бумаги для удобства. Вообще-то, шеф петроградской политической полиции имел грешок: запираясь у себя в домашнем кабинете, писал в свободное время что-то вроде дневника. Втайне надеясь после отставки, которую он, как и всякий государев слуга, рано или поздно непременно получит, собрать свои мысли в одну книжку. И – чем черт не шутит! – издать под своим именем. Если почти сто лет назад каторжник Видок умудрился завоевать таким способом признание образованных людей, ему, человеку, много чего знающему о врагах империи и методах борьбы с ними, сам Бог велел такими знаниями поделиться.

Отбросив ненужные мысли, Глобачев обратился к фактам.

Итак, сначала поступила депеша из Красноярска на высочайшее имя. Она имела секретный гриф и по действующим правилам должна передаваться лично в руки начальнику Охранного отделения Петрограда. Что полковник Хватов и выполнил. Перед этим, конечно же, ознакомившись с депешей лично – только потому принял решение доложить как можно быстрее, даже рискнул преждевременно поднять генерал-майора с постели. Прочитал Глобачев составленный шефом красноярского Охранного обстоятельный документ. Затем – повертел приложенные к нему для наглядности необработанные алмазы. И понял опытный полицейский для себя следующее.

Погибшего во время бандитского нападения на казенный обоз иностранца опознали как Генри Даймонда. Он появился в Красноярске в начале года вместе с неким молодым человеком по имени Лавр, бывшем при нем переводчиком. Англичанин пытался нанять людей, готовых рискнуть и отправиться с ним в тайгу, к так называемой Медведь-горе. Место в губернии известное, имеет дурную славу и даже считается вроде как проклятым. Однако Даймонду удалось уговорить одного местного авантюриста, известного своими дальними охотничьими вылазками, Илью Ермакова. Правда, он советовал Даймонду подождать несколько месяцев, пока снег в тайге не сойдет, зимы-то в Сибири долгие. Однако англичанин проявил настойчивость, а главное – оказался щедрым не только на посулы: выдал денег Ермакову на треть больше обещанного, и это был только аванс. Все-таки дождавшись второй половины марта, когда весна в тех местах хоть немного вступит в свои права, небольшая экспедиция вышла из Красноярска. Вместе с Даймондом, Лавром и самим Ермаковым пошло еще двое. Взяв в деревне Даниловке проводника из местных, они отправились дальше, к самой Медведь-горе. Через десять дней Даймонд, измученный и больной, вернулся обратно. Разумеется, никто из подобравших его деревенских мужиков не смог понять, что случилось с его товарищами. Проведя в доме местного крестьянина два дня и чуть окрепнув, Даймонду удалось присоседиться к обозу, следующему в Красноярск с прииска. Там была какая-то сложная операция местных полицейских, Глобачева эта часть истории мало занимала. Важно, что Даймонд погиб, а при нем нашли алмазы.

Судя по всему, это и было конечной целью его опасного путешествия.

Отложив депешу, Константин Иванович взял следующий документ. На сей раз – рапорт, составленный Хватовым. Коль скоро полковник оказался в курсе этой истории, Глобачев решил не привлекать к делу никого другого – слишком уж серьезными и важными оказались сведения из Красноярска. Умирающий Даймонд назвал фамилию Бирс. Вероятнее всего, именно этому Бирсу предназначались найденные алмазы. Однако никакого Бирса, как довольно быстро понял Глобачев, на самом деле не существовало. Зато была известная британская компания «Де Бирс», занимающая видное место в мировой ювелирной промышленности, в том числе – в изыскании и добыче алмазов. Интересы компании частным образом лоббировал в России посол Ее Величества королевы Великобритании Джордж Бьюкенен. А при посольстве, как выяснил по своим каналам Хватов, некогда служил молодой человек по имени Лавр Зубицкий. Который непонятно каким образом там оказался, не ясно, чем занимался, и не пойми когда и куда пропал.

Получается, всплыл в Сибири, да еще в сопровождении подозрительного типа! Выполняющего, вне всяких сомнений, секретную миссию, финансируемую компанией «Де Бирс». И конечная цель – установить, есть ли в Сибири алмазные месторождения.

Глобачеву было известно о нескольких неудачных попытках англичан получить концессию не просто в Сибири, а именно в Енисейской губернии. Действовали господа из «Де Бирс» через посредничество посла Бьюкенена, и всякий раз царь под разными предлогами отказывал. Видимо, сложил задачку опытный Константин Иванович, англичане знали что-то такое, что тянуло их в те места, словно железки к магниту. И они понимали всю незаконность своих изысканий.

Ведь все богатства, скрывающиеся в российских недрах, принадлежат империи. Следовательно, британские подданные, тем более – владельцы крупной, известной на всю Европу компании, посягнули на сокровища российской короны…

Однако наказывать уж некого. С этим согласился и государь, когда Глобачев доложил ему о своих выводах. Зато есть алмазы. Ценность которых для начала нужно установить. Чтобы после решить, стоит ли данная история какого-либо серьезного внимания. Казна, как никогда, нуждается в пополнении, война идет, жилы тянет…

Ценность находки генерал-майор Глобачев определить не мог. Он был кадровым офицером и ничего не смыслил в драгоценных камнях. Поручить такое деликатное дело посторонним он тоже не имел права, и здесь царь с ним согласился. В дальнейшем разговоре всплыло имя великого князя Дмитрия Павловича, племянника императора, состоящего при нем штаб-ротмистром, шефа лейб-гвардии Конного полка. Князь имел огромные связи среди петроградских ювелиров. Подумав, царь согласился попросить великого князя о помощи, разумеется – в приватном порядке. Сам же государь опять отбыл в Могилев, в свою Ставку, попросив Константина Ивановича лично завершить это, как выразился он, небольшое дело. И, конечно же, держать его в курсе.

Последним документом была записка от великого князя, доставленная с адъютантом в конверте с вензелем, запечатанным личной печатью Дмитрия Александровича. Всего несколько строчек: просьбу выполнит офицер для особых поручений, поручик гвардейского Конного полка Антон Кречет, весьма надежный дворянин. Шеф политической полиции пожал плечами: ему эта фамилия ни о чем не говорила. Кречет – так Кречет, великому князю виднее.

Даже хорошо, что дело так пошло. Снова можно сосредоточиться на поисках террористической группы Бориса Полетаева. Агент что-то долго не дает о себе знать…

3

– Вот тебе, Алешка, и особое поручение князя, да еще и секретное: известному столичному ювелиру Иосифу Самойловичу письма носить!

Отправляясь по указанному адресу, Антон Кречет предложил Берсеневу идти с ним, и поручик не отказался. Полученный по ранению отпуск тяготил Алексея, судьба его никак не решалась, в штабе, казалось, всем было просто не до героя войны, стремящегося поскорее вернуться в окопы. Даже рассматривалась возможность оставить Берсенева здесь, в тылу, обучать резервистов в казармах. Но, наслышавшись от Кречета о такой службе, поручик не особо стремился к ней приступить.

По пути к магазину Самойловича они остановились, чтобы купить у милой барышни благотворительную открытку в помощь жертвам войны. На обороте ее Антон тут же, отыскав в нагрудном кармане кителя невесть как завалявшийся там огрызок карандаша, написал краснеющей от смущения перед розовощеким напористым кирасиром барышне несколько банальностей в рифму с указанием своего адреса, куда следует телеграфировать, если нужна защита от врага. Кречет был в своем репертуаре: пытался приподнять настроение всем вокруг, включая Берсенева. Однако поручик после известия о предстоящем замужестве Лизы Потемкиной большей частью пребывал в меланхолии.

Загородные имения Потемкиных и Кречетов стояли рядом. По большей части летом детей увозили туда, и Алеша Берсенев часто гостил у Кречетов. Родители Антона некогда были дружны с Берсеневыми, хотя хлебосольные Кречеты, уж сто лет как обласканные царствующим домом, вообще, похоже, врагов не имели, что само по себе характеризовало их в высшей степени положительно. Потому с Лизой Потемкиной, девочкой, почему-то не любившей косичек, Алеша познакомился, когда ему было десять, а Лизе – семь лет. О том, что к соседке Кречетов он питает нечто большее, чем дружеские чувства, юноша понял, когда ему исполнилось восемнадцать: тогда на балу впервые пригласил девушку на вальс, и заангажировал на следующие туры. Когда кто-то из юнкеров пытался возражать, вмешался Антон Кречет, а с ним никто не рисковал заводить серьезных споров: любой подобный разговор, начатый с потомственным кирасиром, обычно получался коротким и имеющим для начавшего спор самые серьезные последствия. Может, Антон не был сильнее всех, зато с лихвой компенсировал это отчаянной, неудержимой и даже безрассудной храбростью. Его остерегались, как гнева стихии. Понимали: с молодым Кречетом лучше дружить.

Был период робких, неприличествующе робких для молодого военного, ухаживаний. Случались размолвки, которые заканчивались примирениями, причем почти всегда – не без участия Кречета. Наконец, серьезное объяснение, визит к Потемкиным с целью просить руки Лизы, скандал, начатый ее бабкой, обвинения во всех семи смертных грехах, крики о злоупотреблении доверием, отказ от дома, фронт, прощальное письмо, надежды на встречу, питаемые на больничной койке. И вот теперь новости…

Нет, на фронт, на фронт. К черту все, даже Антона с его поручениями – к черту!

Разумеется, слух Берсенев так не говорил. Да и мысли подобные гнал. Однако чем больше прогонял, тем чаще они навещали, повергая поручика в пучину еще большей меланхолии.

– Подождешь или со мной войдешь? – бросил Кречет, когда друзья наконец дошли до нужного магазина.

– Не буду нарушать твою секретную миссию… – Берсенев тоже попробовал сострить.

– Да ладно тебе! – отмахнулся Кречет. – Стоя здесь, Алешка, ты будешь выглядеть еще большим идиотом, чем я с княжескими секретами.

Верно, рассудил Берсенев. В конце концов, делать ему сейчас все равно нечего. Так какая разница, где торчать без дела: на улице, залитой апрельским солнцем, или в совершенно не нужном ему ювелирном магазине?

– Заходи уже, – проворчал поручик.

Кречет толкнул дверь. Звякнул приветственно колокольчик.

Посетителей в это время не было. Разве барышня, которой сам хозяин, кругленький еврей с венчиком прилизанных волос на голове, что-то увлеченно рассказывал, демонстрируя какие-то образцы с витрины.

Вошедшим с улицы офицерам сперва нужно было привыкнуть к не слишком яркому освещению. Но когда ювелир и его клиентка повернулись на звук колокольчика, оба остолбенели. Даже при таком свете они узнали девушку мгновенно.

– Почему не я это придумал? – вырвалось у Антона. – Лиза!

4

Позже Лиза Потемкина долго искала в этом маленьком происшествии промысел Божий.

Она действительно не поспешила к ювелиру сразу после того визита Кирилла. Сначала была занята на своих курсах подготовкой очередной благотворительной акции в пользу раненых. Вспомнив, как еще до войны активно играла в любительских спектаклях, Лиза решила организовать такую постановку в госпиталях, а средства направить на нужды тех, кого война сделала инвалидом.

После поймала себя на мысли, что оттягивает визит к Самойловичу именно потому, что он прямо связан с предстоящей помолвкой. Даже нашла объяснение своей нерешительности: по ее глубокому убеждению, подарок невесте должен выбрать жених, а такой вот жест, когда девушка должна просто пойти и взять, что по душе, Лизу немного коробил. Хотя к подобным действиям со стороны Кирилла она привыкла, даже отмечала, что бабушке как раз нравится такое его поведение. Собственно, именно бабушка и настояла, в конце концов, чтобы Лиза пошла к ювелиру именно сегодня. Как она сказала – уже неприлично длительная задержка…

И вот, кто бы мог подумать! Такая встреча!

От внимания Лизы не ускользнуло, как любопытный Самойлович цепким взглядом ухватился сначала за нее, невесту господина Самсонова, потом – за молодого поручика, не сводившего с чужой нареченной одновременно изумленных и радостных глаз. Но это заметил также и Антон Кречет, стремительно выдвинулся на первый план.

– Прости, Лиза, сперва дела. Господин Самойлович, у меня к вам записка от одной известной вам особы.

Поручик передал записку Самойловичу, тот переключил внимание на нее, пробежал глазами, тут же расправил полные плечи, выпятил живот, весь преисполнился собственной важности.

– Указанные в записке… гм… предметы при вас?

– Да, конечно. Только обсудим наше дело не здесь. Лиза, я украду у тебя господина ювелира на время? А вы пока поговорите.

Никто из присутствующих не успел опомниться, как поручик подхватил Самойловича под руку и чуть не силком увел в комнату за занавеской, прикрыл за собой дверь. А приказчик, сунувшийся было в зал, тут же исчез, не сказав ни слова. Берсенев и Лиза остались одни.

– Здравствуйте, Елизавета Васильевна, – выдавил Алексей, ругая себя за слишком уж заметное смущение.

– Какой ты, однако, скучный сегодня, Алеша, – девушка попыталась улыбнуться. – Прям уже и Васильевна… Год не виделись…

– Четырнадцать месяцев, – уточнил Берсенев, тут же добавив зачем-то: – И восемнадцать дней.

– Двадцать восемь, – поправила Лиза.

– Значит, ты тоже считала?

– Вы очень обяжете меня, Алексей Иванович, если не станете делать из моей девичьей арифметики поспешных выводов, – выражение лица Лизы оставалось по-прежнему строгим, но глаза улыбались. Берсенев так и не разучился безошибочно угадывать ее истинное настроение.

Повисла пауза. Оба понимали, что должны разговаривать. И оба знали: стоит начать тот разговор, который нужен обоим, они тут же вступят на запретную территорию. Пытаясь найти хоть какую-то зацепку, Лиза отступила на шаг, окинула поручика быстрым критичным взглядом, остановилась на его правой руке.

– Ты был ранен?

– Как ты угадала?

– Алеша, я все-таки ухаживала за ранеными. У нас дома даже одно время был частный госпиталь.

– Был?

– Да. В какой-то момент я поняла, что за Отечество нужно не умирать, а жить. И если мои скромные усилия помогали укрепить хотя бы одну жизнь… Впрочем, – вздохнула Лиза, – как только раненые выздоравливали, они снова отправлялись в окопы.

– Здесь, в тылу, можно получить куда как более сильные раны, – сухо заметил Берсенев.

– Судя по тому, что ты пришел вместе с Антоном, этот болтун уже все тебе рассказал, – вздохнула Лиза, расправила плечи, теперь в ее глазах читалось что-то вроде упрямства и вызова. – Да, Алексей, я выхожу замуж.

– Надеюсь, по любви, – голос Алексея звучал так же сухо.

– Я тоже на это надеюсь.

– Значит, бабушкино имение, объяснения и клятвы уже в прошлом? – теперь Берсенев ответил вызовом на вызов. – И мы вот так готовы все забыть?

– Как раз я, Алеша, на память не жалуюсь. И тоже бы хотела верить гимназическим клятвам. Но идет война. Вас убивают, поручик Берсенев. А нам нужно жить.

– Но ведь я живой, Лиза, – теперь молодой офицер уже с трудом сдерживал отчаяние. – Можешь дотронуться до меня, если еще не убедилась. Это я, Лиза, я.

– Ты хочешь сказать – все тот же ты?

– Кое-что во мне изменилось, – подтвердил Берсенев. – Ты ведь сама сказала – идет война. А я был на войне, Лиза. Однако это не повод, чтобы…

Слова уже рвались наружу бурным потоком, но в это время в глубине хлопнула дверь, послышались быстрые шаги, и Алексей машинально отступил на шаг назад. Словно соблюдая какой-то негласный уговор, Лиза тоже отодвинулась ближе к прилавку. Вернувшись в зал, Самойлович и Кречет застали девушку за внимательным изучением колье, выложенных под толстым стеклом. Впрочем, у ювелира сейчас появились заботы поважней, чем даже угождать невесте такого человека, как Кирилл Самсонов.

– Значит, господин Самойлович, послезавтра в это же время? – уточнил Антон, придавая своему тону командирскую строгость.

– Да-да, как договорились! – маленький ювелир неуклюже повернулся к Лизе всем своим круглым корпусом. – Госпожа Потемкина, тысяча извинений… Просьба великого князя, сами понимаете… Но, если вы придете послезавтра в это же время, выбранный вами гарнитур также будет готов. Мы ведь с вами, кажется, остановились на неплохом образце? Или вы…

– Нет-нет, господин Самойлович. Я уже сделала выбор, вы меня верно поняли. Говорите, послезавтра?

– Да-с, через день. Можно в это же время.

– Обязательно зайду, – кивнула Лиза. – Тогда до послезавтра. Вы проводите меня, господа?

Берсенев и Кречет дружно щелкнули каблуками.

…Уже выйдя на улицу, окончательно преображенную ярким и теплым апрельским солнцем, Лиза, предупреждая возможное продолжение не слишком приятного и нужного ей сейчас разговора, светским тоном сказала:

– Это некрасиво, что вы, друзья мои, до сих пор не были у нас. Кречет, тебя касается в первую очередь. Бабушка часто справляется о тебе.

– Я в казармах, Лиза, – Антон картинно развел руками.

– А что касается меня, то с твоей бабушкой мы расстались во время моего последнего визита не очень хорошо, – напомнил Берсенев.

– Господи, Алеша! – хохотнула Лиза. – Ты ходил в атаку! Ты был ранен! А моей бабушки боишься, как в детстве…

– Передай от нас поклон Настасье Дмитриевне! – Кречет с лету перенял светский тон девушки. – На днях мы обязательно заглянем. Да хоть послезавтра, а, Берсенев? – не сдержавшись, Антон толкнул друга локтем.

– Почему именно послезавтра? – Алексей действительно не сразу понял намек.

– Есть повод сопроводить барышню домой от ювелира с покупкой. Мы ведь не отпустим ее идти по городу просто так, без охраны?

– Повод прекрасный, – улыбнулась Лиза. – Вы ведь знаете, что в Петрограде нынче стреляют на улицах даже средь бела дня. Значит, договорились.

Чтобы больше не задерживаться и не провоцировать новых ненужных разговоров, Лиза Потемкина повернулась и зацокала каблуками по тротуару, быстро скрывшись за ближайшим углом.

– Нет, ну вот почему не я придумал эту вашу встречу? – повторил Кречет, даже хлопнув себя в запале по бедру. – Алешка, ты же понимаешь: ситуация, как в классическом водевиле! Твоя возлюбленная обещана другому! Думаю, без бабушки там не обошлось.

– Лиза действительно выходит замуж за другого, – Берсенев не разделял веселого настроения своего друга, достал из кармана портсигар, вытащил папиросу, закурил, только потом продолжил: – К сожалению, Кречет, это не классический водевиль. Даже не любительский спектакль из тех, которые мы так любили представлять в твоем имении тогда, в юношестве.

– Всего-то лет девять назад! – напомнил Антон.

– Да, всего-то, —кивнул Алексей, не отводя взгляда от угла дома, за которым скрылась Лиза Потемкина. – И этот сюжет не переписать…

– Я тебя умоляю, Берсенев! Еще даже не объявлено о помолвке… И это нам на руку.

– Почему? – встрепенулся Алексей.

– Потому что теперь за дело уж возьмусь я!

– За дело?

– Так точно, поручик Берсенев! У тебя есть уйма времени, чтобы доказать: гвардейский офицер и дворянин, пусть не самый состоятельный – лучшая партия для девушки из славного рода Потемкиных, чем какой-то скучный штатский шпак, который вообще из приказчиков, говорят. Пускай он теперь и миллионщик на авто, но приказчиком и остался! Понял меня?

– Я не могу компрометировать молодую даму, у которой уже есть жених, – упрямо проговорил Берсенев.

– Алешка, ты старомоден до неприличия! Смотри, – для наглядности Кречет достал свой брегет на цепочке, открыл крышку, показывая циферблат, постучал по нему пальцем. – Послезавтра. В то же время. Мы все встречаемся здесь. У Самойловича. К тому волнительному моменту обещаю придумать стратегический план наступления! За это и предлагаю немедленно выпить!

– Разве тебя не ожидает великий князь?

– Сей момент мне идти к нему не с чем. А свободен я столько, сколько нужно для выполнения его поручения. Так что, пойдем?

– Черт с тобой… стратег…

Глава четвертая. Петроград, апрель

1

В этом человеке Борису Полетаеву не нравилось абсолютно все.

И то, что он не называет своего настоящего имени, хотя сам Полетаев за годы работы в подполье сменил десяток фамилий и кличек. И то, что этот человек нашел его убежище, когда Борис, сбежав с каторги, вернулся в родной Киев. И то, что мало говорит, никогда ничего не объясняет, только отдает приказы да передает пачки денег. Полетаеву даже рост таинственного господина был не по душе: с необъяснимым подозрением относился Борис к таким рослым типам, которые выше на голову не только его самого, но и большинства окружающих. Получается, всякий раз, когда высокий разговаривает с ним ли, с кем ли иным, хоть мужчина, хоть женщина, все равно собеседник чувствует себя этаким пигмеем. Зато сам таинственный господин все время глядит на всех сверху вниз, что дает ему дополнительные преимущества.

Уж такое Полетаев, имевший средний рост и самую заурядную, среднюю, очень подходящую для человека его рода занятий внешность, терпел с большим трудом. Но согласился работать, собрал людей, создал по указанию Высокого свой летучий Боевой Отряд и, по его же указке, после каждой операции менял, как говорил его ближайший помощник Костров, берлогу. Так или иначе, пока что акции, выполняемые группой Полетаева за деньги и по наущению этого таинственного дылды, не шли в разрез с убеждениями самого Бориса и его товарищей.

Полетаев был младшим сыном известного киевского промышленника, содержавшего в городе сразу несколько мануфактур и видевшего сыновей продолжателями своего дела. Однако Борис, увлекшись в гимназии сначала естественными науками, довольно быстро расширил круг своих интересов, став читать любые книги, которые попадались под руку, а не только касающиеся естествознания. Дело было в том, что в доме Полетаевых книги не водились, разве что церковные, и глава семейства даже гордился тем, что сначала выучился, как надо заработать деньги, а уж потом – грамоте. Для Бориса же, с раннего детства почему-то не тяготевшего к семейному делу и часто сбегавшего гулять с окрестными уличными мальчишками, чтение книг стало некоей формой протеста. Разумеется, однажды ему в руки попалась первая марксистская брошюра. Содержание ее захватило семнадцатилетнего парня с головой. Вскоре Полетаев подрядился прятать в собственном доме пачки запрещенного чтения. Когда же кто-то донес и в дом к Полетаевым пришли с обыском, до полусмерти перепугав матушку, Борис сжег все мосты, даже не попытавшись вывернуться, хотя со связями отца это было вполне возможно. Вместо этого парень впервые в жизни выстрелил в человека, к тому же – полицейского при исполнении (револьвером незадолго до этого помогли обзавестись новые товарищи). Не убил, даже не ранил, однако сбежал, поставив себя вне закона.

С тех самых пор Борис Полетаев жил на нелегальном положении, меняя паспорта, имена, прозвища. Активно приняв участие в событиях 1905 года, он сперва занялся контрабандой оружия, после сам оказался на уличных баррикадах в Москве, был схвачен, бежал из-под ареста и долгое время курсировал между Киевом и Одессой. Сначала участвовал в налетах на банки с целью пополнения партийных касс, а после – возглавлял боевые группы. Политические убеждения Полетаева за это время колебались от социал-революционных до анархо-коммунизма. Он успел разругаться сначала с марксистами, позже – с эсерами, наконец – вошел в конфликт с теми, кто называл себя «умеренными» большевиками. После царского Манифеста они озаботились возможностью мирного и ненасильственного сотрудничества с властями, Борис же привык воевать против всех, но первейшим врагом нормального развития современного ему общества считал монархию.

Таким образом, бессистемное чтение и политическое самообразование сыграли с Полетаевым злую шутку. В его голове образовалась самая настоящая политическая каша. Неглупый молодой человек сам это чувствовал и расхлебывать ее собирался только одним, наиболее радикальным способом: выйти на личную, только им протоптанную тропу войны и сделать террор своим индивидуальным методом борьбы за всеобщее равенство, без царя, без государственного капитализма, без частных лавочников.

У Полетаева был свой круг единомышленников. Однако в какой-то момент идейный анархист, способный в любой момент направить оружие против недавних союзников только потому, что заподозрил их в желании сотрудничать с властями либо с промышленным капиталом, стал больше мешать, чем приносить реальную пользу. Потому его однажды благополучно сдали властям, он снова сбежал, его поймали незадолго до начала войны, таки отправили по этапу на каторгу. Оттуда Полетаев через полтора года все равно сбежал, заручившись поддержкой уголовника Кострова, которого за это время успел перековать в анархисты, и вообще Костров – это кличка, которую новообращенный сам себе придумал на воле.

Ну, а потом в их жизни появился этот Высокий…

– Ты о чем-то важном задумался? – услышал Борис и встрепенулся: в самом деле, увлекся мыслями о том, как ему не нравится собеседник, что совершенно потерял нить разговора.

– У нас нет неважных дел, – ответил он сухо, стараясь, как обычно, держать между собой и Высоким хоть какую-то дистанцию.

– Верно, – легко согласился Высокий. – Так, может быть, повторишь инструкции?

– Может, хватит давать инструкции? – спросил Полетаев. – Я прекрасно все понял. Некий Григорий Твердынин приезжает завтра утренним поездом из Москвы. До Министерства промышленности он доехать не должен. Деньги получены. Остальное меня мало занимает.

– Даже то, что среди твоих людей есть провокатор Охранки?

Чтобы скрестить взгляды, Полетаев все-таки вынужден был взглянуть на собеседника снизу вверх. Получилось будто бы из-подо лба – так смотрят дикие звери, Борис имел возможность это увидеть.

– Так и не откроете, кто?

– Эта информация особо секретна. Любой проявленный интерес может стать лишним. Почему бы тебе все-таки самому не проверить? Есть много способов…

– Уважаемый, вымнехотите рассказать, как вычисляют провокаторов? – Полетаев для убедительности ткнул себя пальцем в грудь. – Азефа[5] раскрыли фактически на моих глазах! Когда эту сволочь судили, я был среди тех, кто стоял в охране! А, ладно… Или вы говорите, на кого мне грешить, с предоставлением доказательств. Либо все останется, как раньше.

– Ты не доверяешь мне, Борис?

– Я даже не знаю, как вас зовут и где вы живете. Меня это пока не касается, – Полетаев сделал многозначительное ударение на слове «пока». – Меня вполне устраивает, как действует мой Боевой Отряд. Но я также знаю, как мы с ребятами поставили Питер на уши. Почитываем о себе всякую чушь не только в уличных листках – даже в солидных изданиях стали писать о нас как серьезной угрозе существующему режиму, с которой не способно адекватно справиться Охранное отделение. А посему, уважаемый, – этому слово Борис тоже придал некое шутовское значение, – вы вполне можете подхватить волну слухов и даже жандармских провокаций. А они распускаются, с такими методами «синих мундиров»[6] я сталкивался не раз. Настоящие бойцы попадались на такие вот крючки, становились подозрительными, переставали верить не только друг другу, но и себе. Результат плачевен. Потому скажу так: все мои люди проверены. В затылок нам не дышат, я бы учуял. Приму к сведению, не более того.

Сейчас Борис Полетаев кривил душой. Нет, он не собирался врать сам себе, что совсем не поверил Высокому. В конце концов, у этого человека наверняка есть заслуживающие доверия каналы, по которым течет важная информация. Империю только подтолкни, прогнило все и вся, нет того, чего нельзя купить, а людишки – те особенно продажны. Однако же Полетаев не собирался показывать своему высокому во всех смыслах покровителю, что готов поверить каждому его слову. Наоборот, даже если Высокий финансирует деятельность Боевого Отряда и люди Бориса, по сути, выполняют только его указания, он должен, по глубокому убеждению Полетаева, чувствовать со стороны руководителя группы определенное недоверие.

Слишком жирно – полностью доверять незнакомому господину, однажды нашедшему убежище террориста, государственного преступника и беглого каторжника. То самое, о котором знали, как казалось Борису, считанные люди. И где он, как полагалось, должен был чувствовать себя в полной безопасности.

Хотя проверить информацию о провокаторе стоит. Потом. После того как сделают завтра очередноеделои сменят конспиративную квартиру. Юнкер вроде должен был подыскать вариант…

2

Прочитав расшифрованную депешу от императора, начальник Охранного отделения Петрограда генерал-майор Глобачев запер изнутри дверь своего кабинета. Подумав немного, подошел к окну и задернул шторы, отгораживаясь от полуденного апрельского солнца, рвущегося сквозь оконные стекла в казенную унылость его кабинета. Оставив лишь свет настольной лампы, Константин Иванович устроился в кресле, снова взял депешу, короткий текст которой запомнил сразу, совсем не по чину пожевал губами, самому себе напоминая со стороны этакого длиннолицего кролика.

Глобачев получил приказ государя, который обязан был исполнить в кратчайший срок. Обсуждать высочайшее повеление начальник Охранки не имел права. Возможно, будь Его Величество в Царском Селе, Глобачев испросил бы личной аудиенции и попытался убедить царя повременить с немедленным арестом группы Полетаева хотя бы на неделю – для пользы дела. Однако Николай Второй в данный момент находился в Киеве, и единственное, что смог позволить себе Глобачев – добиться короткого разговора с императором по телефонной линии. Считая себя человеком, достаточно прогрессивным, Константин Иванович тем не менее не решился вести важный разговор на расстоянии, пускай даже посторонних при этом не окажется. Но и это недолгое, меньше двух минут, телефонное общение дало Глобачеву понять две важные для него сейчас вещи. Первое – император действительно взбешен. И второе – он боится проявить нерешительность, отсюда и происходит его искренний и все равно показной гнев.

Запираясь изнутри в кабинете, Константин Иванович вроде как запирался от самого себя, чтобы не дать выход мыслям, давно одолевающим не только его, но и, по большому счету, всю просвещенную часть империи. Самое скверное: с публичными проявлениями подобных мыслей он как начальник Охранного отделения обязан бороться. Ведь если позволить людям не только писать о том, что государь слаб, безволен, мягкотел и совершенно не способен управлять огромной страной, но и повторять написанное, да к тому же обсуждать вслух, следующим шагом обязательно станет призыв: «Долой царя!» Именно при Николае народ по всей необъятной империи уже однажды брал в руки оружие, посеяв смуту и заставив царя подписать известный Манифест. Да, царь думал, что делает народу царский подарок. На самом же деле, как понимал хорошо знающий ситуацию в стране изнутри Глобачев, император дал слабину. Показал: на помазанника Божия вполне возможно надавить. И, конечно же, прав тот, кто сказал, что не быть, мол, Николаю никогда Петром…

Начальник Охранного отдавал себе отчет: появление так называемого Боевого Отряда Новой России – только начало. Своими действиями Борис Полетаев, хорошо знакомый Глобачеву, правда, заочно, лишь по материалам его личного дела, пытается спровоцировать новую волну политического терроризма. Способную кругами пойти по стране, и без того ослабленной как войной, так и противоречиями во власти. Зерна, посеянные Полетаевым, падают в благодатную почву. Действия его, руководствуясь логикой идейного террориста, правильные. И вот здесь Константин Иванович однажды насторожился.

Для террориста «с биографией» Борис Полетаев действовал слишком правильно.

Озарение пришло сегодня утром, после наглого убийства известного промышленника, давнего друга царской фамилии, убежденного монархиста и депутата Государственной Думы Григория Львовича Твердынина. Учитывая предыдущие жертвы, выбор направления следующего удара для Боевого Отряда вполне объясним. Конечно же, редакции ведущих газет уже получили заранее подготовленные сообщения, в которых террористы говорят о том, как продолжают активно крушить столпы российской монархии. Нового в действиях группы Полетаева ничего не было. Та же наглость, та же бравада, та же риторика анархистов.

Кроме одного обстоятельства. Место убийства. Твердынина застрелили, когда он собирался войти в здание Министерства торговли и промышленности, где его уже ожидал лично господин министр, его сиятельство князь Шаховской. О предстоящей встрече Глобачев знал, даже знал о ее цели. Более того, отчасти сам стал ее инициатором.

И вызвали необходимость подобной встречи те самые алмазы, найденные где-то в Сибири тайным посланником английской компании «Де Бирс» – погибшим по роковому стечению обстоятельств Генри Даймондом.

Получив известие об убийстве Твердынина и вскоре после этого – о причастности к преступлению пресловутого Боевого Отряда, начальник Охранки тут же вспомнил недавнюю встречу убитого с императором, на которую пригласили и его. Глобачев должен был подтвердить: сокращение военных расходов неумолимо приведет к поражению в войне. Второму со времен недавней войны с японцами. Говорил Константин Иванович коротко и сдержанно – царствующему дому такого не простят. Положение монархии и без того шаткое, баланс в Думе удерживается с трудом, и еще одна проигранная война – это еще одна революция. Бунт, который усмирить будет намного труднее. Однако же император озаботился возможными сокращениями военных расходов не напрасно. Посол Ее Величества королевы Англии, господин Джордж Бьюкенен, не так давно дал достаточно прозрачный намек: его страна заинтересована не только в военном, но и промышленном сотрудничестве с Россией. И первым шагом должна стать возможность, выражаясь проще, пустить англичан в Сибирь.

Алмазы.

Британии нужны сибирские алмазы, до системного поиска которых у России за внешними и внутренними проблемами никак не дойдут руки. Зная о близости Твердынина к царской семье и лично к государю, Бьюкенен, не близко, однако же знакомый с Григорием Львовичем, пригласил его для разговора и как бы невзначай дал понять: если русский царь по-прежнему станет отклонять просьбы Британии в получении концессии в Сибири, новый военный заем России в ближайшее время Ее Величество не предоставит.

Без этого, на своих ресурсах, Российская империя долго продолжать войну не сможет.

Пустить англичан в Сибирь и отдать им свои недра – свои сокровища – тоже недопустимо. Тем более что они, эти самые сокровища, вроде как имеются. Нужно только выяснить, стоит ли за случайной сибирской находкой хорошая перспектива. Но важнее другое: возможность обойтись пока без иностранных займов, при этом не сокращая необходимых для проведения успешной военной кампании расходов.

Император, таким образом, попросил генерала Глобачева дать сложившейся ситуации политическую оценку. А Григория Твердынина – подсказать наиболее приемлемый выход из создавшегося положения. Расстарался Григорий Львович, тут же согласился призвать преданных государю промышленников подставить, как он сам сказал, крепкое плечо Отечеству и предоставить в казну кратковременный заем. Конечно же – Глобачев заметил, как блеснули глаза миллионера, – в обмен на серьезные налоговое послабления тем, кто помогает казне.

Именно этот вопрос Григорий Львович собирался обсудить в Министерстве промышленности с князем Шаховским по своему возвращению из Москвы.

Получается, его убили слишком вовремя.

Если предыдущие человеческие жертвы приносили горе близким убитых, и по убитым скорбел лично Его Величество, то убийство Твердынина вело к серьезным политическим последствиям. Полетаев, а если выражаться точнее – руками Полетаева, был нанесен некий упреждающий удар. Новые договоренности с министром промышленности теперь состоятся нескоро. Крупный капитан запуган. Британия хоть и союзник, но давит на императора отнюдь не по-дружески. И коль скоро государь не намерен пускать англичан в Сибирь в свете открывшихся обстоятельств, следующий военный заем получить станет сложно.

Вот она, описанная товарищами марксистами в своих статьях и брошюрах революционная ситуация. Выгодная среди прочего немцам, терпящим в мировой войне медленное, но уверенное поражение.

Сложив такую вот политическую мозаику у себя в голове и прибавив, что Твердынину даже не дали войти в министерское здание, нагло расстреляв прямо у парадного, опытный полицейский пришел к выводу: за Боевым Отрядом стоят достаточно серьезные и влиятельные люди. Имеющие доступ ко многим секретам, получающие нужную информацию если не из первых, то наверняка из вторых рук.

Сейчас Глобачев не спешил приписывать к истории немецких шпионов: на них нынче все валят, да к тому же дело у Охранного тут же заберет военная контрразведка. Этого Константин Иванович допустить не мог. Ведь именно теперь появилась реальная возможность вычислить таинственных покровителей Полетаева и его группы. Истинную цель визита Твердынина к князю Шаховскому знали очень немногие. Негласно составить список, взять под наблюдение каждого подозреваемого, да и накрыть всех субчиков разом…

Однако государь поломал Глобачеву всю игру, перечеркнув одной депешей все его далеко идущие планы и расчеты. Генерал винил в этом именно себя. Доложив царю о том, что случилось, получил гневную телеграмму. Самого императора Константин Иванович редко видел в гневе, потому предположил: тот скорее растерялся, даже испугался очередной выходки террористов, а нужный тон посланию придал уже тот, кому было поручено дать ответ: «Когда, в конце концов, сие закончится, мы готовы принять Вашу отставку». Если государю угодно, генерал Глобачев не станет занимать более чужого места. Однако именно сейчас он через своего агента знает адрес, по которому скрывается группа Полетаева. Сотрудник Охранки вошел наконец в доверие к главарю террористов, сам лично по его приказу отыскал подходящую квартиру. И при такой оказии дал о себе знать. Блокировать их логово, накрыть всех одним махом – дело теперь несложное. В свете выводов Глобачева здесь важнее размотать весь клубок, медленно и осторожно, бог знает, куда выведет ниточка…

На этот его доклад ответ поступил еще более категоричный. Да, государь – человек мягкотелый. Характером слаб, прости господи – при этой мысли генерал в который раз перекрестился… И все-таки случались такие моменты, когда царь Николай Второй упирался в желании осуществить некое важное для себя намерение. Упорство нужно было только ему. Император, как понимал Глобачев, сам себе доказывал, что имеет свою, царскую волю. И способен потребовать ее неукоснительного выполнения.

А воля Его Величества такова: коли Охранное отделение Петрограда располагает данными о том, где находятся убийцы Григория Твердынина и прочих убежденных монархистов, личных друзей императорского дома, их надлежит незамедлительно арестовать.

Н-да, логики в этом нет. Только ведь с государем не поспоришь…

Глобачев прикрыл глаза, посидел в полумраке зашторенного кабинета какое-то время, задумчиво смял царскую депешу. После поднял веки, легко вскочил с кресла, разгладил мятый лист на поверхности стола. Положил в черную кожаную папку.

Со времени убийства Твердынина минуло больше четырех часов. Не ушли бы, голубчики…

3

Фараонов засек Воробей.

Если прав Высокий, если есть в его группе провокатор, то уж никак не этот маленький, сутулый и юркий парнишка. Единственный, кто не сам себе кличку придумал, а принял прозвище, очень подходящее к его серому пальто, такому же, болезненно-серому цвету кожи и пегим, вечно вздыбленным волосам. Воробья привел Данко, сказал – старый знакомец, был призван в армию, дезертировал, натерпелся от самодержавных сатрапов. Самого же худого и бледного парня, называвшего себя Данко, человеком без сердца, откуда-то привел Костров. Как, впрочем, и Юнкера – слишком как для мужчины розовощекого, похожего на Колобка из русской сказки, только – в круглых очках, по большей части молчаливого, чуть косившего левым глазом типа. Невольно обдумывая услышанное от своего таинственного покровителя, Полетаев был готов заподозрить как раз Данко: этот чаще остальных трещал о политике, временами втягивая товарищей в совершенно абсурдные споры, в результате которых то и дело вспыхивали ссоры. А конфликты внутри группы вооруженных мужчин, которые большей частью сидят в закрытых помещениях, ох, как нежелательны… Потому недолюбливал болтуна и сам Полетаев, все же отдавая себе отчет – других бойцов у него пока нет.

Окажись Воробей провокатором, не вернулся бы с улицы, где ему велено крутиться и поглядывать, пока остальные собираются сменить убежище. Чего проще – дождаться, когда все выйдут, да и позволить скрутить тепленькими.

– Уверен? – переспросил Костров, услышав, что во дворах вокруг полно шпиков.

– Я фараонов в цивильном по запаху чую, – цыкнул Воробей сломанным некогда на допросе зубом. Говорил: обозленный жандарм залепил арестованному кулаком прямо в центр лица.

Подойдя к окну, Данко отодвинул пальцем край занавески, выглянул.

– Да и они тебя учуяли, видать, Воробушек…

Оставив на столе самодельную «адскую машину», которую как раз собирался уложить в саквояж, Полетаев двумя шагами пересек комнату, жестом отстранил Данко, уже тащившего из кармана револьвер, тоже взглянул вниз с высоты третьего этажа. В самом деле, жандармы. Рядом с ними – люди в штатском.

Всмотревшись, не поверил сперва своим глазам. Даже тряхнул головой, словно отгоняя наваждение. Затем резко повернулся к своим, не произнес – выплюнул слова:

– Так. Уходим быстро, в разные стороны. Костров, Юнкер – вы через черный ход! Данко, Воробей – уходите через крышу! Если так пойдете, точно кто-то прорвется.

– А ты, Борис? – Костров тоже вытащил из кармана револьвер, взял наизготовку. – Так не дело…

– Я выскочу, – Полетаев снова выглянул, уже даже не таясь – один из штатских, сгрудившихся во дворе, показывал на их окно.

Он лихорадочно думал, стоит сейчас что-то объяснять своим людям или наоборот, пускай уходят, не подозревая о сделанном им невероятном открытии. Но именно в этот момент на лестнице за дверью слышится топот шагов, решивший дело.

– Пришли за мной. Я и открою. Уходите, я сказал!

Костров отметил: впервые за время их близкого знакомства Борис повел себя совсем уж странно. Только времени на раздумья и впрямь не оставалось – дверь содрогнулась от громкого стука. Те, кто ломился, решили не тратить силы на глупые игры и лишнюю конспирацию.

– Не дури, Полетаев! – рявкнули снаружи. – Дом окружен!

Кивком велев Кострову и остальным выполнять полученный приказ, Борис, сам удивившись своему спокойствию, подошел к столу и под содрогание входной двери завершил начатое – аккуратно уложил бомбу в саквояж.

И когда дверь таки слетела с петель, выставил руку с саквояжем перед собой, остановив тем самым ворвавшихся в комнату вооруженных жандармов в синих мундирах и агентов в штатском:

– Назад! Все назад! Жить надоело?

Даже не надо было ничего объяснять. Вломившиеся замерли, ощетинив «бульдоги». Стрелять не решился никто, подойти на опасное расстояние – тоже. Лишь капитан с не подходящими к моменту тонкими усиками вытер рукой в перчатке вспотевший лоб, выдавил из себя:

– Тебя тоже разорвет ведь, сволочь…

– Так чего стоишь? – Полетаев подарил натянутую, искусственную, не отвечающую моменту, но все-таки – улыбку. – Худо разве, если меня разорвет в обрывки? Или в том фокус, что не одного меня? Так?

Говоря, Полетаев пятился к открытой двери черного хода. Жандармский капитан обозначил некое движение, но тут же замер. Ведь успел оценить, как мало это помещение: даже если случайно рванет – многие пострадают, и он сам в первую очередь, ворвался ж первым, очень хотелось проявить себя в таком важном и, как казалось, несложном деле…

Проявил-таки…

Потом, когда он писал рапорт на имя полковника Хватова, все пытался изобразить ход событий во всех подробностях. Не сумел, не головой в ту секунды думал, что-то другое повело капитана вперед, когда снаружи, оттуда-то снизу, с улицы, хлопнуло один за другим несколько выстрелов. Звуки отвлекли Полетаева на миг всего, дернулась шея, взгляд скользнул мимо, к окну, и тогда капитан даже не прыжком – воздушным, как показалось со стороны, просто балетным движением подлетел к Борису, роняя на ходу свой револьвер. Свободные руки нужны были капитану. Обхватил Полетаева, прижимая его руку вместе с саквояжем вплотную к туловищу, толкая при этом главаря террористов к стене, не давая упасть и зажав пятерней, словно тисками, пятерню Бориса, уже готовую отпустить ручку опасного саквояжа.

Тут же, опомнившись, подоспели те, кто кучился сзади. Заломили руку пленному сильно и резко, до хруста, от боли его хватка ослабилась, саквояж подхватили, унесли, уложили Полетаева лицом в пол, вдавливая сильно, жестко, до крови разбивая о доски лицо, дивясь только, что ж не кричит убивец – сопит только…

Между тем во дворе разворачивались куда как более трагические события.

Костров с Юнкером, как было задумано, направились к черному ходу. Данко и Воробей шли за ними, держась на некотором расстоянии. И когда услышали сначала крик: «Стоять, руки из карманов!» и сразу – два выстрела, не сговариваясь, повернули обратно. Другой выход закрыт, и сейчас ни одного из боевиков не волновало, кто в кого стрелял, кто кого подстрелил, кому из их товарищей удалось прорваться, и удалось ли вообще. Теперь каждый был сам за себя, и единственный путь отхода для обоих – чердак и крыша.

Двигаясь также молча, сосредоточенно, даже не переговариваясь, Данко с Воробьем осторожно скользнули на чердак. Окунувшись в теплый полумрак, смешанный с ароматами мышиного помета и голубиного дерьма, через люк выбрались на покатую поверхность крыши четырехэтажного дома. Припав к жестяной поверхности и немного передохнув, они друг за дружкой подползли к противоположному краю – по неписаному правилу, для очередного убежища им всякий раз велено было подыскивать не только дом с черным ходом, но и с пожарной лестницей. Конечно же, накануне каждый из пятерки, включая Полетаева, изучил лично все возможные пути отхода.

Пригодилось, стало быть… Хотя лучше бы не пригодилось, черт побери…

Первым скользнул вниз по лестнице Данко. Двигался споро и ловко, словно цирковой гимнаст. Движения Воробья оказались неуклюжими, он вообще не отличался ловкостью, хотя не только Борис – остальные уже успели отметить отчаянную, граничащую иногда с безрассудством смелость этого сутулого всклокоченного парня вкупе с умением метко, практически не целясь, стрелять.

Однако неуклюжесть все же сыграла злую шутку. Воробей не спустился по лестнице – он свалился с нее, неудачно приземлился на ногу, не сдержал болезненного крика. Жандармы появились почти сразу, Воробей пальнул в их сторону, еще оставаясь на зеле, после подхватился и, прихрамывая, побежал в ближайший проходняк. Данко бросился за ним, нагнал, обогнал. На соседнюю улицу выскочил первым, все еще сжимая револьвер в опущенной вдоль туловища руке.

Потому двух офицеров, выбежавших из-за угла на него, Данко увидел первым…

4

Сначала Берсенев и Кречет услышали крики.

Эхо от первых выстрелов донеслось до офицеров после. Стреляли именно с той стороны, куда они направлялись. Как и было условлено позавчера, сегодня после полудня им предстояло снова навестить ювелирный магазин Самойловича, встретить там Лизу Потемкину и воплотить в жизнь некий стратегический план поручика Кречета, в сложные подробности которого тот пытался посвятить Алексея всю дорогу. Но, услышав выстрелы, оба, не сговариваясь, забыли о планах.

Ведь Лиза уже вполне могла находиться там, откуда доносилась пальба.

На бегу Кречет вырвался чуть вперед, даже оттеснив Берсенева плечом, и увидел двух вооруженных штатских на пару секунд раньше. Прохожие тем временем успели разбежаться кто куда, с криками прячась, кто в подъезды, кто – в подворотни. К испуганным выкрикам тут же прибавились резкие неприятные звуки полицейских свистков. Приближение полиции, казалось, должно было успокоить напуганных людей. Однако Антон оценил ситуацию мгновенно: даже если стражи порядка появятся здесь, в самом настоящем театре военных действий, вооруженные преступники успеют если не сбежать, то уж точно – оставить на этой улице несколько трупов.

В подтверждение этому тот террорист, что стоял ближе – щуплый, сутулый, всклокоченный, похожий на большую птицу, бросился к стене, стреляя в движении. Бил не прицельно, просто реагировал на появление вооруженных офицеров: Берсенев уже стоял рядом с Кречетом, также сжимая револьвер. Поручики, не сговариваясь, рассредоточились, чтобы не стать для стрелка кучной мишенью и уйти с линии огня. Второй боевик, высокий, в расстегнутом пальто и с каким-то неестественно бледным лицом, тоже выстрелил, и также не прицельно, скорее показывая зубы, чем действительно стараясь попасть в кого-то из неожиданных противников. После чего рявкнул на всю улицу:

– Разбегаемся! – и сразу же, не мешкая, рванул к ближайшему проходняку.

У щуплого оставался один путь – через мостовую, на ту сторону улицы, в темный зев проходного двора. Однако он почему-то повел себя иначе: неуклюже попятился, еще сильнее согнулся, потом налетел плечом на ближайшую к нему дверь и ввалился внутрь, исчезнув с поля зрения.

Это была дверь магазина Иосифа Самойловича.

– Берсенев, за ним! – крикнул Кречет, принимая командование на себя и не встретив со стороны гвардии поручика возражений. Алексей оказался у двери магазина в три прыжка, Антон же кинулся вдогонку за бледным, также скрывшись в проходном дворе.

А полицейские свистки приближались. Казалось, они стали частью городского воздуха.

Только вбежавший в ювелирный магазин поручик Берсенев их не слышал. Алексей не слышал вообще ничего – видел перед собой, в нескольких метрах, прямо у прилавка испуганную Лизу Потемкину – ее держал перед собой щуплый террорист, уже не выглядевший с близкого расстояния нелепо со своими всклокоченными волосами и острым, больше похожим на птичий клювик, носом.

Ствол револьвера человек-птица крепко вжимал девушке в шею, чуть ниже подбородка.

У стены, в дальнем углу, повизгивал от страха толстый ювелир, закрываясь приподнятыми на уровень плеч пухлыми руками.

– Назад! – выкрикнул Воробей, еще сильнее вдавливая ствол в шею заложницы, слова он выплевывал вместе со слюной. – Назад! Назад, офицер! Дай пройти, или я убью ее!

– Алеша… – выдохнула Лиза единственное, что способна была прохрипеть от страха.

– Отпусти ее! – Берсенев вытянул перед собой вооруженную руку, безуспешно пытаясь взять террориста на прицел. И только тут его охватил самый настоящий ужас – состояние, которого поручик не позволял себе даже в окопах, под свист пуль и разрывы снарядов: Алексей вдруг понял, что раненая рука, сжимающая револьвер, еще не готова слушаться его так, как нужно. Нет, она не дрожала. Просто держала оружие не слишком уверенно.

Значит, он даже при желании ничем не сможет помочь Лизе…

– Отпусти! – повторил поручик, стараясь, чтобы голос по-прежнему звучал уверенно и твердо.

– Бросай железку, офицер! Дай пройти, я убью девку, мне терять нечего…

Голос Воробья дрожал. Страх, напряжение, все вместе – не важно. Только это не означало, что дрогнет его рука. Наоборот, палец сам может надавить спуск от волнения, и… Живо представив себе это, Берсенев вытянул перед собой вторую руку. Сделал еще один шаг вперед, сказал громко:

– Лиза! Я здесь, Лиза!

Затем медленно нагнулся. И положил револьвер на пол.

Выпрямиться Алексей не успел. Уставший сдерживать свой страх Самойлович, закрыв голову руками, с криком повалился на пол, ища укрытие под прилавком. Резкое движение отвлекло Воробья, он пальнул на звук, раз, потом еще – и теперь уже Лиза, вдруг выйдя из ступора, неловко, зато сильно двинула террориста локтем. Воробей ослабил хватку не столько от силы удара, сколько от неожиданности, девушка рванулась, оттолкнула его от себя, бросилась навстречу Берсеневу. Поручик поймал ее в объятия, устоял на ногах, мгновенно обернулся, прикрывая девушку собой – а револьвер Воробья уже снова смотрел на него. Сейчас противников уже ничего не разделяло. Только вот оружие Алексея лежало в шаге от владельца…

Броситься вперед – поймать пулю. Стоять на месте – тоже поймать пулю, но только уже покорно, закрывая девушку собой.

Решение нужно было принять за секунды. Но Воробей, похоже, все решил для себя раньше. Держа поручика на мушке, он попятился, двинулся спиной вперед к занавеске, закрывающей проход в кабинет и служебные помещения ювелирного.

За спиной Берсенева распахнулась дверь.

Громкий крик Лизы. Выстрел.

Сломавшись пополам, террорист удивленно посмотрел перед собой, но вторая пуля, посланная прямо с порога Антоном Кречетом, отбросила его к стене, свалила на пол и закончила историю.

– Как ты? – быстро спросил Кречет. – Лиза цела? Тот ушел, сволочь, запутал во дворах…

Ничего не ответил Берсенев. Он крепко сжимал Лизу в объятиях, чувствовал, как бьется ее сердце, и от этого в его груди тоже становилось жарко, будто свинец вражеский туда влетел…

Глава пятая. Петроград, апрель

1

– Вот, Кирилл, это тот офицер, который сегодня спас мне жизнь. Знакомьтесь, господа: поручик Берсенев – господин Самсонов.

– А имя у поручика Берсенева имеется? – большая, крепкая, сильная рука на миг замерла в воздухе, из-под густых бровей великана метнулся цепкий взгляд.

– Алексей, – их взгляды скрестились. – Иванович.

– Да какой, к лешему, Иваныч! – огромная пятерня хлопнула протянутую руку поручика, сграбастала чуть не всю кисть, коротко и крепко сжала. – Алексей! Можем сразу на «ты», без церемоний?

– Какие церемонии… Разве брудершафт, – попробовал отшутиться Берсенев.

– Это, брат поручик, уж обязательно! – Самсонов снова встряхнул руку нового товарища, тут же обернулся на вскрик невесты, брови прыгнули вверх: – Что такое, Лиза? Где больно?

– Поручику… Алеше… Ивановичу, – девушку заметно смутила собственная несдержанность. – Кирилл, он ранен… Эта рука, правая…

– Ага! Прощения просим… – Самсонов ослабил хватку. – Крепко прижал?

– Зажило уж, – отмахнулся Берсенев.

Он был приглашен сегодня специально. Лиза собиралась официально представить Берсенева своему жениху, когда поручик, как и обещал, лично доставил испуганную девушку домой, оставив Кречета объясняться и улаживать все необходимые дела с полицией и жандармами. Лизу мало занимало, что сам Берсенев отнюдь не горел желанием свести это знакомство. Но пока поручик-спаситель лихорадочно искал подходящее объяснение, спасенная барышня, сама того не зная, помогла ему: внезапно побледнела и на глазах недоумевающего Алексея и всполошившейся Настасьи Дмитриевны осела на пол. Поручик легко подхватил Лизу, переложил на ближайший диван, и тут же был решительно отстранен бабушкой – подите, мол, прочь, поручик, подите, не видите, девушке плохо.

Не решившись прийти к Потемкиным снова, Берсенев услал за новостями Кречета, и тот успокоил: ничего страшного, доктор был, запоздалая реакция на шок. Лиза уже молодец, справлялась, почему спаситель так быстро ретировался, и даже не просила – требовала его с утра к ним в гости.

Ну, вот и познакомились…

– Так насчет брудершафта, Леша… – прогудел Самсонов, то ли в самом деле держась максимально просто, то ли изображая из себя этакого простецкого господина. – Со спасителем невесты жениху выпить даже не грех, а сам Бог велел! Причем гулять я тебя должен по-русски, широко…

– С цыганами, – вставил Берсенев.

– А хоть со всем табором! – легко поддержал Кирилл. – Только сейчас дела пошли такие, господин Берсенев, что без моего присутствия и участия не обойтись. Слыхали небось про почин – Государственный заем называется?

– Газеты еще не писали, – ответил Алексей, чтобы только не молчать.

– Ну, так напишут вскоре! Дело хорошее, покойный, царство небесное, Твердынин собирался начать, – Самсонов широко перекрестился. – Так что покорнейше прошу простить, пока не до гулянок. Вот совсем скоро подниму за тебя, Леша, отдельный тост, там и поцелуемся, как полагается по обычаю, – сейчас он уже не шутил, шагнул к поручику, крепко взял двумя руками за плечи, стиснул, снова посмотрел в глаза: – Наслышан о тебе. Самый старый друг семьи, верно? Настасья Дмитриевна сказывала, дружили с Лизой детьми. Надеюсь, с тобой мы подружимся уже взрослыми. Я не забуду того, что ты сделали для меня и Лизы, Берсенев, слово Самсонова! А оно – крепкое.

– Я просто случайно оказался рядом с вашей невестой, господин Самсонов, – проговорил Алексей, сделав легкую попытку освободиться.

– Ради бога, Алеша, вы же перешли на «ты»! – напомнила Лиза.

– Ах да, конечно же, – поручик постарался, чтобы улыбка вышла такой же естественной и открытой.

– Да, вижу, без легкого брудершафта все-таки не обойтись! – хохотнул Кирилл. – Вот они, столичные церемонии, все никак не освою, хотя сколько времени уж тут… Поручик Берсенев… Алексей… Прошу вас остаться отобедать с нами. Вы ведь не возражаете, Настасья Дмитриевна!

Тон старухи Потемкиной оказался красноречивее ее взгляда.

– Алексей – человек военный, Кирюша. Это, почитай, то же, что и ты – государственный. Похоже, он собирался уходить…

Увлеченный сам собой и своим проявлением благородства к спасителю невесты, Самсонов был единственным в комнате, кто не обратил внимания на скрытый смысл этой фразы.

– Я не приму отказа, поручик! Сам себе не прощу, а уж Лиза…

– И все же я вынужден отказаться, – не без усилий сбросив наконец руки Самсонова со своих плеч, Берсенев картинно щелкнул каблуками. – Мне нужно явиться в штаб полка. И как раз сегодня.

– Алексей еще зайдет к нам, Кирилл. Правда, Алексей? – теперь Лиза открыто улыбалась жениху.

– Да-да, непременно! Кстати, не забудь: ты приглашен на нашу помолвку. Почетным гостем, Алексей свет Иваныч, так что соответствуй, будь любезен!

Когда Берсенев, пожав на прощание руку Самсонову и приложившись губами к Лизиной, удалился, та не удержалась – послала Настасье Дмитриевне торжествующий взгляд мимо своего жениха. Которого, впрочем, не заботили какие-то там отношения его невесты и ее бабушки…

2

С успешной ликвидацией государственных преступников, называвших себя Боевым Отрядом Новой России, генерал-майора Глобачева поздравил лично император, удостоив аудиенции. Со стороны это выглядело так, будто бы начальник Охранного отделения сам выследил, обезоружил и арестовал Бориса Полетаева. Зная истинную суть происходящего, Константин Иванович понимал даже больше: арест сбежавшего с каторги идейного анархиста Полетаева и убийство оказавшего сопротивление террориста по кличке Воробей отнюдь не означает полного и окончательного завершения дела.

Опытный полицейский, Глобачев ожидал вооруженного столкновения. Такие, как Полетаев и его люди, без боя не сдаются. Они станут прорываться зубами и когтями, непременно закрутится мясорубка, и она вполне может перемолоть его личного агента, известного в группе под кличкой Юнкер. Операция по выявлению Боевого Отряда и внедрение в него сотрудника Охранки слишком дорого обошлась Константину Ивановичу. Ко всему это еще была его личная разработка, потому терять Юнкера, проделавшего большую и сложную работу, не хотелось.

Не будь особого царского распоряжения, Глобачев смог бы в дальнейшем вывести своего агента из игры деликатно, аккуратно, с минимальными потерями. В конце концов, это благодаря ему Охранному стало известно, что боевиками руководит Борис Полетаев, а также состав его летучего отряда. Теперь же, когда начали открываться новые обстоятельства и появилась возможность выйти на покровителей Полетаева, явно сидящих очень высоко, что вполне тянуло на разоблачение государственной измены, все корабли сожжены, нити оторваны, концы обрублены, как там еще можно сказать…

Да, Полетаев сидит в «Крестах», в одиночной камере. Хоть он и находится в изоляции от остальных, все равно очень популярен. Причем не только среди политических. Когда его выводят на положенную прогулку, об этом как-то узнают в тюрьме, и каждый такой выход сопровождается распеванием «Варшавянки». Хватов докладывает – готовится побег, и Глобачев склонен этому верить. Стало быть, суд над Полетаевым будет скорым и справедливым. Разумнее, конечно, повесить его, к такому приговору располагает военное время. Однако в таком случае террорист, убийца и грабитель сделается жертвой самодержавия, против которого боролся с оружием в руках. Значит, Полетаеву скорее всего определят пожизненную каторгу и меньше чем через месяц отправят по этапу в Сибирь.

Но – нет, с Боевым Отрядом не покончено. Сбежал Данко, бравый поручик Антон Кречет, вмешавшийся в дело так неожиданно и столь вовремя, беглеца не догнал. А самое скверное – до сих пор не найдены Костров и Юнкер. Полицию предупредили, дали описание человека, в которого ни в коем случае нельзя стрелять. Потому-то Кострову и удалось скрыться: Юнкер ведь был рядом с ним…

Складывая обрывки произошедшего из разрозненных показаний, Константин Иванович понял: произошла самая глупая вещь изо всех возможных. На полицейских, стоявших в оцеплении, вышли Костров и Юнкер, служаки замешкались, не стали сразу стрелять, и этой оплошностью в полной мере воспользовался террорист. Выходит, остатки группы снова соберутся вместе. Возможно, затаятся. Но что самое важное – Костров, заняв место Полетаева, вполне способен восстановить связь с тайным покровителем отряда. И свою деятельность террористы продолжат. Если, конечно, Юнкер раньше не даст о себе знать, тогда хоть боевиков снова возможно будет обуздать…

А теперь еще одна головная боль – все те же алмазы.

Начальник Охранного отделения Петрограда по-прежнему входил в очень узкий круг лиц, посвященных в эту историю. Император счел нужным не привлекать к ней слишком много новых людей. А решения «алмазная задача» требовала незамедлительного. Ибо на поверку, по оценке опытного ювелирных дел мастера Иосифа Самойловича, сибирские алмазы, которые отыскал где-то в тайге и тайно вез в Петроград агент компании «Де Бирс» Генри Даймонд, оказались очень высокой каратности.

Его Величество переговорил с министром промышленности. Князь Шаховской признал: если возможна промышленная добыча подобных алмазов, Россия уже к концу года сможет отказаться от британских займов. И способна продолжать войну до победного конца. Что, как минимум, успокоит военных – в войсках ужасные настроения. Однако князь сказал это с оговоркой: окончательный ответ может дать лишь после того, как будет выяснена действительная величина алмазного месторождения.

Узнать это возможно двумя способами. Первый, самый простой, предложил князь Шаховской – дать англичанам концессию. Пусть они тратятся на все необходимые исследовательские работы. Но если эти работы завершатся успешно и крупное алмазное месторождение в Сибири таки выявят, Британия, безусловно, станет на него претендовать. Уже на правах концессионера, что скверно. Второй способ нашел сам Глобачев – попытаться выявить месторождение своими силами.

Осторожно. И по возможности – быстро.

Государь согласился с министром: опыта в подобных делах мало, средств для финансирования серьезной экспедиции нет. Но Глобачев пояснил: раз уж его невольно привлекли к государственной тайне, то он может дать такой совет: пока достаточно послать в Сибирь по горячим следам надежного человека. Лучше – преданного офицера, не подверженного сомнениям и не испорченного пропагандой.

Если будет возможность начинать промышленную разработку месторождения – то позже и крупную экспедицию, благословясь, снаряжайте. Если ничего не отыщется – можно смело пускать англичан в Сибирь, пускай господа из «Де Бирс» лбы себе разбивают. Зато Британия разморозит вопрос о займах.

Инициатива наказуема, усмехнулся тогда император. Вы, Константин Иванович, предложили – вам и кандидатуру подбирать. Но и на этот счет у Глобачева ответ имелся: поручик лейб-гвардии Конного полка Антон Кречет. Может, есть и лучше кандидатуры. Но другой точно нет – именно Кречет невольно вовлечен в историю с алмазами, пусть даже пока и не знает, как глубоко. Да и потом, именно поручик Кречет достойно проявил себя, участвуя в поимке террористов.

Осталось только вызвать этого храброго офицера к себе. Как уже успел выяснить Глобачев, давно поручик в бой рвется, засиделся в тылу, в княжеских порученцах…

3

Сперва Кирилл Самсонов положил себе в тарелку большой кусок осетрины. После молча и неспешно, получая от процесса заметное удовольствие, принялся за еду, щедро сдабривая рыбу порциями красного и ядреного, даже на вид, хрена. Лео Ренкас наблюдал за ним, но его взгляд не портил Самсонову аппетит. Доев наконец рыбу, Кирилл взял графин с коньяком, налил Лео в рюмку щедро, себе – на самое донце, больше для запаха и приличия, вытер губы салфеткой.

– Значит, Потемкина сама заговорила об этом?

– Видимо, накипело, – кивнул Ренкас. – Я, Кирилл Прохорович, к подобным темам почему-то очень чувствителен. Видимо, когда вращаешься большей частью среди богемы, а там таких страстей – на тома романов…

– А если опустить богемные страсти? – Самсонов чуть наклонился вперед, к своему краю стола, и Лео вдруг показалось – Господин Медведь навис над ним, словно утес над рекой. – Почему старуха подняла такую деликатную тему именно с вами? Вы ведь раньше не были знакомы…

– Верно, не были, – вздохнул Ренкас, понимая: историю придется повторить с самого начала. – Вы ведь обязали меня лично вручить Анастасии Дмитриевне Потемкиной билеты на премьеру «Танцовщицы». Как вы и предполагали, место рядом с ложей господина первого министра Штюрмера произвело должный эффект. Вот, мол, где должны сидеть Потемкины…

– Пока много лишнего, Лео.

– Ах, да… – чтобы взять паузу, Ренкас сделал хороший глоток коньяку. – После того как Потемкина узнала о нашей с вами давней дружбе, тут же завела: мол, только я как друг обязан предостеречь…

– Так и сказала?

– Именно так, Кирилл Прохорович. Правда, я обещал Настасье Дмитриевне выдать эти слова за свои. Но подумал – получится какой-то любительский театр. Потому все выглядит вот так: бабушка вашей невесты считает, что друг ее детства, поручик Берсенев Алексей, ведет себя неприлично и непозволительно.

Самсонов повертел тонкую ножку хрустальной рюмки в своих сильных пальцах.

– И это, значит, выражается в том, что поручик водит Лизу в электротеатр на эти… фильмы?

– Она сказала – развратные фильмы, – эту фразу Ренкасу повторять почему-то нравилось. – Еще они ходят на стрельбище. Поручик учит девицу…

– Мою невесту, Лео.

– Извините, вашу невесту, Лизавету Васильевну, поручик обучает стрельбе из револьвера и винтовки. Сама же Лизавета Васильевна на удивленные бабушкины вопросы якобы заявила…

– Якобы?

– Со слов бабушки, Кирилл Прохорович. Так вот, Лизавета Васильевна ответила: после того, что ей довелось пережить, она хочет освоить оружие. И прибавила, что, мол, когда идет война и кругом неспокойно, современная девушка должна уметь за себя постоять. А не ждать, когда у мужчин появится время и желание прийти ей на помощь.

– Это все?

– Ну… Еще они просто гуляют, – Лео допил коньяк, подцепил вилкой лимонную дольку, отправил ее в рот, пожевал, чуть скривившись.

– Просто гуляют… – повторил Самсонов.

Сейчас Ренкаса и его рассказов, очень подходящих для того, чтобы стать свежими сплетнями, в отдельном кабинете ресторана «Виктория» для Кирилла не существовало. Вокруг него вообще все исчезло, на некоторое время образовалась полная, даже звенящая тишина. У Самсонова внезапно появилось, о чем подумать, кроме неотложных дел, которые считались государственными.

И это – отнюдь не опасение старухи Потемкиной, лишенные, по глубокому убеждению Кирилла, всяких веских оснований. Начать хотя бы с того, что Настасья Дмитриевна этого поручика, друга Лизиного детства, терпеть не могла. Одно время старый друг решил посватать девушку, получил решительный отлуп от самой Потемкиной и надолго исчез из их дома, как и из их жизни. Бабушке не очень хотелось, чтобы Берсенев вернулся. Самсонов не знал, как к своему старому другу относится Лиза, сохранилось ли что-то между ними, было ли оно, в конце концов. Зато имелось другое, известное ему обстоятельство: он, Кирилл Самсонов, самолично попросил поручика не давать Лизе скучать, пока ее жених активно занимается, как уже отмечалось, делами государственной важности. Берсеневу, кажется, скоро на фронт, жених не может уделить Лизе должного внимания до помолвки, а после случившегося гулять одной – увольте-с! Вот, получается, поручик Берсенев и развлекает Лизу, как умеет. Фильмы, тир, прогулки по набережной. Странный выбор развлечений, да ведь только сам Кирилл это, выходит, благословил и одобрил. Если старухе что-то взбрело в голову, она не обязана делиться своими глупостями с первым встречным. Тем более что первым ей встретился Лео Ренкас, не последний, как знал Самсонов, светский сплетник в Петрограде.

Кабы только это, Кирилл сейчас не сушил бы себе такими глупостями голову. Однако было обстоятельство, о котором не упомянула Потемкина и, естественно, которое не мог взять во внимание Лео.

Ювелирный магазин Самойловича. Место, где произошло событие, вновь открывшее Алексею Берсеневу дверь в дом Потемкиных. И давшее, как показали дальнейшие события, вполне удобный повод для их с Лизой встреч.

Его невеста в тот день пришла к Самойловичу, предварительно договорившись с ним. Опять же, к ювелиру Лизу чуть ли не силой вытолкал сам Кирилл. Как ни верти, девушка оказалась там, в магазине, случайно. И террорист, напавший на нее, тоже вряд ли имел другую возможность вырваться из облавы. Этот также выбрал магазин Самойловича случайно, просто оказался рядом с ближайшей открытой дверью.

А что те двое удальцов? Друзья детства, господа поручики Кречет и Берсенев? Выходит, оба, особенно – Берсенев, тоже оказались у того магазина в тот день и в то же самое время, что и Лиза, по чистой случайности?..

Самсонов снова вернулся из личной тишины в пространство ресторанного кабинета. Встретился взглядом с притихшим Ренкасом. Сильнее сжал пальцы на хрустальной ножке рюмки.

Хрусь!

Отломанная ножка аккуратно легла в центр пустой тарелки. Пораненный осколком палец Кирилл вытер о салфетку. Кинул ее туда же, в тарелку.

Следом кровавым вверх.

4

К середине апреля весна ворвалась в Петроград как-то стремительно, словно ветер с Балтики надул. На набережной даже под вечер оставалось достаточно много гуляющих. О полноценной весне пока что речи быть не могло. Но столичные жители соскучились по солнечным лучам. Не холодным, лишь усиливающим дождливую тоску каменного города, а ярким, обещающим скорый весенний разгул и недолгое, и оттого – еще более желанное петроградское северное лето.

– Купите даме цветы, господин офицер!

Берсенев заплатил молоденькой девчушке за белый букетик ландышей, протянул Лизе, державшей его под руку, и та картинно наморщила носик.

– Фу, господин офицер, как это пошло!

– Почему? – от неожиданно полученного замечания Алексей даже остановился.

– Набережная, закат, копеечные ландыши… Бульварный роман. Берсенев, это ты в госпитале начитался?

– Прости…

Сжав тонкие губы, поручик решительно попытался взять злополучные ландыши, даже намеревался швырнуть цветы в воду, но Лиза отпустила его локоть, легко отскочила, пряча при этом букет за спину, погрозила пальчиком.

– Э, нет, господин офицер! Это уже хамство! Солдафон! Сначала дарит цветочки барышне, после отнимает!.. Что за манеры, Алексей Иванович, где вы росли?

– Там же, где и вы, Лизавета Васильевна.

Скорее почувствовав, чем увидев, что Берсенев не готов подыгрывать, Лиза поднесла букет к лицу, вдохнула аромат, на мгновение зажмурилась.

– Не из цветочного салона, Алеша. Самые настоящие, лесные. Живые. Даже без пошлой муаровой ленточки. Вот! – она победно помахала цветами. – Они пахнут, понимаешь? Я поставлю их в девичьей спаленке и стану засыпать под этот аромат.

– Голова закружится, – предостерег Алексей. – Как вон у нашего Кречета.

– Так и не раскрыл государственную тайну? – Лиза снова пошла рядом с Берсеневым, подхватив офицера под руку. – То-то, гляжу, запропал…

– Куда там! Важный, как главный петух в курятнике! Грудь колесом, на лице – загадочное выражение. Только и знаю, что, дескать, поручено ему какое-то важное дело, чуть не самим государем императором. Даже не так: говорит – миссия, не иначе! – Алексей усмехнулся, вспоминая давешний разговор с Кречетом. – Отбывает куда-то то ли под конец апреля, то ли – с началом мая. Обещает вернуться полковником.

– Сразу так и полковником?

– Ну, Лиза, ты же знаешь Антона. Генералом родился, только по чистой случайности все в поручиках ходит.

Они помолчали. Лиза с кем-то вежливо поздоровалась, легонько ткнула спутника локтем.

– Ты заметил?

– Нет. Кто это?

– Не важно, кто, Алеша. Важно, что эта парочка проходит мимо нас уже в третий раз. Думаю, делают какой-то невероятный круг, чтобы вернуться обратно и пойти снова нам навстречу.

– Сплетен не боишься?

– Невеста Господина Медведя может себе позволить плевать на сплетни, – Лиза взглянула на поручика, явно ловя его реакцию, после хохотнула: – Да ладно тебе! Пускай почешут языками, если людям так интереснее жить. Кстати, они получат приглашение на помолвку. То-то разговоров пойдет, когда увидят тебя среди друзей жениха…

– Ты хочешь таких разговоров?

– Перед началом скучной семейной жизни встряски полезны, Берсенев.

– Возможно, – проговорил поручик, глядя сейчас мимо Лизы, на холодную воду Балтики. – Если тебе доставляют удовольствие подобные развлечения, если ты считаешь это невинным – бог с тобой.

– Ты стал моралистом, Алеша?

– Нет, Лиза, на фронте трудно остаться моралистом даже тому, кто им был в мирной жизни. Моралист в окопах, чтоб ты знала, первый враг и главный мерзавец. Просто, – он выдержал паузу, давая себе последнюю возможность собраться с мыслями, – просто мне жаль, что я не смогу насладиться финалом твоего милого спектакля.

– Какого спектакля, ты о чем?

– Любительский театр, Лиза. Все тот же, Ромео и Джульетта для пейзан. В общем… Сегодня наше прощание. Мой рапорт удовлетворен, через три дня отбываю на фронт, в действующую часть.

Лицо девушки изменилось резко. Игривое выражение словно сдуло морским ветром. Слетела напускная загадочность, делавшая ее похожей на гимназистку, впервые поцеловавшую кадета на балу. Лиза вдруг стала сама собой: растерянной, неуверенной в завтрашнем дне и крайне потрясенной. Так случается, когда внезапно уходит близкий человек.

– Я… я не ожидала… то есть… Алексей Берсенев, я ждала от тебя другого признания! Такого же, как тогда, в бабушкином саду… Ладно, то детство… Но почти два года назад, Алеша, ты… Хорошо! – к ней вернулась отчаянная решимость. – Мужчины трусы, даже если они воюют, стреляют, если их ранят и они просятся на фронт! Видно, смелости с девушками от вас ждать не приходится. Вы скорее пойдете в атаку на врага, чем решитесь объясниться! Хочешь, чтобы я это сказала? Я люблю тебя, Алеша, люб-лю! Вот! – не зная, как завершить разговор, она снова понюхала ландыши.

– Этого нельзя делать… – проговорил Берсенев, сглотнув подступивший к горлу комок.

– Нельзя любить?

– Ты выходишь замуж, Лиза. Очень скоро ты будешь помолвлена с Кириллом Самсоновым. Ты сама приняла решение…

– Но я же могу принять и другое решение, Алексей! Мы сегодня, сейчас же идем к нам, ты просишь у бабушки моей руки, а она…

– Ты питаешь иллюзии по поводу своей бабушки, Лиза?

– Нет, но раз ты такой старомодный моралист, приличия будут соблюдены. Какой бы ответ ты ни получил, я завтра же прошу у Кирилла прощения. Ты плохо его знаешь, мало, о нем разное говорят и пишут… Только он хороший человек, Алеша. Я поговорю с ним – и он все поймет.

– Не нужно, – Берсенев мягко взял девушку за плечо. – Ты – Потемкина, а Потемкины не должны сбегать из дому с поручиками, у которых только одна перспектива – погибнуть за веру, царя и Отечество. Если ты готова принять некое важное для себя решение, то и я для себя решение также принял. Только, в отличие от тебя, обдумывал его долго.

– Постой! Кто тебе сказал, что мои слова сейчас – это девичья блажь? – Лиза нахмурилась.

– Я уважаю твое решение, Лиза. Я благодарен тебе. И я… я тоже люблю тебя. Но также прошу тебя уважать и мое решение. Сегодняшний вечер – наше прощание. Мы оба понимаем, что иначе не может быть.

– Господи, – пробормотала Лиза. – Боже, как глупо ты все устроил…

– Может, я поступаю еще глупее… Только не могу ничего другого придумать. И весна шестнадцатого года станет нашей прощальной.

– У нас есть время до завтра? Алеша, умоляю тебя – давай подумаем до завтра! Мы ведь встретимся завтра?

– Обязательно, Лиза. У нас не так много времени осталось…

Когда поручик Берсенев возвращался к себе на квартиру, уже совсем стемнело. Погруженный в свои мысли, он даже не сразу услышал, как его окликнули по имени-отчеству. Лишь услышав из темноты «Алексей Иванович» в третий раз, он остановился, обернулся, машинально положил руку на кобуру.

– Кто здесь?

– Вы – Берсенев Алексей Иванович?

Из темноты под тусклый свет уличного фонаря выступил незнакомец. Среднего роста, воротник пальто поднят, блеснули круглые стекла очков.

– Я. С кем имею честь?

– У меня к вам поручение.

– Ко мне? От кого?

– Давайте не здесь…

Когда незнакомец подошел ближе, даже в темноте Алексей отметил круглое лицо, делавшее его похожим на Колобка из народной сказки. Только приставленного к человеческому туловищу.

– Мы можем к вам подняться, поручик? Вечера еще холодные, третий час вас здесь дожидаюсь.

– Почему…

– Я все объясню, – круглолицый незнакомец в очках заметно нервничал, как-то воровато озирался по сторонам. – Ничего не бойтесь, давайте пройдем.

– Бояться?

Уже вторично за этот вечер Берсенев услышал это слово в свой адрес.

– Ладно, пойдемте. Надеюсь, у вас действительно есть что мне сказать…

Глава шестая. Петроград, апрель – май

1

Убитого звали Степаном. Простая русская фамилия – Болдырев. Имя тайного сотрудника Охранного отделения знали немногие, в картотеке Степан Болдырев проходил как Студент. Выглядел моложе своих лет, круглые очки довершали образ недоучки. А в группе Бориса Полетаева его знали под прозвищем Юнкер.

Убил его герой войны, офицер, поручик гвардейского Семеновского полка Алексей Берсенев. Чей отпуск по ранению заканчивался буквально через два дня, его ждал фронт, и Глобачев тут вообще ничего не понимал. Перечитывая сухой казенный рапорт полковника Хватова, лично присутствовавшего на месте преступления, Константин Иванович ловил себя на мысли: вот один из тех редких случаев, когда за скупыми строками казенного документа он не видит практически ничего. Эта история вообще вся укладывалась в несколько листов бумаги.

Сначала было донесение: Юнкер объявился. Вместе с Костровым и Данко, которому удалось разыскать своих в заранее условленном месте, агент скрывается на конспиративной квартире. Но теперь, когда Боевой Отряд понес потери и фактически обезглавлен, свободу передвижения имеет большую. Так Юнкеру удалось передать весточку и сообщить: Костров, возглавляющий группу вместо Полетаева, получил от кого-то деньги вместе с приказом уходить из Петрограда, переместиться ближе к фронту и начать, по словам самого Юнкера, работу в войсках. Видимо, предположил тогда Глобачев, товарищи террористы и, что показательно, их неизвестные пока покровители решили переключиться на армию. Известно, что войска разлагаются, агитаторы не устают болтать языками, даром что в войне у России и ее союзников наметился явный перевес: люди просто устали воевать, и офицеры – не исключение. Особенно молодые, более падкие на различные либеральные веяния.

Потому начальник Охранки не слишком удивился, узнав из того же донесения, что Юнкеру приказано встретиться с неким поручиком Берсеневым и передать ему какое-то послание. Зная место и время встречи, Глобачев распорядился послать туда филеров, параллельно дав команду собирать данные на указанного Берсенева. Но потом события приобрели совершенно неожиданный оборот, описанный не менее холодными фразами в другом документе – рапорте Хватова. А именно: Юнкер поджидал Берсенева у дома, где тот квартировал, и когда дождался, мужчины, коротко переговорив, направились в квартиру поручика. Через десять минут в окнах Берсенева зажегся свет. Еще минут через пять послышался выстрел.

Когда Хватов и филеры ворвались в квартиру, на полу в комнате лежал Юнкер лицом вверх, с простреленной головой. Чуть поодаль сидел поручик Берсенев с револьвером в руке. Он направил оружие на Хватова, но обезоружить и захватить убийцу труда не составило. Рядом с поручиком, на полу, валялся вскрытый конверт. В нем – написанный печатными буквами приказ Берсеневу казнить подателя письма, предателя и жандармского агента Юнкера.

Поручик отрицал все. С его слов, только они с незнакомцем вошли к нему в квартиру и включили свет, как кто-то стремительно налетел на него, ударил по голове и сбил с ног. От удара Берсенев, опять же, по его словам, на короткое время потерял сознание. Когда пришел в себя, увидел – сидит на полу, рядом – его револьвер, напротив лежит убитый. Услышав грохот шагов, машинально схватил оружие, направил его на входную дверь, собираясь защищаться. Так что в Хватова стрелять не собирался. Юнкера ранее не знал, письма не вскрывал.

На голове поручика действительно обнаружили свежий след от удара. Однако Хватов предположил, и Глобачев склонялся к тому, что полковник прав: ударить поручика мог сам Юнкер, поняв, что ему угрожает опасность. А Берсенев как человек опытный даже в таком состоянии смог выстрелить, метя в голову. Из характеристики следовало: в полку поручик слыл отменным стрелком. Правда, настораживало ранение, Берсенев лечил как раз правую руку. Однако раз поручик возвращался на фронт, стало быть, рана зажила и поврежденной рукой Берсенев владел свободно.

Наконец, Глобачеву не давало покоя другое странное совпадение: именно поручик Берсенев оказался в ювелирном магазине Самойловича, когда там развернулись драматические события. Сняв показания с ювелира, лежавшего сейчас в больнице, Хватов установил: поручик сам положил оружие на пол, собираясь дать уйти террористу. Тогда как меткий стрелок вполне мог уложить его на месте, не причиняя вреда заложнице. Что, кстати, блестяще сделал поручик Антон Кречет. Получается, что некую связь поручика с террористами при большом желании возможно установить и даже доказать. И все складывается в логичную цепочку, учитывая упоминания о том, что еще в госпитале Берсенев позволял себя проявлять пораженческие настроения.

Да, картина складывалась однозначная. Поручик Алексей Берсенев, выходец из обедневшей дворянской семьи, каким-то непостижимым пока образом оказался связан с террористами. А его друг, поручик Антон Кречет, совсем недавно получил особо важное задание и готов отправляться в Сибирь, дабы установить, насколько правдивой может оказаться история с неким крупным алмазным месторождением. Этот как раз благонадежен, другой кандидатуры уже не подобрать, время уходит. Значит, Кречет должен покинуть Петроград как можно скорее. Для своей же, между прочим, пользы – Глобачеву уже доложили, что Кречет бегает, суетится, развил бурную деятельность, хлопочет по делу Берсенева.

А дело это, кстати, нужно поскорее свернуть. Государь император держит его на личном контроле и требует не затягивать с расследованием. Виновен – получи по заслугам, тут каждого ожидает скорый и справедливый суд. Хватов беседовал с Берсеневым в «Крестах», поручик держится достойно, только вот на суд его поведение особого впечатления не произведет. Процесс будет закрытым, поручик Берсенев Алексей Иванович предстанет перед трибуналом, проволочек не будет. Учитывая возможность побега, которая, по информации Хватова, вполне осуществима, разжалованный поручик в кратчайший срок отправится по этапу.

В Сибирь.

Дальше Сибири в России не ссылали как минимум триста последних лет. И ожидает Берсенева в ближайшем будущем Красноярская пересыльная тюрьма…

2

«Это будет быстро», – решила Лиза.

Еще когда ухаживала за ранеными, освоила один важный урок: если человеку нужно делать больно, действовать нужно быстро и решительно. Отрывать присохший к ране бинт одним сильным рывком, короткая резкая боль, крик – но почти сразу испытание заканчивается, рану начинают обрабатывать, больному становится легче. Правда, девушка не знала, как облегчить страдания Кирилла Самсонова – а страдать ее теперь уже бывший жених, несомненно, будет. Да и бабушке придется нелегко. Ее самой не станет легче, Алексей ведь все равно в тюрьме, связи Самсонова помогли только узнать, что дело серьезное, надежды никакой, разбираться особо не станут. А Кречет, наводивший справки со своей стороны, пояснил еще короче: тухлое дело, гнилая история…

Потому-то Лиза должна сделать что-то сама. Пусть не для Берсенева, которому не поможешь, так хотя бы для себя. Она не сможет простить себе, если оставит все как есть. Значит, нужно делать первый шаг самой. И Лиза Потемкина отправилась к Самсонову, не дожидаясь, пока тот явится с традиционным визитом.

Автомобиль Кирилла ожидал у парадного. Шофер сидел за рулем, ожидая хозяина. И Самсонов появился почти сразу же, как только Лиза приблизилась к авто. Сперва он, занятый своими мыслями, не заметил девушки. Увидев, встрепенулся, на миг превратившись из Господина Медведя в большого неуклюжего мальчишку, засуетился, для чего-то отдернул ладно сидящий на мощной фигуре пиджак, поспешил навстречу Лизе, ступая широко, попытался даже обнять, но Лиза деликатно уклонилась, даже сделала предусмотрительный шаг назад.

– Что случилось? – быстро спросил Самсонов. – Господи, Лизавета, на тебе лица нет! Так, ну-ка пойдем немедленно в дом!

– Ты спешишь… спешил… – тут же справилась Лиза. – Дела у тебя…

– Погодят дела! – Кирилл решительно взял девушку за локоть, но та опять вырвалась, снова попятилась, заметив боковым зрением пристальное внимание дворника – барин барышню ловит, та же словно танцует на мостовой… Не ускользнуло любопытство дворника и от Кирилла. Он прекратил попытки взять Лизу за руку, остановился, и теперь, когда они стояли друг против друга, картина выглядела со стороны еще более нелепо.

– Пойдем в дом, – повторил Самсонов.

– Нет. Зачем же для этого в дом… Я тебя не задержу.

– Боже мой, Лиза, о чем ты говоришь! Кто, как не ты, моя невеста, имеет полное право задерживать…

– Невеста, Кирилл, может быть, и имеет полное право, – перебила его девушка. – А я пришла сказать… В общем, я виновата, Кирилл. Я очень перед тобой виновата.

– Да в чем ты виновата, господи!

Вот и настал тот самый момент, когда делают больно. Лиза даже закрыла глаза – так делала поначалу, когда предстояло увидеть открытую рану. Потом привыкла – глаза сами открылись, теперь она смотрела Самсонову прямо в лицо.

– Я полюбила, Кирилл… Полюбила другого. И сейчас, когда ему вынесен несправедливый приговор, я не могу быть с ним. А значит, не могу быть и с тобой. Ведь не могу я без любви… Словом… помолвки не будет.

– Так…

Больше Самсонов ничего не смог сказать. Впервые за много лет у него не оказалось нужных и подходящих к моменту слов. Воспользовавшись этим, Лиза осмелела окончательно, зачастила:

– Не сердись, Кирилл, прошу тебя, умоляю – не сердись… Но… словом, я избавила тебя от лишних хлопот. И разослала по адресам приглашенных письма с извинениями.

– Так… – повторил Самсонов, уже приходя в себя и переварив новость. – Ну, положим, от хлопот ты меня не избавила. Насколько я понимаю, речь о поручике Берсеневе.

– Да. Прости…

Теперь Лиза решила позволить Самсонову обнять себя за плечи. Его крепкие руки могли раздавить девушку. Но лишь стиснули, несильно, даже как-то мягко.

– Ты права в одном, Лизавета: помолвку и впрямь следовало перенести.

– И это все, что ты хочешь сказать? – девушка подняла на бывшего жениха повлажневшие глаза, не вполне понимая, кому сейчас больнее: Кириллу или все-таки ей.

– Тебя отвезут домой, – молвил Самсонов. – Отдохни. Нам обоим надо подумать и воздержаться от поспешных решений. Поговорим вечером, в спокойной обстановке.

Лиза не сопротивлялась, когда Кирилл повел ее к автомобилю. Она вдруг поняла: объяснение, пусть даже короткое, отняло слишком много сил. Ноги подкашивались, и сама она просто не дошла бы. Во всяком случае, такими были в тот момент ощущения девушки. В конце концов, решила она, доставить себя домой она бывшему жениху позволить готова…

3

Кончик сигары положено отрезать специальным ножом. Однако на конспиративной квартире его, конечно же, не оказалось. И высокий господин поступил проще, хотя, честно говоря, не любил такой вот показной простоты: откусил кончик, сплюнул его на пол, посмотрел на стоявшего у стола Кострова. Тот сделал то же, что при первой их встрече. Теперь уже – без напоминаний: взял подсвечник, поднес Высокому горящую свечу, подождал, пока тот раскурит, медленно вращая сигару над огоньком, после поставил свечу обратно.

Принимая Кострова в прошлый раз, незнакомец напустил таинственности, как в бульварных романах или, того хуже, в дешевых французских фильмах о загадочных фантомных преступниках. Полумрак, задернутые шторы, дрожащие тени на стенах, приглушенный голос. Разумеется, никаких имен. Однако раз Высокий позволил собеседнику поднести свечу и дал тем самым возможность разглядеть свое лицо, он отнюдь не боялся, что террорист может даже случайно встретить его и узнать. Поначалу Костров решил – это такая степень доверия, но позже понял другую истину: Высокий не столько демонстрирует доверие, сколько играет с ним. И вообще склонен к созданию явно театральных эффектов, что, вероятно, должно отвлекать всякого, кто имеет с ним дело, от чего-то более важного.

Маскировка, сделал вывод Костров. Этакий дылда, рост – его особая примета. А все остальное, выходит, миф: имени нет, темная комната, шторы, даже форма на нем – тоже очевидный маскарад. Хотя возможностями этот тип обладал, похоже, огромными: сам нашел пристанище уцелевших боевиков, хитрым способом, через девчонку-бродяжку, вызвал Кострова запиской на разговор, причем знал – ему нужен не кто-то из Боевого Отряда, а именно он, правая рука арестованного Полетаева. После огорошил известием: тот, кого они знают как Юнкера – провокатор Охранки. Только его лучше не судить, как Азефа, а проще использовать для общего дела. Сбросить след, именно так сказал тогда высокий господин, выпуская ароматный сигарный дым.

Потому Юнкера послали с запиской к какому-то офицеру, поручику Берсеневу. Сам Костров по приказу Высокого проник в квартиру поручика, пока того не было – благо взламывать замки, тем более – такие несложные, как в тех дверях, он в свое время обучился. Когда Берсенев с Юнкером вошли, он действовал строго по инструкции: напал на поручика, не ожидавшего ловушки, оглушил, воспользовался растерянностью Юнкера, достал из кобуры Берсенева его револьвер и пальнул провокатору в башку, чтобы сразу, наверняка. Затем ушел через черный ход. По словам Высокого, теперь «синие мундиры» станут выяснять связь террористов с офицером, пойдут по ложному следу, никуда не придут, а они пока выиграют время.

– Для чего? – поинтересовался Костров, почувствовав, что таинственный господин ожидает подобного вопроса.

– Объясню, – кивнул Высокий, снова обволакивая себя клубом ароматного дыма. – Слушайте, Костров, очень внимательно. Второй раз я повторять не буду. Итак, немногим меньше месяца назад в некий ювелирный магазин приносили некие драгоценные камни. Точнее, алмазы без огранки. Камни оказались редкой чистоты и красоты. Человек, принесший их, выполнял секретное поручение царя Николая Александровича.

– И что с того?

– А то, господин… или товарищ Костров, если так вернее… Так вот… Костров… Те камешки, как выяснилось, есть ничтожная часть огромного клада в сибирской тайге. Выяснить, есть ли сокровище на самом деле, послан в Сибирь с секретной миссией некий поручик Кречет. Вы и этот ваш… Данко, кажется? Дурацкое прозвище, ну да ладно… Значит, вы и Данко должны последовать за ним. Точнее – сначала впереди него.

На столе, возле подсвечника, еще со времени прихода Кострова лежал запечатанный сургучом продолговатый конверт. Боевик понимал – для него, не иначе, однако решил подождать, и до конверта дело дойдет. Так и есть: Высокий указал на него кончиком сигары.

– Возьмите. Прочтете потом. Никому не показывайте, в том числе – этому вашему Данко. Я наслышан от Полетаева, что он неуравновешенный субъект, только другого материала все равно нет. Там, в конверте, дальнейшие указания. Прочитайте, затвердите себе, как «Отче наш», и сожгите. Еще там деньги, на дорогу до Красноярска хватит. Кстати, вы, насколько я знаю, родом из тех мест, так?

– Не совсем. Но и сам Красноярск, и окрестности достаточно хорошо знаю. Почти год скрывался там от…

– Ладно, сейчас это не важно. Не растеряетесь, места вам знакомы, вот что главное. Итак, по приезде следуйте инструкциям. Люди, которых вы там отыщете, предупреждены. Они сделают свою часть работы. К тому времени, надеюсь, уже и поручик Кречет объявится.

– Ладно, – пожал плечами привычный к подобной конспирации Костров. – Только, уважаемый, в двух словах: чего нам делать-то?

– Двигаться по следам Кречета. Скрытно, само собой. Поручик должен привести вас к алмазам. И не должен вернуться обратно. Ликвидировать нужно и его, и всех, кто пойдет с ним.

– Простите, конечно, только зачем это нужно?

Высокий вздохнул. В его голосе Костров уловил зачатки легкого раздражения.

– Полетаев, в отличие от вас, никогда не задавал вопросов. Мне потому было легко работать с Борисом, он все понимал без лишних слов. Но вы не Полетаев, вам отвечу. Мне нужен контроль над российскими алмазами, если такое крупное месторождение, конечно же, не миф и не легенда. А вот для чего – не вашего, Костров, ума дело. И еще, – высокий снова вздохнул. – Я боюсь, что без тактических навыков Полетаева успех всей операции под большим сомнением. Потому побег Бориса уже готовят.

– Как? – от неожиданности Костров подался вперед

– Так, – Высокий развел руки в театральном жесте. – Полетаев присоединится к вам и, сами понимаете, вновь будет старшим вашей группы. Правда, на его счет тоже есть определенные инструкции. Но они – также в письме. Появление Кречета в Красноярске будет сигналом к побегу, Полетаев получит его, он или уже предупрежден, или его упредят в ближайшее время. Пока же Борис в тамошней пересыльной тюрьме, его не спешат отправлять дальше по этапу, там тоже задействованы мои связи. И все, Костров, будет. Вы без того узнали слишком много для человека в своем положении…

Что у него за положение такое, таинственный господин не уточнил. А Костров понял: при обычных обстоятельствах столь серьезные секреты ему б сроду не доверили. Получается, как ни верти, наступит момент, когда он может оказаться лишним в тонкой и хитрой игре Высокого, ох наступит…

Ну да ладно. Лучше не думать об этом…

4

– Невозможно, Антон, – категорически сказала Лиза Потемкина. – Нельзя мне исчезать просто так, не оставив бабушке даже записки. Я не могу.

– Тогда напиши, что поехала во Псков, к кузине, – предложил Кречет.

– Это вдвойне глупо. Обман откроется очень скоро. К тому же я проговорилась бабушке о своем намерении ехать за Алешей в Сибирь.

Она действительно проболталась Настасье Дмитриевне, когда объяснения по поводу расторгнутой помолвки достигли своего пика. Странно, только упоминание о Сибири и отсыл к женам декабристов почти сразу свернул ссору и несколько остудил бабушкин праведный гнев. До конца дня они не разговаривали, сидя каждая в своей комнате, а сегодня с утра пораньше бабушка засобиралась к Самсонову – то ли уговаривать образумить Лизу, то ли умолять простить, хотя Кирилл дал понять, что не разгневан, а скорее огорошен. По совести говоря, Лиза и сама не знала, для чего Настасья Дмитриевна поехала к Господину Медведю. Только ее отсутствие было как нельзя кстати – после ареста Берсенева его друг, Антон Кречет, тоже сделался не слишком желанным гостем в доме Потемкиных. А Лиза хотела его увидеть, потому она и послала за поручиком.

– Чего ты боишься? – спросил Антон, остановившись в центре комнаты – до этого беспокойно мерил ее шагами, никак не желая сидеть спокойно.

– Восточная Сибирь, а именно Енисейская губерния, в том числе незнакомый мне город Красноярск – вотчина Самсоновых, – пояснила Лиза. – Не забывай: у Кирилла там огромные связи. Он не позволит мне просто так сбежать. Уверена: если я смогу без препятствий уехать из Петрограда, по приезде, в Красноярске, меня уже будут поджидать. Чуть ли не у самого вагона поезда. Да чего уж там, Антон – прямо к вагону и подбегут, возьмут под руки и…

– Ой, ладно тебе! – отмахнулся Кречет. – Господин Самсонов не всемогущ, не Господь Бог. Хотя согласен, самолюбие твоего Медведя пострадало. Он теперь от своего не отступится.

– А я не его! – Лиза гордо подняла голову.

– Так-то оно так, только вот Самсонов вряд ли так думает. Он был уверен, Лизавета, что ты – именно его. И уже теперь не отступит, захочет вернуть тебя снова. Он никогда не отступает, на том стоит, сама ведь знаешь. Сделает все, чтобы переломить да переиграть ситуацию, и пусть позже, но все-таки повести тебя к алтарю.

Чтобы хоть чем-то себя занять, Лиза машинально взяла со столика белый конверт из плотной бумаги – то самое приглашение на премьеру, принесенное Леопольдом Ренкасом. Со времени последнего визита антрепренера оно так и лежало тут, на видном месте. Задумчиво достала тисненный золотом прямоугольник, пробежала глазами текст, усмехнулась.

– Ну да… И после примирения мы вместе, как ни в чем не бывало, явимся в театр. Где я буду, к бабушкиной радости, представлена премьер-министру…

– Какой, к чертям собачьим, театр! – снова отмахнулся Антон, еще раз прошелся по комнате, словно ища здесь, в этом пространстве, выход из ситуации, но вдруг остановился, резко повернулся на каблуках, подошел к Лизе, буквально выхватил приглашение из ее руки. – Постой-ка… Премьера? Театр? А ведь это идея!

– Ты о чем, Антон? – не поняла девушка.

– Ну как же! Забыла разве, Лизавета? Ваше имение. Любительский театр. И у нас, кстати, неплохо получалось! Особенно про барышню-крестьянку! Сдается мне, Лизавета свет Васильевна, пора нам с тобой вспомнить тот театральный опыт…

– И опять не поняла, Антон, правда. Какой опыт, к чему все?

– К тому! Дадим с тобой спектакль, а? Закатим представление! Не хуже, чем у этого модного антрепренера! Благо о том, что я тоже собираюсь в те края, а именно – в Енисейскую губернию, мало кто знает! И мой отъезд из Петрограда с твоим, Лиза, уж точно не свяжут. Вот мы с тобой этим и воспользуемся.

Глаза у поручика горели, казалось, все ярче по мере того, как он излагал только что придуманный и довольно-таки простой при кажущейся сложности исполнения план. Мало того, что секретная миссия, высочайшее поручение, так еще другое дело образовалось, не менее увлекательное. Все-таки Лиза права: Антон Кречет неисправимый авантюрист. И останется таким.

Пока жить будет.

Часть вторая. Выбор Лизаветы Потемкиной

Глава первая. Восточная Сибирь. Енисейская губерния. Красноярск, Май

1

Собираясь в далекую дорогу выполнять особо важную государственную миссию, поручик гвардейского Конного полка Антон Кречет открыл для себя истину, коей раньше не замечал. Хотя это лежало на поверхности: за прожитую четверть века он ни разу не покидал пределов Петрограда. Если, конечно, не считать летние наезды в родовое имение под Сестрорецком, и то – во времена детства и отрочества.

Антона охватило ощущение полной неизвестности. Однако именно это придавало ему куража и уверенности в собственных силах. Что, в свою очередь, далеко отодвигало сомнения по поводу успеха его предстоящей таежной миссии и укрепляло веру в победу. Впрочем, как раз это чувство жило в Кречете даже сильнее, чем вера во Всевышнего. В чем Антон даже иногда опасался признаваться самому себе: дабы Господа не прогневить…

К тому же появилось еще одно обстоятельство – Лиза Потемкина. Они старательно продумали план действий, сговорились, и Кречет выехал в Красноярск раньше: согласно их замыслу поручик должен был встретить беглянку уже в городе. Ну, а до этого ему предстояло нанести первый визит: Кречет вез письмо из Петрограда отставному полковнику Семеновского полка Григорию Федотову.

Прослужив России верой и правдой, десять лет назад, в декабре тысяча девятьсот пятого года, полковник написал рапорт. Причину не скрывал: Федотову не легло на душу, что гвардейцы-семеновцы по высочайшему повелению были посланы в Москву для разгона баррикад и устроили там настоящую бойню. Нет, он не сочувствовал революции. Скорее полковник ненавидел любые революции. Но он также считал, что не в традициях гвардейского полка воевать с гражданским населением. Для того у государя императора жандармы есть. Его не удерживали, отставку приняли, и в скором времени Федотов перебрался подальше от шумной столицы к себе на родину, в Сибирь. Поселившись в Красноярске, жил один – с семьей не сладилось, молодая жена сгорела от испанки лет двадцать назад, а других женщин вдовец в свою жизнь решил не пускать, уйдя в армию с головой. Теперь же его новой страстью стала охота, пенсии на жизнь вполне хватало, да к тому же поговаривали – в особых случаях Федотов соглашается идти проводником, сопровождая различные экспедиции, как правило – имеющие научные цели.

Из сведений, собранных по приказу генерала Глобачева, вырисовывалась следующая картина. Отставной полковник Федотов не то чтобы дружил, однако водил хорошее знакомство с Иваном Ермаковым. Тем самым, подвизавшимся вести экспедицию Даймонда в тайгу. Но раньше проводником сватали все-таки Федотова. По сути, это он порекомендовал Ермакова вместо себя. Стало быть, с полковником тоже беседовали об алмазах. В любом случае, Федотов должен знать об этой загадочной истории больше других.

Сойдя с поезда в Красноярске, поручик Кречет отправил свой нехитрый багаж в гостиницу. Сам же сразу направился к Федотову, решив представиться здешнему обер-полицмейстеру чуть позже. О его визите господина Воинова оповестили телеграммой, ранее Савелий Кузьмич получил секретную депешу с описанием миссии Кречета и приказом оказывать поручику всяческое содействие. Ну, а бумаги, найденные при англичанине, велено было прислать Федотову на дом.

Полковник при встрече не показался Антону уж слишком радушным. Однако его строгость Кречет тут же списал отчасти на уединенный образ жизни, отчасти – на серьезность момента. Тем не менее гостя ждал накрытый стол, в центре которого красовался высокий графин, наполненный жидкостью цвета дубовой коры. Перехватив любопытный взгляд поручика, Федотов пояснил:

– Думаете, коньяк? Это получше будет. Водка, собственного приготовления. Настоянная на таежных травах. Усталость снимает, бодрит, голова ясная. Вам, поручик, все это в ближайшее время понадобится. Как говорится, прошу к столу.

Мужчины расселись. Федотов налил по первой, придвинул к Антону миску, полную соленых груздей, уточнив при этом: минувшую зиму пережили. Выпитое обожгло внутренности, только пламя быстро стихло, потекла приятная легкость, но действия хмеля Кречет пока не почувствовал. Все, как сказал Федотов: голова после долгой дороги проясняться не начала, однако усталость отпускала. Кречет пожевал плотный до хруста соленый гриб, не отказался от второй рюмки, и только тогда хозяин начал разговор:

– Стало быть, Кречет, вас интересует тот рыжий англичанин, из-за которого каша заварилась?

– Мне… – Антон тут же исправился: – Нам бы с вами, Григорий Лукич, эту кашу как-то расхлебать надобно… Даймонд что-то вам говорил о том, зачем ему идти в тайгу?

Ответил Федотов не сразу. Достал расшитый кисет, свернул папироску, закурил.

– Этот рыжий от кого-то услышал, что я часто в тайгу хожу, – начал он, сделав первую затяжку. – И прогрыз мне сокровищами Медведь-горы всю печенку: «Пойдем да пойдем». Денег совал, не без того. Сперва этаким чудаком легковерным прикидывался. Но выпили мы с ним, и проговорился – не такой он уже и простой. Офицер, – Григорий Лукич многозначительно поднял палец. – В индийских колониях служил, повоевал даже. Нет, парень явно был не промах.

– Для чего ему это надо было?

– Вы тут новый человек, поручик. А я знаю… Иноземцы в здешних краях давно что-то вынюхивают. Рыжий убеждал меня: если в легенде хоть половина правды, Медведь-гора эта – российский Клондайк, не меньше.

– Что за легенда такая, в конце концов?

Федотов снова затянулся.

– Сказка. Тунгусы придумали. Если коротко, где-то возле Медведь-горы боги самоцветы посеяли. Но простому смертному увидеть их не дано. Видит только медведь Харги, страж самоцветной горы.

– О, Господи! Час от часу не легче! Что за имя такое – Харги?

– Так тунгусы называют черного медведя, слугу злых духов. Ну, а эти самые самоцветы Харги мог видеть только правым глазом, – Федотов при этом тронул себя за правое веко. – Увидеть клад мог и человек. Только сначала он должен убить Харги, поразив его в правый глаз, – подушечка пальца полковника постучала по веку. – Такой смельчак в результате обретет медвежье зрение. И сокровище, по легенде, ему откроется.

«Бабушкины сказки, – решил Кречет. – Что-то подобное легко услышать от старых людей практически в любой деревне. И если бы не алмазы, найденные при Даймонде, ходившем к этой самой Медведь-горе, над тунгусской сказочкой можно было разве что посмеяться».

– Выходит, место, где англичанин отыскал, гм, сокровища, откроется нам, если найдем медведя и убьем его выстрелом в глаз?

– Не спешите, поручик. По той же легенде, много лет самые храбрые охотники пытались убить Харги. И, наконец, одному из них это удалось. Стрела из его лука попала медведю точно в глаз, и упал он замертво. Открылось храбрецу сокровище Медведь-горы, но счастья не принесло.

– Что случилось с тем охотником?

– Его поразила неведомая болезнь. А на теле Даймонда, кстати сказать, язвы обнаружились. Непонятного происхождения.

– О как! Я ничего об этом не знаю… Этого не было в полицейском отчете.

– Мне Воинов рассказал. По большому секрету. Только я и без него знаю: кто к Медведь-горе пойдет, того очень скоро поражает непонятная болезнь… Будем здоровы, поручик.

Мужчины снова выпили. Теперь настойка пошла мягче, Антон даже не закашлялся. Уже через несколько минут почувствовал себя так, будто спал сутки кряду.

– Так что, вот и сказка вся?

– Убить Харги и увидеть самоцветы можно только до полудня. Теперь все, – сказав так, Федотов снова затянулся.

– Что-то я перестаю верить в успех нашего предприятия. Сказки какие-то… Вы что-нибудь понимаете?

– Только то, что сказке впрямь сто лет в обед. Но ведь англичанин тот, Даймонд, выходит, разобрался. И мы должны. Потому, поручик, я с вами пойду. Что англичанин в России понял, то и русский человек понять должен.

– Очень рад! Но разрешите откланяться, – Антон сделал попытку встать. – Поеду в гостиницу – и спать. Еще визиты наносить обер-полицмейстеру…

– К черту гостиницу, поручик! – чуть привстав, Федотов, положив руку на плечо гостю, чуть не силой усадил того обратно. – Там клопов полно, в гостинице-то. Жить можете у меня.

– Так вещи там уже…

– За вещами я пошлю, поручик. Нам многое нужно обсудить. А Савелий Кузьмич Воинов погодит. У него, думаю, дел полно…

2

Ох-ох-ох, грехи наши тяжкие…

Был готов красноярский обер-полицмейстер Воинов к тому, что банда Федора Рогожина прибавит ему хлопот. Однако с беглым каторжником да его подручными полиция все ж таки справляться обучена. И хотя давешняя операция ожидаемого успеха не имела, все-таки молодец Говоруха, не зря сыщицкий хлеб ест. Ловко все продумал, и главное – просто. А что пошло не по плану, так на то жизнь, всяко по-своему поворачивает.

Началось все с трактира на Александровской улице. Вернее, с Гаврилы, тамошнего полового. Начальник сыскной полиции Михаил Говоруха поднял на ноги всех своих агентов, сам, почитай, месяц не досыпал, супруга травы на ночь стала заваривать, для пущего эффекта вливая в отвар всякий раз щедрую порцию водки. Однако же к началу мая удалось нащупать ниточку к Рогожину – тот самый половой из трактира. Пришлось, правда, Михайле Савельичу заняться на досуге математикой. Только так и удалось высчитать связь между двумя крупными нападениями на золотые обозы, совершенными рогожинскими со времен памятного случая с рыжим англичанином и алмазами, и означенным трактиром.

Приказчики там частенько сиживают. Среди прочих – те, чьи хозяева имеют дело с золотом. По пьяному делу, вестимо, языки развязывают. А Гаврила, половой-то, словно невзначай рядом вертится. Кроме того, имеет ушлый парень страсть, вполне понятную для холостого мужчины – захаживает к срамным девкам в одно маленькое веселое заведение. И это ненаказуемо, вот только однажды Говоруха придумал сопоставить блудливые походы Гаврилы с датами ограблений.

Вообще-то, с самого начала именно Гаврилу никто специально не подозревал. Мало ли в трактире разной публики бывает! Однако, проверяя абсолютно все детали, агенты сыскной полиции выяснили: Лушка, рыжая бесстыжая девка, с которой чаще других забавляется трактирный служка, когда-то была марухой Васьки Щербатого. Перебралась в заведение под красным фонарем только после того, как ее милого выслали на каторгу. Так вот все разом и срослось у Говорухи.

Дальше – просто. Было устроено так, что в трактире один сильно пьяный посетитель из числа полицейских, которым тоже не чужды питейные заведения, проболтается якобы случайно о некоей хитрой операции. Мол, замучило всех начальство, когда ж изловите Федьку Рогожина, мать его через кочерыжку… Уже не знают чего делать, вот придумали: снарядят два каравана. Оба пойдут с прииска «Счастливый». Только один, ложный, прямо по тракту. С большой охраной. Другой, настоящий, окольным путем. А из охраны – всего два человека. Федька якобы решит: хорошую охрану зря не поставят. И налетит. Так на мякине и словится.

Расчет, как пояснил Воинову начальник сыскной полиции, самый простой. Гаврила новость передаст, Рогожин вскоре ее получит и решит напасть на якобы настоящий обоз. Тот, который с малой охраной. Именно его будет скрытно сопровождать взвод вооруженных полицейских. «Зажмем Федьку и его душегубов в капкан», – пообещал Говоруха. «Ладно, – согласился Воинов, – капкан – так капкан». Простенько, да только и Рогожин – не великий мудрец.

Ан нет! Вышло так, да не так: Федька, словно чувствуя что-то, пропустил обоз далеко вперед, но свою банду, как после понял Говоруха, разделил. Несколько самых сильных стрелков остались в засаде, и как только показались полицейские, стали палить по ним из тайги, будто по стае кабанов. Трое убитых, четверо ранены, только просчитался Рогожин в одном – неверно оценил численность противника. На сей раз силы против него бросили серьезные, массовой облавой решили задавить. Действовали наверняка, ведь точно же знали, где появится все рогожинская банда, оставалось лишь не упустить.

Упустили-таки. Не всех, конечно, только трое вырвались из засады. Савка Ноздря, Васька Щербатый, и, что самое плохое – сам Федор Рогожин. Среди убитых и тех, кого удалось взять живыми, главаря и двух его верных подручных не оказалось. Но нет худа без добра, рассудил тогда обер-полицмейстер. Соли на хвост Рогожину сыпанули основательно. И если он совсем не убрался подальше, за пределы родной и опасной для него губернии, то затаится надолго, раны ведь нужно зализать. Стало быть, передышку он как обер-полицмейстер получит, к тому же есть о чем докладывать выше: банда Федора Рогожина, как ни верти, уничтожена.

И тут – опять не слава богу!

Пришла срочная депеша из столицы. Да не от кого-нибудь, а лично от Самсонова Кирилла Прохоровича. Помощи просит в одном деликатном, хотя и важном для себя деле. Воинов признался сам себе по совести: будь депеша от кого другого, пускай хоть от самого – при этом покосился на портрет Его Величества, он нашел бы способ, как уклониться. Или же – смог бы оправдаться в случае неудачи. Савелий Кузьмич Воинов занимал свое место по праву, паркетным шаркуном не слыл никогда, но и знал толк в подобных играх. Вот только все, что прошло бы даже, прости господи, с государем, никак не может пройти, когда дело касается Самсонова.

Своим карьерным ростом и нынешним крепким положением в городе Воинов был обязан не в последнюю очередь семье Самсоновых. Лично Кирилл Прохорович много сделал для родной губернии, город Красноярск им тоже не обижен, а значит, отказать нельзя. Как невозможно не выполнить просьбу.

Всего-то ничего: девица сбежала. Амурные дела, рассудил обер-полицмейстер. Так и Говорухе пояснил, усмехаясь в усы. Дура девка, сразу видать – столичная штучка, барыня. Другая бы, здешняя к тому же, радовалась, ведь невеста самого Самсонова! Эта же фря сорвалась зачем-то из Петрограда в Сибирь. Благо Самсонов указал в депеше, каким поездом девица уехала. Сам прибудет вскоре, пока же просит дамочку на вокзале встретить, принять под белы руки, проводить в гостиницу. И до его приезда никуда не отпускать.

– Домашний арест или как-с? – осторожно спросил Говоруха.

– Как по мне, то да, Михал Савельич, – кивнул Воинов. – Только девице Потемкиной говорить этого не обязательно. Обращаться со всей деликатностью. А я ж этих политесов не люблю и не умею! Ох-ох-ох… Ладно. Захочет выйти – пускай гуляет. Твои агенты обучены следить, да и в Красноярске девица не у себя дома. Никуда не денется. Стало быть, путешествует наша барышня первым классом. Описание ее имеется. Встретим как положено.

– С оркестром-с?

– А это мысль! – Воинов неожиданно для себя оживился. – Молодца, Михал Савельич!

Разговор состоялся два дня назад.

Нынче же утром понял обер-полицмейстер: не все так просто, как кажется.

Потому что выстроился на платформе выряженный по такому торжественному случаю в парадную форму духовой оркестр пожарной части, грянули трубы марш, Говоруха лично подавал руку всем подходящим по возрасту пассажиркам, прибывшим с поездом из Петрограда, некоторым даже под вуалетку пытался заглянуть, за что даже чуть по лицу не схлопотал. Когда же вагон опустел, пассажиры разошлись и на платформе остался только наяривающий марши оркестр, которому никто не приказывал прекратить, до начальника сыскной полиции стало понемногу доходить: ведь, похоже, провели его. А в его лице – всю красноярскую полицию.

Не приехать беглая девица Потемкина просто не могла. Судя по всему, она выкинула какой-то хитрый кунштюк, задуманный еще дома, в Петрограде, перед самым отъездом. Сойти по пути – возможно. Только сейчас не думать, действовать надо. И в этом Говоруха с Воиновым полностью согласился.

Ох-ох-ох, хоть и обязан обер-полицмейстер Кириллу Самсонову лично, однако же не полиции это дело – сбежавших невест ловить. И все-таки действовать надо. Господин Самсонов будет в Красноярске через два дня. К тому времени барышню нужно кровь из носу сыскать. Что о ней известно?

Из депеши следует: девица Лизавета Потемкина, двадцати лет, возможно, станет добиваться свидания с неким преступником, осужденным на каторгу. Сейчас сей злодей пребывает в Красноярской пересыльной тюрьме, ожидает этапа, Говоруха подсуетился – мгновенно выяснил. Осталось негласно приказать: пускай примечают всякого, кто будет добиваться свидания с этим Берсеневым. Девица или кто другой – тут уж не важно.

Лучших филеров Говоруха поставить обещал. Ох, дай-то Бог, дай-то Бог…

3

А ведь получается пока постановка! Хоть любительский, а все ж таки – театр, верно тогда сказал Кречет. И самое ведь главное: здесь, в Красноярске, ничего подобного от Лизы Потемкиной никто не ожидал.

Пришлось девушке всю дорогу до места трястись из Петрограда не в первом, как, вероятно, полагали все, начиная с Кирилла, а в третьем классе. Написав бабушке слезную записку, Лиза, как и велел Антон, отправилась к нему на квартиру, сменив по дороге двух извозчиков. Там переоделась, превратившись в скромную неприметную мещанку, и всю дорогу молчала да слушала, выдавая себя в случае необходимости за гореванную вдову – тогда попутчики воздерживались от дальнейших расспросов.

Багаж свой она поручила Кречету, правда, долго решая наедине с собой, что же ей из гардероба будет необходимо в долгом путешествии более всего остального. С болью в сердце отказавшись от кучи нужных, как показалось девушке, предметов туалета, она ограничилась одним большим чемоданом, который поручик не просто доставил на место, но и умудрился отправить по адресу, где Лиза должна была жить. Флигель в Красноярске он снял довольно-таки быстро, управился за полдня – просто сказал Федотову, что пойдет прогуляется, город поглядит, а полковник и не вникал особо.

Потому-то на уставшую с дороги мещанку никто на красноярском вокзале внимания не обратил. Лиза же еле сдержала радость, заприметив, как суетятся по перрону полицейские в форме и мужчины в штатском, заговаривают с каждой пассажиркой ее возраста. Оркестр пожарных девушку вообще развеселил, даже задержалась немного, послушала: все-таки это, как никак, ее, похоже, встречают.

Кречет ожидал на привокзальной площади. Как и было условлено, уже сидел на козлах пролетки, переодетый ванькой[7] – не поскупился, целых два рубля заплатил извозчику за то, что взял его лошадь, коляску и пальтишко попользоваться на три часа. Объяснил: друга надобно разыграть, а извозчику какая печаль, коли барин платит щедро… И все-таки Кречет предусмотрительно надел не форму, а штатский костюм, как знал, что пригодится.

Стремительное действие захватило Антона. Он уже упивался самим процессом, будучи уверенным: результат не заставит себя ждать. Целью же всего этого маскарада было не только обеспечить Лизе анонимное пребывание в Красноярске – она собиралась повидаться с Берсеневым. Единственное, что знал о судьбе друга Кречет: тот пока томится в пересыльной тюрьме, ожидая этапа. И дальше получить встречу с Алексеем будет сложнее.

Для чего Лизе эта встреча, что она даст обоим, поручик старался не особо вникать. Свидание с Берсеневым нужно Лизе Потемкиной. Оно непременно придаст силы Алексею Берсеневу. Придя к такому несложному выводу, Антон больше ничем себя не озадачивал. Встреча обязательно окажется важной для обоих его друзей детства, к тому же – любящих друг друга. Вот и все, нет для Кречета иной причины помогать девушке.

Однако же, отправляясь к зданию тюрьмы на разведку, поручик там же, во флигеле у Лизы, переоделся в офицерскую форму. Так его наверняка не погонят, с военными тюремные надзиратели стараются держаться уважительно. Вот только дальше дело не пошло. Добравшись на городскую окраину, обогнув массивное каменное здание с серыми стенами и поговорив с важным надзирателем у кованых ворот, Кречет понял: сложности только начинаются.

– Виноват, ваше благородие, – вины своей усатый стражник с покрытым оспинами лицом совсем не чувствовал. – У нас на пересылке такой порядок: личное свидание только близким родственникам. Жена, муж, отец, мать, бабка, дед, брат, сестра…

Спорить с ним Антону не хотелось. Инстинкты подсказывали: ему, офицеру царской армии, выполняющему особо важную миссию, вряд ли стоит добиваться свидания с государственным преступником официальным путем. Охранник же, весьма довольный тем, что его не перебивают, бубнил себе дальше. Слова его, совершенно ничего не значащие, пролетали мимо ушей Кречета. Поручик лихорадочно искал хоть какой-то выход, малейшую лазейку, позволяющую проникнуть за каменные стены легально и при этом – не особо выделяясь.

Вот тут-то Антон и увидел выкативший из-за стены экипаж (тут же отметив и непонятное оживление рябого стражника).

Очень скоро все прояснилось. Из коляски, придерживая подол совершенно, как показалось Антону, безвкусного в своей яркости платья, выбралась до вульгарности размалеванная девица. Заприметив молодого офицера, она открыто подмигнула ему, сложила пухлые губки бантиком, послав что-то вроде воздушного поцелуя, на что Кречет полушутя отдал ей честь, даже щелкнул каблуками начищенных сапог. Пройдя мимо Антона и обдав его совершенно уже неприличным амбре из дешевых духов, девица только чуть приостановилась возле рябого, сунув что-то в его протянутую руку. После чего тот сам распахнул перед ней кованые двери. При этом ни охранник, ни девица не обменялись ни единым словом. Экипаж между тем отъехал в сторону, по всему – ожидал возвращения девицы.

– Ух ты! – вырвалось у Кречета. – А это чья родня, братец?

– А это, ваше благородие, особая оказия, – хмыкнул рябой. – Девки срамные. Из салона мадам Купцовой, у нас это заведение всякий знает.

– Да вижу, что не монашки! Эти-то как сюда попадают и к кому?

– К кому – нам знать не положено, – охранник при этом зачем-то выпятил важно грудь. – А раз приезжают сюда и дают рублевую бумажку, значит, за этот визит уже договорено.

– С кем договорено?

– А с кем надо! – рябой напустил на себя еще больше загадочности. – И заплачено кому следует.

– И ты сам не спрашиваешь, какая к кому ходит?

– Не моя печаль. Наше дело, знаете, пропустить. Девицы там, – кивок на кованые двери, – сами говорят, к кому вести. Не стояли бы вы здесь, а, ваше благородие? Мне ведь и болтать с вами не положено.

– Чего ж болтаешь?

– Так вы офицер, – легко ответил стражник. – Да и скучно тут вот так все время.

Поручику теперь точно не о чем стало разговаривать с тюремным охранником. Он зацепился за некую идею, она уже вот-вот должна созреть в голове. Только вот здесь и произошло нечто странное и тревожное.

Рябой подал кому-то знак.

Он очень старался действовать незаметно. Именно потому получилось несколько неуклюже. Так, что от бокового зрения Кречета странный сигнал не ускользнул.

И низенький господинчик в цивильном, который стоял рядом с небольшой толпой желающих то ли проведать заключенных, то ли хоть что-то узнать о них, на сигнал этот отреагировал. Как бы невзначай отелился от остальных, прогулочным шагом двинул за поручиком.

Еще не зная точно, почему охранник указал шпику именно на него, Антон тут же понял, где нужно искать ответ на этот вопрос. Более того: у поручика возникала в этом острая необходимость. Тем более что сегодня он как раз и запланировал визит к человеку, который просто обязан уберечь его от подобного нежелательного внимания.

Решительно подойдя к экипажу, привезшему девицу, поручик сел в коляску, где еще остался резкий запах противных духов, и велел вознице тоном, не терпящим возражений:

– Полицейская управа! Гони живо!

4

Экий прыткий гвардеец попался: Говоруха за годы службы научился понимать обер-полицмейстера без слов, читать истинные мысли по лицу и глазам Савелия Кузьмича Воинова. Потому и поспешил состроить покорную виноватую мину, пока тот отчитывал:

– Ты, Михал Савельич, своим агентам головы-то поотрывай! Работать не умеют. Вон господин поручик их у тюрьмы враз засек!

– Узнаю, кто сегодня дежурил – заставлю участок подметать, – пообещал начальник сыскной полиции.

– Ну, довольны, Антон Никитич? – Воинов повернулся к посетителю всем своим грузным корпусом.

– Вы меня успокоили, господа, – сдержанно кивнул Кречет, расположившийся в кресле у стены. – Простите, если влез невольно в какие-то ваши дела. Только я ведь с секретной миссией, ваше превосходительство, как вам уже известно…

– Ох, да известно, известно…

– Вот. Потому я и заметил филера, что особо осторожен. Подумал: вдруг кто пронюхал обомне. Представьте, каков был бы скандал…

– Вы совершенно правильно сделали, что немедленно пришли ко мне со своими опасениями, господин Кречет, – кивнул Воинов, выдержал короткую паузу, спросил как бы невзначай: – Значит, хотели товарища навестить? Близкий друг?

Кречет подвох почувствовал. Но виду не подал.

– В детстве имения наши и Берсеневых рядом были, ваше превосходительство. Сейчас же дороги наши разошлись. Только вы не думайте, что Красноярск – город маленький. Петроград хоть и столица, а суть – большая деревня. Миссия моя, известно, в строгом секрете. А вот сам факт отъезда – нет. Потому матушка Берсенева, прослышав, что собираюсь в Красноярск, чуть не в ноги кинулась: найди да найди ее Алешку. Пообещал, так уж нужно исполнить. Не пускают, – Антон развел руками.

– Да, у нас тут порядки строгие. Сами понимаете, пересыльная тюрьма, уголовники, политические, опасность всякая есть… Тем более – Берсенев, дело громкое было, до нас сюда докатилось… Михал Савельич, – обер-полицмейстер снова повернулся к Говорухе. – Слежку за поручиком снять. И вообще о нем не докладывать, – Воинов осекся, – ну, сами понимаете, кому.

Эта недосказанность также не ускользнула от внимания Кречета.

– Слушаюсь, ваше превосходительство! – теперь уже пришла очередь Говорухи щелкать каблуками. – Только уж и вы, господин поручик, боле у острога не гуляйте-с. Не с вашей-то миссией о государственных преступниках справляться.

– Буду знать, господа! Больше такой ошибки не сделаю. И не смею задерживать.

Посчитав свой визит оконченным, Антон поспешил откланяться, ограничившись минимумом церемоний.

Но как только за ним закрылась дверь, Воинов словно преобразился. Это перед столичным поручиком, потомком героического рода, обер-полицмейстер поиграл в неуклюжего провинциального полицейского чина. Говоруха редко имел возможность видеть перевоплощение Савелия Кузьмича. Сейчас как раз был один из таких случаев – проводив посетителя, Воинов снова стал собой: опытным, всесильным, проницательным.

– Это тебе урок, Михал Савельич! – в голосе звякнул металл.

– Кто ж знал, что именно тот самый поручик с какого-то перепугу станет справляться о Берсеневе?

– Да не оправдывайся ты! Верно, никто не знал. Только ведь поручик наш мудрую вещь сказал, ты услышал?

– Про матушку злодея Берсенева?

– Да нет, тут как раз все может сложиться. Про то, что Питер-то город поболе Красноярска, а все одно маленький! Понимаешь?

– Так точно-с! Девица Потемкина – столичная штучка. Поручик – тоже из столицы. И нету у них тут знакомых, окромя друг дружки. К тому же мы знаем от господина Самсонова: девица и тот каторжник знакомы с детства. Теперь поручик ляпнул – тоже друг детства этого Берсенева. И факт отъезда в Красноярск не скрывал, сам признал. Выводы, Савельич, делай сам.

– Они здесь вполне могут встретиться. Друзья эти, – уверенно проговорил сыщик. – Прикажете наблюдение за ним не снимать-с?

– Правильно понимаешь. Только пусть уж теперь твои архаровцы осторожнее действуют. Все-таки Кречет – государственный человек, на то верительные грамоты имеются, так-то…

Глава вторая. Петроград, май

1

Время сомнений.

Так назвал для себя генерал-майор Константин Глобачев период, начавшийся вскоре после отбытия поручика Кречета с секретной миссией в Сибирь. И сомнения возникли не только касаемо целесообразности всей затеи с поиском алмазов для, как торжественно выразился Его Величество, спасения империи. Надеясь в глубине души, что странное дело Берсенева отпустит его после быстрого трибунала, приговора и отправки бывшего поручика из столицы долой по этапу, Глобачев и тут просчитался: история, не дававшая ему покоя, вернулась сама собой. Словно бушменский бумеранг, не нашедший цели – читал как-то на досуге о таком оружии в журнале «Вокруг света». И, что характерно, вернулось дело именно через упоминание о тех таежных адамантах.

Сперва государь пересказал ему недавнюю беседу с доктором Бадмаевым. Кто первым затеял разговор, Глобачев не знал, да и не особо старался вникать в тонкости взаимоотношения царя со своими фаворитами. Важно другое: Петр Александрович точно знал о словах Распутина про то ли спасение, то ли несчастье России, кое придет из Сибири. И предостерег императора – мол, Распутин снова толкает империю своими пророчествами к гибели. Дескать, ему ли не знать, что всякий, кто пытается найти в сибирских недрах клад, который ему не принадлежит, будет проклят. И обречен на погибель. Касается как человека, так и целого государства, если тот дерзкий действует в его, государства, интересах.

Положим, рассудил тогда Глобачев, персона Распутина раздражает не одного Бадмаева. Ничего нового доктор царю не сообщил. К тому же противостояние Петра Александровича и Григория Ефимовича становилось чем далее, тем более явным. Обычная борьба за влияние, так видел происходящее начальник Охранки.

Настораживало другое: сам факт разговоров о сибирских алмазах как реальной возможности поправить экономическое положение империи, продолжить войну, а потом успешно, победой, завершить ее и в перспективе выбить у революционеров почву из-под ног. В победившую империю вернется стабильность, агитация господ либералов и товарищей большевиков никому не будет нужна, не интересна. Если миссия Кречета успехом не увенчается, это, безусловно, огорчит государя – однако будет много хуже, если эта информация станет предметом разговора не только между царем и Бадмаевым.

Миссия поручика Кречета должна сохраняться в строжайшем секрете. Ведь в случае успеха казна получает крупное месторождение, а если овчинка не стоит выделки – британский военный заем в обмен на такую желанную концессию в Восточной Сибири. Которая на поверку – чистый фук, пустышка. Потому столь невинный, на первый взгляд, разговор государя с Бадмаевым насторожил Глобачева: доктор – хитрая лиса, сам имеет определенный интерес в тех краях и обладает достаточным влиянием для того, чтобы негласно взять заинтересовавшую его историю с алмазами под контроль. К тому же беседа, как отметил Константин Иванович, отнюдь не удовлетворяла праздное любопытство Петра Александровича.

Доктор обсуждал не только пророчество Распутина и сам факт существования алмазов. Он, вероятнее всего, знал что-то о миссии Кречета. И, как подозревал Глобачев, предостережения Бадмаева о смертельной опасности, подстерегающей всякого, кто занят поискамитехалмазов – не что иное, как попытка повлиять на мнительного, растерянного государя. Конечной целью всего этого может стать приказ царя найти способ отозвать Кречета, свернуть поиски и забыть обо всем.

Позже, перебирая в памяти всех, кто так или иначе, прямо либо косвенно оказался причастен к истории с алмазами, Глобачев зацепился за ювелира Иосифа Самойловича.

Сначала зацепка произошла на подсознательном уровне. Арест боевиков и перестрелка в магазине без того не выходили у начальника Охранки из головы. Глобачева смущало, что Данко ушел от погони проходными дворами. Воробей мог сделать то же самое. И наверняка бы тоже скрылся. Но террорист забежал в магазин Самойловича. То есть – сознательно заскочил в ловушку.

Из желания посеять зерна своих неясных сомнений еще в ком-то, Глобачев вызвал Хватова, озадачил его, бывшего рядом с местом происшествия, и получил ответ: выходка Воробья выглядит отчаянной попыткой прорваться. К тому же, напомнил полковник, боевик взял заложницу. Тем не менее Глобачев чем больше думал, тем сильнее склонялся к той мысли, что Воробей ворвался в магазин не для захвата первого попавшегося заложника. Террорист, которого вот-вот поймают, мог рискнуть и вбежать к Самойловичу только в одном случае.

Он надеялся получить помощь.

Иначе действия преступника, который бежит от погони, а сознательно забегает в тупик, объяснить нельзя.

Следовательно, из жертвы Самойлович превращался в пособника террористов. И можно допустить – заложницу Воробей взял только для того, чтобы не раскрывать ювелира. Получается, Самойлович, напуганный действиями преступника, проводил бы того к выходу и помог бы уйти. Так свои действия он мог легко оправдать: дескать, выполнял приказы вооруженного бандита, боясь за жизнь заложницы.

Какую роль во всем этом реально сыграл появившийся в магазине поручик Берсенев, ни начальник Охранки, ни тем более – полковник Хватов, пока себе не представляли. Глобачев согласился: тогда переплелись в один роковой узел случайности и закономерности. Константин Иванович даже не был уверен до конца в правильности хода своих мыслей – им на тот момент двигало желание разобраться, что заставило его допустить причастность Самойловича к утечке информации о нешлифованных сибирских адамантах. Потому Хватов и получил задание прощупать ювелира, вращающегося не только в высшем обществе, но и, вероятно, в весьма подозрительных сферах. Впрочем, нынешнее высшее общество – уже подозрительные сферы.

Дальнейшие события получили неожиданно стремительное развитие. Через сутки после разговора с Хватовым, не принесшим, со слов полковника, никаких плодов, Иосиф Самойлович исчез из своей квартиры.

Как в воду канул.

Это оказалось сущей правдой – обезображенный труп ювелира на третий день после бегства выловили в речке Красненькой.

Не ошибся, выходит, Глобачев. Был Самойлович как-то связан с террористами. Что самое неприятное – вряд ли это контакт Полетаева. Брать надо выше, вновь замаячил некто, тот самый идейный вдохновитель Боевой Группы. И вот если об алмазах он проведал…

Плохо дело, чувствовал Константин Иванович. Очень плохо…

2

Двое ужинали в отдельном кабинете.

Британскому послу Джорджу Бьюкенену дух здорового авантюризма был не чужд. И все-таки его весьма удивило представление в духе «Парижских тайн», разыгранное сидевшим напротив высоким незнакомцем в штатском, с очевидно наклеенными усами и бакенбардами. Своего маскарада высокий не скрывал, наоборот – бутафория была демонстративной. Как и представление в целом: записка без подписи с приглашением встретиться, намек на «известные господину дипломату сибирские алмазы», время, место, накрытый стол и сам незнакомец, появившийся на пятнадцать минут позже указанного времени, да к тому же тихо, будто фантом. При этом у фантома – косая сажень в плечах, одет по последней моде, никаких официантов, обслуживал гостя сам.

Высокий не назвал себя, что, впрочем, Бьюкенена не удивило. Дипломата на самом деле занимало другое – неожиданное известие от Даймонда, бесследно пропавшего в Сибири вот уже почти два месяца назад. Или это будут новости о Даймонде?.. Долго решили не тянуть, не для того встретились.

– Как я понимаю, вам известен мой интерес к сибирским алмазам в Енисейской губернии, – сказал Бьюкенен. – Откуда?

– Это не важно, – последовал ответ. – Важнее, чтобы вы, опытный дипломат, не только выслушали, но и услышали мое предложение.

– Так давайте не будем тянуть. Извольте, я готов.

Высокий говорил недолго, удивив сэра Джорджа умением лаконично и емко высказывать свои мысли. Закончив, он дал собеседнику некоторое время на оценку услышанного, после чего спросил:

– Итак, вы услышали меня?

– Услышал, – кивнул Бьюкенен. – Честно говоря, думал – все сложнее, какие-нибудь хитрые игры. А вы, простите, предлагаете какой-то нереальный гешефт. У вас есть сведения об интересующем Британию крупном алмазном прииске в Восточной Сибири. Их вы меняете на поддержку Ее Величеством, королевой Великобритании, политических и экономических реформ в России. Вам не кажется, что это несколько странный обмен? Если, – сэр Джордж выдержал паузу, – вообще не бред. Или того хуже – провокация.

– Помилуйте, вам ли не узнать провокацию, – высокий, не спрашивая позволения собеседника, достал и раскурил тонкую сигару, окутал себя сизым дымом, продолжил: – Теперь насчет бреда… Нет, это не бред, господин посол. И возможность такого обмена мне лично странной не кажется. Британскому Льву давно пора заключить более тесный союз с русским Медведем. И вы как лицо, заинтересованное в сибирских алмазах лично, способны убедить правительство Британии поддержать российские реформы. Которые приблизят Россию к Европе.

– Допустим, – поверить в реальность происходящего старому дипломату Бьюкенену помогал как раз именно опыт. – Как вы видите подобное сближение?

– Очень скоро у России будет новое правительство, – спокойно пояснил высокий. – Я не шучу, не надо так на меня смотреть. Да, это будет принципиально новое правительство. Ориентированное, подобно Британии, на принципы конституционной монархии. Открою карты, чтобы вы поверили мне окончательно. Я до недавнего времени работал здесь, в России, на германскую разведку. Верите мне?

Бьюкенен закашлялся. Воистину, этот высокий оказался кладезем сюрпризов.

– Допустим, верю. В таком случае, для чего все эти разговоры о благе России, если вы работаете на ее противника, на кайзера?

– Во-первых, я работаю не за идею, а исключительно за деньги. Идеи-то нет. А во-вторых – алмазы, господин посол. Все те же сибирские алмазы. Это уже не деньги, это – идея. Это шанс для России. Судя по сведениям, которые удалось получить и проанализировать мне, с таким алмазным фондом у России есть шанс не только выиграть войну. Моя страна вернет себе былое величие. Не забывайте: я ведь русский.

Теперь Бьюкенен понял если не все, то многое.

– Значит, вы лично хотите изменить ход истории? Вот так вот, после разговора за столом в ресторане? Послушайте, я многое повидал, много слышал об отчаянных одиночках и авантюристах, но такое…

– Я – не авантюрист, – довольно резко прервал посла высокий. – И отнюдь не так уж одинок, как может показаться. Хотя насчет того, что я человек отчаянный, вы правы. У вас еще будет масса возможностей в этом убедиться.

– Лихо, лихо, я восхищен, правда, – сэр Джордж несколько раз хлопнул ладонью о ладонь. – Вот только сможете ли вы воплотить свои замыслы? Одних алмазов ведь мало…

– Конечно, – согласился высокий. – России сначала нужен новый премьер-министр. И новое правительство.

– Ловлю на слове. Как только в империи сменится правительство и новый премьер, его глава, даст моим друзьям из «Де Бирс» концессию в Енисейской губернии, тогда и вернемся к этому разговору. Предлагаю закончить на этом. Всего доброго.

«Это будет даже скорее, чем вы думаете», – проговорил мысленно высокий, провожая взглядом Бьюкенена. И щелкнул пальцами: вот же чистоплюй, руки так и не подал…

Глава третья. Восточная Сибирь. Красноярск, Май

1

Истории великих полководцев были в роду Кречетов всегда в чести. Уж последние сто лет, со дня сражения под Бородино, где предок Антона стал знаменитым – так точно. Ну, так о полководцах…

Взять хоть Александра Македонского. Как писалось в одной занимательной книжице, прежде чем назначить кандидата военачальником, Македонский применял для поверки, вроде как для экзамена, довольно-таки нехитрый прием. А именно: в самый разгар пирушки громко кричал и замахивался на воина мечом, делая вид, что собирается напасть. Не всякий дерзнет поднять руку на самого Александра, но того интересовала реакция. Если человек бледнел, ожидая неминуемой расплаты и даже не пытаясь узнать, чем прогневил полководца – он не годился на повышение. Однако если воин багровел от гнева – попадал к полководцу в милость: такой и в бою не растеряется, будет идти только вперед.

С тех пор Антон Кречет нет-нет, да и старался глянуть на себя со стороны, когда опасность возникала совсем рядом и нужно было двигаться без остановки. И всякий раз убеждался: в минуты опасности, когда обстоятельства требовали принимать мгновенные решения, его широкое, несколько простоватое, как у всех мужчин из рода Кречетов, лицо багровело. И сам он чувствовал, как пылает и пышет жаром кожа.

Так и сегодня.

Голова оставалась ясной, но кровь бурлила, он чувствовал постоянную потребность в движении. На фронте, под пулями, побывать поручику так и не удалось. Только именно в эти минуты Антон чувствовал себя, словно перед решающей атакой.

Действовать. Действовать. Действовать!

От обер-полицмейстера Кречет вернулся на квартиру к Федотову, куда уже доставили его вещи, сказался хозяину уставшим, посетовал на местную бюрократию:

– Хороший, по всему видать, человек ваш друг Воинов. Полицейский, видно, на своем месте. Только все одно – чиновник! Медленно все у него продвигается.

– В Петрограде, в Москве, в Великом Устюге, в Красноярске – беда российская одна, – философически рассудил отставной полковник. – Не о Савелии Кузьмиче речь, он-то не дурень. Только кадровый полицейский – не кадровый военный, отсюда и волокита… У них в волоките главная сила. Э, ладно, выходили-то чего, поручик?

– Почитайте, что ничего пока. Мое дело, ясно, важное. Да не одно оно у него такое. Своих не разгрести, – Кречет пожал плечами, демонстрируя смирение перед чужими порядками. – Просил быть к вечеру. Пока завалюсь спать с вашего позволения.

– Понял. Как раз тот случай, когда солдат спит, а служба идет, – кивнул Федотов. – Набирайтесь сил, они вам понадобятся. Я вас беспокоить не стану, вы мой гость, да и человек государев. Потому, – он чуть понизил голос, – чем меньше с вашим заданием будете шляться по городу, да еще без охраны – тем лучше.

– Благодарю за понимание, Григорий Лукич.

Слово Федотов без надобности не нарушит. В этом Кречет был уверен: отставной полковник оказался из породы тех, кто всегда делает, как говорит, это Антон чувствовал. Если сам поручик провел рекогносцировку на новом месте правильно и все рассчитал верно, на следующую операцию, которую он задумал, ему понадобится часа два. От силы – три, не больше.

Дальше Лизе придется самой. Дольше отсутствовать, надеясь на то, что Федотов этого не заметит, поручик не рискнул.

«Быстрее, Антон Никитич, шибче!» – торопил он себя.

Сменил одежду, в который раз убедившись, что не привык носить гражданское и совсем не нравится себе в образе шпака. На всякий случай переложил документы во внутренний карман щегольского пиджака в полоску, револьвер – сначала в правый, но сразу же вынул и, поставив на предохранитель, сунул за пояс брюк. Пиджак на все пуговицы застегнул, оглянулся зачем-то на двери, раз-два – выбрался через окно. Двигаясь легко и осторожно, перебрался дворами на улицу, там же удалось подхватить извозчика.

Назвал адрес. Выяснил – это место и впрямь каждому местному извозчику известно. Однако попросил все равно проехать по улице, где располагался дом Федотова. Не уточнял, зачем, а флегматичному ваньке один хрен, раз барин платит. Когда коляска поравнялась с домом Федотова, поручик выглянул из-за края.

Не ошибся. Шатаются напротив дома двое в штатском. Господин с барышней. Он ей чего-то на ушко шепчет, она похохатывает. И все туда-сюда, будто эта улица – самое удобное для их амурных прогулок место.

Подумать было над чем. Воинов не снял с Кречета наблюдение, хотя знает – тот выполняет особо важную миссию, послан самим государем императором, и не дай бог… Впрочем, может быть, именно с целью перестраховки, именно потому, что Антон Никитич – лицо государственное. Приставил такую вот негласную охрану да и умыл руки. В случае чего все рапорта у Воинова будут в порядке…

Однако общение с Лизой полицейская опека, чем бы она ни была вызвана, несколько усложняет. Только ведь на то и сложности, чтобы кирасир Его Величества их преодолевал!

И еще одно обстоятельство играло немаловажную роль. Кречет мог сразу начать отрываться от филеров, но в таком случае поведение поручика показалось бы более чем странным. Ведь в его положении намного проще, и главное – логичнее при первом же подозрительном происшествии не заниматься самодеятельностью, а заявиться прямиком к обер-полицмейстеру. И возмутить спокойствие, что Антон успешно и сделал.

Нет, рассудил Кречет, прокрутив в голове все события сегодняшнего утра. Покудова он действовал правильно. Конспиратор из него, может, и неважный. Зато в стратегии с тактикой поручик преуспел. Разведку боем произвел. Оборону противника вскрыл. Даже если допустить, что Воинову его поведение покажется странным, он как раз готов списать все это на конспирацию.

Тут в другом месте тонко. Тактические маневры показали – полиция следит за каждым, кто ищет встречи с Алексеем. И Антону, выходит, соваться в тюрьму больше нельзя. Тут конспирацией не прикроешься.

А Лизу встречали на вокзале, как они и предполагали.

Вот она, причина такого интереса к каторжнику Берсеневу. И всем, кто ищет с ним встречи.

Отговаривать Потемкину бесполезно. Она уже сделала свой выбор, ей нужно получить свидание с Алешкой. Стало быть, предстоит решить очень важную задачу: помочь Лизе проникнуть за толстые стены Красноярской пересылки, да так, чтобы об этом никто не узнал. Только бы сама Лиза согласилась сыграть в еще один спектакль, не испугалась бы. Хотя…Она скрывается от всей красноярской полиции, которую дергает за веревочки Кирилл Самсонов. Чем еще ее можно испугать?

Уж точно не девицами из салона мадам Купцовой, у которого как раз остановилась извозчичья коляска. Этих посетителей в здешней тюрьме давно считают своими. И у Антона достаточно денег, чтобы мадам пояснила, за какие веревочки надо дергать, чтобы без препятствий и не вызывая подозрений добиться встречи с любым арестантом…

2

Вызвав Берсенева из общей камеры на свидание, старший надзиратель Ларионов, низенький, лопоухий унтер, как-то странно, сально подмигнул Алексею. И хмыкнул столь же многозначительно, сколько непонятно. Сам каторжник не ждал никого, тем более – в такой глуши, однако спрашивать, куда и зачем кличут, среди арестантов считалось одним из неписаных правил дурного тона.

Как, например, поведение ничем не примечательного брюнета среднего роста, которого привели к ним в общую камеру после обеда. Переступив порог, он окинул присутствующих цепким быстрым взглядом, ни на ком его не задержал и, не поздоровавшись, не назвав себя, не спросив, где здесь свободное место, даже не вынимая рук из карманов наглухо застегнутого арестантского бушлата, молча, как-то монументально, прошествовал через всю камеру, заняв место на нарах в углу. К нему сунулся было с вопросом тощий вертлявый уголовник с приметным бельмом на глазу, что-то попытался сказать, но брюнет глянул на него – и будто ударил взглядом, оттолкнул блатаря, добавив несколько тихих, но вполне понятных вертлявому слов. Теперь вокруг персоны гордеца медленно закручивалась непонятная неопытному глазу канитель, и Берсенев не понимал пока, на что брюнет рассчитывает и на кого надеется, ведя себя в камере, среди людей, откровенно по-хамски.

Бывший поручик уже видел такие ситуации. Вмешиваться не собирался. Знал – чья-то кровь обязательно прольется. Здесь, в тюрьме, не без этого. Нельзя сказать, что Алексей привык к этому – он смирился. Ведь в этом мире он проведет остаток своей жизни. Если не случится чуда и его дело не пересмотрят. Но даже если до этого дойдет, во что превратится он сам, государственный преступник Алексей Берсенев…

Думать об этом не хотелось. Ни о чем другом тоже не думалось. Как раз кстати этот вызов на свидание. Пусть даже кто-то ошибся или обознался – все какое-то развлечение перед предстоящим этапом еще дальше, во глубину сибирских руд. Была, правда, у Берсенева мыслишка – в Красноярске, его каким-то невероятным образом мог отыскать Кречет, которого ожидали здесь секретные государственные дела. Но, когда Берсенева ввели в узкую тесную комнатушку с маленьким окошком, где из убранства был лишь деревянный топчан, накрытый старым соломенным тюфяком, даже эта слабая надежда рухнула. Сперва холодную каменную вонь тюремной камеры разбавил собою запах дешевых духов, а затем навстречу Алексею шагнула вульгарно одетая, не пожалевшая пудры, румян и помады девица, которую Берсенев никогда раньше не видел. Вот девица, заметив кандалы на его запястьях, замерла, как вкопанная, вскрикнула.

– Чего, дура, кандалов не видала? Не боись, ваша сестра тоже по этапу ходит с такими же браслетами, – хохотнул унтер Ларионов. – Глядишь, надысь в самоварном золоте, а нонче – в железе.

Свои слова надзиратель отпускал без слышимой злости, скорее – по привычке всесильного тюремщика, движимый чувством только одному ему понятного юмора.

– Так я ж тут впервой, дядечка… – неловко оправдала свой испуг девица.

И Берсенев узнал этот голос.

Его-то как раз Лиза, в отличие от внешности, не изменяла. Подурачилась только, изобразив для стража плаксивую малоопытную девчонку.

– Ничего. Не в последний. Новенькая, поди. Не видал раньше.

– Ага, дядечка… Деревенские мы, здешнего уезда…

– Да мне-то оно на кой, – отмахнулся унтер Ларионов. – Мадам Купцова других не берет. Пообтешет, ничего, городской станешь, – приговаривая так, Ларионов тем временем снял с Берсенева кандалы, глянул ему прямо в глаза, перевел строгий взгляд на Лизу, погрозил пальцем: – Пятнадцать минут. Более на такие свидания давать не велено.

Лиза и Берсенев не смотрели на него – они не сводили глаз друг с друга. Стоило за надзирателем закрыться двери камеры, как девушка бросилась к Алексею, крепко обняла его.

– Лиза… Я тюрьмой пахну, не надо… – вяло, больше из брезгливости за себя, противился Берсенев. – Зачем ты приехала, Лиза? Почему в таком виде?

– Иначе не пробиться к тебе. Ты не рад?

Крепко стиснув девушку за плечи нечистыми пятернями, Алексей с усилием отстранил ее от себя, на расстояние вытянутых рук. Теперь молодые люди смотрели друг на друга, тяжело дыша от волнения.

– Ты даже не представляешь, как я рад! У нас четверть часа всего… Я буду помнить их до конца жизни.

– Тогда не будем терять времени, – Лизе наконец удалось привести дыхание в норму. – Я сбежала от Кирилла, Алеша. Помолвки не будет.

– Как же ты… сюда… одна?

– Я не одна, Алексей, – теперь к девушке окончательно вернулась уверенность. – Здесь Антон Кречет.

– Да, он собирался. Значит, таки прибыл… И вы…

– Все заранее сговорено, Алеша. Это Антон все придумал. Даже нашел мне уютный флигель на Спасской улице.

– Но Кирилл, наверное, ищет тебя?

– Может, даже отыщет. Даже вероятнее всего, ведь здесь его вотчина. Пускай даже найдет. Все равно я уже сделала, что хотела.

– Что хотела?

– Прошла сквозь тюремные стены, никем не замеченная. Как в романах, – Лиза улыбнулась. – Увидела тебя. И хочу сказать, как теперь собираюсь торговаться с Кириллом. Ты должен это знать.

– Торговаться? С Самсоновым? О чем ты, Лиза?

– Бедный мой Алеша… – вздохнула девушка, смахнула неподходящую слезинку. – Когда ваш этап повезут отсюда далее?

– Этого не знает никто. Я написал прошение в Петроград. Добиваюсь пересмотра дела. Думаю, пока ответа не будет, я останусь здесь, в Красноярске. На этапе познакомился с политическими, те растолковали – таков порядок, казенная бумага не будет догонять меня на этапе. А там уж как Бог даст.

Лиза на мгновение прикрыла глаза, собираясь с мыслями. При этом машинально поправила безвкусно, соответственно образу, завитый локон.

– Слушай меня, Алеша, и не перебивай. Я все обдумала. Еще когда сообщала Кириллу о расторжении помолвки. Я оставила лазейку, все еще можно вернуть. Словом… Я сама позволю Господину Медведю найти себя здесь. Попрошу прощения. Уверяю, мы быстро помиримся, он ведь по-своему любит меня… Молчи, слушай: я вновь дам согласие выйти замуж за Кирилла Самсонова. Если он в обмен найдет для тебя лучших адвокатов. Применит все свои связи. Дойдет так высоко, как сможет. Добьется пересмотра твоего дела. И вытащит тебя отсюда. – Лиза обвела рукой стены камеры.

На какое-то время Берсенев потерял дар речи.

– Лиза, – только и смог выдавить он из себя. – Как же ты…

– Я люблю тебя, – просто проговорила Лиза. – Верю, что ты не виновен. Хочу, чтобы ты был свободен. А за любовь и свободу надо платить, Алеша.

Берсенев, обретя наконец способность говорить, хотел выпалить что-то гневное. Но Лиза снова обняла его, залепила рот каторжника поцелуем, и это продолжалось, казалось, не оставшиеся несколько минут, а целую вечность. Когда молодые люди снова отстранились друг от друга, Алексей сказал, стараясь вразумить Лизу из последних сил:

– Не смей продавать себя в обмен на мою свободу. К тому же Самсонов не всесилен. В лучшем случае добьется для меня замены пожизненной каторги лет на двадцать той же каторги.

– Надо верить в лучшее. Крепись, Алеша. И не спеши с ответом. Подумай. Мы не сможем быть вместе, мы оба это знаем. Но так у тебя есть шанс получить свободу. С этой мыслью, любимый, я готова выйти за Самсонова и стать ему хорошей женой. – Лиза одернула платье. – Я приду за ответом завтра. Как видишь, очень выгодно представляться девицей из салона мадам Купцовой.

Лиза снова собираясь поцеловать Берсенева. Но ее намерение прерывал скрежет ключа в замке снаружи, и девушка отошла на несколько шагов от каторжника, старательно делая вид, что приводит в порядок одежду.

– Могли бы постучать из вежливости, – заметил Алексей вошедшему унтеру Ларионову.

– У нас тут культурных не держат, – спокойно ответил тот. – Пора в камеру, господин Берсенев. Хорошего – понемножку.

3

Перед тем как втолкнуть в камеру, с Берсенева сняли кандалы.

Прогулка по мрачным коридорам централа, вновь перевернувшая его жизнь встреча с Лизой, возвращение обратно тем же унылым путем – на все про все чуть более часа. Всего-то прошло времени с тех пор, как Алексей покинул свою камеру. А вернувшись, тут же, с порога, ощутил напряжение, немало возросшее за время его отсутствия.

На него, политического, все больше предпочитавшего без нужды не встревать в тюремные разговоры, сокамерники по-прежнему не обращали внимания. А вот у строптивого гордого брюнета явно должны были вот-вот начаться серьезные неприятности.

Обстановку Берсенев оценил мгновенно, уже научился перехватывать незаметные для неопытного глаза знаки и взгляды, которыми обменивались арестанты. В данном случае – уголовные. Брюнет, как определил Алексей, старательно делал вид, что не замечает сгущающихся вокруг него туч. Прочие же замерли по своим углам. Устроился на свои нары и Берсенев.

Возможность обдумать происшествие в камере, повлекшее за собой самые непредсказуемые для него последствия и вновь коренным образом изменившее его судьбу, выдалась Алексею много позже.

Тогда-то он смог объяснить свое поведение. Ведь все вокруг него что-то делали, чем-то рисковали, чего-то добивались. Он же, ошибочно – да что там, ложно! – обвиненный и неправедно осужденный, все время с той роковой для него встречи с незнакомцем у своего парадного, по большей части плыл по течению. Разговор с Лизой встряхнул бывшего поручика Берсенева. Ему хотелось дать выход нахлынувшей энергии. И вот, вернувшись в камеру, Алексей такую возможность получил. Чем, как показали дальнейшие события, лишь усугубил свое и без того скверное положение…

Хотя поначалу он, как и все в камере, был только безучастным зрителем. Давешний уголовник с бельмом на глазу оторвал тощий зад от пола, одернул клифт[8], направился к брюнету нарочито медленной пританцовывающей походкой, подошел вплотную, замер, глядя на того сверху вниз и явно ожидая реакции.

– Тебе чего снова надо, убогий? – спокойно спросил брюнет.

– Ты, дядя, себя неправильно ведешь. К тебе люди уже подходили.

– Ты ко мне и подходил. О себе, что ли – люди?

– Я себе так секу, ты, дядя, нас тут всех за людей не держишь?

– Кроме тебя, ко мне тут больше никто не подходил, – последовал ответ. – Раз я тебе сказал. Могу повторить: свое почтение свидетельствовать вашему главарю у меня нет желания.

Бельмастый шмыгнул носом.

– А тебе, к примеру, говорили, дядя, что когда в дом заходишь, надо хозяину поклониться?

– Здесь – дом казенный. Ты меня к начальнику тюрьмы посылаешь?

– В этой хате хозяин Валет.

– Чей хозяин? У меня хозяев нет… Ты Валет? – и, не дожидаясь ответа, брюнет закончил: – Нет, на такую масть ты не тянешь. Надо Валету – пускай сам подходит.

Последнюю фразу брюнет произнес нарочито громко, чтобы услышала вся камера. Даже Берсенев знал, кого называют Валетом и что тот из себя представляет. Вряд ли брюнет не понимал, на что провоцирует уголовных. Это могло значить только одно: он – отчаянный, редкостной отваги человек. В то, что брюнет – самонадеянный дурак, Алексею как-то не верилось.

Сам Валет, долговязый жилистый мужчина с оторванной, видимо, в какой-то давней драке, мочкой левого уха, не заставил себя после такого откровенного вызова долго ждать. Легко соскочив со своих нар, он также неторопливо, с достоинством пересек камеру, по ходу жестом велев бельмастому убраться в сторону.

Почти одновременно с ним Берсенев зафиксировал другое движение: двое подручных Валета уже обходили камеру по периметру, заходя брюнету в тыл и беря его в клещи. Отступать в условиях тюремной камеры и так особо некуда. Но сейчас эта парочка пыталась свести к нулю маневренные возможности брюнета. Тот же, как и раньше, даже не пошевелился, разве словно невзначай свесил ноги с нар и, как отметил Алексей со своего места, постарался покрепче упереться в деревянный настил руками.

– Ну, баклан[9], я пришел. Давай, говори, чего хотел.

– Я? – громкое удивление прозвучало искренне. – Мне от тебя ничего не надо.

– Для чего тогда звал?

– А я тебя не звал!

– Все тут слыхали – ты захотел, чтоб я, Валет, сам к тебе подошел. Излагай, чего ж ты с людьми, честными каторжанами, здоровкаться не желаешь.

Брюнет презрительно хмыкнул.

– Мастью ты не вышел, любезный. Был бы тузом, к примеру, я б еще подумал. А мне сказали – всего-то Валет. И, как я вижу, даже некозырный.

А дальше брюнет и вовсе нарушил все неписаные правила – плюнул под ноги. Скорее даже не плюнул – обозначил плевок, звука губами издал больше, чем получилось слюны. Только чашу терпения уголовников он уже и без того переполнил.

– Все видели – ты сам нарвался, сука!

Валет замахнулся, собираясь ударить брюнета сверху вниз. Но тот мгновенно откинулся на спину, сжав при этом края нар обеими руками, резво подтянул к себе согнутые в коленях ноги, а потом стремительно, пружиной распрямил их, еще и чуть привстав при этом. Удар сдвоенными ногами в грудь Валет получил пушечный, отлетел к противоположной стене, подручные даже не успели его подхватить, падение смягчил только подвернувшийся по пути бельмастый.

Брюнет тем временем уже соскочил с нар, нырнул под удар уголовника, наскочившего слева, а после проделал вообще невероятное. Во всяком случае, Берсенев, видевший за время своего перемещения по этапу множество драк, никогда еще не наблюдал такого мастерского владения приемами французской борьбы. Поистине, кем бы в итоге ни оказался этот брюнет и за какие преступления ни шел на каторгу, он вызывал у Алексея уважение, если не восхищение.

Тем временем Валет уже поднялся, пришел в себя и надвигался на дерзкого противника, выставив перед собой не пойми как возникший в его руке самодельный нож.

Он сделал резкий выпад, но брюнет снова стремительно ушел в сторону, тут же перехватил руку с ножом, попытался ударить ею о колено, выбивая оружие. Однако и Валет был уж точно не лыком шит, быстро ударил с левой, метя противнику в лицо.

А затем Берсенев увидел, как двое только что поверженных противников брюнета вновь двинулись к нему со спины. Причем один уже изготовил для удара тонкое острое шило – заточенный железный стержень, крепко насаженный на полукруглую деревянную болванку. Дальше инстинкт Алексея оказался сильнее и быстрее разума: рванувшись со своего места, он налетел на бандита с шилом, сбил его с ног, сразу же резким апперкотом отбросил второго.

От внимания брюнета подоспевшая помощь не ускользнула. Оставив попытку обезоружить Валета, он отбросил его от себя, сделал полшага к Берсеневу, и теперь неожиданные союзники стояли спина к спине, готовясь отразить новую атаку. Долго ждать не пришлось: теперь на них навалились сразу и скопом. Алексей под градом ударов не устоял на ногах, лишь чудом прикрыв лицо и голову. Но драка закончилась так же быстро, как и началась – ее прекратил рык надзирателя:

– Разойдись! Разошлись, кому сказано! Говядина! К стене, вашу мать! Прекратить, сволочи!

Дерущиеся тут же разбежались. Алексей и брюнет поднялись с пола, оба утирали кровь с разбитых лиц. Ворвавшиеся в камеру надзиратели, орудуя ружейными прикладами, расставили участников потасовки вдоль стены, подогнав туда же и Берсенева с его новым товарищем.

Вперед выступил старший надзиратель. Берсенев знал – фамилия этого коренастого офицера была Суворов, как у знаменитого русского генералиссимуса, чем господин старший надзиратель явно гордился.

– Какого черта! – гаркнул он. – Кто начал драку?

Разумеется, ответом было дружное молчание.

– Отвечать! – крикнул старший надзиратель. – Не то в карцер пойдут все! Вы меня знаете, сукины дети! На корм крысам пойдете! Все, рожи каторжные! Я вам здесь вечную каторгу закачу!

Кашлянув, Берсенев сделал полшага вперед.

– Зачем же крысам, господин старший надзиратель? И зачем же – всех?

– Так говори, кого!

Берсенев кивнул на Валета.

– Нож был у этого человека, господин старший надзиратель. Как офицер, пусть даже разжалованный, я не мог допустить кровопролития. С чего все началось – не имею понятия. Разбираться вам.

– Валет, значит? – хмыкнув, Суворов жестом велел обыскать уголовника.

Нож нашелся на полу, под нарами. Показав его Берсеневу, старший надзиратель ничего не спросил – просто ожидал ответа.

– Да, это его нож, – подтвердил Алексей. – Если, конечно, никто из них, – он показал в сторону бельмастого и остальных уголовных, – не заявит вам сейчас и здесь, что это мое оружие.

– Спросим, – довольно кивнул Суворов. – Со всех спросим. Ты знаешь порядки, Валет…

Тот смолчал. Не проронил ни слова, пока ему ломали руки и заковывали в железо. И уже когда уводили, резко обернулся, безошибочно нашел Алексея взглядом.

– Слышь, ты, офицер! Ты живешь, пока я в холодной! Понял, сука?

Больше он не сказал ничего. Но даже без того, что старший надзиратель показал на прощание всем свой внушительный кулак, обитатели камеры замолкли, тихо разошлись по своим местам. Сбились в кучу уголовные, очень тихо переговариваясь. Собрался что-то сказать и брюнет, однако вдруг передумал, кивнул только, выражая таким образом благодарность.

До Берсенева вдруг дошло, что случилось: только что вся камера услышала не пустую угрозу.

Это был приговор.

Смертный приговор. Ему, Алексею Берсеневу…

4

Остаток дня прошел тяжело. С ним никто, включая брюнета, так и не попытался заговорить, и самое разумное, что Алексей мог сделать в создавшейся ситуации – вытянуться на нарах лицом верх и попытаться уснуть.

На удивление ему это удалось. Берсенев даже проспал глубоким сном какое-то время, но проснулся, учуяв движение совсем рядом – и тут же чья-то крепкая рука опустилась ему на лицо, зажимая рот. Если сейчас ударят шилом, надо хоть попытаться защитить себя, однако одновременно с этой мыслью Алексей услышал шепот, чужие губы почти касались уха.

– Тихо. Лежите тихо.

Узнав голос брюнета, Берсенев опустил вскинутые было руки. Затем пошарил в темноте, нащупал плечо человека, сидевшего рядом, слегка сжал, давая понять – он готов не шуметь и слушать. Ладонь с лица тут же соскользнула.

– Плохо ваше дело, – так же тихо проговорил брюнет. – Спасибо, конечно. Моя натура дурная. Мог бы покориться, тем более что…

– Что? – одними губами спросил Алексей.

– А, неважно теперь… Со мной бы эти архаровцы по-любому ничего бы не сделали. Не успели бы. Вертухаи вломились, они за мою жизнь деньги получили.

– Деньги? За…

– После об этом. Вы правда офицер?

– Поручик… Хотя если быть точным, бывший поручик.

– Не люблю офицерья, если честно. Но сегодня вы оказали мне услугу, бывший поручик. Вы же не знали ничего.

– Чего я не знал? – Берсенев теперь совсем ничего не понимал.

– Всему свое время, бывший поручик. Звать вас как?

– Алексей… Фамилию назвать?

– К черту фамилию. Ситуация необычная, Алексей. И опять-таки – моя натура. Никто еще никогда не назвал Полетаева неблагодарным. Кстати, будем знакомы. Полетаев.

А вот теперь Алексей точно потерял дар речи.

Выражения его лица Борис Полетаев в темноте не видел. Однако почуял, как внезапно напрягся его неожиданный союзник.

– Что-то не так?

– Вы – тот самый Полетаев? Боевой Отряд или как там… Враг государства?

– Положим, Алексей, вы тоже сейчас государству не друг, а бывший поручик. Не знаю, за что вы здесь. И знать не хочу. Хотя не удивлен, что вы слышали обо мне. Вот только здесь, в этой тюрьме и этой камере, нажили себе смертного врага.

– Этот уголовник? Валет? Он же в карцере…

– По вашему голосу я чувствую: вы, Алексей, пытаетесь себя успокоить. А я знаю эту публику. Валет не из тех, кто прощает. Тем более что разделаться с вами он пообещал при свидетелях. Так что я вам не завидую, бывший поручик. Убьют вас. Не сейчас, так скоро.

– Спасибо на добром слове, – пробормотал Алексей, только чтоб не молчать. – Вас, Полетаев, выходит, он не собирается убивать?

– Меня первого. Если ему повезет. Но дело в том, бывший поручик, что ему не повезет. Он этого не знал, и, самое скверное – вы этого тоже не знали.

– В конце концов – чего я не знал?

– Меня держали в одиночке. Сегодня после обеда привели именно в эту вот общую камеру. Я ждал этого сигнала.

– Сигнала?

– Да, Алексей, – теперь Полетаев говорил четко и отрывисто. – Кое-кому заплачены немалые деньги, чтобы я получил возможность бежать отсюда. Перевод из одиночки означал только одно: все готово, побег сегодня ночью. Прямо сейчас. Потому-то я мог и не заводиться со здешним уголовным отребьем. Но, говорю же, натура, общая брезгливость… И потом, напоминаю – мне ничего не грозило. За мою жизнь отвечает лично наш главный цербер, господин Суворов. Кто все организовал – не ваша печаль. И не вмешайся вы, все обошлось бы. Для вас, во всяком случае. Теперь я спокойно сбегу. А вас убьют. Не тут, так позже, на этапе…

Алексей молчал. Слово просто не находилось. Слишком быстро все происходило.

– Я не умею делать добрые дела, – продолжал Полетаев, сглотнув слюну. – Но все-таки, бывший поручик, вы помогли мне сегодня. Мы сражались спина к спине. И я такие жесты очень ценю. Потому слушайте: часть пола пересылки сделана из дерева. В дальнем углу, за печкой, подпилены доски. Под стеной – подкоп. Предлагаю бежать со мной. Решайте, у вас мало времени. И, кажется, нет выбора.

– Что потом? – машинально спросил Берсенев.

– Простите, но ваше будущее за этими стенами меня уже не заботит. Я спасаю вашу жизнь в благодарность за попытку спасти мою. Если бы тот мерзавец подрезал меня своим шилом, никой Суворов не помог бежать именно сегодня. Итак, у вас будут жизнь и свобода. Наши дороги разойдутся, в моих дальнейших планах вас, Алексей, нет.

…Уже через полчаса Берсенев пробирался за Полетаевым по прорытому лазу, спасая свою жизнь и превращаясь в беглого каторжника.

Полетаева же действительно не интересовала фамилия того, чью жизнь он невольно спасал. Да, в «Крестах» ему задавали как-то вопросы о каком-то офицере, якобы связанном с его группой. Только никакого офицера Борис не знал, если бы знал – не назвал бы, к тому времени он получил информацию о возможности скорого побега и стер то короткое упоминание о некоем офицере из своей памяти…

Глава четвертая. Восточная Сибирь. Красноярск, Май

1

Что-то подсказывало Антону Кречету – невероятное везение, которое сопровождает их с Лизой последнее время, должно вот-вот закончиться.

Потому и торопился он в то утро, начавшееся, как поначалу показалось, хорошо. А именно: под окнами дома Федотова не маячили филеры. Стало быть, решил поручик, его давешний визит к обер-полицмейстеру таки принес свои плоды. Но уже через полтора часа Кречет искренне признался себе – уж лучше бы шпики ходили за ним. Он-то, наивный, полагал – Воинов велел снять наблюдение, чтобы не гневить поручика, выполняющего личное поручение государя. Но оказалось, совсем другая причина.

Алексей Берсенев – беглый каторжник.

Увидев его утром во флигеле Лизы, да к тому же – небритого и, главное, в одном одеяле, Кречет в другое время расхохотался бы. Слишком уж нелепо выглядел боевой офицер-гвардеец. Однако в тот момент никому из троих друзей оказалось не до смеха. Ошарашенный невероятным поворотом событий, Антон даже не особо вникал ни в причины, толкнувшие Алексея на отчаянный побег, ни в то, как он ночью в незнакомом городе отыскал нужную улицу и чуть не до смерти перепугал Лизу, постучав в темное окно. Отмахнулся и от очевидного факта: кроме тюремной одежды, надеть Берсеневу больше нечего, и Лиза Потемкина, уже имевшая опыт работы в госпитале, выстирала штаны, рубаху и даже исподнее беглеца. Хотя в этом все равно далеко не уйдешь.

Нет, с языка Антона сорвалось другое:

– Ну почему не я это придумал, черт возьми! Лиза, да вы с Алешкой и впрямь созданы друг для друга… Умеете в истории попадать! Вот что мне прикажете теперь с вами делать?

– Хоть сдавайся иди, – проворчал Берсенев. – Скажу – случайно получилось…

– Ага, тебя вернут в камеру, и уголовник по кличке Валет тебя благополучно зарежет! – Лиза с трудом сдерживалась, чтобы не сорваться на истерику. – Бежать надо, Алеша, из России бежать!

– Как ты себе это представляешь? – Антон сам удивлялся своему спокойствию.

– Добраться до границы, а там…

Лиза вдруг умолкла в растерянности. Кречет посмотрел на нее, затем – на молчавшего Берсенева.

– Без денег, без документов, да еще к границе! Лиза, мы все здесь взрослые люди. Тут уже наш наивный маскарад не поможет. Сдаваться нельзя, сидеть на месте нельзя, да и поймать тебя, Лешка, – вопрос времени. Полиция с жандармами наверняка на ногах, под каждый камень заглядывают.

Тогда-то у Лизы это и вырвалось: Берсенев должен уходить из Красноярска вместе с Антоном. В тайгу, на поиски места, где предположительно находятся алмазные копи. Поручик Кречет – пока лицо неприкасаемое, вне всяких подозрений, ему вывести беглеца из города в тайгу – раз плюнуть.

Теоретически Антон признавал: Лиза предложила единственный разумный выход. Даже придумывать ничего не нужно – Берсенев легко может сойти за рабочего, нанятого поручиком для помощи в экспедиции. Правда, с этой минуты и, видимо, навсегда Кречет также становится укрывателем беглого преступника. Вот только на самом-то деле Алексей Берсенев преступником никогда не был. Уж в этом-то Антон, знавший друга почти всю свою сознательную жизнь, уверен, какие бы приговоры ни выносил скорый суд.

Конечно, после всего этого нет надежды доказать невиновность Берсенева. Ведь, по справедливому заключению Лизы, повезло Алексею именно что чудовищно. Бежал ведь он вместе с Борисом Полетаевым, руководителем тех самых террористов, в связи с которыми Берсенева и подозревали. Поди убеди теперь кого, что их встреча на пересылке вышла случайной…

Впрочем, рассудил поручик, иного выхода и впрямь нет. Благо их с Лизой замысел и предыдущий маскарад удались. О том, где она находится, равно как и о том, что Кречет опекает петроградскую беглянку, пока никто не знает. Стало быть, у Антона есть возможность получать известия о происходящем из первых рук, то есть непосредственно от господина обер-полицмейстера. Этот уж точно выложит поручику все горячие новости. Тем более визит к Воинову входил в планы Кречета.

Таким образом, Антон произведет разведку. И наверняка сложится план, как безопасней и быстрее покинуть Красноярск. Лиза в своем решении вернуться к Самсонову была непреклонна, к тому же теперь подобная сдача на милость победителя вполне могла послужить отвлекающим маневром. Берсенев, конечно, пробовал возражать, однако тут Лиза привела железный аргумент: Алексей на свободе, и большего она желать для себя не станет.

Ладно, решил Кречет. Нужно оставить этих голубков, пускай между собой сами разбираются. Чтобы как-то их отвлечь, положил на стол в гостиной тетрадь с записками Генри Даймонда. Мол, поглядите на досуге, чего там англичанин наворотил. Самому Антону, кстати, вникать в эти записи вчера по понятным причинам было недосуг.

Выйдя со двора, Кречет прогулялся пешком до ближайшего перекрестка. Осмотрелся на ходу, убедился – филеры не появились, заодно отметив про себя: а ведь стал за столь короткое время докой в этаких играх, то ли шпионских, то ли – полицейских. Поймал извозчика, уже без опаски быть замеченным велел тому остановиться возле примеченного ранее магазина готовой одежды. Берсенев чуть повыше ростом, сильно исхудал на тюремных харчах, и все равно Антон не был уверен, что выбранная одежда беглецу придется впору. Но ходить в арестантской робе, и уж тем более – в женском платье, Алексею никак нельзя. Потому, прикинув штаны, пиджак и рубашку с косым воротом на глазок, Кречет уплатил приказчику, велел упаковать все и отослал по Лизиному адресу.

«Может, так и не делается», – размышлял поручик. Только иного выхода сейчас он не находил…

Встреча с обер-полицмейстером проходила поначалу именно так, как просчитал Кречет. Воинов сообщил о ночном побеге двух особо опасных преступников, зачем-то ввернул про какого-то бандита Федора Рогожина, еще одного беглого головореза, который с остатками своих людей укрывается где-то в окрестной тайге. И гладко так подытожил:

– Все силы полиции и жандармерии на это брошены! Поэтому, поручик, помочь с людьми сейчас не смогу.

– Поймаете? – поинтересовался Антон, только теперь понимая, почему могли снять наблюдение за ним.

– Непременно, Антон Никитич! Вас мы, уж простите, к этому делу привлекать не станем. Ваше дело все равно поважней. Но и беглецов изловим! – Воинов сжал кулак, погрозил окну. – Выходы из города перекрыты. Только не это главное. След появился, вот так-то.

– След? – Кречет в этот момент постарался не выдать своего волнение, которое, впрочем, можно было списать на вполне объяснимое любопытство.

– А то! – Воинов чуть выпятил грудь. – Побег ведь без посторонней помощи невозможен, Антон Никитич. Доски в камере подпилены, Полетаева именно в ту камеру перевели, где и Берсенев сидел…

– А вы не думаете, что Берсенев мог оказаться в камере случайно?

Кречет тут же пожалел о своей несдержанности. Но увлеченный обер-полицмейстер этому, к счастью, значения не придал.

– Надзирателей купили, сие уже доказано. Старший, некий унтер Ларионов, уже во всем сознался. Накануне побега у него была некая девица, просившая встречи с Берсеневым. Превратили, понимаешь, тюрьму в дом свиданий! Его, Антон Никитич, сперва на этом прищучили. Девица, вишь, не только деньги давала, но еще и цацки какие-то. Договаривалась якобы о следующей встрече. Да и вы вот невольно пострадали от того, что мы выявляем все попытки контакта с Берсеневым…

Теперь уже поручик напрягся всерьез. След, взятый полицией, вел прямо к Лизе. И Кречет отдал себе отчет: не случись побега, этот след точно никак бы не проступил. Нет, не обмануло предчувствие – полоса удачи неумолимо приближается к концу.

Тем временем Воинов продолжал:

– Далее просто все, Антон Никитич! Надзиратель, шкура продажная, подробно описал внешность девицы. Она, ясное дело, приехала на извозчике. Умеем мы в провинциях работать, господин поручик – филер, дежуривший вчера у тюрьмы, записал номер бляхи. Осталось сыскать ваньку да выяснить у него, куда он эту девицу доставил. Где девица – там и беглецы. Найдем девицу – скрутим и беглецов, – обер-полицмейстер перевел дух. – Так что, Антон Никитич, может, рюмку с устатку? За успех нашего дела, как?

– Верный след, – поручик проговорил это машинально, легонько покусывая нижнюю губу и лихорадочно ища повода поскорее откланяться: здешняя полиция проявляла недюжинную сообразительность, что для Лизы и Берсенева ничем хорошим закончиться не могло.

Но катастрофа случилась быстрее, чем Кречет ожидал…

Начальник сыскной полиции Михаил Говоруха ворвался в кабинет Воинова без доклада, даже без стука. Обер-полицмейстер открыл было рот, чтобы отчитать нарушившего субординацию подчиненного. Но даже Антон со своего места заметил перекошенное с перепугу бурятское Говорухино лицо. Узкие глаза, враз округлившиеся до размеров блюдец, блеск вспотевшего лба, даже не просто всклокоченные – вздыбленные волосы. И, как Воинов, почуял неладное. Потому промолчал, как и хозяин кабинета. Чуть отступил, стараясь сейчас выйти с поля зрения обер-полицмейстера.

Не ошибся.

– Беда, Савелий Кузьмич! Теперь совсем беда! – Говоруха тяжело дышал. – Девицу опознали! Ту, которая надзирателя подкупила…

– Видите, поручик? Что я говорил! Трех часов не прошло! – однако голос Воинова звучал напряженно. – А почему беда, раз опознали? Мертвую, что ли?

– Бог миловал! Живая она, авантюристка. Знаем имя, фамилию и даже адрес, где квартирует. Только это и беда!

– Да говори уж! – не выдержал – прикрикнул Воинов. – За несколько последних дней мы только в бедах и купаемся! Федька ушел, эти двое сбежали, поручик вот с государственным делом… – перехватив неуверенный взгляд Говорухи, брошенный в сторону Кречета, обер-полицмейстер махнул рукой. – Говори, при нем можно! Что за девица?

– Потемкина Лизавета Васильевна! Та самая, питерская! За которой вас господин Самсонов приглядеть просил! Словесное описание надзирателей к ней подходит!

Антон замер. Правая рука помимо воли легла на кобуру.

Замер и Воинов. Теперь бисер пота покрыл и его широкий лоб. Словно пытаясь в полной мере осознать глубину пропасти, на краю которой оказался, он подошел к шкафу, открыл стеклянную дверцу, достал початый графин с водкой, протянул было руку к тонконогой рюмке – передумал, взял стеклянный стакан вместе с подстаканником, неведомо зачем там стоявший, налил водки туда, почти вполовину, выпил махом, выдохнул, только тогда грузно повернулся к Говорухе.

– Не углядели, стало быть… Самсонов завтра здесь будет… И такое услыхать…

– Чего делать-то, Савелий Кузьмич? – осторожно спросил сыщик.

На поручика они сейчас не обращали внимания.

– Ну… так… значит… – Воинов налил себе еще водки, теперь – меньше. – Дела, значит, такие… Я Кирилла Прохоровича завтра сам встречу. А ты расстарайся, не упусти девицу. Что бы там ни было, кто бы с ней рядом ни оказался, с кем бы она ни якшалась – не твоего ума дело. Взять под стражу, и чтоб цела оставалась. Сутки нам продержаться надо, Михал Савельич, потом уж пущай господин Самсонов сам разбирается. У него это лучше получится, так, нет?

– Точно так-с! Сделаем, ваше превосходительство!

Теперь Воинов снова вспомнил о Кречете.

– Видали, как оно все поворачивается…

– Как я понял, дело серьезнее, чем вы полагали? – сдержанно спросил поручик.

– Да уж. Лопатой не разгрести.

– И мне помощи от вас не просить…

– Не обессудьте, голубчик, – это прозвучало твердо, совсем не похоже на извинения. – Беглые каторжники, государственные преступники. Людьми помочь не смогу точно, Антон Никитич. В остальном…

– И в остальном сам, – закончил его мысль поручик. – Моей миссии это происшествие помешать не должно.

– Ни в коей мере, господин Кречет.

– Ну, так я пойду, – теперь Антон проговорил совсем уже по-простецки. – Не буду мешать.

Его не останавливали. Не до поручика пришлого, в самом-то деле.

А Кречет, уже сбегая по лестнице, вдруг понял – а ведь отдай Воинов приказ задержать Лизу немедленно, он точно попытался бы остановить обер-полицмейстера. Чего бы это поручику ни стоило.

Один хрен, теперь он пособник беглеца. Такой же, как Лиза.

И сейчас выигрывает у красноярской полиции всего-то час. Пока решат, как деликатнее подступиться к Потемкиной, не прогневив при этом всесильного в здешних краях Самсонова, пока раскачаются…

Да, час у Кречета есть. Не больше.

2

Одежда, присланная Кречетом, пришлась на удивление впору. Лишь висела на исхудавшем беглеце мешком. Выглядел Берсенев комично и все же лучше, чем в тюремной робе. Лиза даже придумала: рубаху надо подпоясать, штаны – ушить в поясе, на голову картуз, и получится провинциальный мещанин, таких по улицам много ходит.

Алексею полагалось поспать хоть немного, нервы успокоятся. Только он не мог, да и не хотел расслабляться, ведь в безопасности себя не чувствовал. И тем более не находил себе места от того, что подвергает опасности Лизу.

Изучать записи Даймонда они решили именно для того, чтобы хоть чем-то отвлечься до возвращения Кречета. Первые мысли сложились у Алексея еще в процессе.

– Он здесь описывает некую легенду Медведь-горы, – палец Берсенева постучал по раскрытой тетради. – И, заметь, довольно подробно. Указывает: опросил нескольких охотников.

– Что с того?

– А то, Лиза! Выходит, в округе эту сказку знает почти каждый охотник за сокровищами. Отсюда следует: место, где находится овеянная легендой Медведь-гора и куда собрался Кречет… Вернее, – он запнулся, – куда пойдем мы с Кречетом, тоже ни для кого не тайна. Однако алмазы там отыскал только англичанин, мистер Даймонд… Как?

– Не о том вопрос, Алеша, – Лиза снова пробежала глазами записи. – Сложность в другом: Даймонд ведь в своем дневнике не просто пересказывает сказку. Он даже не описал, как удалось найти месторождение. Зато старательно зашифровал сам путь к сокровищу, – она отчеркнула что-то острым ногтем. – Зачем, вот задачка.

– Тут, Лиза, мне как раз все ясно. Товарищи его кто умер, кто помирал. По сути, Даймонд ушел за помощью. Хотя вряд ли даже те, кто его отпускал, верили, что удастся выжить. Значит, Даймонд уже был чуть не единственным, кто знал путь к алмазам. Потому и шифровал. Попади тетрадь в руки постороннего, пусть даже случайно, и сокровище от британцев уходит.

– Но, Алеша, кто-то же должен был понять, что именно зашифровал Даймонд! Он ведь записывал не для себя! Я уверена – англичанин мог вернуться обратно, держа всю эту информацию в голове, – ее пальчик снова постучал по тетради. – Получается, разгадка простая. Ведь ее должен разгадать тот, кто прочитает.

– Откуда мы знаем, кто должен был всю эту галиматью читать… – пожал плечами Берсенев. – Вот, например, сама смотри – это описание способа пройти к сокровищу, – откашлявшись, Алексей прочитал: – «Увидишь медведя – далее стреляй в правый глаз. Затем по золотому жуку. Потом начнется арабская сказка». И слова эти подчеркнуты химическим карандашом! Специально выделены!

Лиза поднялась со стула, запахнулась в шаль, задумчиво прошлась по комнате.

– Мне кажется, Алеша, Даймонд адресовал свои записи человеку, прежде всего образованному. Каким, вне всяких сомнений, был он сам. Потому разгадать загадку для человека с образованием не составит особого труда. Ну, а мы с тобой – уж точно не тупицы.

На какое-то время оба замолчали. Берсенев задумчиво сидел, листая тетрадь. Лиза мерила шагами комнату. Вдруг она замерла, словно что-то вспомнив, резко повернулась к Алексею. Лицо девушки расплылось в улыбке.

– Кажется, я поняла… Алеша, а ведь правда – я понимаю!

– То есть?

Вновь усевшись рядом с Берсеневым, девушка отодвинула тетрадь в центр стола.

– Помнишь, я говорила тебе, что хотела изучить геологию? И даже посещала специальные курсы?

– Было. Помню, – кивнул тот. – Ты вспомнила об этом, когда я учил тебя стрелять.

– Так вот, Алексей Иванович, начнем чуть издалека, – расправив плечи, Лиза заговорила тоном классной дамы. – Главным местом геологических изысканий считают Сибирь. Потому я принялась читать обо всем, что касается этого края и верований здешних народов. В том числе – тунгусов. И вот, чтобы ты знал: медведь в тунгусских верованиях имеет особое значение.

– Какое именно?

– Это своего рода тотемный зверь. К примеру, если охотник убил медведя, он должен оставить на месте, где это случилось, череп животного.

– Это зачем еще?

– Чтобы, Алеша, дух зверя не преследовал человека, а охранял своего мертвого хозяина. Это место становится чем-то вроде священного капища.

– Очень интересно. Прямо журнал «Вокруг света». Только – к чему ты сейчас ведешь?

– А к тому, что где-то возле Медведь-горы должно быть капище! – победным тоном заявила Лиза. – И медвежий череп на нем! Вот тебе и медведь! Для кого – живой зверь, а взаправду – медвежий череп! С дыркой в правой глазнице! Логика есть пока?

– Ну… скажем так, логика, присущая тунгусам, – Берсенев чуть улыбнулся. – Допустим, нужно отыскать место рядом с Медведь-горой, которое и есть этим вот капищем. Но при чем здесь какой-то жук, по следу которого мы должны идти? В тайге же обитает масса разных жуков…

– А теперь – смотрите и слушайте, господин офицер!

Вновь вспорхнув со стула, Лиза быстро подошла к хозяйскому книжному шкафу, пристроившемуся в дальнем углу, провела рукой по книжным корешкам. Задержалась на одном, вынула книгу, хитро взглянула на пока еще ничего не понимающего Берсенева.

– Жуков много, верно. Только Даймонд упоминает золотого жука. И это, Алеша, не насекомое!

Лиза повернула книгу титулом к Алексею.

Она держала в руках небольшой томик сочинений Эдгара По.

– «Золотой жук» – это не насекомое, – повторила Лиза. – Рассказ известного писателя, господина По, – эту короткую фамилию она произнесла с легким нажимом. – Читал в юности?

– Конечно, читал. Я покупал, знаешь, такие книжки в мягких обложках. По гривеннику за штуку. Там, кажется, авантюристы искали клад…

– Именно так, Алеша! Помнишь, как они нашли место, где клад закопан? Привязали к нитке мертвого жука и пропустили нитку через пустую глазницу в человеческом черепе!

Наконец осенило и Берсенева. Господи, да как же все просто!

– Медведь. Череп. Глаз. Все складывается! Лиза, все ведь сошлось! Чтобы найти сокровище, нужно выстрелить в правую глазницу медвежьего черепа! А череп находится у подножья Медведь-горы! Вот только для чего это делать – стрелять в глазницу…

– Думаю, это станет понятно на месте, – прервала его Лиза. – Но каков Даймонд, ай да конспиролог!

– Осталось только выяснить, в какую же арабскую сказку мы попадаем этим выстрелом…

Продолжить Берсенев не успел – оба вздрогнули от сильного стука в дверь.

Алексей быстро шагнул в соседнюю комнату. Лиза, зачем-то бросив шаль на спинку стула, пошла открывать и, когда увидела на пороге Кречета, не сдержалась:

– Для чего так колотить, Антон? Сердце же выскочит!

– У меня самого оно чуть не выскочило только-только! – поручик легко отстранил ее, прошел в комнату, упредил вопрос вышедшего на знакомый голос Берсенева: – Собирайтесь. Быстро. Здесь оставаться нельзя, все объясню по дороге.

3

Полетаев заставил себя поспать семь часов.

Теперь, после того когда в день своего ареста он внезапно понял, кто именно отдавал приказы ему и его группе, Борис не удивлялся происходящему. Как следствие, пропал его вполне понятный интерес к тому, как и почему таинственному высокому господину удается проворачивать самые рискованные операции, находить любые суммы и в то же время оперировать информацией, которую за деньги купить практически невозможно. О том, что из Красноярского централа ему готовят побег, Полетаев узнал на этапе, и невзрачного каторжанина, передавшего новость, Борис больше никогда не видел. Здесь, в Красноярске, тюремные надзиратели вели себя так, словно им положено не охранять государственного преступника, а поскорее избавиться от случайно попавшего в централ ни в чем не повинного человека, которого открыто выпустить нельзя, вот и придумываются всякие способы отпустить его на свободу. И все это не вызывало у Бориса особого удивления именно в свете того, что он вдруг узнал об их высоком – во всех смыслах этого слова! – покровителе.

Потому Полетаев полностью доверился Кострову. Настолько, что даже не пытался узнать, с кем тот поддерживает связь в городе, помогая обеспечить успех дела, которое предстояло его группе.

Вернее, тем, кто остался от Боевого Отряда – ему самому, Кострову, явно не имевшему представления о том, кем на самом деле является связавшийся с ним в Петрограде таинственный высокий господин, и, наконец – Данко. Этого худого парня с острым бледным лицом и прямыми черными волосами вообще, казалось, никогда ничего не интересует.

Свое открытие Борис от товарищей благоразумно скрыл. Хотя бы потому, что достаточно хорошо знал Кострова и мог просчитать его реакцию. Начнет во всем видеть одну большую провокацию, нервничать и, глядишь, поставит довольно-таки несложную операцию под угрозу срыва. Тогда как Полетаеву именно сейчас было очень нужно, чтобы запущенная высоким господином машина работала безупречно.

Если бы не случайное открытие, кто знает – может, Борис и готов был снова играть во что-нибудь, похожее на Боевой Отряд Новой России. Относясь ко всему, что с ним происходит, несколько иначе. Однако теперь Полетаев основательно переменил свои ближайшие планы. Да, он выполнит поручение. Тем более, что оно довольно-таки несложное: следить за поручиком Кречетом, прийти за ним к алмазному месторождению, сделать так, чтобы офицер и все, кто будет с ним, не вернулись из экспедиции, а сибирское сокровище принести в клюве таинственному покровителю. Только эту, последнюю часть поручения, пускай исполняют Костров и Данко.

У самого Бориса Полетаева не было желания возвращаться. Более того: у него вообще пропало желание оставаться в России. Судьба подкинула неожиданный шанс, и он намерен им воспользоваться. Как намекнул Кострову высокий господин, даже самый маленький камешек из тех, к которым должен привести поручик Кречет, – целое состояние. Весь прииск с собой не унести. Но положить себе в карман несколько алмазов наверняка можно. А дальше путь Полетаева и дорожка его товарищей разойдутся в разные стороны…

Полетаев собрался перейти границу, обеспечив себе ближайшее будущее с помощью сибирских алмазов. Пускай высокий потом ищет его, если захочет. Пока тот узнает о бегстве Бориса, пройдет достаточно времени, хватит для перехода границы. Дальше – новые документы и новая жизнь…

Потому, переодевшись в припасенную Костровым одежду, он велел Данко сжечь вонючее и грязное тюремное тряпье в яме на заднем дворе занимаемого ими домика на окраине Красноярска, сам налил в кружку водки на две трети, выпил в два приема и завалился спать. Выяснив предварительно: поручика Кречета глазастый Данко заприметил, как и предполагалось, возле полицейской управы, там сел ему на хвост и выяснил – поселился офицер в доме некоего отставного полковника Федотова и никуда от них не денется. Сложность одна: в какой-то момент за самим Кречетом появилась слежка. Данко сразу просек фараонов, потому решил на всякий случай не маячить лишний раз там, где крутятся полицейские шпики. В конце концов, деться поручику все равно некуда.

С этим Полетаев поначалу согласился. Но лишь потому, что очень хотел поскорее залечь на боковую, набраться сил и начать свою, персональную игру. Когда же проснулся, точнее – очухался, времени – немногим за полдень, а Данко с Костровым торчат в доме, в соседней комнате, дуются от нечего делать в карты.

– Какого черта? – злости в голосе Бориса не было – только раздражение от того, что товарищи, для которых он теперь снова предводитель, откровенно валяют дурака.

– Чего? – повернулся Костров.

– Того! – Полетаев рывком поднял себя с кровати, уселся, держась руками за края, тряхнул головой, прогоняя остатки хмельного сна. – За офицером кто должен глядеть?

– На кой? – Данко побил своей трефовой девяткой короля червей, видать – трефа у них в игре сейчас козырь. – Куда он денется? Да и легавые могут вернуться, чего маячить?

– У легавых сейчас другие заботы. Меня ловят, – Борис сделал ударение на слове «меня». – Так что бросайте карты. Тебя касается, Данко!

Вздохнув, тот прекратил игру.

– Делать чего?

– Разленились… Дуй к дому, где офицер поселился. Не сильно отсвечивай там, но и не отходи далеко. Вряд ли он задержится в городе долго, это если учесть мой побег…

– Ваш, – уточнил Костров. – Кстати, кто с тобой был? Уговора такого не было вроде…

– Мои долги, – отмахнулся Полетаев. – Забыли, другие у нас здесь дела… Значит, Данко, ты меня понял – с этой минуты за офицером приглядывай. А мы с Костровым пока другое обкашляем. Нам ведь всем тоже как-то из негостеприимного Красноярска выбираться надо.

4

Что будет – то и будет…

Так рассудил Антон Кречет, принимая решение вести Лизу с Берсеневым в дом к Григорию Федотову. Полиция и, вероятнее всего – жандармерия, усиленно разыскивали обоих, двум беглецам, к тому же – еще и влюбленным, в чужом городе без посторонней помощи долго не продержаться. Была б воля Кречета, хоть тотчас же отправился бы в тайгу. Вот только без отставного полковника-«семеновца», согласившегося пойти с ним, поручик далеко не уйдет.

Один черт, решил Антон. Раз Берсенев все равно идет с ним, то в ближайшее время их с Федотовым хоть как пришлось бы познакомить. У Кречета за короткое время даже успел вызреть очередной план: представит Алешку как ученого из Петрограда, посланного вслед за ним, в помощь. А что не сказал Федотову об этом раньше – так какое, прости господи, проводнику дело, сколько человек командировано вместе с поручиком Кречетом для выполнения особо важной миссии… Поверит Федотов, не поверит – тут уж как сам Антон постарается. Стараться же и ему, и вместе с ним – Берсеневу таки придется всерьез. Если не жизнь, так точно – свобода и честь обоих теперь от убедительности каждого зависит.

Лиза окончательно спутала и без того не самые простые планы.

Даже если беглянка сама решит вернуться к Самсонову и поступить так, как обещала Алексею давеча во время свидания в тюрьме, при сложившихся обстоятельствах этот выход никуда не годился. Теперь Елизавета Васильевна Потемкина подозревается в содействии побегу Берсенева. Ладно бы только его – вместе с Алексеем сбежал Борис Полетаев, опасный государственный преступник, террорист и руководитель Боевого Отряда Новой России. Никто слушать не станет о том, что Берсенев познакомился с Полетаевым только здесь, в Красноярском централе.

Важнее другое: на допросах поручик отрицал свою связь с Полетаевым, открещивался даже от знакомства, а очной ставки между ними не проводилось по простой причине: к тому времени террориста уже в спешном порядке осудили и вели по этапу. Здесь военная Россия сама запуталась в собственной же вековой казенной неразберихе. А вот что яснее ясного для полиции, так это причастность Лизы не только к побегу Берсенева, но и, берите выше – к побегу Полетаева…

Успев разобраться в особенностях российского уголовного производства, Берсенев не оставил для Лизы ни одного шанса выпутаться из ситуации. Здесь, в городе, как и во всей губернии, влияния Кирилла Самсонова не хватит, чтобы уберечь свою бывшую невесту от крупных неприятностей. Разве что он сам станет укрывать беглянку… Не говоря уже о Петрограде: соучастницу террористов, каковой Лизу уже считают наверняка, никто и ничто не спасет от закона.

Поручик Кречет вполне согласился с Берсеневым. И решил ничего в своих планах по эвакуации беглеца из города в тайгу не менять. Только включить в них Лизу.

Когда троица пришла к Федотову, полдень миновал. Время пришло обеденное, потому Антон прямо с порога перешел в наступление: вот, мол, Григорий Лукич, ученые головы из столицы, выехали вслед за мной, только отбил телеграмму с дороги. Такой был уговор, а сейчас он сам взял на себя смелость пригласить помощников к Федотову на обед. Как ни странно, отставной полковник не удивился. Наоборот, даже обрадовался – сколько лет жил один, а тут за несколько дней сразу такая куча народу, да еще из Петрограда, да к тому же барышня милая…

Галантно поцеловав Лизе руку, Федотов окинул быстрым взглядом Берсенева.

– Вижу, устали с дороги. Первый раз в наших краях?

– Так точно, – Алексей решил ограничиться этим ответом.

Федотов вскинул брови.

– Служили?

Кречет, держась позади хозяина, закусил губу – сгорели, дернул же лукавый Лешку с этим его «так точно».

– Где? – спросил Берсенев, не моргнув глазом.

– Выправка у вас похожа на военную. Да и отвечаете соответственно.

– Господин поручик пояснил, что хозяин дома, куда он нас ведет – человек военный, полковник в отставке. Вот я и ответил как военному. А к воинской службе я не годен. Плоскостопие. То, что вы любезно назвали выправкой, не более чем результат занятий спортом. Это сейчас модно.

– Спортсмэн! – понимающе кивнул Федотов. – Ну, коли так, значит, тайгу одолеете. Нам ведь на свои силы полагаться придется. Верно я понял, поручик?

– Так точно, господин полковник! – отчеканил Кречет, уже успевший вывалить своему хозяину новость о том, что городским властям вдруг стало не до него с его важной миссией.

– Ладно. Самим всегда проще, за себя ведь отвечаем. А стрелять вы, господин инженер, умеете?

– Зачем стрелять?

– В тайгу без оружия нельзя. Люди всякие шастают, может статься, доведется пускать его в ход. Так что?

– Приходилось. Уток стрелял.

– Ну и пускай. Даст Бог, в людей не придется. Антон Никитич, – хозяин дома развернулся к поручику всем корпусом, – вы бы предложили господам расположиться у меня. Дом, как видите, большой, просторный, да и держаться нам, я так понимаю, отныне придется вместе. Зачем же распыляться по гостиницам?

Пока никакого подвоха в его словах Кречет не почувствовал. Кто знает, может, впрямь им всем снова везет, маневр удался…

– Это уж вы у них сами спросите, – развел он руками. – Приказать не могу.

– Охотно, Григорий Лукич! – отозвалась Лиза. – После рассказа господина Кречета о клопах в тамошних матрацах…

– Вот и располагайтесь, господа, – подытожил Федотов, затем спросил как бы невзначай: – Прошу прощения, если вопрос будет неделикатным, но вам одну комнату приготовить?

Повисло короткое неловкое молчание.

– Мы с господином поручиком в одной расположимся, – ответил Берсенев. – А Лизавета Васильевна отдельно.

– Ну и ладно, – быстро подхватил Кречет. – В общем, вы располагайтесь. Мне еще нужно одного человека найти. Известный во всей губернии геолог. Григорий Лукич его очень рекомендует нам в помощь. Мы-то здесь люди приезжие, новые.

Действительно, вчера в разговоре Федотов упомянул крепкого знатока здешних мест Емельяна Караваева. Обмолвился при этом: сын московского мещанина, сосланного в Сибирь за политику. Здесь Караваев-старший встретил такую же одинокую женщину, они поженились, со временем выхлопотали разрешение перебраться в Красноярск. Понятно, почему тридцатилетний Емельян держался нелюдимо, выбрав себе занятие, позволяющее общаться с камнями чаще, чем с людьми. Сам Федотов сошелся с геологом именно на почве интереса к исследованию здешней тайги. Хотя предмет разный: отставного полковника как охотника занимала живая природа, геолога же – материи неживые, камни да земные недра.

Тем не менее разговор удалось перевести на другую тему. Оставлять беглецов двоих на попечение Федотова рискованно, однако же и к Караваеву с ними не пойдешь. Отдых с дороги – вполне понятное тому объяснение. К тому же Лиза, совершенно вжившаяся в образ мещанки, взялась помогать хозяину дома собирать на стол, даже предложила приготовить ужин. От такого старый холостяк Федотов совсем, как показалось Кречету, растаял: в кои-то веки женщина в доме появилась…

Ладно, вроде складывается сказка пока, рассудил Антон. Но все равно, улучив момент, свой револьвер Берсеневу оставил.

Мало ли…

У Караваева поручик пробыл около двух часов. Мог уйти раньше, заручившись обещанием геолога идти с ними в тайгу. Только Караваев, как большинство фанатично преданных своему делу людей, долго сам не хотел отпускать гостя, подробно рассказывая Антону, как тому показалось, обо всем на свете. Свой разговор с геологом Кречет подытожил, когда вся компания уже сидела за столом в доме Федотова.

– Ваш протеже, Григорий Лукич, подтвердил лишний раз: самоцветный алмаз, найденный где-то в районе Медведь-горы, – экземпляр редкой величины. Даже попросил оставить у себя один.

– Расписку взяли, Антон Никитич? – поинтересовался Берсенев.

– Обязательно, – подыграл его строгости поручик. – Говорит, хочет изучить камень получше. Тем более что легендарное сокровище Медведь-горы увидел впервые. Раз десять переспросил, точно ли алмаз оттуда.

– Ну, господин Кречет, даже с учетом записей рыжего англичанина ни в чем нельзя быть уверенным в этой истории до конца, – заметил Федотов.

– Так и сказал я ему, Григорий Лукич: хотите, дескать, убедиться в этом своими глазами – идите с нами.

– Н-да, Емеля к Медведь-горе таки давненько собирался. Только самому туда нельзя, – Федотов задумчиво потер подбородок. – Я и сам в ту сторону не особо без крайней нужды… Места гиблые. Проводника все равно в Даниловке придется брать, из местных мужиков. Ну, да с ними я договорюсь… Меня другое волнует, – он перевел взгляд на Лизу. – Вам, Лизавета Васильевна, обязательно с нами идти? Тайга ведь не жалеет.

– Между прочим, я не за жалостью приехала, – Лиза чуть повысила голос.

– Мне рекомендовали Лизавету Васильевну как отменного специалиста, – вмешался Кречет. – Хотя, конечно, как офицер я не расположен к тому, чтобы молодые дамы бродили по тайге, кормя комаров. Только не оставлять же ее здесь?

– Почему нет? Наоборот, оставим на хозяйстве. Будет заодно кому сообщить, если мы в оговоренный срок не вернемся.

Лиза отодвинула тарелку, встала, одернула платье.

– Господа, я ценю ваше отношение ко мне. Однако позвольте, я сама стану решать, где мне находиться и когда. Пока же я, тоже, разумеется, с вашего позволения, иду спать.

Мужчины переглянулись. Федотов хмыкнул. Кречет прочитал на лице Берсенева напряжение. Но сам был доволен ходом событий. Лиза с самого начала принялась изображать столичную эмансипе с характером – только так возможно было объяснить в его легенде появление здесь, в Красноярске, этакой хрупкой барышни. Похоже, Федотова пока ничего не настораживало.

Но и предложение отставного полковника его совершенно не устраивало.

– Чувствую, мне пора на воздух, – Антон тоже поднялся. – Господин инженер, компанию не составите? Проветриться надо, водка для нас у Григория Лукича слишком крепкая…

Майский вечер опускался тихо и незаметно. Выйдя на порог, Антон и Алексей помолчали, Берсенев даже оглянулся на прикрытую дверь.

– Ох, чует мое сердце, Кречет…

– Мое, Лешка, еще не такое чует! – отмахнулся поручик. – Заварили все мы знатную кашу – устанем расхлебывать. Кстати, к твоему сведению: с предложением Федотова я согласен. Только Лизе здесь оставаться все равно нельзя.

– Почему?

– Потому что глупо. Я, Алешка, за эти дни заврался вконец, всех нас выручая. Как не раскусили до сих пор, ума не приложу. И главное – надо продолжать врать. Иначе нам всем амба.

– Ты о чем?

– Сам посуди. Из столицы, – Кречет многозначительно поднял палец вверх, – присылают девушку-инженершу не для того, чтобы она воздержалась от похода в тайгу по первой же просьбе отставного полковника.

– Тогда получается, Лиза убегает со мной. Раз убегает – значит, виновна.

– Послушай, Берсенев, – жестко проговорил Антон. – Как бы все ни повернулось, при любых раскладах невиновность Лизы доказать все равно будет легче, чем твою. Потому Лиза успокоится, когда опасность перестанет угрожать тебе… Завтра решим, как по легенде нам всем себя следует правильно вести. И еще одно… Я не знаю, как долго нам удастся дальше дурачить милейшего господина Федотова. Полагаю, теперь действовать придется по обстоятельствам. В частности, мы оба должны быть готовы при случае, при необходимости врать одинаково. Согласен?

– Да уж конечно…

– Раз так, нам нужно договориться о тайном сигнале, который будет понятен только нам двоим. И если сигнал позвучит от кого-то из нас, стало быть, мы начинаем подыгрывать друг другу. Годится план?

– Хорошо, принято. Что это может быть?

– Любая невинная фраза удобнее всего. Скажем… – Кречет наморщил лоб. – «Помоги, Господи»? В любом разговоре уместна.

– Так и быть, – кивнул Берсенев. – Нам ведь и правда сейчас Божья помощь не помешает. Ну, пошли в дом? Хозяин заждался.

Ночь прошла спокойно.

Поговорили о разном, причем говорил больше истосковавшийся по новостям из столичной жизни Федотов. Разговор приходилось поддерживать Кречету, тогда как Берсенев решил помалкивать от греха подальше, а после – вовсе извинился и отправился спать.

А наутро, проснувшись, гости не нашли хозяина в доме.

Сперва ничего дурного не подумали: мало ли, по каким делам нужно отлучиться Федотову. Вжившись в роль хозяйки, Лиза даже принялась хлопотать вокруг самовара. Она же первая увидела Федотова в окне. И не сдержала испуганного:

– Алеша!

В момент Берсенев и Кречет оказались рядом с ней. Алексей выругался сквозь зубы, забыв даже о присутствии дамы. Антон тяжело вздохнул:

– Доигрались, господа… Да и я вместе с вами… Конспираторы… Впрямь подумали, что отставной полковник нам верит. Как дети малые, ей-богу.

Ни у кого больше не было слов.

Все трое стояли и смотрели в окно, как во двор входят Григорий Федотов, за ним – двое полицейских в форме и тип в штатском. Его-то Кречет сразу узнал.

Говоруха.

Начальник сыскной полиции Красноярска.

Тут и сказке конец…

Глава пятая. Восточная Сибирь. Красноярск, Май

1

Когда грянул духовой оркестр, Кирилл Самсонов сорвался.

Выкупив себе купе первого класса, всю дорогу от Петрограда до Красноярска он почти не выходил из него, велев носить себе еду, чай и коньяк из ресторана. Внезапная отмена помолвки, как и следовало ожидать, вызвала в столичном высшем обществе немалые слухи. А уж когда просочилась новость о бегстве молодой княгини Потемкиной за осужденным каторжником в Сибирь, неудачливый жених стал ловить на себе косые взгляды. Да и Лео Ренкас подливал масла в огонь, пересказывая сплетни – в кои-то веки удачливый в делах Сибирский Медведь потерпел сокрушительное поражение. И где – на любовном фронте! Чем же не показался девице Потемкиной один из самых завидных петроградских женихов? После такого вопроса, говорил Ренкас, чаще всего в воздухе повисало многозначительное молчание, что было на самом деле для Самсонова хуже любой, даже самой гнусной, выдумки.

Нет, Лео как раз оказался одним из тех, в ком Кирилл не видел злорадства. Похоже, Ренкас искренне переживал происходившее, а свои рассказы оправдывал очень просто: уж лучше Самсонов услышит подобное от друга в лицо, чем от завистника и недоброжелателя – за спиной. Ренкас даже собрался ехать с ним, но Самсонов отговорил. Во-первых, свои сердечные дела он как-нибудь решит сам. Во-вторых, премьеру «Танцовщицы» никто не отменял, как и присутствие на ней премьер-министра, господина Штюрмера. Наоборот, премьера должна пройти с большим успехом, чтобы все видели – Кирилл Самсонов не раскис, не махнул рукой на свои дела, и то, что произошло – недоразумение, результат размолвки, не такое случается. Наконец, Самсонов возложил на Ренкаса еще одну важную обязанность: регулярно навещать Настасью Дмитриевну Потемкину, бабушку беглянки, дабы морально поддерживать пусть крепкую, но все же – старуху.

Ренкас таки проводил своего покровителя на вокзал. Но стоило Кириллу оказаться в своем купе, как он почувствовал огромное облегчение. Теперь уже не нужно изо всех сил изображать на людях, будто ничего не произошло и он прекрасно контролирует ситуацию. Потому, только поезд тронулся, Самсонов достал из багажа припасенную бутылку французского коньяку, велел подать чаю в стакане, горячую жидкость выплеснул в окно, а стакан наполнил крепким, янтарного цвета напитком. Бутылка опустела в три присеста, и хотя свалить крепкого сибиряка такое количество алкоголя не могло, сказалась усталость от нервного напряжения: Кирилл заснул, даже не раздеваясь.

Так продолжалось почти всю дорогу. Стоило Самсонову немного протрезветь, как его начинали одолевать невеселые думы касательно его позора, и он требовал снова коньяку, всякий раз крича на поездную обслугу все громче. Кириллу очень хотелось сорвать на ком-то накопившуюся злость. Однако окружающие, словно чувствуя исходившую от этого великана взрывную опасность, старались или не гневить его, или по возможности вообще не попадаться Кириллу на глаза.

Потому-то, увидев на вокзальной платформе Красноярска выряженный в парадные мундиры духовой оркестр, состоявший к тому же, по чьей-то хитрой задумке, из одних розовощеких усачей, похмельный и от того особо страшный Самсонов наконец понял – вот он, подходящий случай.

Прямо на глазах у господина Воинова, лично прибывшего к поезду встречать во всех смыслах высокого гостя, Кирилл спрыгнул с вагонных ступеней, стремительно подошел к оркестрантам и, вырвав у трубача – первого, кто попался под руку, – начищенную до блеска трубу, с силой хватил ею о платформу.

Музыка смолкла. Растерянный усач потянулся было к своему инструменту, но что-то его остановило: выпрямился, вытянулся во фрунт, остальные оркестранты сделали то же самое. Не ожидавший подобной реакции Кирилл набычился, тяжело дыша, пнул ногой искалеченную трубу, поискал взглядом и нашел застывшего неподалеку Воинова. Тот же, быстро, как всякий опытный полицейский и не менее опытный мужчина, оценивший происходящее и безошибочно угадав причину, поспешил навстречу Самсонову со словами:

– С приездом, Кирилл Прохорович! Вот радость-то, вот гость дорогой! Устали с дороги, я вижу? Так пойдемте, пойдемте, у нас тут все уже приготовлено! Это ваш багаж? Доставят в лучшем виде, не беспокойтесь! Вы ведь у себя дома, Кирилл Прохорович, как же, не оставим, не оставим…

Откровенно заговаривая гостю зубы, обер-полицмейстер подхватил его под руку, повел за собой – а навстречу уже выступил офицер, держа на маленьком круглом серебряном подносе широкую рюмку водки. Расчет оказался точным: Кирилл потянулся к рюмке машинально, забыв обо всем на свете, в том числе – о своей злости и обиде на весь мир. Выпив, быстро почувствовал, как становится легче, как снова отпускают невидимые тиски, резко обнял грузноватого Воинова, троекратно расцеловав по русскому обычаю.

– Я тут набедокурил маленько…

– Какой мужик без этого… – ответил в тон ему обер-полицмейстер. – Пожалуйте, завтрак уж накрыт.

Действительно, в ресторане у железнодорожной станции ожидал накрытый стол. Самсонов выпил еще, на этот раз – коньяку, немного поел и только после третьей рюмки готов был выслушать печальный рассказ Воинова о неудачных поисках Лизы и обо всем, чем они могут оказаться чреваты. К своему удивлению, новость принял спокойно. Проворчал только:

– Не можете девчонку в своей вотчине найти. Позор, стыд и позор, Савелий Кузьмич!

– Так ведь кто ж знал, что эта ваша барышня такой ловкой окажется? – обер-полицмейстер сейчас не оправдывался, просто фиксировал факт, ведь другие новости явно перевешивали неожиданную ловкость столичной девицы. – Другое дело, что по адресу, где она здесь проживала, госпожу Потемкину найти не удалось. И это бы полбеды, да только вещи сбежавшего каторжника там же нашли, в садике… Скрыть сей факт, велеть не указать его в рапорте я, Кирилл Прохорович, не в силах. Даже при всем уважении к вам.

– Это доказывает, что Берсенев нашел Лизу после побега. Свой адрес она наверняка указала ему при их встрече в тюрьме. Только, господин Воинов, вы служитель закона. И должны понимать: Лиза вряд ли одна смогла организовать такой побег. Да еще в столь короткое время.

– Именно потому, что я здесь блюду закон, я и вынужден доложить в Петроград: госпожа Потемкина действительно не могла сама подготовить столь сложный побег. Но обстоятельства указывают: Лизавета Васильевна вполне могла оказаться сообщницей преступников.

– Почему?

– Учитывая всю эту романтическую историю, вашу, гм, невесту здесь могли просто использовать. Для передачи надзирателям какой-то части вознаграждения, например.

Самсонов поднял наполненную рюмку, но теперь пить не спешил.

– Господин Воинов, – начал он, стараясь говорить очень осторожно. – По просьбе Лизы, которая тогда еще не приняла рокового для себя решения, я пытался хлопотать по делу этого Берсенева. Они – друзья детства, поручик спас ей жизнь, ну и так далее, вы понимаете… Моих связей оказалось достаточно для наведения таких подробных справок, какие обычный человек навести не сможет. Так вот, Берсенев осужден как пособник террористов. А эти террористы, тот же Полетаев, как-то связаны с германской разведкой. Как раз подобное широко не разглашалось. Мне самому намекнули: дескать, не стоит лезть туда, где попахивает шпионажем и государственной изменой, – Кирилл аккуратно поставил рюмку на стол. – Теперь понятно, во что вольно или невольно вляпалась моя невеста?

Воинов широко перекрестился.

– Господи Иисусе! Я нашу систему хорошо знаю! Одно дело – пособничество уголовникам либо даже политическим, и совсем другое – шпионаж в пользу Германии… А есть такие дуболомы, что, не дай господь, уж так расстараются: барышня-шпионка…

– Теперь, Савелий Кузьмич, вы меня понимаете, – Самсонов сменил тон, теперь он уже не командовал, не ругался, а просил: – Найдите Лизу как можно скорее! Пока она не увязла во всем этом шпионском дерьме еще глубже. Нужны дополнительные средства полиции – я готов помочь. И даже лично включусь в поиски.

– Делали, что могли, Кирилл Прохорыч, – вздохнул Воинов. – А теперь и что не можем – для вас сделаем.

2

Федотов, начальник сыскной полиции Говоруха и двое вооруженных полицейских уже почти пересекли двор. До крыльца федотовского дома всем оставалось не более пяти шагов.

– Дай револьвер, Антон! Быстро! – отрывисто, но при этом тихо сказал Берсенев.

– С ума сбрендил! – Кречет даже отступил чуть назад, опасаясь, как бы Алексей не попытался отнять у него оружие силой. – Стрелять в полицейских? Еще чего тебе не хватало! Лучше уходи через окно с той стороны. Лиза, ты тоже. Я отвлеку их!

Времени на раздумья и споры не оставалось совсем. Одернув пиджак и опустив револьвер в правый карман, Кречет шагнул наружу, даже не представляя, зачем Федотов ведет к ним полицию. И что случится в следующую секунду.

Тем временем Берсенев подхватил со стола кухонный нож – другого оружия просто не нашел. Затем легонько подтолкнул Лизу в соседнюю комнату, окна которой вели во двор, на противоположную сторону. Однако Алексей уже принял решение: если вдруг начнется какая-то заваруха, он бросится на помощь Кречету, а Лиза в тот момент должна будет бежать что есть силы. Согласится ли сама девушка с таким планом, Алексея занимало меньше всего.

Антон же, старательно изображая идущего по делам человека, столкнулся с отставным полковником и его гостями прямо на пороге дома. Поручик остановился, загораживая собой проход, чтобы дать тем самым беглецам несколько дополнительных секунд, и собрался было сыграть удивление, но Федотов опередил его:

– Вот кстати! Поручик, вы-то как раз нам и нужны! Михал Савельич говорил, что знаком с вами…

– Встречались, – ничего другого Антон не нашелся ответить.

– Далеко собрались, господин Кречет? – быстро спросил Говоруха.

«Пора наступать», – решил Антон.

– Почему полиция? Что случилось, Михаил Савельевич?

Федотов и Говоруха переглянулись. Вся компания так и топталась в дверях, лишь полицейские толклись внизу, у крыльца, видимо, ожидая распоряжений своего старшего.

– Кое-что случилось, Антон Иванович… – проговорил наконец сыщик. – Вы ведь знакомы с мещанином Караваевым Емельяном?

– Я как раз к нему собираюсь. Мы познакомились вчера, его рекомендовал мне господин Федотов. Вы ведь, господин Говоруха, в какой-то мере проинформированы о моей миссии, так что…

– Вы оставляли Емельянову вчера один из переданных вам самоцветов? – резко, даже грубовато перебил его Говоруха.

– Да. Караваев собирался изучить его природу… Или что там еще, я в таких материях не силен… А в чем, собственно, дело?

– Караваев убит, – проговорил Федотов.

А вот сейчас Антон Кречет почувствовал, как на самом деле бывает, когда на ровном месте вдруг начинаешь терять почву под ногами. Его даже резко качнуло в сторону, и поручик ухватился за дверной косяк.

– Как? Когда?

– Нынче утром, – пояснил Федотов. – Я собирался к нему, надо было оговорить кое-что по известному нам делу. Вас я будить не хотел, без того намаялись за эти дни. Ну, как вошел, обнаружил труп. Кликнул околоточного, полицию дождался на месте. Я повоевал, крови повидал, но чтоб такое…

– Искололи ножом, – вступил Говоруха. – Наши края неспокойные, считайте, каторжные, всякое бывало. Только подобного и я за, почитайте, двадцать лет службы не видал. Из него кровь вытекла, Антон Никитич. Кто-то сильно исполосовал жертву и оставил умирать, связанного и беспомощного. Хоть бы добил, прости господи… Так когда вы были у Караваева вчера?

– Ближе к вечеру.

– Стало быть, убийца или убийцы пришли вскоре после вас. Заявись они поздно ночью, жертве, может, и удалось бы дожить. А умирал господин геолог долго, мучительно… Да-с, – Говоруха быстро перекрестился. – Кстати, драгоценного камня, о котором я вас спрашивал, при убитом не оказалось. На рабочем столе тоже не нашли ничего. Думается мне, его убили, чтобы ограбить. И еще думается – без давешних беглецов не обошлось.

– Вы теперь любое преступление им станете приписывать? – вырвалось у Кречета.

– Зачем любое? Не любое. Только сами рассудите, Антон Никитич: средств у беглых нету, зато они каким-то хитрым образом узнают о человеке, который очень интересуется камнями. Среди прочего – драгоценными. Нет, господин Кречет, когда речь о логике преступника, тут уж со мной не спорьте.

– Хорошо, не спорю, – поручик взглянул на стоявшего рядом Федотова. – Я так полагаю, Григорий Лукич, меня нужно допросить как свидетеля. Как ни верти, я последний, кто видел Караваева живым. Отлично, я готов немедля ехать с вами для дачи показаний по поводу нашей вчерашней с ним встречи! Если они помогут, разумеется.

Не дождавшись ответа, Кречет решительно направился к воротам. Полицейские расступились, уступая ему дорогу. Все-таки поручику и тут удалось перехватить инициативу: Говоруха уже не заходил в дом, попрощался с Федотовым и заспешил вслед за своим свидетелем. Очень скоро вся компания вышла со двора, а отставной полковник, дождавшись, пока последний полицейский скроется из виду, провел тыльной стороной ладони по лбу, утирая предательски выступившие капельки пота, и вошел наконец в дом.

Берсенев и Лиза как раз вышли ему навстречу из соседней комнаты и выглядели со стороны очень глупо. Если Алексей пытался совладать с собой, то выражение испуга с лица девушки упорно не сходило. К тому же кухонный нож, сжимаемый Берсеневым в правой руке, требовал объяснений.

Однако, похоже, Григорию Федотову прямо сейчас никакие объяснения не были нужны. Более того, он не удивился ни выражению лиц своих гостей, ни ножу в руке молодого человека. Молча пройдя к столу, он уселся на стул, облокотил руки о столешницу, сказал спокойно:

– Нам нужно поговорить, господа.

– О чем? – выдавил из себя Алексей.

– О том, почему я не сдал всю вашу компанию полиции. Несмотря на то, что вы уже битые сутки держите меня за дурака. И положите, ради Христа, нож на место, поручик Берсенев. Я не ошибся, верно?

3

Связываться с незнакомыми людьми Полетаеву хотелось еще меньше, чем продолжать иметь дело с Данко, без его приказа убившего человека.

Конечно, при других обстоятельствах Борис избавился бы от такого нестабильного типа как можно скорее. Однако именно сейчас и здесь Данко был нужен: следить за Кречетом никто, кроме него, из их троицы просто не мог. Заменить его, в принципе, возможно, Костров ведь поддерживал связь с людьми, на которых вывел их покровитель в Петрограде. Вот здесь и загвоздка: учитывая планы, которые строил Полетаев для себя в дальнейшем, привлекать к операции людей Высокого ему не хотелось. Так или иначе, придется объясняться. Но если Кострову он доверял, то кто знает, как поведет себя посторонний. Учитывая личность Высокого, чем позже тот узнает о выходе Полетаева из его игры, тем лучше.

К тому же нет худа без добра. Ведь бледный убийца пытал геолога Караваева только затем, чтобы узнать, о чем с ним говорил поручик Кречет.

Вчера, вернувшись на свой пост, к федотовскому дому, Данко увидел, как одетый в цивильное офицер вышел из ворот и куда-то заспешил. Проследив за ним, Данко дождался, пока поручик выйдет, проводил обратно, решил – больше сегодня Кречет вряд ли куда направится, ведь к тому времени солнце потихоньку клонилось к закату. Затем Данко вернулся туда, куда так спешил офицер, потратил немного времени, выяснил – там живет ученый человек, и решил этого самого человека проведать.

Добычу Данко честно выложил на стол. Всего-то один камушек, перепуганный ученый человек пытался им откупиться. Не вышло, Данко пришлось изрядно поработать своим ножичком, чтобы выдоить геолога до последнего. Так выяснилось: эти камешки надо искать где-то возле какой-то Медведь-горы, куда они с поручиком и Федотовым, собрались идти уже послезавтра. Вроде бы даже офицер знает, где именно надо искать. Не добившись более ничего, Данко изобразил нападение грабителей и оставил геолога помирать, связав руки и ноги.

Только в поведении Данко, напрочь лишенном какой-либо логики, кроме логики садиста, Полетаев обнаружил одно рациональное зерно. Вернее, увидел это зерно Костров, а Борис только подхватил мысль.

Дело в том, что его товарищ, называвший себя Костровым, довольно неплохо ориентировался в здешних местах. Одно время он отсиживался у одного охотника, ненавидевшего власти так же люто, как и сам Костров. Пришлось побродить по тайге, все равно ведь делать особо нечего. Кивая на местные поверья, охотник советовал своего новому товарищу держаться от той горы подальше. Но именно потому однажды Костров и рискнул совершить этот переход. Правда, до подножия самой Медведь-горы не добрался, зато точно знает – неподалеку устроена охотничья заимка, вроде как пограничный пост: дальше той заимки лучше бы не ходить.

Сейчас Костров был более чем уверен: другой дороги у поручика Кречета и всех, кто пойдет с ним, просто нет.

И для Полетаева это значило следующее: как только экспедиция Кречета покинет Красноярск, чтобы выдвигаться к Медведь-горе, можно не рисковать, следуя за ними по пятам. Теперь, когда точно известна конечная цель их маршрута, а главное – когда есть человек, способный до этого места довести не хуже любого местного проводника, остается выдвигаться параллельным курсом. Перехватить экспедицию в указанном месте. Ну, и приступать к активным действиям.

Потому Полетаев не стал слишком ругать Данко за самодеятельность. Вместо этого спросил:

– «Синих мундиров» полно на улицах?

– А то! – ухмыльнулся Данко. – Плюнуть некуда. Тебя ведь ищут. Большая птица улетела.

– Надо теперь решить, как из города выберемся. Есть идеи?

Костров пожал плечами.

– Ладно, тогда придется принять мою. Пускай жандармы нам помогают.

– Это как? – не понял Костров.

– Проще, чем ты себе можешь представить, – Борис вновь переключился на Данко. – К вечеру раздобудешь для нас троих синие мундиры.

– Где и как я это сделаю? – не удивившись, поинтересовался он.

– Вот тут уже не моя печаль. И не твоя, кстати. В городе есть люди, которые мой побег готовили. Костров, они ведь все нам здесь обеспечивают, верно?

– Так сказали… – тот пожал плечами.

– Ну, значит, пусть они головы ломают. Им деньги заплачены.

– А финтить начнут? – подал голос Данко. – Мол, трудное дело и прочее…

– Давите на них, бульдогом вцепитесь. В общем, учить вас не надо.

Почему-то Полетаев был уверен – к вечеру, самое позднее – завтра к утру, три комплекта синей жандармской формы для них найдутся…

4

За столом Федотов расположился так, чтобы во время разговора можно было видеть обоих собеседников. Впрочем, сейчас Лиза и Берсенев больше походили на слушателей. Школяров, внимающих словам своего учителя.

– Врете вы плохо, Берсенев, – отметил отставной полковник. – Друг ваш, Кречет, в таких делах преуспел. Шустрый, куда там… Мне бы в свое время такой попался, адъютантом взял и не пожалел бы. Только вот штатскую одежду вы носите еще хуже, чем врете, – Федотов чуть обозначил улыбку. – Шпак[10] из вас никудышный, тут уж поверьте на слово. Я-то, конечно, опытным глазом это сразу приметил. Понятно, когда офицер переодевается в гражданское, вон как Кречет, у него миссия сейчас такая. Только ведь он представил мне вас как своих товарищей. Это значит, вы тоже посвящены в суть дела. Потому врать мне, выдавая себя за плоскостопого инженера, не имело смысла. Эти детали вы, господа конспираторы, могли бы оговорить тщательнее. Мне ли объяснять военным, как готовятся операции.

– Виноват, господин полковник, – только и смог проговорить Алексеев.

– Перед собой вы виноваты. Да вон перед барышней. Госпожа Потемкина, кстати, во мне как раз подозрений не зародила. Сейчас девицы в такие авантюры лезут… К тому же война, многие инженеры на фронте. Так что с образом эмансипе вы, Лизавета, справились хорошо. Вот бы другу вашему признаться: да, офицер, командирован вместе с Кречетом, я ведь проверять не стану, поручику доверяю полностью, у него и письма… Ладно, – Федотов махнул рукой. – Стал я к вам присматриваться именно после того вранья. Раз мы все вместе, одним делом занимаемся, к чему врать-то? Дальше странное поведение стало просматриваться. Ну, а когда сегодня Говоруха посетовал на давешних беглецов и девушку некую вспомнил, якобы пособницу, да все это попытался приплести к убийству Караваева – тут-то у меня и сложилось. К тому же поручик Берсенев, мы тут, в Сибири, не совсем темные люди. Газеты выписываем да почитываем. А ваше дело громкое было, там ведь друзья царской семьи пострадали… И наконец, могу еще столичную газетку показать, где раздел светской хроники. Самсоновы здесь гремели, до сих пор уважаемы, так что прочитать заметку о расторгнутой помолвке промышленника Кирилла Самсонова с некой легкомысленной девицей…

Лиза нахмурилась, сжала губы, покраснела. От внимания Федотова это не ускользнуло.

– Ладно, не буду больше, – он выставил перед собой руки ладонями вперед. – На самом деле надо читать больше газет, быть наблюдательным. И уметь делать нужные выводы из массы разрозненной информации. Никаких шерлоков холмсов, господа, все очень просто… А вы, поручик, на кого нож готовили, забываю спросить? На меня или вон на сыщиков? Смело, смело. Человек вы отчаянный. Да вы вообще, как я погляжу, друг дружки стоите.

Берсенев вздохнул, начал осторожно:

– Григорий Лукич, мне важно знать, что вы намерены теперь делать.

– То есть?

– Если вы не сдадите нас властям, становитесь соучастником. Как и Кречет. Я не могу втягивать в это…

– А вы уже втянули, Берсенев! – перебил его Федотов, чуть повысив голос. – Как вы сами себе представляете свою дальнейшую судьбу? Хорошо, то, что я вам сейчас рассказал – лишь для того, чтобы вы поняли, как вам обоим дико везло до сих пор. Вам же, Берсенев, повезло много раньше. Когда вы поступили служить в лейб-гвардии Семеновский полк, которому я, Григорий Федотов, отдал лучшие годы жизни. Чего вы так смотрите? Я прекрасно знаю гвардейцев-семеновцев. Они императорской фамилии верно служат двести лет. Заговорщиков в полку сроду не было. Так что вашу вину в том деле, поручик Берсенев, лично я считаю недоказанной. Вы просто попали в беду, в которой никто не захотел разбираться. Молчите, Берсенев, я тоже в этом разбираться не намерен. Раз все идет так, как идет, и коль офицер-семеновец попал в беду, по давней полковой традиции предлагаю свое покровительство.

Алексей машинально сжал протянутую руку.

– Спасибо, Григорий Лукич, – подала голос Лиза.

– Меня благодарить не за что. В столицах сплошь политика да интриги. Из-за них лучших людей России на вечную ссылку и каторгу отправляют. Что не человек – то сокровище! Вот они, самоцветы российские – люди! И если здесь я хоть одного из таких людей для России сберегу, уже пользу державе принесу.

– Оценят ли?

– А мне и не надо! Медали и ордена на моей памяти кому попало цепляют, в награду неизвестно за что.

– Вы согласились идти с Кречетом тоже для пользы Отечества? – спросила Лиза.

– И это тоже. Для России, как ни верти, это сокровище, эти алмазы – шанс. И для вас, молодые люди, тоже. Ну, об этом после. Заговорил я вас.

– Зато теперь между нами нет тайн, – улыбнулась Лиза.

– Плохо, однако, что Караваев убит, – снова вздохнул Федотов. – Кто его и за что, пускай полиция разбирается. А вот нам с поручиком без специалиста будет трудненько. Учитывая все наши, как вы заметили, Лиза, тайны я бы не рискнул привлекать в нашу опасную компанию постороннего человека. Караваев, господа, был бы полезен еще и в другом. Кречет пояснил: по своему возвращению обязан будет представить подробное заключение. Вне зависимости от конечного результата. То есть, если что-то отыщем, надо толково расписать, чего нашли. Если много шума из ничего, также нужен соответствующий отчет. Все должно быть основано на грамотных выводах. Которые способен сделать только человек, обладающий необходимыми знаниями. Емельян Караваев, царство небесное, таким человеком был.

– Если дело только в этом, господа, то оно поправимо.

Теперь на Лизу смотрели две пары удивленных глаз. А девушка чувствовала себя сейчас явно на коне.

– Я посещала курсы в Петрограде. Начиталась Джека Лондона и мечтала когда-нибудь отправиться на Клондайк или еще куда, где есть драгоценные металлы либо полезные ископаемые. Ты же знаешь, Алеша, я как-то рассказывала… Ты еще смеялся тогда!

– Помню, только я ведь по-доброму. Просто очень по-детски, прости, прозвучало. Потемкины, дескать, обеднели, и ты мечтаешь найти клад.

– Может быть, я наивна! – Лиза вздернула голову. – Даже наверняка. Только моих знаний в данной области достаточно, господа военные, чтобы провести оценочно-поисковые работы на месте прииска.

– Ух ты! – вырвалось у Алексея, впервые услышавшего от нее подобную терминологию.

– Да! И еще я могу исследовать структурно-тектонические особенности участка в полевых условиях. Так что вам придется брать меня с собой как полноценного члена экспедиции.

– Вот так барышня-курсистка! – хохотнул Федотов, к которому окончательно вернулось бодрое расположение духа. – Только учтите: даже здешние женщины без крайней нужды в тайгу не суются. Вам придется вместе с нами осилить три перехода. Справитесь?

Теперь пришла очередь Лизы вздыхать.

– Меня, Григорий Лукич, ищут как пособницу террористов. А вы тайгой да комарами пугаете. Я не буду вам обузой, господа, обещаю. Даже пользу принесу, когда сокровище найдем, – и, помолчав, зачем-то добавила: – И стрелять меня Алеша научил.

– Что ж, решено: идем все вместе, – отставной полковник даже провел в воздухе какую-то невидимую черту, подводя окончательный итог. – Кречет, уверен, возражать не станет. И выходить нам нужно завтра, тянуть нечего. Каждый день в городе для вас очень опасен.

Глава шестая. Восточная Сибирь. Красноярск, май

1

Та еще язва Кирилл-то Прохорович…

Не лукавил красноярский обер-полицмейстер, даже сам себе не врал. Он ведь в самом деле безмерно уважал семейство Самсоновых. Не только за то, что они сделали для города Красноярска да и для всей губернии, это как раз не главное. Важнее для Воинова было другое: Кирилл Самсонов к своим тридцати годам сам, без посторонней помощи, никого не подмазывая и не перед кем не кланяясь, пробился из Сибири в столицу. Став там, а стало быть – и в России, не самым последним человеком. Знавал Савелий Кузьмич на своем веку людей, о которых смело можно сказать, что, мол, без мыла в задницу пролезут. Так вот, Кирилл Самсонов, как и батюшка его, царство небесное, не пролезал – именно что пробивался. Двигался вперед и вверх упорно и упрямо, когда надо – пер напролом, потому до своего нынешнего статуса вырос.

Однако сейчас это его знаменитое упорство играло злую шутку не только с ним самим, но и с обер-полицмейстером. Уважаемый в городе человек, опытный полицейский, занимающий свое место по праву, Воинов вынужден был стоически терпеть пьяные загибы другого, не менее уважаемого человека. Занятого – всего-то! – поисками сбежавшей чуть не из-под венца девицы. Которая к тому же оказалась той еще авантюристкой: сама влезла в скверную историю, замешанную даже каким-то боком на шпионаже, и теперь втягивает в эту пучину Самсонова. А тот, в свою очередь, невольно привлекает самого Воинова, которому чужие амурные приключения вообще малоинтересны, а нынче – подавно.

Догадываясь, что коли уж Кирилл Прохорович пьет не первый день, то и остановить его трудновато, обер-полицмейстер также отдавал себе отчет: молодой Самсонов только расходится. И просто так опохмелить себя да позволить увезти в гостиницу, отсыпаться в приготовленных апартаментах, он не даст. Объяснение такому поведению Савелий Кузьмич видел простое: Кирилл, привыкший всегда добиваться своего, после отказа невесты, и уж тем более – после ее бегства за этим каторжником в Сибирь, чувствовал себя униженным до глубины души.

«Ладно, пускай хоть ощутит себя в гуще событий, – решил Воинов. – Пусть увидит, как здешняя полиция трудится и над его личным делом в том числе». Потому после завтрака они вместе поехали в полицейскую управу.

Там-то Самсонов вновь зачудил. Уж как так получилось, что Кирилл разглядел в штатском, выходившем как раз из парадного входа, поручика Антона Кречета, обер-полицмейстер не понял. Это потом Воинов узнал и об убийстве геолога Караваева, и о том, какой у Говорухи к поручику появился интерес, да что уж – Самсонов не велел сидевшему на козлах полицейскому гнать за Кречетом только потому, что не сразу поверил своим глазам. Голова хмельная, увидел человека не лицом к лицу, переспросил, не ошибся ли. Когда же Савелий Кузьмич подтвердил, еще и сказал: не мог, дескать, подумать, что господин Самсонов с Кречетом знаком, даже знает, что это – офицер, поручик, хотя тот и носил цивильное, Кирилл крепко стиснул его локоть.

– Вы ничего не знаете разве?

– О чем? – осторожно поинтересовался Воинов.

– Мне его представляли. В доме Потемкиных. Это – еще один друг детства моей Лизы.

– И что с того?

Мозг обер-полицмейстера уже заработал в совсем неожиданном направлении. Воинов мгновенно вспомнил, как Кречет пытался добиться свидания с Берсеневым накануне появления девицы и, что более любопытно, незадолго до побега. Итак, поручик не просто, как вдруг выяснилось, знаком с авантюристкой. Он даже является ее другом детства. А появление такого количества близких друзей в одном отдельно взятом городе, тем более – в момент столь непростых событий, приобретало для Воинова новое значение.

Конечно же, о своих выводах Воинов решил Самсонову не говорить. Кречет появился в Красноярске неслучайно. Уж никак не в связи с любовными неудачами Самсонова и побегом из централа Берсенева с Полетаевым. Поручик выполняет секретную миссию, представил обер-полицмейстеру необходимые предписания, о нем Воинов был оповещен лично, так же, как и начальник жандармерии. Препятствий миссии Антона Кречета чинить строжайше запрещено. Того и гляди, прировняют к государственной измене, сейчас это быстро делается, никого не щадят, чины со званиями побоку. Стало быть, любые фантазии Самсонова в сторону поручика надо бы укоротить, да поделикатнее.

Нужда в том была: Кирилл Прохорович уже сделал свои выводы.

– Я допускаю, что Кречет как-то связан с Лизой! – проговорил он.

– Исключено, – спокойно ответил Воинов.

– Почему?

– Поручик стоит на квартире у одного моего доброго знакомого. Отставного офицера, человека крайне надежного. Кречет занят здесь другими делами, и вообще не сегодня, так завтра вместе с Федотовым покинет город. Или вы уже готовы считать моего товарища, Григория Федотова, тоже как-то причастным к, гм, вашим делам? К тому же, – обер-полицмейстер чуть повысил голос, – было еще одно обстоятельство. Некоторое время за поручиком Кречетом… скажем так, по служебной необходимости наблюдали полицейские агенты. Никаких встреч с посторонними не отмечено. Кирилл Прохорыч, поручик как раз на виду! Мало ли, кто с кем в Петрограде был когда-то дружен! Езжайте отдыхать, право слово…

– Поеду, – неожиданно согласился Самсонов. – Дадите мне адрес этого вашего Федотова, тогда и поеду.

– Хотите навестить Кречета? Тогда уж в приватном порядке, Кирилл Прохорыч! Не знаю, что вы там себе придумали…

– Мое дело, – твердым и совершенно трезвым голосом сказал Самсонов, достав из кармана записную книжку в дорогом кожаном переплете. – Пишите адрес, и не смею задерживать.

«Н-да… – подумал Воинов, записывая адрес на чистую страницу блокнота, – лучше бы Кречету поскорее уехать». Мысль о возможной причастности поручика к истории с девицей Потемкиной обер-полицмейстер уже откинул. Как же, вот только убедил Самсонова, да и себя заодно в обратном.

Кречет ведь впрямь на виду…

2

Появление Самсонова в доме у Федотова застало заговорщиков врасплох.

А ведь Антон искренне полагал, что день, начавшийся с тревог и взаимных подозрений, закончится хорошо. Вернувшись из полицейского управления, где дал плосколицему Говорухе исчерпывающие и полностью удовлетворившие его показания, Кречет застал дома у отставного полковника совершенно идиллическую картину: его словно одна большая семья встретила. Много времени для взаимных объяснений не понадобилось, после всего поручик готов был за Григория Лукича, если понадобится, голову сложить, и самое важное – друг от друга скрывать больше ничего не нужно. От вранья Антон порядком подустал, впервые за свою, как он сам назвал, «красноярскую кампанию» смог вздохнуть спокойно, и Берсенев с Лизой перестали бояться друг за друга.

Одно было ясно: выступать к Медведь-горе и начать выполнять миссию поручика Кречета сколоченная поневоле экспедиция должна как можно быстрее. Федотов сам нанял подводу с лошадью и, как опытный охотник, не раз проводивший время в тайге, снарядил экспедицию сухарями, крупой, солью, спичками и солониной. Рассчитывал так: завтра к утру выедут, к вечеру доберутся до деревни Даниловки, по такому маршруту и Даймонд с остальными уходил. Там заночуют, оставят подводу, разживутся еще какими-никакими харчами. Дальше, по прикидкам Федотова, два дня пути, теперь уже пешим ходом. Главное, рассуждал он, найти в Даниловке подходящего проводника. Экспедиция Даймонда, вероятнее всего, двигалась вслепую. И уже там, на месте, отыскалось капище, сведения о котором англичанин нехитро, но все же – с фантазией зашифровал в дневнике. Им же предстояла задача куда более простая: пройти по следу, оставленному Даймондом.

Знаток здешних мест, Григорий Федотов объяснил своим новым товарищам то, до чего никто никак не мог додуматься. Казалось бы, легенду о сокровищах, которые скрывает Медведь-гора, знают многие, особенно в окрестных деревнях. Дорогу к горе бывалые таежники тоже показать готовы. Однако почему-то желающих проверить правдивость легенды находилось среди местных не слишком много. Да, согласился Федотов, свою роль определенно играла недобрая слава, окутывающая гору. Но именно чужак, причем не просто чужак – иностранец, привыкший, судя по всему, мыслить рационально и не отягощенный бытующими в здешних краях суевериями, сумел найти вполне логичное объяснение тунгусской легенде.

Похоже, Генри Даймонд с самого начала искал место, которое считается у тунгусов священным.

Капище, возведенное на месте убитого медведя – Харги.

Место у подножия Медведь-горы, с которого смельчаку откроется сокровище. То самое место, отпугивающее суеверных людей и таким образом охраняющее подходы к месторождению, так интересующему просвещенного Даймонда, действовавшего по тайному поручению компании «Де Бирс».

Российский Клондайк, не иначе.

Ну, а когда знаешь, что искать, нужен человек, готовый указать такое место. Сам Федотов никакого капища у подножья Медведь-горы не знал. Зато о нем могли знать хотя бы даниловские мужики.

Эти планы четверо как раз обсуждали за столом, когда ближе к вечеру свалился, как снег на голову, Кирилл Самсонов.

Действовали все, правда, без паники. Когда незваный гость громко постучал в ворота с улицы, даже забор не смог укрыть этакого великана. Лиза скорее угадала, чем рассмотрела его из окна толком. Откуда Самсонов тут взялся и прочему появился именно у Федотова, решили подумать потом. Кречет велел Берсеневу с девушкой отправляться в подпол, Григорий Лукич тем временем пошел отворять.

Вопреки ожиданиям, выставить Кирилла оказалось достаточно легко. Антон ведь имел с ним действительно лишь шапочное знакомство, держался вполне естественно – как с человеком, который когда-то приглашал его на помолвку как друга семьи Потемкиных и более ничего в его жизни не значил. Ко всему, похоже, Самсонов успел перед приходом выпить, что дало Федотову как хозяину дома все основания просить Кирилла, с которым лично знаком не был, откланяться, так как у них с Кречетом важные дела. Тот же, в свою очередь, не имел чего предъявить Антону. Сказал, что, по его сведениям, Лиза Потемкина находится сейчас в Красноярске, спросил, не встречал ли Кречет ее здесь, получил вполне ожидаемый отрицательный ответ вместе с заверениями немедленно сообщить, если поручик чего узнает, потоптался немного на месте, да и ушел, не солоно хлебавши.

Дальнейшие события этот внезапный визит не ускорил – просто подстегнул: маленькая экспедиция выдвинулась из Красноярска не с рассветом, как намечалось ранее, а когда солнце еще не взошло.

Одежду для Алексея, подходящую для путешествия по тайге, отставной полковник подыскал. С Лизой пришлось помучиться – ничего похожего, по меткому выражению Кречета, на убранство амазонки в холостяцком доме Федотова не нашлось. В конце концов, привыкшая за последние годы обслуживать себя сама девица Потемкина вооружилась иглой, нитками и довольно споро подогнала под себя мужскую тужурку и штаны, которые потом заправила в сапоги с высокими голенищами, голову она повязала платком. Берсеневу, конечно же, такой наряд показался прекрасным, зато Кречет остался недоволен. По его разумению, так Лиза еще больше привлекала к себе внимание. Федотов успокоил Антона: в здешних краях последнее время стали появляться беженцы либо переселенцы, так что встречался и более пестрый народ.

Так и получилось. При выезде из города на прикрытую дерюгой бабу, спящую на подводе, жандармы, дежурящие тут после побега заключенных круглосуточно, внимания не обратили. Лицо Берсенева, успевшее зарасти бородой, до половины прикрывал козырек картуза. А документы Кречета, предписывающие оказывать ему всяческое содействие и не задерживать нигде, окончательно довершили дело.

К обеду, как и предполагалось, экспедиция въехала в деревню Даниловку…

3

– Медведь-гора, ваше благородие – место гиблое. А там, куда вы навострились, – особо. Тунгусы его давно прокляли. Сколь честного народу там пропало – не счесть…

Говоря так, Матвей Багров не переставал орудовать топором: тесал кол, чтоб укрепить ограду. Федотов и Кречет застали его именно за этим занятием.

Вербовать проводником этого человека отставной полковник решил по совокупности сразу нескольких причин. Поговорив с местными, Федотов достаточно легко выяснил – именно в избу Багрова, живущего на деревенской околице, забрел выбравшийся из тайги Генри Даймонд. К тому же фамилия мужика фигурировала в прочитанном Кречетом полицейском рапорте: тяжелораненый англичанин умер фактически у него на руках. Наконец, Матвей Багров отказался идти с предыдущей экспедицией проводником, узнав, чего они ищут. И вместо него подрядился другой местный мужик, Савелий Говоров, в результате сгинувший.

– Но ведь один-то вернулся? – напомнил Антон.

– Верно, господин хороший. Видал я его. Иноземец. Шел обратно, да не дошел все равно – пулю в тайге шальную схлопотал. Думаешь, такая уж она шальная была, пуля та? Не, проклятые места, поганые… Савка вон не вернулся. Чего с ним – хрен поймешь, тот рыжий по-нашему туго говорил. Раньше еще, в прошлом годе, сосед мой, Яков Шкворнев, тоже одного водил, за большие деньги.

– И чего?

– А того: вернулся, как без языка, колотило всего, лихорадка. Двух дней не продержался, отошел. Я таких случаев много знаю. Не, те места у нас обходить стараются.

– Ну, а если я сто рублей положу? – Антон уже узнал от Федотова, что у здешних мужиков жадность частенько бывает сильнее страха. – Договоримся?

Багров еще раз тюкнул топором. Потом прервал работу, оперся на кол, окинул Кречета с ног до головы внимательным взглядом.

– «Катеньку», говоришь?

Кречет молча кивнул.

– Верно ли, господин хороший?

– Да уж куда вернее.

Еще немного подумав, Багров, коротко замахнувшись, резким сильным ударом вогнал топор в большой пень, на котором тесал кол. При этом сам кол из руки не выпустил, зачем-то взвесил, кинул под ноги, вытер руки о штаны.

– Тогда, ваше благородие, деньги пожалуйте вперед. И айда в избу, потолкуем ладком.

Кречет пошел со двора, Лиза с Берсеневым ожидали на подводе неподалеку. Сам же Федотов, провожая молодого офицера взглядом и слушая одним ухом какую-то необязательную и неспешную болтовню только что нанятого проводника, раздумывал, когда нужно высказать Кречету и остальным одно свое сомнение. Да и нужно ли вообще его высказывать.

Как человека военного Григория Федотова слегка насторожил давешний разговор с даниловскими жителями. С одной стороны, они ничего, чего следовало бы опасаться, не сказали. Каждый, с кем они успели побеседовать, был уверен: вот еще одни, поверившие в тунгусскую сказку искатели сокровищ. Судя по всему, местных это не удивляло, что вполне объяснимо. Чуть встревожился отставной полковник по другому поводу: мужики и бабы говорили об алмазах не как об известной в округе сказке.

Они уверенно утверждали – где-то возле Медведь-горы действительноесть «камушки». И, следовательно, их экспедиция направляется туда не за мифическими, а за вполне реальными, настоящими сокровищами.

Этому Федотов также находил объяснение. Даниловские мужики, включая Матвея Багрова, своими глазами видели камни, найденные при умирающем Даймонде, и своими ушами слышали: камни – драгоценные. Учитывая, что рыжий англичанин оказался очередным бедолагой, вернувшимся от Медведь-горы, нетрудно понять, что дало повод даниловским сложить два и два. Нет, отставного полковника беспокоили не знания либо же подозрения местных жителей по поводу цели их путешествия.

Ему как военному человеку не слишком нравилось, когда маршрут и цели подобной операции известны всей округе. Равно как и боеспособность отряда, занятого подобными небезосновательными поисками.

Безоружными в тайгу Федотов своих товарищей, конечно же, не пустил. У отставного полковника, да к тому же охотника, имелся в запасе кое-какой арсенал. Берсенев получил «маннлихер», английский охотничий карабин, по иронии судьбы подаренный Григорию Лукичу к юбилею лично красноярским обер-полицмейстером. Как сказал тогда Воинов, в знак глубочайшего уважения. Этим оружием Федотов пользовался редко, предпочитая немецкий «ремингтон» – просто не хотел изменять устоявшейся привычке. Кречет решил ограничиться своим револьвером, потому гладкоствольную «тулку» после долгих переговоров все-таки отвоевала Лиза: ее мужчины поначалу совсем хотели оставить без оружия.

Однако Федотов понимал – захоти их кто прищучить в таежной глуши, оружие лихих людей не остановит. Возможно, при иных обстоятельствах, когда цель экспедиции не была ясна, Григорий Лукич не слишком бы волновался. Теперь же, когда, почитай, полдеревни знает, куда и за какой надобностью они отправляются, сложившуюся ситуацию отставной полковник все-таки считал небезопасной.

Особый интерес вызывала Лиза. Женщины и молодые девушки в здешних деревнях нередко ходили с ружьями, часто умели ими пользоваться не хуже бывалых мужиков. Вот только их спутница даже в мешковатой мужской одежде и совершенно бабском платке все равно выглядела барышней. И Багров спросил как бы невзначай, когда гости устроились ужинать:

– Барышня тоже пойдет? Негоже ей в тайгу. Сама намучается. Да и мы с нею.

– Лизавета Васильевна – геолог из Петрограда. Ученый человек, – строго ответил Федотов. – Ее нужно довести обязательно. И беречь в дороге.

– Так-то оно так… – Матвей привычно собрал щепотью с поверхности стола хлебные крошки, бросил в рот. – Только идти туда – не прогуливаться. Комары, болото, речка быстрая. Тут, скажем, мы все пособим. А коли, не дай господь, лихие ребята налетят? По тайге всякие бродят…

– Не надо меня разбойниками пугать! – вмешалась Лиза, которую уже порядком раздражало, что после всего пережитого ее по-прежнему не хотят принимать всерьез. – Я иду в компании четверых мужчин! Из них три…

Берсенев закашлялся. Лиза вздрогнула, перехватила его взгляд, быстро исправилась.

– …Два храбрых офицера! И вы, опытный охотник! Да и штатский инженер, – теперь она кивнула на Алексея, – достаточно сильный человек. Господа, с вами я ничего и никого не боюсь.

При этих словах Кречет поднял кружку, на дне которой еще плескался мутный и крепкий хозяйский самогон:

– Как говаривают у нас в лейб-гвардии Конном полку: «Кирасиры Его Величества не боятся вин количества»!

Разговор следовало увести в другую сторону. Все, кроме Лизы, дружно выпили, а Берсенев даже проделал этот простейший процесс с каким-то странным отчаянием, будто перед тем как вести солдат из окопа в атаку. Закусив хрустящим соленым груздем, обвел присутствующих внимательным взглядом, потом придвинулся к Лизе ближе, накрыл руку девушки своей, кашлянул:

– Простите, господа… Лиза… Знаю, что не время и не место… Только другого случая может не представиться.

– Вы о чем, Алексей Иванович? – осторожно спросил Федотов, даже и не зная, чего от Берсенева еще ожидать.

– Да, что случилось, Алеша?

– Матвей, – Берсенев повернулся к Багрову, – вы можете оставить нас ненадолго?

– Ваши дела, барин, – равнодушно пожал плечами хозяин, прихватил самодельный кисет с табаком и послушно вышел на двор.

Теперь на Алексея смотрели три пары глаз.

– Лешка, что снова не так? – поинтересовался Кречет, на всякий случай понизив голос.

– Господа… Лиза… – видимо, Берсенев все еще не мог решиться. – В общем… Спасибо вам за все. Из-за меня вы все влипли в историю. Которая еще не известно, как для вас закончится.

– На здоровье, Лешка, только мы все в одной лодке, – напомнил Антон. – Ей-богу, ты знаешь о нас ровно столько, сколько о себе.

– Да нет, Антон, со мной как раз все понятно. Обратной дороги для меня нет, и если не убьют при переходе границы…

– Почему у вас похоронное настроение, Берсенев? – вступил Федотов.

Алексей продолжил, не отвечая:

– Даже если мы уцелеем, то расстанемся надолго. Лиза… Елизавета Васильевна Потемкина, я хочу, чтобы мы расстались супругами. Здесь и сейчас я прошу вас стать моей женой!

Стало вдруг очень тихо. Казалось, смолк даже тонкий писк залетевших в избу комаров.

– Ну, вы нашли время и место, Берсенев, – проговорил наконец Федотов. – Скажите, вас вправду ничего другого сейчас не…

– Я согласна, Алеша, – перебил его спокойный голос Лизы, при свете восковой свечи в глазах девушки блеснули слезы. – Любимый мой Алеша… – добавила она, ничуть не стесняясь своих чувств. Господа… Антон, Григорий Лукич… Будьте свидетелями, я согласна.

– И как вы это все себе представляете? – спросил Кречет. – Вот так вот и все, договорились да спать легли?

– Грубо, Кречет, – беззлобно бросил Алексей. – А будет, как у всех. В деревне есть церковь, мы проезжали мимо нее. Священник вряд ли окажется. А Григорий Лукич станет нашим посаженным отцом.

– Вы, поручик, вижу, все основательно продумали. Всегда бы так головы работали, – проворчал Федотов.

– Вы согласны, Григорий Лукич? – Лиза чуть подалась к нему через стол.

– Вы не оставляете мне выбора. Я ведь, как-никак, с недавних пор опекаю вашего благоверного… Только, по-моему, вы все-таки сходите с ума.

– А мне кажется, мой будущий муж как раз демонстрирует остроту своего ума, – Лиза наконец утерла слезы, их сменила улыбка. – Алеша, у молодых должны быть кольца.

– Наш союз будет скреплен перед Богом и людьми, – парировал Берсенев. – Кольца со временем приложатся. Как, кстати, и бабушкино благословение. Мы Настасье Дмитриевне тоже не оставим выбора.

Алексей поднялся, деловито одернул рубаху.

– Господа, как раз оканчивается вечерня. Не думаю, что местный священник нам откажет. Тем более, если предложить ему деньги.

– Все равно вся Даниловка к утру будет знать, – вздохнул Федотов.

– Нам-то что? – искренне удивился Берсенев. – Мы никого не убили, ничего не украли. Да и вообще, к утру нас уже здесь не будет. Антон, у тебя хорошо получается улаживать дела с местными. Займешься?

…Их повенчали через час, в маленькой деревенской церквушке. Багров, тоже бывший там из чистого любопытства, ворчал что-то о господских забавах. Обручальных колец впрямь не было, но Берсенев предложил невесте обменяться простенькими медными крестиками, нашедшимися в церковном хозяйстве. Лиза не спорила – к ней вдруг пришла твердая уверенность, что кольца обязательно будут. Потом, когда все закончится, а это все непременно должно закончиться…

…Горели свечи. Пахло ладаном. Венчался раб Божий Алексей рабе Божьей Лизавете ныне, присно, во веки веков. Суетился хромой церковный служка. Поносилась чаша церковного вина, крови Христовой…

…Ночь молодые провели в избе Матвея Багрова. Сам проводник покорно отправился спать на сеновал, Федотов устроился на подводе под навесом, Кречет – под открытым небом, у крыльца, положив под голову набитый сеном мешок. Он сам вызвался охранять первую ночь молодых. Будут ли другие ночи – того никто не знал…

4

Чрезвычайные происшествия последних дней никоим образом не отменяли других важных задач, стоявших перед полицией Красноярска, равно как и всей губернии. Одной из первейших, как и раньше, оставался розыск и поимка остатков банды Федора Рогожина.

Агенты у сыскной полиции имелись практически везде. В создании такой широкой сети информаторов и доносчиков Михаил Говоруха не имел себе равных, ощущая при этом преимущество полиции перед жандармерией: там как раз с агентурой всегда было туговато. Да и потом, так уж сложилось, что в округе уголовных дел было много больше, чем политических.

Особое внимание Говоруха уделял деревне Даниловке – ведь Федька Рогожин родился в тех местах, частенько там появлялся, а часть местного населения его даже поддерживала, считая чуть ли не защитником слабых. Потому из даниловских на сыскную полицию тайно работало сразу несколько человек. Завербовать деревенских Говорухе не составило особого труда. Достаточно, чтобы на крючок уголовной полиции попался кто-то из их родных, перебравшихся ближе к городу, к лучшей, как им казалось, жизни. Кто-то мог залететь по пьяной драке, кто-то – по мелкому воровству, деревенские парни частенько сворачивали на кривую дорожку. Либо же удавалось взять на карандаш гулящих девок, а после послать в деревню агента да провести с родителями беседу: мол, ежели не хотите, чтоб дочку ославили на всю округу… Дальше понятно.

Так, запустив маховик своей агентурной машины на полную, Говоруха вскоре узнал, причем – из разных источников: Рогожин с остатками банды собрался уходить за кордон, в Китай. Надоело прятаться, к тому же в безопасности родных мест Федор уже сомневался. Доложив это Воинову, начальник сыскной полиции получил благосклонный ответ: пускай, дескать, уходит куда хочет и сгинет, где нарвется. Лишь бы отсюда подальше. Все это Воинов велел Говорухе оформить самым тщательным образом, собрать должное количество рапортов и прочих бумаг, чтобы он сам мог с чистой совестью доложить выше – Федька Рогожин из-под здешней, как говорят, юрисдикции либо выходит, либо вот-вот выйдет. Пусть теперь у кого другого голова болит.

Только именно благодаря активизации розыска остатков рогожинской банды получил Савелий Кузьмич Воинов такую головную боль, что хоть кричи да беги неведомо куда.

Утром, на следующий день после того, как экспедиция Кречета благополучно вышла из города, свалив тем самым еще один камень с души обер-полицмейстера, к нему явился непривычно тихий, поникший, даже какой-то сморщившийся, усохший Говоруха. Приехал не в управу, потревожил Воинова дома, за завтраком, что позволял себе крайне редко. И Савелий Кузьмич, чье чувство опасности особенно в эти непривычно бурные дни обострилось до предела, понял: случилось что-то из ряда вон.

Так и есть.

Как только Полетаев с Берсеневым сбежали из тюрьмы, жандармерия, как обычно водилось в подобных случаях, подключила к розыску полицейскую агентурную сеть. Потому Говоруха ориентировал свою агентуру на беглых каторжников.

Новость пришла оттуда, откуда не ждали.

Служка при даниловской церкви, хромой Ипатий, представлял ту разновидность человеческой породы, которая готова наушничать власти про все, что угодно. Искренне полагая, что не только царская, но и любая другая власть в России происходит от Бога и Его же волею наделяется, Ипатий так же искренне считал: все, кто хоть в малом идет против власти – безбожники. Стало быть, его личные враги. Полицию же, как и жандармерию, он принимал не иначе, как архангелами. Плохо было то, что в Даниловке церковного служку побаивались, так как тот не особо скрывал своих отношений со слугами закона. Именно Ипатий лично выдал жандармам трех беглых смутьянов, а полиции – вдову, крутившую шашни с вором, скрывавшим у нее в подполе краденое золото.

Этот же хромой Ипатий вчера поздно вечером услышал, как в церковном дворике один незнакомый ему человек обратился к другому по фамилии Берсенев.

То, по словам церковного служки, были пришлые люди. Повели себя вроде обычно – упросили отца Леонтия повенчать их, да поскорее. Ишь, не терпится, только ведь ничего незаконного в том нету. К тому же ему малость перепало за то, что батюшке помогал со всем усердием. Имена у молодых тоже обычные: Алексей и Лизавета.

Вот только фамилия новобрачного задела внимательное ухо Ипатия. Он-то уже получил положенные наставления – власти ищут беглых каторжников, государственных преступников Алексея Берсенева и Бориса Полетаева.

За сердце же Говоруха схватился не от того, что Берсенев и девица Потемкина – а ведь с ней-то беглец тайно венчался, к бабке не ходить! – таки сумели тайком, минуя заставы, выбраться из Красноярска. Сжало в груди, когда Ипатий назвал фамилию другого. Того, кто обнимал новобрачных и кому Берсенев говорил спасибо за все.

Кречет.

Конечно, как раз эта фамилия ни о чем пронырливому доносчику не говорила. Дождавшись, пока отец Леонтий завершит обряд и удалится к себе, служка, как положено, все за собой запер. А перед самым рассветом свел коня с церковного двора, не испугавшись батюшкиного гнева, оседлал и когда рысью, когда – и галопом скакал до города. Там разыскал Говоруху, благодетеля своего, и все как есть доложил.

Ну, а теперь пришла очередь Воинова хвататься за сердце. Как не вспомнить тот разговор с Самсоновым: мол, Кречет и сбежавшая девица – давние друзья. А про то, что Кречет с Берсеневым знаком, поручик сам обер-полицмейстеру сказал, не скрывал. Лишь теперь все в голове Савелия Кузьмича прекрасно сложилось. Вот почему им все время казалось, что девица будто уходит из-под носа – на самом-то деле не обошлось без господина Кречета, прав ведь оказался Кирилл Прохорыч, ей-ей прав!

Самому же Воинову мешало сложить мозаику раньше даже не то обстоятельство, что поручик Кречет выполнял секретную миссию и послан чуть не самим Его Величеством. Сейчас такие времена настают смутные, что доверие самого императора частенько обманывают. Нет, правильные выводы помешало его, Воинова, личное доверие к отставному полковнику Федотову, которого обер-полицмейстер даже считал своим другом.

Кречет ушел с Федотовым. За всеми чрезвычайными происшествиями ни Воинов, никто другой этому внимания не уделили. Савелий Кузьмич знал только: путь их непременно пойдет через Даниловку. А в деревне видели не только Кречета, но и Берсенева с девицей. Стало быть, Федотов тоже с ними. И наверняка все знает…

Эх, Григорий Лукич, Григорий Лукич, как же так… Себя под монастырь подвел, но это – его дело. А вот тех, чью дружбу обманул, подвести под цугундер…

– Как думаешь, Михал Савельич, долго вся компания проторчит в Даниловке? – спросил Воинов, заранее зная ответ, но желая услышать его от собеседника.

– Если не дураки, уже должны выйти в тайгу. А что, Федотов…

– Помолчал бы! – Воинова раздражало, что начальник сыскной полиции читает его мысли. – Лучше проследи, чтобы твой доносчик держал язык на привязи. Ежели жандармы эту компанию накроют, нам с тобой отставка в лучшем случае. Скандал даже не на всю губернию, понимаешь?

– Далеко волна пойдет-с, – согласился Говоруха.

– Потому, Михал Савельич, бери-ка своего хромого, людей в подмогу да лично гоните в Даниловку. Не мешкайте. Удастся словить мерзавцев, я сам, лично, хочу переговорить с господином Кречетом. А особо – с господином Федотовым… Григорием Лукичом. И вот еще, – Воинова вдруг осенило. – Нет худа без добра даже в таком скверном деле!

– О чем вы?

– О Самсонове. Гость дорогой. Да какой там гость, он ведь тут у себя дома, почитай, хозяин в каком-то роде… Только девицу-то мы отыскали, Михал Савельич. Не просто сыскали, и не девица она теперь вовсе, как я полагаю, – обер-полицмейстер сально усмехнулся. – Как не верти, венчана она. Мужняя жена. Хоть муж – беглый преступник, а все равно, по доброй воле под венцом стояла. Свидетели тому есть. Выходит, нечего теперь дорогому гостю тут больше горе заливать. Себе ведь хуже делает, ей-богу. Глядеть тошно… Ты вот что, Савельич, – теперь голос Воинова звучал заговорщески. – Поди-ка в гостиницу к нему, к господину Самсонову. Все как есть скажи. Может рваться с тобой, голова похмельная, злость опять же… Так ты его бери с собой, проветрится заодно. И если повезет, с девицей своей пусть там же, на месте, занимается, как знает.

Сказал – и не сдержался, совсем уж не по чину подмигнул Говорухе. Как ни верти, после такого Кирилл Самсонов уж непременно обратно в Петроград засобирается. Одной головной болью меньше.

Часть третья. Миссия поручика Кречета

Глава первая. Восточная Сибирь. Тайга, Май

1

Пожалели Кречет с Федотовым новобрачных.

Хоть собирались выйти чуть свет, но, по обоюдному согласию, Антон и отставной полковник решили дать Берсеневу с Лизой понежиться подольше. Оба понимали: другая возможность побыть наедине им выпадет нескоро, если вообще представится. В том, что Лиза не пойдет с Алексеем дальше, а все-таки вернется обратно в Петроград, поручик был почему-то уверен. Хотя новоиспеченная госпожа Берсенева, как назвал Лизу про себя Антон, все равно оставляла его в щекотливом положении.

Впрочем, решил он, все может кардинально поменяться в случае успеха его миссии. Если впрямь удастся открыть что-то вроде российского Клондайка, это, в свою очередь, откроет новые возможности для самой России. Политических тонкостей Кречет старался избегать, однако важность этой своей миссии для империи поручик вполне осознавал. Значит, он, как ни верти, вернется победителем. А у победителя и возможностей станет чуть больше. Антон надеялся хоть в какой-то мере повлиять на прояснение истории если не побега Берсенева, то уж участия в этом всем Лизы – так точно.

Однако же в девять утра Кречет решил, что либеральничать хватит, и постучал в окно. Новобрачные не слишком возражали: вышли на двор спокойные, счастливые, будто заново в эту ночь родившиеся. Когда же вся группа, ведомая Матвеем Багровым, через час выдвинулась в тайгу, Антон убедился – кто бы что ни говорил по поводу вчерашнего спонтанного венчания, пользу это событие им принесло огромную. Лиза, которую поручик, несмотря ни на что, до последнего готов был считать обузой, сейчас не шла – летела, словно не по таежным тропам, а по Невскому проспекту. Берсенев, державшийся рядом, тоже будто не из тюрьмы выбрался несколько дней назад, а набирался сил где-нибудь в курортной местности: давешнюю усталость от всего смыло, обреченность в словах и всем облике улетучилась.

Шли преимущественно молча, обмениваясь только необходимыми в походе фразами вроде «сейчас туда, потом – сюда». Двигались нескоро, экономя силы, но и не ползли с черепашьей скоростью, проводник с самого начала задал средний темп движения, подходящий как бывалому Федотову, так и непривычным к таежным переходам молодым людям.

Первый короткий привал сделали после полудня. А как только солнце стало медленно опускаться за верхушки сосен, Багров выбрал первую же подходящую поляну для остановки на ночлег. Пока мужчины занялись рубкой сучьев и веток для шалаша, проводник сдвинул вместе толстые стволы валежника и развел таежный костер. Лиза, для которой так и не находилось подходящего дела, вызвалась готовить ужин и даже согласилась сходить к ближайшему ручью за водой. Берсенев рванулся было провожать, но Кречет остановил, сказал негромко:

– Дурак ты, Алешка, хоть и венчанный. Даме нужно отойти подальше от нас, вода ей нужна, смекаешь? Вообще, воду в котелке твоя молодая супруга как-то сама управится принести.

– Темнеет.

– Не заблудится. Мы рядом, если что – крикнет. А в тайге, как я погляжу, вообще быстрее смеркается.

– Есть такое, – согласился Федотов. – Ну, господа, как вам первый переход?

– Думал, будет труднее, – признался Антон.

– Это, ваше благородие, смотря как идтить, – подал голос Багров. – Хожеными тропами оно, верно, еще ничего. Вот завтра поутру выйдем к утун-земле, там потрудней придется.

– Что за земля такая? – поинтересовался Алексей.

– Это, господин инженер, у тунгусов так болото называется. Причем не простое, а такое, что и зверя, и человека враз засасывает.

По взаимному уговору, при проводнике Федотов и Кречет решили называть Берсенева инженером. Вряд ли деревенский мужик станет задавать лишние вопросы. Но все же так было надежнее.

– Ага. Засмокчет – как не было, – подтвердил Матвей.

– Но ведь перейти его можно? – спросил Кречет.

– Знамо дело, – кивнул проводник. – Иначе я б с вами не пошел. Место одно знаю – медвежий проход называется.

– Почему именно медвежий?

– Где медведь пройдет, там и человека утун-земля выдержит.

– Я объясню, господа, – вмешался Федотов. – По ту сторону болота – река. Можете хоть на карте увидеть. Река – это, кроме прочего, водопой для таежного зверья. Значит, звери должны найти дорогу, ведущую к водопою через болото. Так, Матвей?

– Верно, – кивком подтвердил Багров. – Я некогда одну такую тропку заприметил.

– А прямо за рекой – конечная цель нашего путешествия. Так, борода?

– Она. Медведь-гора. И капище, про которое мне все толковали и прежние господа, которые с рыжим иноземцем, и вы вот теперь. Только у нас то место все стороной обходят.

– Значит, ты тоже не пойдешь?

– Не, – покачал головой Багров. – Доведу вас до заимки, у самого подножья. Бог даст, к завтрему дойдет, к вечеру. Там заночуем под крышей. А дальше я дорожу обскажу, а вы уж сами. Недалече. Я лучше вас на заимке дождусь, как давеча сговорились.

Такой уговор действительно был. Узнав, какое именно место у Медведь-горы ищут господа, Матвей отказался идти прямо туда. Кречета после короткого раздумья это вполне устроило. Если они найдут, что искали, Федотов с Берсеневым и Лизой станут лагерем на месте, а сам Кречет, сопровождаемый Багровым, вернется обратно, сообщит о результате и приведет с собой помощь. Пускай это и займет в общей сложности неделю, зато все это время Алексей и Лиза смогут быть пусть в тайге, зато – вместе и в безопасности. Сам же поручик получит дополнительную возможность выиграть для всех время и понять, как правильно действовать.

– Добро, – сказал Антон, хотел добавить что-то еще, но не успел.

Со стороны ручья, куда ушла Лиза, донесся резкий женский крик.

В движение пришли все разом. Багров схватился за свое ружье. Федотов, щелчком заслав патрон в патронник «ремингтона», бросился на крик, забирая на ходу влево, словно обходя место возможной опасности с тыла. Кречет с револьвером рванулся сквозь кустарник напролом, но Берсенев обогнал его, вырвавшись вперед и быстро исчезнув в таежных сумерках.

Крик повторился.

– Лиза! Я здесь, Лиза! – громко позвал Алексей, и в следующую секунду она выскочила прямо на него из-за деревьев, налетела, кинулась на грудь, снова вскрикнула, теперь уже – с облегчением. Кречет не замешкался, появился рядом, выставил вперед револьвер, поводил стволом перед собой.

– Что случилось? – спросил он коротко.

Откуда-то со стороны донесся голос Федотова.

– Эгей, что там?

Обернувшись на голос, Антон выкрикнул громко:

– Все в порядке! – и, не опуская оружия, повернулся к замершим в объятиях друг друга Лизе и Алексею. – А все-таки, что там стряслось?

Дыхание девушки постепенно выровнялось. Она чуть отстранилась от Берсенева.

– Не знаю… Я испугалась… Набирала воду… А там, рядом, что-то хрустнуло… Громко… Лес… Темнеет… Я испугалась, господа…

Федотов появился со стороны ручья, держа пустой котелок в одной руке, карабин – в другой.

– Вот, вы бросили на берегу.

– Наверное, нужно снова идти за водой…

– Только на сей раз не вам, Лизавета Васильевна, – отставной полковник машинально отвел руку с котелком за спину. – Чего же вы все-таки испугались? Только таежных звуков?

– Не знаю… – уже совсем успокоившись, Лиза поправила выбившиеся из-под платка волосы. – Может быть, это глупо… Но мне показалось, что там кто-то был. В сумерках. Он… убегал…

– Это тайга, Лиза, – назидательно проговорил Берсенев. – Она как индийские джунгли: полна всяких звуков.

– А вы бывали в джунглях, Берсенев? – спросил Григорий Лукич.

– Не пришлось. Читал колониальные романы господина Киплинга.

– Тогда пошли обратно в лагерь… таежники, – теперь Кречет опустил револьвер, сунул его в кобуру.

– Провожайте девушку, господа. Я все-таки вернусь за водой, – ответил Федотов и прежде, чем кто-то успел ответить, скрылся с глаз, даже что-то насвистывая на ходу.

Ночь прошла спокойно.

Хотя после происшествия отставной полковник и распорядился наладить караульную службу, не освободив от обязанностей часового даже проводника, ничего их не тревожило. Лиза спала крепче всех, и к утру, казалось, совсем забыла не только о вечернем недоразумении, но и о донимающих комарах. Даже сама вызывалась снова сходить к ручью, набрать воды для утреннего чаю с сухарями. Только теперь Берсенев решил не отпускать молодую жену от себя ни на шаг, так что прогулялись они вместе.

С завтраком да сборами управились скорее вчерашнего. Снявшись с места стоянки, часа через два добрались до полосы болот. Комары клубились здесь уже тучами, и Берсеневу пришлось даже нарушить все возможные правила приличия, обкуривая их от Лизиного лица табачным дымом. Сама же Лиза двигалась вдоль болотной гряды, опустив голову, глядя только под ноги и держась при этом за ремень от приклада карабина своего мужа. Вчерашняя эйфория понемногу начинала улетучиваться, Алексей это почувствовал раньше других. Но Лиза ничем не выказывала своего состояния, держалась стойко и, похоже, сдаваться не собиралась.

Пройдя вслед за Матвеем метров двести влево, все остановились, услышав его слова:

– Ну, кажись, тута он, медвежий проход.

– Не ошибся б ты, – сказал Федотов. – Я, к примеру, здешних мест, как и тутошних болот, вообще не знаю.

– Для чего ж меня и наняли, господа хорошие. Вроде нет ошибки, сам-то вперед пойду, себе не враг. – Багров, прищурившись, посмотрел вперед. – Сюдой, точно сюдой. Значит, дальше за мной, господа, идти будете. След в след. И не растягивайтесь, на месте не стойте, ворон не ловите. Да за барышней глядите лучше.

– Вот опять вы за свое! – Лиза даже вскинула голову. – Я здесь, кажется, не барышня уже!

– Проводник прав, Лиза, – заметил Кречет. – Мы с Алешкой все время будем рядом.

– А вот это зря, ваше благородие! – тут же возразил Багров. – По болоту – как по льду надо. Гуськом. И чем дальше друг от дружки – тем сподручней. Ладно, мужики, за работу. Слеги[11] надо делать.

В поисках подходящих веток мужчины разбрелись в разные стороны. Вскоре с разных сторон застучали топоры. Берсенев, подбирающий жердь еще и для Лизы, в поле зрения Кречета был постоянно. Где-то рядом работал Багров. На какое-то мгновение Антону показалось, что исчез и даже вроде как затаился Федотов. Поискал его глазами между деревьев, не нашел, но услышал стук топора позади себя, оглянулся – отставной полковник, как ни в чем не бывало, стесывал сучья с длинной крепкой ветки.

Поручик даже мысленно отругал себя – с чего бы это вдруг ему вообразить, что Федотов решил на короткое время потеряться из виду… Видимо, Лизины вчерашние страхи каким-то образом перешли к нему. И кто знает, может, остальные испытывают те же чувства, только помалкивают да поглядывают друг на друга – все ли здесь, все ли вместе… Все же это были первые сутки, проведенные Антоном Кречетом в таежной глуши. И он отказывался признаваться самому себе: тайга давила со всех сторон.

Наконец, вооружившись слегами, приторочив покрепче ружья, карабины, вещевые мешки и «сидора», они двинулись вперед. Через болото, по медвежьему проходу.

Шли, как велено, гуськом. Впереди – Матвей Багров. Прежде чем сделать шаг, он всякий раз пробовал перед собой трясину жердью. Только потом осторожно погружал ногу в болотную жижу. За ним, на расстоянии чуть больше вытянутой руки, след в след продвигался Федотов, стараясь точно повторять движения проводника. Следом держался Берсенев, прокладывая и указывая путь Лизе, которая каждый раз, делая шаг вперед, зачем-то закрывала глаза. Замыкал цепочку Кречет.

Как и говорил проводник, в этом месте болото было не слишком широким. Передвигаясь по трясущейся под ногами жиже, все потеряли счет времени, сосредотачиваясь на необходимости сделать очередной шаг. Но ощущение времени вернулось, когда маячившие где-то в болотной дымке сосны вдруг стали различаться яснее – до твердой земли пройдена уже большая половина пути.

Тут-то все и случилось.

Громко вскрикнув, даже не вскрикнув, а отчаянно взвизгнув, Лиза неожиданно для всех шарахнулась в сторону, мгновенно проваливаясь в трясину сразу по пояс. Обернувшийся Берсенев сделал резкое движение в ее сторону, но, чувствуя, что теряет равновесие, остался стоять, широко раскинув руки. С противоположной стороны в такой же позе замер Кречет. Попытку Федотова прийти на помощь пресек резкий, хриплый выкрик Багрова:

– Стоять! На месте стой! Утянет, мать твою!

Федотов замер, но теперь с места двинулся Антон.

– Лиза, держись!

– Мама! – теперь уже не кричала – стонала девушка, прямо на глазах четверых мужчин погружаясь в вязкую смертельную жижу по грудь. – Мамочка! Алеша! Мамочка!

– Да стой же, Антон! – рявкнул Берсенев. – Я сам!

Никого и ничего вокруг не было. Только любимая женщина, уходящая в трясину. Осторожный и уверенный шаг – Алексею удалось не сойти с относительно безопасной тропы. Еще шаг, еще – и вот он уже наклонился, протягивая Лизе конец своей жерди. Слега оказалась достаточно длинной, чтобы девушка смогла дотянуться, всего лишь вытянув руку. Затем Лиза отчаянно рванулась, чуть не силой выдергивая себя из трясины, и теперь уже смогла подтянуть жердь к себе, хватаясь второй рукой.

Теперь пришла очередь Берсенева. Так же осторожно и в то же время – сильно Алексей потянул слегу на себя.

– Давай! – кричал замерший в нескольких шагах от них Кречет. – Давай, ну!..

Настал момент, когда Берсеневу показалось – он тоже теряет равновесие, соскальзывая в топь. Уже потом он смог дать себе отчет: именно в тот момент им овладели страх вкупе с отчаянием. Отчаяние придало силы, Алексей потянул – и Лиза, грязная, мокрая, испуганная, сплевывающая вонючую болотную воду пополам с илом, но спасенная, уже медленно вставала на тропу. Ее слега валялась рядом, Лиза машинально подхватила жердь, кое-как оперлась о нее, тяжело задышала.

– Идти можешь? – спросил Берсенев. – Рядом уже совсем…

– Да… Смогу… Господи, смогу…

– Что случилось, Лиза? – теперь уже говорил Кречет. – Почему ты закричала?

– Там… – Лиза перевела дыхание… – Там была змея… Скользнула… Страшно…

– Не стойте, не стойте, сызнова потянет! – крикнул Багров. – Давайте, впрямь недалече!

Последний участок пути через болото прошли довольно быстро. И только под ногами вновь появилась твердая земля, Лиза не устояла – рухнула, будто подкошенная.

Дальше она шла, опираясь на плечо Берсенева.

Хотя долго так идти не пришлось – за стволами деревьев блеснула вода, показался речной берег, и все, не сговариваясь, решили сделать привал. Больше всех в отдыхе нуждалась Лиза. Но и мужчинам надо было перевести дух и хотя бы сменить портянки.

– Ты сможешь идти дальше, Лиза? – спросил Алексей жену. – Твой наряд изрядно промок.

– Алеша, дорогой, разве у меня есть выбор? Мы же не останемся здесь только потому, что мой, как ты говоришь, наряд должен высохнуть… Разве что у кого-то из вас найдутся для бедной девушки сухие онучи.

Вроде ничего необычного не происходило. Только вот со стороны это все показалось Федотову таким комичным, что отставной полковник не выдержал – расхохотался, даже завалился при этом на спину. Засмеялась и Лиза, правда, каким-то нервным смехом. Не понимая, что так развеселило их спутников, Антон с Алексеем тем временем дружно стали рыться в своих вещмешках – по наущению Григория Лукича, про запас каждый взял несколько пар чистых портянок. Первым нашел то, что нужно, Кречет, и Лиза, сидя, приняла их от него с поклоном, не лишенным кокетства. После чего вытянула ноги:

– Супруг мой, не поможешь ли даме переобуться?

Легкие господские дурачества Матвея Багрова никак не тронули.

– Да вы не спешите, господа хорошие, – проворчал он, стягивая свои сапоги. – Вон она, Медведь-гора. Теперь вдоль речки, не заблудимся. К закату до заимки доберемся. Там и обсохнем, и поедим маненько. Утун-земля на всем этом пути, почитай, самое тяжелое.

Ко всем уже понемногу возвращалось хорошее настроение.

– Лиза, а тебе змея твоя не показалась? – поинтересовался Кречет, стягивая свои сапоги и выливая из них грязную жижу.

– С чего это ты так спрашиваешь? – девушка подозрительно посмотрела на него.

– Ну, вчера тебе тоже что-то показалось. Судя по твоему давешнему испугу, Лиза, ты увидела в таежном сумраке… всех сорок разбойников разом.

– Алеша, скажи ему что-нибудь! Он издевается…

– Правда, Антон! – поддержал игру Берсенев. – Или ты прекратишь, или я вынужден буду защищать честь своей жены! На дуэли!

– Как приятно слышать такие слова от своего мужа! – воскликнула Лиза.

Сейчас все трое снова почувствовали себя юными, в имении Потемкиных, когда стояла такая же солнечная погода, неподалеку журчала река и, что более важно, не было в их жизни войны, тюрем, полиции и жандармов.

– Здесь нет никаких разбойников! – звонко, перекрывая птичий щебет, выкрикнула Лиза. – Нет разбойников! Ни сорока, ни одного! Есть только двое мальчишек!

На какое-то время они перестали обращать внимание на своих спутников. Казалось, Федотова с Багровым нет не только рядом – их нет совсем. Потому Лиза даже вздрогнула, а молодые люди – невольно потянулись к лежавшему рядом оружию, когда над головами послышалось строгое, возникшее, будто ниоткуда:

– Хорошее настроение – это славно! Только, поручик, и вы, господа, после досмеетесь.

В шаге от них стоял Федотов, подтянутый и готовый идти дальше. Чуть поодаль замер в ожидании проводник.

А вдали виднелась поросшая лесом возвышенность – та самая, полная тайн Медведь-гора…

2

Сперва Самсонов крепко напугал Говоруху. После – утомил безмерно. Лишь теперь начальник сыскной полиции окончательно понял, почему обер-полицмейстер хочет поскорее, под любым благовидным предлогом, попрощаться с дорогим гостем и благодетелем.

Началось вроде как ничего. В том смысле, что похмельный Самсонов, пивший, по сведениям гостиничной прислуги, сначала в тамошней ресторации, после – один, запершись в номере, из всего, сказанного Говорухой, понял только одно: Лизавета Потемкина нашлась. И за ней нужно ехать. Собрался быстро, хотя и не двинулся с места, пока не заказал в номер и не выпил четверть коньяку, кое-как заев оставленной в хрустальной вазочке осетровой икрой. Предложил было Михаилу Савельевичу, но тот вежливо отказался. Не хотелось затягивать, и вообще – бог знает, чего ожидать от господина Самсонова еще: вчера, заливаясь в ресторане за отдельным столиком, в пьяном виде велел он музыкантам на эстраде замолкнуть, даже тарелкой в них швырнул. А когда кто-то из важных постояльцев, не знавших, кто такой есть Кирилл Самсонов, попытался вразумить буяна, чуть не схлопотал кулаком в ухо. Трое дюжих официантов с трудом его удержали, как им удалось увести великана, один Господь знает…

Не мог даже подумать Говоруха, что подобное повторится уже в Даниловке.

Когда он вместе с небольшим отрядом полицейских и Самсоновым приехал в деревню, узнал, что господа ушли в тайгу, ведомые местным мужиком Матвеем Багровым, всего несколько часов назад, и отдельно выяснил, что здешний настоятель, отец Леонтий, таки впрямь повенчал раба Божьего Алексея рабе Божьей Лизавете – тут-то и началось…

Откуда у Самсонова оказался револьвер, когда он успел положить его в карман, Говоруха потом объяснить не смог. Но когда Кирилл, молча постояв у входа в церковь, в которой его невеста меньше суток назад обвенчалась с другим, внезапно рванул оружие из кармана пиджака – ничего другого не подумал, рявкнул:

– Стреляется! Держи!

Полицейский унтер, стоявший к Кириллу ближе всех, тут же попытался взять его в охапку. Но Самсонов играючи свалил того с ног, вывернувшись и ударив с левой – правая по-прежнему сжимала револьвер. Унтер не понял, что на него налетело, и потом рассказывал, как долгое время слышал только звон в ушах. Тем временем на вооруженной руке Кирилла повис еще один полицейский, этому даже удалось чуть вывернуть кисть – тогда-то и прогремел выстрел. От неожиданности полицейский ослабил хватку, Самсонов стряхнул его с руки, но тут на плечи ему кинулся сзади еще один полицейский, и этому уже рискнул помочь лично Говоруха.

– Прекратить! Прекратить! – орал он, даже не надеясь, что взбешенный великан кому-нибудь подчинится.

Управиться с двумя для Кирилла также не составило труда. А когда все вокруг оказались на земле, он принялся палить в разные стороны, не целясь, наверняка не желая подстрелить никого специально – просто отчаянно жал на спуск, пока патроны в барабане не закончились. Только сам великан на этом не успокоился: взревев медведем, в несколько широких прыжков добежал до ближайшего забора, обрушил на него всю силу своего гнева, в три приема развалив деревянную ограду. И лишь потом опустился на землю рядом с проломом, обхватив голову руками, уже не рыча – воя, словно побитая пьяным хозяином верная собака, да раскачиваясь из стороны в сторону.

Какое-то время вокруг убитого горем великана было пусто – никто не рисковал подойти, даже окликнуть его боялись все, включая Говоруху. Но вдруг со двора, вокруг которого стояла разбитая Кириллом ограда, спокойно, без лишней спешки, вышел щуплый жилистый мужичок. Оглядев собрание, он подошел к сидящему великану, и когда заговорил, в голосе слышалось какое-то странное понимание.

– Гуляем, барин, или горе какое?

– Чего?.. – Самсонов поднял голову, ища взглядом то ли наглеца, то ли – смельчака.

– А ничего, – мужик развел руками. – Давно, говорю, хотел ограду поправить. А то и новую справить. Да вот, вишь, время пришло, помог. Пойдем-кось, барин. Мироном меня зовут, ежели что…

Мужик похлопал Кирилла по плечу.

Когда тот поднялся, все увидели – макушка щуплого Мирона еле доходила ему до плеча. Пропустив Самсонова во двор вперед себя, мужик обернулся, угадал в Говорухе главного, погрозил пальцем:

– Никто за ним ходить не моги. Горе у человека, по всему…

Полицейским ничего другого не оставалось, как заниматься в Даниловке своими делами. А когда перед закатом Говоруха решил возвращаться обратно, оказалось: господин Самсонов спит мертвецким сном, храпя на всю Миронову горницу. Оставлять Кирилла без своего присмотра начальник сыскной полиции не рискнул, потому велел всем заночевать в деревне – как говорится, утро вечера удалей.

Но утро ничего нового не принесло. Разве что Говоруха, придя в избу к щуплому Мирону, увидел Самсонова, сидевшего за столом в исподнем, босого и хмурого. Жена Мирона, такая же щуплая, под стать мужику, молчаливая крестьянка как раз собирала на стол: к мискам с капустой, солеными грибами, порезанному толстыми ломтями хлебу и салу ставила бутыль мутного самогона. Как раз из подпола появился сам хозяин – выносил холодный студень. Увидев Говоруху, с полупоклоном пригласил того к столу, но сыщик, в свою очередь, так же, жестом, велел Мирону и его бабе выйти на двор. Те подчинились, и когда Говоруха остался с Самсоновым наедине, осторожно проговорил:

– Кирилл Прохорович…

– Чего надо? – Кирилл поднял на Говоруху тяжелый взгляд. – У меня тоска. Знаешь, что такое тоска, селедка ты полицейская?

– Кирилл Прохорович, – начальник сыскной полиции старался вести себя крайне деликатно. – Позвольте попросить вас нынче вернуться в Красноярск.

– А что я там забыл? – равнодушно спросил Кирилл. – Там нет Лизы.

– Здесь ее тоже нет, Кирилл Прохорович. По собранным мною сведениям, раньше чем через семь дней, в деревню никто не вернется.

– Кто должен вернуться? Лиза? – Говоруха благоразумно промолчал, сам не зная точного ответа. – Тогда я буду ждать ее здесь! – Самсонов пьяно стукнул кулаком по столу.

– Я считаю, что это неразумно. Для вас неразумно, Кирилл Прохорович. Мужики сегодня утром уже видели жандармов в окрестностях. И здесь вы с вашим… гм… горем будете на виду. Это, поверьте, никому не принесет пользы.

– Я праздную свадьбу моей невесты. И пошли все к черту! Мирон! Ать сюда! Я один гулять буду?

Видя бесполезность дальнейшего разговора, Говоруха вышел, оставив Самсонова с его тоской наедине. Столкнувшись в сенях с Мироном, остановил его, сказал грозно:

– Ты вот что, Мирон… Как там тебя… Не важно. У нас здесь, в Даниловке, важные дела, государственные. Ты появился вовремя, отмечу где надо…

– Премного благодарен, ваше благородие.

– Только гость твой, – Говоруха кивнул на прикрытую дверь, – тоже важный государственный человек. Потому приказ тебе такой: укатай барина как следует, а после погрузи на подводу и отвезешь в Красноярск. Куда – скажу, там записку передашь.

– Оно и верно: от греха подальше, – понимающе кивнул Мирон. – Не пойму одного: баб разве мало? Надо ли мужику вот так из-за девки? А, кто вас, господ, разберет…

– Вот и не разбирай. Не твоего ума это дело.

Записку Говоруха собирался писать Воинову. Сам он решил-таки оставаться здесь, в деревне, с небольшим полицейским отрядом. Вроде как засада: кто бы ни вернулся, сразу к нему попадет. И то, новости вполне могут появиться раньше, чем через неделю.

Ничего. В любом случае подождать нужно. Главное – теперь-то уж преступников он не упустит…

3

Сработали «синие мундиры».

Из Красноярска троица террористов выбралась без особых сложностей. При выезде из города на них даже внимания никто не обратил. Ехать пришлось в коляске, и на самом деле именно это стало главной сложностью: никто из троих никогда не ездил верхом, не говоря уже об умении править лошадью. Кое-какие навыки нашлись у Кострова, и Полетаев посадил его на козлы, хотя форма тому попалась как раз офицерская. Но, видимо, в округе происходили очень важные дела – жандармский ротмистр, везущий куда-то унтера с капитаном, внимания, вопреки опасениям, не привлек.

Лошадь они позднее распрягли и оставили в тайге. Так распорядился Полетаев, не особо трудясь объяснять свои действия. Костров без того понимал, что в коляске по тайге не проедешь, а Данко вообще помалкивал – необходимость надеть жандармскую форму даже для конспирации и собственной безопасности оскорбила его до глубины души. Полетаев же не вносил ни лошадь, ни брошенную рядом коляску в свои дальнейшие планы – он уже мысленно попрощался не только с Красноярском, но и со всей Россией. Потому его сейчас мало занимали мысли о том, как Костров и Данко станут возвращаться обратно, выполнив задание Высокого.

В окрестностях Даниловки они появились ненадолго – задали местным крестьянам несколько вопросов, получили нужные ответы, и Костров, вооружившись раздобытой топографической картой местности, показал дальнейший примерный маршрут их группы. Но потом дело застопорилось: Полетаев только теперь понял, что просто дойти до Медведь-горы – мало. Они должны понять, где именно, в каком месте нужно искать экспедицию Кречета. Действительно, не будут же они кричать или же своими скромными силами прочесывать местность по периметру…

И тут снова пригодилось знание Костровым здешних мест. Он вспомнил о проходе через болото – охотник, который в свое время прятал его у себя, как-то вывел к тому месту и рассказал: мол, если переходить, то только здесь, тогда точно никто чужой не сыщет, не каждый через болото сунется. А хоженых троп в тайге не так уж много. Так что, предположил Костров, если найти нужный проход на болоте, то велика вероятность того, что они возьмут след экспедиции.

Что же, иного решения никто и не предлагал. К тому же Полетаев изначально положился на Кострова во всем, что касается знания местности и умения ходить по тайге. Еще у них была карта, болота на ней обозначены, ориентировался Костров действительно неплохо. Так и пошли.

Ночевка в самодельном шалаше утомила Данко. Без того нервный, он не мог уснуть под укусами комаров, ворочался всю ночь, не давая заснуть остальным, и к рассвету Полетаев и Костров, не сговариваясь, поняли, как ненавидят своего бледного спутника. Только общее настроение резко поменялось, когда они вышли на поляну, где совсем недавно кто-то ночевал – теплый пепел от костра, шалаш, свежие следы человеческого присутствия. А главное: окурки в золе, нездешние, не докуренные до основания махорочные самокрутки, городские папиросы с золотым на конце ободком.

Вот она, удача! Сомнений в том, что папиросы курил нужный им офицер, у Бориса Полетаева почему-то не было.

Дальше Кострову действительно удалось взять след, прямо как охотничьей собаке. Отыскал место, где они находятся, по карте, вывел в уме возможный путь к болотной гряде, и когда двинулись, дошли до болот, убедились – кое-какой опыт Кострова умножился здесь на везение.

Проход через топь даже искать не пришлось. Достаточно выйти к месту, возле которого валяются остатки свежесрубленных жердей-слег.

Топор на всех был только один. Костров взял заготовку жердей на себя, и после полудня троица наконец осторожно, след в след, двинулась по болоту. Шли осторожно, опыта таких переходов даже у Кострова не было. Данко, замыкающий маленькую процессию, громко ругался, чем в конце концов перешел последнюю грань терпения Полетаева.

– Заткнешься ты сегодня, сволочь?! – гаркнул тот, резко обернувшись.

Этого нельзя было делать.

На миг забыв об осторожности, Борис тут же потерял равновесие и опомниться не успел, как оказался по пояс в топи. Но Данко попал в такую же историю – невольно отшатнувшись, когда Полетаев злобно повернулся к нему, он тоже оступился, провалившись в трясину сразу по грудь.

– Э! Э! Помогите! – заорал он, чувствуя, как дышать сразу стало тяжело.

Полетаев, раскинув руки, словно канатоходец, тоже не знал, как себя вести. Но не кричал – просто взглянул на Кострова, и тот будто вышел из ступора: подобравшись поближе к Борису, протянул ему жердь. Чтобы выбраться, Полетаев медленно опустился на грудь, выполз на более прочное место, перебирая руками по слеге, помогая себе всем телом, извиваясь при этом, как змея. Поднявшись, Борис отдышался и словно только сейчас услышал крики Данко:

– Ко мне! Ко мне, черт возьми! Я тону!

Полетаев взглянул на Кострова. Тот неуверенно повел плечами.

Болотная жижа доходила Данко уже до плеч. Он вытаскивал из жижи то одну руку, то другую, пытаясь даже плыть, и все это время не переставал орать, взывая к товарищам.

Полетаев сплюнул грязь.

Затем повернулся к тонущему Данко спиной.

Он почему-то не хотел наблюдать, как его бледное лицо вот-вот исчезнет в страшной трясине.

4

Казалось, не они приближаются к лесистой горе, а она сама надвигается на них своей громадой в лучах заходящего солнца.

Охотничья заимка нашлась почти у самого подножия, на небольшой полянке, у двух сросшихся сосен. Только увидев сруб, настоящее человеческое жилье, Кречет, Берсенев и уж, конечно же, Лиза поняли, как же им хочется под крышу дома, каким бы этот дом ни оказался! Багров предупредил: двери заимок обычно не запираются, а внутри оказалось тесновато, зато по-настоящему уютно. Имелось даже сложенное из камней подобие печки, хотя Матвей предупредил: если разводить огонь, дым останется в избушке.

– Избушка там на курьих ножках стоит без окон, без дверей… – процитировала Лиза. – Вам это ничего не напоминает, господа?

– Что угодно, Лизавета Васильевна, только не сказочное Лукоморье.

– Я так устала, господа, что пусть это даже будет избушка Бабы Яги – лишь бы можно было выпить горячего чаю и прилечь… Мне даже дым мешать не будет, честное слово…

Нашелся задымленный чайник, спички в вощеной бумаге лежали за очагом, там же дожидался гостей мешочек с сухарями. Под потолком кто-то старательно развесил пучки засушенных трав, их стойкий аромат пропитал избушку изнутри до основания. От этого пьянящего запаха Лиза окончательно дала слабину: свалилась на жесткую лежанку.

– Вы как хотите, а я с этого места не сдвинусь!

Чтоб дым выходил, дверь в избушку оставили широко открытой. Ночь на поляну опустилась быстро и незаметно, и Лиза уснула первой, отказавшись даже поесть, просто запила чаем сгрызенный до половины черный сухарь. Берсеневу с Кречетом отставной полковник тоже в приказном порядке велел укладываться – завтра ожидался важный и наверняка непростой день. Сам же он вызвался первым нести караул у входа, но тут вмешался проводник:

– Чего там, спали бы с непривычки. Уж я пока постерегу.

– Ладно, – пожал плечами Федотов. – Только я часа через три тебя все равно сменю.

– Это уж как вам угодно, – буркнул Багров, подхватил ружье и вышел наружу, в ночь.

Федотов присел на земляной пол. Оперся о стену.

Противоречивые мысли тревожили Григория Лукича вот уже несколько часов. Он чувствовал, что должен поделиться зародившимися вдруг сомнениями с остальными. Однако коли все, о чем он думал, всего лишь порождение его чрезмерной подозрительности, это может только повредить общему делу.

Получится, как в той известной притче о мальчишке-пастухе, постоянно кричавшем: «Волк! Волк!», чтобы напугать и разыграть взрослых. И когда однажды в самом деле появился волк, крикам мальчишки никто уже не поверил. Волк же сожрал и стадо, и пастушка. То есть Федотов отдавал себе отчет: если сейчас поделиться сомнениями, под которыми не окажется почвы, то в следующий раз, когда причины для тревоги станут более реальными, а опасность – вполне ощутимой, все нужные чувства притупятся.

Такого развития событий в тайге Григорий Федотов не хотел.

Потому, дождавшись, когда мирно уснут Кречет с Берсеневым, он подхватил карабин и, крадучись, вышел наружу вслед за Багровым. Сейчас только проводник мог помочь ему развеять сомнения – а отставному полковнику очень хотелось их развеять.

Холодно светила луна. Легкий ветерок поигрывал верхушками деревьев. Вскрикнула ночная птица – и вновь стало тихо вокруг.

Но вдруг в эту тишину вошел новый, очень знакомый Федотову звук: сухой, показавшийся звонким в ночи щелчок ружейного затвора.

Мгновенно вскинув карабин, Федотов повернулся на звук. Из-за угла избушки на него смотрел Багров, тоже держа свое ружье наперевес.

– А, это ты… Я уж подумал… Не спится, Григорь Лукич?

Проводник не спешил опускать оружие. Отставной полковник крепче сжал карабин, тоже не отводя ствол в сторону.

– Поговорим, Матвей?

– Чего ж. Валяй. Только опусти дуру-то…

– Опускай первый. Или давай вместе. Нервы у нас что-то…

Пожав плечами, Багров медленно опустил ружье. Теперь и Федотов позволил себе опустить карабин. Но палец при этом все равно со спускового крючка не убрал.

– Так о чем говорить? И чего не при всех?

– А потому, что я до конца не уверен…

– В чем ты не уверен, а, Лукич?

– Девушка вчера в тайге закричала. Словно видела кого.

– Ошиблась. Молодая совсем. Тут ветка хрустнула, уже медведи мерещатся.

– Верно, – покладисто согласился Федотов. – Потому я с ними и не говорю, а с тобой только. Я ведь тогда с котелком за водой сам сходил. Заодно не удержался, порыскал там, в темноте. След был возле ручья, Матвей. От сапога.

– Точно?

– Не поручусь. Скажем так – ямка, похожая на след.

– А если и след? Охотники в тех местах часто ходят. Мужик в сапогах мог когда угодно пройти…

– И тут верно, – снова согласился Федотов. – Так я и подумал. Вообще, толком-то я ничего вчера не разглядел. А вот сегодня, у болота… – он выдержал паузу. – У болота сегодня, Матвей. До нас там был кто-то. Срезы на деревьях свежие были, сучья срубленные валялись. И это – до нас, кто-то раньше нас через болото перебрался.

– Болото не купленное, Лукич, – голос Багрова звучал ровно.

– Чего же мы не увидели никого?

– Тайга большая.

– Тоже правда. Только что-то в одном месте слишком много народу болото переходит. Опять же, след… Ну, либо что-то похожее на след… Все рядом с нами.

– Ты к чему ведешь, господин хороший?

– Как мы из болота вышли, я прошелся, походил вокруг. В одном месте, недалеко от места нашего привала, трава примята. Словно дозорный лежал.

– И дальше чего?

– А то, Матвей: у меня складывается впечатление, что со вчерашнего дня кто-то все это время скрытно рядом с нами идет. Или чуть впереди нас. А ведь в Даниловке у вас почти все знают, кто мы, куда идет да зачем. Вот я тебя и спрашиваю прямо: никто не мог увязаться за нами, как думаешь? Или мне кажется, слишком бдительный, как скажешь?

Багров почесал лоб свободной рукой.

– А ведь правда, ваше благородие. Заметил и я кое-чего. Думал, мне одному кажется. Теперь вишь как оно…

Федотов напрягся. Руки крепче сжали карабин.

– Ну? Что заметил?

– А то. Умен ты больно, благородие…

Проводник не делал резких движений. Даже не попытался вскинуть ружье. А Григорий Федотов так и не успел понять, кто выстрелил, – почувствовал сильный удар в спину, затем наступила полная тишина и сразу же – темнота.

Вечная темнота.

На выстрел те, кто остался в избушке, отреагировали очень быстро. Уже через мгновение Берсенев и Кречет с карабинами в руках выбежали наружу. Первым обернулся к проводнику Антон, хотел что-то сказать, но слова застряли в глотке, как только Матвей Багров нацелил ему в голову дуло своего ружья.

А из-за деревьев, двигаясь, будто при загонной охоте, вышли три темные тени.

– Не балуй! Бросай! – послышался громкий грубый окрик.

Человек, наступавший справа, передернул затвор на ходу. Тот, кто надвигался по центру, чуть ускорился, выдвинувшись вперед, тоже подал голос:

– Он белку в глаз бил! В человека попасть легче… Бросайте железки!

Как назло, из заимки выбежала Лиза. Берсенев тут же закрыл ее собой, но услышал бодрое:

– Да видели мы вашу девку! Ее хоть пожалейте, мужики! Кидайте винтари!

Снова щелкнул затвор.

Сначала Берсенев, а затем – и Кречет бросили карабины на землю.

– К стене отошли! Живо! – донесся новый приказ.

Алексей, Антон и Лиза послушно отошли к стене, замерли, пытаясь понять, что происходит и что ждет их дальше. Тем временем трое подошли совсем близко. Их даже можно было разглядеть в лунном свете. Один, лохматый и грузноватый, не скрывал довольной улыбки, демонстрируя щербатый рот. Лицо второго носило следы врожденного уродства – левая ноздря была больше правой, потому нос напоминал кабаний пятачок. Третий, по виду – главарь, ладно скроенный мужчина на вид лет тридцати, стволом винтовочного обреза сбил картуз на макушку.

– О чем гутарили, дядя Матвей? Вижу, ты знак подал, опасность…

– Глазастый больно оказался, – проворчал Багров.

– А, один хрен, все равно объявляться рано иль поздно пришлось бы, – главарь встал напротив пленников, чуть расставив ноги, сказал, поигрывая обрезом: – Здорово, что ли, православные… Меня Федя зовут. Рогожин, слыхали, не слыхали? Дело у меня к вам. Потолкуем?

Глава вторая. Петроград, май

1

Визиты Лео на квартиру к Потемкиным после отъезда Кирилла Самсонова стали ежедневными.

Поначалу Настасья Дмитриевна принимала модного антрепренера неохотно, скорее из вежливости. Бегство Лизы незамеченным для столичной общественности не осталось. Какая-то дешевая бульварная газетенка даже родила фельетон об известной девице П., которой так понравилось дрессировать сибирских медведей, что она бросила одного, только укротив, и помчалась в Сибирь, искать следующую жертву в тайге. Потемкина после такого вообще перестала выходить из дому, а уж принимать кого – и подавно. Однако Ренкаса терпела, но исключительно после его откровенного признания: выполняет волю своего друга и благодетеля, Кирилла Прохоровича, не оставляет Настасью Дмитриевну одну.

Вежливое терпение скоро сменилось ежедневным нетерпеливым ожиданием. Лео, вхожий во многие дома и бывающий, казалось, везде, был для немолодой княгини кладезем информации, потому Потемкина ощущала себя в гуще петроградской жизни, не трудясь покидать квартиру. Кроме того, Ренкас взял привычку регулярно приносить свежие пирожные к чаю, всякий раз – другие. И это притом, что совсем недавно вступило в действие странное распоряжение властей, запрещающее выпечку тортов, пирожных, печений и прочих сладостей. Якобы для экономии яиц, сливок и сахара. Что пирожные: кухарка жаловалась – хлеба в Петрограде стали отпускать в обрез, у лавок и магазинов с мучным появились «хвосты». А Ренкас рассказал: с недавнего времени в ресторанах после того как платят по счету, компании разыгрывают между собой оставшийся от трапезы хлеб, и дамы лучших фамилий не считают зазорным заворачивать оставшиеся кусочки в салфетки, чтобы унести с собой.

Вот вам и война, господа! Куда катится Россия – так стала чаще приговаривать княгиня Потемкина.

Сегодня, принеся в фирменной коробке пирожные с миндалем и с той же таинственностью на лице уходя от прямого ответа, как удается раздобыть запрещенное, Лео поведал историю о том, как его нынешним утром пригласили в Охранное отделение.

– Принял некий полковник Хватов, Сергей Петрович, – говорил Ренкас, сам разливая чай. – Слово чести, Настасья Дмитриевна, никогда еще не приходилось вот так, прямо, сталкиваться с господами в синих мундирах. Обо всех не скажу, но господин Хватов производит впечатление неглупого человека. Даже интеллигентного… по-своему.

– Да, я слышала от многих: жандармерия – не полиция, там дуболомов не держат, – кивнула Потемкина, поддерживая разговор. – Чего от вас хотели-то, Лео?

– Хотели, хотят и будут хотеть!.. – Лео сделал глоток чаю. – Хватов так и сказал. Надеюсь, говорит, вы понимаете, господин Ренкас: наши встречи будут продолжаться. Ничего, говорю, с цензурным комитетом смирился – смирюсь и с Охранным отделением. Знаете, что ответил полковник? Разница, мол, в том, любезный, что цензуру вы обходите. И вам это прощается, ведь запрет цензуры равен интересу публики. Тогда как запрет Охранного обязателен к исполнению. Нарушение есть государственная измена.

– Господь с вами, Лео! Вы – и измена…

– Жандармы всюду ищут политику, и в случае со мной я их понимаю. Премьера «Танцовщицы», Настасья Дмитриевна, неумолимо приближается. На премьере, в театре, будут первые лица России. Потому Охранное отделение станет проверять каждого, начиная от рабочего сцены, заканчивая мной. Такова, видимо, расплата за возможность принимать у себя в театре сильных мира сего. Более того… – Ренкас многозначительно поднял палец к потолку. – Случайного в нашей жизни не бывает, уж поверьте мне! Мне ведь даже, выходит, в какой-то мере выгодно завести знакомства, а в перспективе – дружбу с высокими чинами из Охранного. Тут и повод появился.

– Помилуйте, Лео, вы – человек искусства, вам-то оно для чего?

Ренкас выдержал короткую, поистине театральную паузу, во время нее допил чай, подчеркнуто аккуратно поставил фарфоровую чашку на столик.

– Именно для того, Настасья Дмитриевна, что я – человек искусства. Задумал новую постановку, которая уж точно будет громкой. Громче «Танцовщицы», я так полагаю, – он подался чуть вперед, проговорил, придавая голосу оттенок таинственности: – Пьеса из жизни Григория Распутина. Каково?

Потемкина поморщилась.

– Фу! Господи, Лео, и вы туда же, Лео? О Распутине газеты чуть не каждый день пишут. А теперь мужику еще и пьесы посвящают. Не будет ли с него? Да и со всех нас? Не жирно ли для мужика, позорящего императорскую фамилию?

Ренкас откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу.

– Настасья Дмитриевна, дорогая вы моя! Полностью с вами согласен по-человечески. Но я ведь не бескорыстный служитель Мельпомены. Я делаю на театре деньги, – он изобразил шелест купюр, потерев большой палец об указательный. – И чутье мне подсказывает: пьеса о Распутине принесет громадные сборы!

– Боюсь, как бы ее не запретил цензурный комитет, – заметила Потемкина.

– Не запрещают же срамные карикатуры на старца и государыню императрицу. Вообще, чем больше скандалов – тем лучше для кассы. И потом, смотря как все подать. Я подозреваю, цензура сама готова пропустить любое произведение, в той или иной мере, как бы точнее выразиться… критикующее Распутина. Кстати, тут мне нужен ваш совет. Хотя я со многими общаюсь, ваше мнение будет не менее важным, Настасья Дмитриевна.

– Я-то чем могу помочь?

– Вы ведь принимаете у себя дам из высшего общества. Среди них обязательно есть такие, кто вхож в ближний круг матушки-императрицы. Так ведь?

Пожилая княгиня сжала губы.

– Да, у нас многие бывали. Только вы забываете, Лео: в свете последних событий наша семья вызывает интерес для светских сплетников. Именно потому я практически не принимаю никого из прежнего круга.

– Но ведь так было не всегда…

– Не всегда, – кивнула Потемкина. – Совсем недавно я могла себе позволить свободно общаться с господами и дамами, близко знакомыми с государыней Александрой Федоровной.

– Неужели о Распутине никто ничего не упоминал?

– Почему же? Признаю – мужик, которому государыня безмерно доверяет, таки вызывает живой интерес.

– Меня, человека постороннего, тоже занимает, неужели влияние малограмотного мужика на царскую семью столь огромно? Я к тому, что на сцене мы ведь можем как подтвердить этот слух, так и развенчать его.

Княгиня вздохнула.

– Ох, Лео! К моему большому личному сожалению, слухи о влиянии мужика на императорскую семью не преувеличены.

– И… как бы так выразиться… политические решения государь тоже принимает практически по указанию Распутина?

– От политики я далека, Лео. Но если слушать вон хоть Кирилла Прохоровича, нашего общего друга… Не без того. Господин Самсонов, случалось, не намекал, а прямо говорил об этом. Ведь он к политике ближе, у него спросите.

– В отъезде, – Лео развел руками. – А мне же трудиться надо, есть он рядом или нет.

– Вы бы, Лео, осторожнее, с этой персоной-то, – сухо сказала Настасья Дмитриевна.

– Чего мне осторожничать? – Ренкас удивленно вскинул брови.

– Скажем, получится ваша постановка о мужике успешной. И тогда станет это чудовище новым идолом России. А ведь стыдно-то, ох, как совестно…

– Обещаю быть очень осторожным. Потому и попытаюсь при возможности поговорить о Распутине с офицерами Охранного. Для чего же мне подходы к ним нужны, личные. Я готов использовать любую возможность и от своего не отступлю. Ну, а балансировать я привык. – Лео положил руку на крышку чайника. – Еще чаю? Пирожные нынче больно вкусны.

2

Шторы в комнате, где у себя в квартире, в доме на Гороховой улице, спал Григорий Распутин, были открыты. Несколько последних ночей «старец» спал беспокойно, часто просыпался и лежал, глядя перед собой на причудливые тени, которые отбрасывал на обои лунный свет.

Причину беспокойства Распутин объяснить себе не мог, да и не особо пытался. Пока что опасность со стороны многочисленных врагов ему не угрожала. Более того, его поддержка вдруг понадобилась одному из первых лиц в стране – премьер-министру господину Штюрмеру. Ведь это он, Распутин, некогда помог известным людям составить царю благоприятную записку о деятельности уважаемого Бориса Владимировича, которому в политическом продвижении вверх мешала, как и многим в нынешней России, немецкая фамилия.

Конечно, назначение Штюрмера тогда помешало метившим на то же место, и вскоре сначала сам Распутин что-то учуял, а после стало известно: на него готовилось очередное покушение, которое было раскрыто, и расследованием занялась специально созданная комиссия, возглавил которую тот же Штюрмер. Распутин после всего испытал огромное желание убраться из Петрограда хотя бы на время, что и сделал в самом начале весны. Однако вскоре вернулся – государыня не смогла долго терпеть отсутствия «их друга». Все шло, как и раньше, за исключением одного: охранять его персону стали как-то иначе. Покровительство на высших уровнях оставалось, а вот личной безопасности при постоянном наличии рядом агентов Охранного «старец» уже не чувствовал.

«Обложили…» – так не раз говаривал Распутин в последнее время не только себе, но и поклонникам с поклонницами, которые по-прежнему были многочисленными. Он стал еще более недоверчивым, шарахался чуть не от каждой тени и все чаще менял фаворитов. Но все эти думы он не мог собрать воедино, просыпаясь в те редкие ночи, которые проходили без гулянок: ими Распутин пытался заглушить неумолимо приближающийся и необъяснимый пока страх.

Той ночью «старец» тоже решил поначалу, что проснулся сам. И ему только приснилось, что кто-то тронул его за плечо. Но, полежав немного на спине, вдруг почувствовал: это не сон, не ночной кошмар и не ставшие привычными бессонные бдения. Здесь, в одной с ним комнате, кто-то был.

Распутин попытался повернуться на бок. В этот момент над ним нависла высокая темная тень, в лицо ударил тонкий луч электрического фонарика, а как только он вскинул руку, пытаясь закрыться от света, сразу же получил по ней сильный удар. Били рукояткой револьвера – ствол уперся в грудь. Кто стоял над ним, Распутин так и не смог разглядеть. Он вообще не мог шевельнуться от страха. Лишь выдавил из себя слабое:

– Убива-а-а…

– Крикнешь – правда убью! – послышалось из темноты.

– Стрельнешь – услышат… – прохрипел «старец».

– Дурак! Я мимо твоей охраны прошел! Сюда проник! Кто меня тронет, думай головой, Schwein!

– Чего?

– «Свинья» по-немецки. А ты и есть свинья. Грязная и наглая. Понял меня?

К своему удивлению, Распутин понемногу стал приходить в себя.

– Ты кто таков? Пошто страстей нагоняешь, мил человек? – спросил он, щурясь от света и больше не пытаясь прикрыть глаза.

– Тут ты прав: пока только пугаю, – ответили из темноты. – Кто я такой – тебя не касается. Разговор у нас тоже короткий. Ничего тебе объяснять не намерен. Ты сделаешь, как я скажу. Не сделаешь – вернусь и убью сразу. Сонного. Охрана не остановит. Веришь?

Распутин молча закивал головой.

– Тогда завтра придешь к императору. И убедишь его, сам, без посторонней помощи: первый министр Штюрмер – враг Отечества. Немцам продался, черту – без разницы. Знаю, господин Штюрмер – твой протеже. Только ты, мерзавец, ему больше не нужен. А тебе между тем не впервой продавать тех, с кем еще вчера водил дружбу. Так что с тебя не убудет. Государя ты тем более не удивишь ничем. Очередная блажь, новое видение, не важно. Понял меня?

Распутин снова кивнул.

– И главное. Место Штюрмера должен занять молодой и прогрессивный человек. Популярный к тому же. И преданный России. Назовешь царю имя Кирилла Самсонова. Слыхал про такого? – кивок, – Вот и славно. Понял меня? – Распутин опять кивнул. – Ну-ка, мордой вниз теперь, живо!

Ствол пистолета отняли от груди. Погас фонарик. Зацепив взглядом ту же темную высокую тень, Распутин без возражений перевернулся на живот, уперся лицом в подушку. Ожидал удара, но ничего не последовало. Легкое движение в темноте, скрип двери, сквозняк – и как не было ничего.

«Ведь не сон же, – подумал Распутин. – Верно чуял – обложили. Господи, твоя воля…»

3

Когда события вокруг происходят, будто сами по себе, и в их ход никак невозможно вмешаться, генерал-майору Константину Глобачеву это категорически не нравилось. Ведь в таком случае он сам доказывает собственную неспособность собрать все ниточки воедино и принять то единственно верное решение, которое требует от начальника Охранного отделения Петрограда служебный долг.

До тех пор пока Глобачев не получил доказательства того, что группа Полетаева, называвшая себя Боевым Отрядом Новой России, и известный ювелир Иосиф Самойлович были связаны между собой, он пребывал в полной уверенности: Борис Полетаев и его люди действовали от своего имени. Убеждения товарища Полетаева вполне позволяли ему собрать группу единомышленников для охоты на убежденных монархистов, близких к императорской семье. Средства же террористы получали, занимаясь банальными грабежами.

Все изменилось после того, как исчез Самойлович, а затем нашелся его труп. Исчез ювелир вскоре после того, как возникли только слабые подозрения в его возможной связи с террористами. Учитывая раскрытие террористами агента Охранки Юнкера и его казнь, Глобачев не видел другого объяснения: где-то в самой системе «протекает»…

Отсюда следует – за группой Полетаева, за Самойловичем и даже за скоропостижно осужденным поручиком Берсеневым вполне может стоять иностранная, вероятнее всего – германская разведка. Нестабильность в столице, как и нестабильность во всей империи, выгодна только главному противнику России в этой войне. Особенно если учесть, что с началом года дела у немцев на фронте пошли все хуже, и агентура активизировалась. Правда, ловить шпионов – обязанности военной контрразведки, но именно по этой причине Глобачев с окончательными выводами не спешил. Ведь с делом Берсенева, положа руку на сердце, очень многое не ясно, убийство Самойловича не давало покоя. Плюс вся недавняя история с побегом Полетаева и Берсенева из Красноярского централа, явно организованным кем-то со стороны, и эти «кто-то» – люди очень серьезные…

Словом, можно было изложить свои соображения, обосновать, почему за всеми этими событиями стоит германская разведка, передать дела военной контрразведке. И сбросить с Охранного огромный тяжелый камень. Да, так проще. Беда лишь в том, что простых для себя решений Константин Глобачев никогда не искал. Значит, пока что следовало собрать как можно больше доказательств возможной прямой связи деятельности группы Полетаева и убийства Самойловича с деятельностью конфидентов немецкой разведки. И в процессе расследования, надеялся Глобачев, обязательно выплывет реальный подозреваемый.

Тогда-то, вытащив его за ушко на солнышко, начальник Охранного отделения сможет с чистой совестью праздновать победу, даже если разоблаченного шпиона придется, как положено, передавать в контрразведку.

Внезапный отъезд Распутина из Петрограда Константин Иванович принял как добрый знак. Будучи вызван с докладом к государю, Глобачев не смог объяснить, что именно заставило мужика собраться так поспешно. Со слов Его Величества он понял только одно: царский фаворит чего-то смертельно испугался, потому и навострил лыжи. Император требовал от Охранного отделения, отвечавшего за безопасность, как он сам сказал, «этого человека», установить причину испуга. Возможно, кто-то опять пытался его убить, а любые подобные заговоры в тяжелый для России момент государь считал категорически недопустимыми.

Попутно Глобачев выяснил: при наследнике теперь состоит медик Петр Бадмаев, и это снова натолкнуло его на мысль: не обошлось ли здесь без его интриг? Распутин пугает концом света, Бадмаев намекает на крах империи, если вот-вот не начать либеральных реформ, оба борются за влияние на государя, и не только эти двое… Так или иначе, доктор Бадмаев хлопот не доставляет, и пока в Петрограде нет Распутина, можно отвлечься на более важные дела.

Но последние новости из Красноярска таки выбили почву из-под ног даже такого опытного и много повидавшего человека, как генерал-майор Константин Глобачев.

Еще раньше, после побега Полетаева и Берсенева, он получил секретную депешу от тамошнего обер-полицмейстера. В ней господин Воинов указывал: очень возможно, что преступникам содействовала некая девица Лизавета Потемкина, давняя знакомая Алексея Берсенева. Этому начальник Охранного не удивился – времена смутные, и причастность дам дворянских фамилий к политике не является чем-то экстраординарным. В конце концов, так было и во времена активности Народной воли, всего-то четыре десятка лет назад. Не придав этому значения, Глобачев даже допустить не мог, что очень скоро именно с этой барышни откроются обстоятельства, которые он лично для себя назовет трагическими.

Из полученной этим утром депеши из Красноярска следовало: Берсенев и его сообщница Потемкина выбрались из города, оказавшись в составе экспедиции поручика Кречета. Того самого, которому секретным приказом велено было оказывать полное содействие в выполнении его миссии государственного значения. Воинову удалось выяснить: Кречет, Берсенев и Потемкина – друзья детства. От выводов провинциальный и прозорливый обер-полицмейстер воздержался. Хотя они были очевидны: поручик Кречет сознательно помог бежать своему другу Берсеневу. Случайные совпадения исключаются.

А это значит: Антон Кречет, выполняющий личное поручение Его Величества императора Всероссийского, пользующийся доверием великого князя Дмитрия Павловича и его, генерал-майора Глобачева, личным доверием, с этой минуты поставил себя вне закона.

Офицер, который обязан выполнить важнейшую для судьбы империи миссию, – государственный преступник.

Спрятать расшифрованное донесение в сейф – не выход. Не для Глобачева и уж точно – не для Кречета. Единственный выход, подходящий для всех, включая императора, которого пока следует держать в неведении: вот бы сгинул поручик вместе со своей экспедицией. Пропал в тайге, не вернулся обратно…

Гнал эти мысли от себя начальник Охранного отделения. Только возвращались они все время, цеплялись крепче, не отпускали дольше…

Глава третья. Восточная Сибирь. Тайга, Май

1

– Так что, потолкуем, ась?

Ответом снова было молчание пленников. Луна серебряно освещала торжествующее лицо Рогожина. На лицах остальных бандитов сохранялось настороженное выражение. Щербатый, перехватив взгляд, невольно брошенный Кречетом в сторону лежавшего на земле Федотова, передернул затвор своего карабина. В этом не было особой необходимости, однако щелчок, прозвучавший в полной темноте, произвел нужный эффект – Лиза вздрогнула и не сдержала крика, подалась ближе к Берсеневу.

– А ну, тихо мне! – прикрикнул Щербатый. – Рано пока пищать, барышня! А глядеть туда, – он кивнул на мертвое тело, – можно. Даже надо. Рядом всегда можно лягти.

– Дело говорит, – сказал Рогожин, по-прежнему разглядывая пленников, словно это были диковинные обитатели таежной фауны. Не оборачиваясь, велел отрывисто: – Слышь, приберитесь тут. И глядите. А мы потолкуем пока. Заходите в избу, православные.

Явно играясь, Федор выставил перед собой обрез, поводил стволом, остановив его на Лизе. Девушка на этот раз сдержала крик, стиснув зубы и до боли прикусив нижнюю губу. «Если женский крик доставляет бандиту удовольствие, нужно не кричать», – решила она. Ствол угрожающе качнулся. Берсенев, стоявший к дверям ближе всех, сделал шаг, собираясь войти. Но Багров, грубо оттолкнув его, прошел первым. Почти сразу избушка тускло осветилась изнутри, и только после этого Матвей позвал:

– Заходь по одному!

Пригнувшись, чтобы не удариться о низкий карниз, Алексей увидел горящую на самодельном корявом столе свечу, а в ее свете – Багрова, державшего вход под прицелом. Молча указав пленнику место на лежанке и дождавшись, пока тот сядет, Матвей позвал следующего. Вошла Лиза, сделала шаг к Алексею, но ее остановил резкий окрик:

– Куды? Тут сядь!

Лиза послушно села на лавку у противоположной стены. Кречету было велено расположиться рядом с Берсеневым, после чего Багров уселся так, чтобы ствол его ружья все время смотрел на Лизу. Наконец вошел Рогожин, прикрыл за собой дверь, встал посреди избушки, чуть расставив ноги. Обведя взглядом присутствующих, Федор убрал с лица довольную улыбку, заговорил деловито, обращаясь только к пленным мужчинам:

– Ну, так как? Про дела наши поговорим. Ночь короткая…

– С тобой у нас дел нет, – отрезал Кречет. – И не будет. Хоть ночью, хоть поутру.

– Эв-ва! Какой скорый на слова! – обрез Федор держал в руке так, как школьный учитель – указку. – А я вот по-другому сделаю. Девка ваша красивая да гладкая. По всему видать, кровя голубые. Прямо сей момент велю ей ребятишек моих ублажить. Они не пробовали такого, ей-ей не пробовали! И вообще – оголодали тут, в тайге-то… Не даст, они сами возьмут. Верите, нет?

Теперь Лиза решила не сдерживать крика. Рогожин в ее сторону даже не обернулся, ожидая реакции мужчин.

– Скотина! – выкрикнул Берсенев, осознав всю степень собственного бессилия.

– О! Ты давай, давай, кричи, не боись. Матом можешь, чего там, – подбодрил Рогожин. – Все легче будет глядеть, когда твою бабу силой станем брать. А вас не тронем. Вы смотреть должны. Да слушать. Ну, разве прострелим чего, ежели полезете на рожон. Вы с энтим жить должны, господа хорошие.

– Зачем это все? – Кречет изо всех сил старался сохранять спокойствие. – Только из-за женщины? Не верю.

– Правильно. Баба – тьфу, такого добра, знаешь… – Рогожин отмахнулся. – Я про другое. Ежели дойдет до того, что мои ребятки станут с девкой вашей баловать, и если даже после такого у нас не выйдет правильного разговора, уж придется вас решить. Верно, дядя Матвей? – спросил он, не оборачиваясь.

– Чего ж, так и будет, – подтвердил Багров. – Я чего еще скажу. Вас-то мы решим, а девку – погодим. С ней в тайге ребяткам все ж веселее…

При этих словах Лиза инстинктивно вжалась в стену. Берсенев, уже не контролируя себя, на какой-то момент забыв об опасности, резко вскочил на ноги, сжав кулаки. Все дальнейшее произошло одновременно: Матвей Багров, не вставая со своего места, наставил оружие на Лизу, а Федор Рогожин нацелил дуло обреза точно Берсеневу в лоб.

– Алеша! – крикнула Лиза.

– Сядь! – подавшись вперед, Кречет дернул друга за рукав.

– Слушай умного-то, – спокойно проговорил Рогожин. – Не промахнусь ведь.

Берсенев, взглянув на Лизу, покорно сел на лежанку.

– Вот так, – Федор опустил обрез. – Я так мыслю, одного из вас точно надо положить. Тогда другой нас до тунгусского клада доведет. Или девка тоже дорогу знает? Ну, получится разговор?

– Ясно… – проговорил Кречет после короткой паузы.

Ему в самом деле все теперь стало ясно. Как только бандиты появились, у него в голове вообще не было никаких мыслей, кроме досады: черт побери, неохота вот так, даже не на фронте… Лишь взглянув на Багрова, поручик нашел ответ на вопрос, откуда появились эти трое и почему именно здесь и сейчас. Сидя под прицелом, Антон пытался собраться и понять, чего от них нужно бандитам. И не упомяни Рогожин о цели их путешествия, Кречет нашел бы тот же ответ, пусть даже чуть позже. Так не к месту вспомнились оправданные, как оказалось, опасения погибшего Федотова: плохо, ох плохо, когда слишком много гражданских догадывается, зачем их маленький отряд собрался к Медведь-горе…

– Что тебе ясно? – не понял Федор.

– Да все мне про тебя ясно, – Антон говорил ровно, придавая своему голосу уверенные нотки. – Слышал я о тебе, Рогожин. Не думал, что увижу. Но кое-что про тебя знаю. Ладно, не важно… Допустим, нашел ты клад, который до тебя никто найти не мог. Дальше чего?

– А того! – в тон ему ответил Рогожин. – От легавых бегать мне надоело. Решил за кордон уйти, вот со всеми своими ребятишками. Есть стежки хоть в Китай, хоть в Маньчжурию. Только туда без золотого запасу не моги… Можно, конечно, еще немного здесь пошустрить. Но земля, вишь ты, под сапогами горит. А тут, слышу, людишки появились, которые прямо к камушкам и выведут. Камушки, если по уму, так почище золота будут.

– Может, и будут. Если найдешь, – отрезал Антон.

– Я так понимаю, паря, разговора не получится?

– Я – офицер. Офицеры с такими, как ты, в переговоры не вступают.

– Я – тоже офицер, – вмешался Берсенев, чуть повысив голос. – И у меня, прости, Антон, боевого опыта побольше твоего.

– Какого черта, Берсенев?

– Спокойно, Кречет! – теперь в голосе Алексея звякнул металл. – Спокойно. Нам предлагают переговоры. И Федор прав – надо договариваться. Вот только если бы ты, Багров, с самого начала все прояснил… Без стрельбы обошлись бы. Ну, ладно, что сделано – то сделано. – Берсенев распрямил плечи, широко перекрестился. – Помоги, Господи!

Кречет напрягся.

Помоги, Господи…

Неделя всего прошла с тех пор, как он сам предложил Берсеневу эту простую фразу в качестве условного сигнала. Значит, Алексей уже что-то придумал. А от него требуется подыграть. И не выдержал – тоже перекрестился: будь что будет, надо начать игру.

– Ишь ты! – подал голос Багров, и его злость, непонятно откуда взявшаяся и чем вызванная, вырвалась-таки наружу, заполнив тесное пространство избушки, как показалось Кречету, ощутимо. – Обошлось бы, говоришь? Договорились бы? Да еще с Божьей помощью? А когда в твой дом воры, тати ночные, лезут – ты чего делаешь? Рядишься с ними?

– Это кто это воры? – Берсенев даже опешил, не ожидая такого поворота разговора.

– Да вы все! – выкрикнул Багров. – Все! Здесь, в Сибири, наш дом. И леса наши, и звери, и рыбы. И золотишко, и камни самоцветные. А вы там, в Петровом граде, нашей столицей называетесь. Потому все в эту столицу, как в прорву, из Сибири тащите. От нас, законных хозяев, тащите! – он стукнул себя кулаком в грудь. – Да еще иноземные воры повадились… Ладно бы деньги платили – вы даром берете! Как тати, самые что ни на есть ворюги!

Выговорившись, Багров, словно ставя точку, хватил тяжелым кулаком по краю настила. Рогожин картинно развел руками.

– Вот так-то, православные. Так что, видать, вы за чужим пришли.

– Об этом после поговорим, – Алексей сам удивлялся своему спокойствию, даже уже не старался поймать в полумраке Лизин взгляд. – Ты ведь, Матвей, не все про нас знаешь. А ты, Федор, – тем паче. Теперь меня послушайте, вы оба. Одной крови мы с тобой, Рогожин. Понял?

– Про что ты?

– Про то самое! Беглый я. Видал?

Уже ничего не опасаясь, Берсенев поднялся, приблизился к Рогожину почти вплотную, рывком закатал рукав рубахи.

Даже при тусклом свете оплывшей свечи на запястьях были видны следы от кандалов.

Брови Федора подпрыгнули вверх. Ухмыльнувшись, он положил обрез на стол, тоже задрал свой рукав.

– Гляди-ка, похоже… Мои, правда, давние, твои новее. Нам с тобой, как я погляжу, одни браслеты надевали. И один ювелир…

Багров со своего места тоже хмыкнул:

– Слышь, Федя, я еще раньше у него эти следы заприметил. Только понять не мог, откуда они у господина инженера. Который по государеву делу приехал. И отчего их благородие Федотов, царство ему небесное, ничего не замечает.

– А он все знал! – выдохнул Алексей. – Повязаны мы, все. Перед тобой, дядя, дурочку ломали! – дальше он заговорил быстро, будто стараясь ничего не забыть. – У нас сговорено все было. Антон меня и жену мою выводит из города. Господин Федотов ведет к месту, где находили алмазы. Потом мы уходим за кордон. Все четверо. Так что, Рогожин, наши желания тут сходятся. Прости, Кречет. Сам видишь – другого выхода нет. И так одного человека из-за скрытности потеряли.

– Чего уж… – Антон придал своему голосу обреченности.

– Отставной полковник, которого твои убили, на царя обиженный. Потому с нами пошел. Меня чуть не по личному царскому приказу на каторгу послали. Поручик, товарищ мой, тоже имеет свой интерес. Сам за себя, хоть и прикидывается казенным человеком. Верно, Антон?

– Хватит, Берсенев, – буркнул Кречет. – Яснее уже не скажешь. Если они не поняли, значит, не хотят. Пускай убивают, раз решили. Зря ты перед ними распинался.

– Спешишь помереть? – Рогожин чуть подался вперед. – Так это мы мигом… Я так гляжу, согласия и между вами-то нет.

– Погоди, Федя, – теперь поднялся со своего места и Багров. – Стало быть, господа хорошие, вы меня все гуртом держали за дурака. Так или нет?

– Ошиблись, извини, – съязвил Антон. – Не дурак ты. Сволочь – но не дурак.

– Поговори, поговори, – кивнул Матвей. – Я к чему, Федор… Их четверо. Пусть девка не в счет, но эти трое – мужики сильные. Что, кокнуть меня собрались? Какую участь мне готовили, а? Я ведь завтра к утру про ваши эти самые планы хоть как узнал бы!

– Честно сказать? – спросил Кречет. – Вот сейчас, сегодня, после всего, я бы тебя, Багров, сам расстрелял. Так с предателями поступают. Особенно – в условиях военного времени. Но с самого начала тебя подрядили до Медведь-горы нас довести. Дальше – спасибо за службу, держи сотенную сверху и шагай обратно. Обратно сами, дорогу знаем. Что, не ушел бы восвояси?

– Ну… Дело ваше, – скрепя сердце признал Багров.

– Вот! – довольно подытожил Антон. – А что не вернемся – так места здесь, говорят, гиблые. Не мы первые, кто отсюда не возвращается. Так, нет?

Теперь Багров даже не счел нужным искать слова, засопел и снова опустился на настил.

– Гляди, дядя Матвей – ведь верно! – хохотнул Рогожин. – Впрямь продумали все.

– Так что, Федор, не враги мы тебе, – снова вступил Берсенев. – Жаль Федотова. Только вышло, как вышло. Похоронить бы по-людски… А самоцветов, если они есть, конечно, на всех хватит. Весь прииск ты в сидоре не унесешь, Федя.

Рогожин задумчиво поиграл обрезом, уже без явного намерения угрожать. Сейчас он лихорадочно пытался оценить изменившийся расклад.

– Значит, в этом деле бубновый интерес у каждого… Я так погляжу… – неожиданно резко вскинув обрез, он наставил дуло на Берсенева. – Откуда, говоришь, подломил, Алешка?

– В смысле – бежал? – немного растерялся тот. – С Красноярской пересылки.

– Бывали. Знаем. И кто там главный вертухай?

– Унтер Ларионов, – отчеканил Алексей. – Собака, каких поискать.

– Гляди, верно… Положим, это ты мог сам прознать, персона Ларионов известная… Ну, а видел там кого из блатных?

– Много каторжан сидит, – уклончиво ответил Берсенев.

– Неужто не свел дружбу ни с кем?

– Прости, Федор, у нас даже на одном этапе разные дороги. Хотя да, запомнил одного. Валетом называли.

– Никак опять попался, черт шальной? – воскликнул удивленно Рогожин. – Знаю, этот на киче, как у себя дома. Добро, теперь верю, что помирать геройской смертью тебе неохота. С другом твоим сердитым, кажись, тоже все ясно.

– Что тебе ясно? – окрысился Кречет.

– Да вот хоть это: дружок твой – впрямь каторжанин, свой, бродяга. А раз ты с ним, уж точно не по царской воле! – главарь довольно хохотнул, радуясь собственной прозорливости, затем всем корпусом развернулся к Лизе. – У тебя, красавица, какой бубновый интерес?

Берсенев ответил прежде девушки.

– Она моя жена. Помогла мне бежать. Теперь ее тоже ищут.

– Повенчались они, Федя, только намедни, – проворчал Багров. – Жена она ему всего-то ничего…

– И что с того? – Антон отметил – в этот момент Алексей не играл. – Мы повенчались, Лизавета – моя законная жена, перед Богом и людьми. Для того и помогла мне бежать.

– Это чтоб окрутиться? – Рогожин хлопнул себя по ляжке. – Во дела, а, дядя Матвей! – после заговорил уже спокойнее, к нему вернулась деловитость: – А ведь прав сукин кот – не враги они нам, выходит… Нет надобности грех на душу брать. Пущай живут пока.

– Тебе ли грехов бояться, Федька? Грехом больше, грехом меньше…

– Не скажи, не скажи! – видно, Рогожин отстаивал сейчас некую принципиальную позицию. – Одно дело – того порешить, кто на тебя войной идет. Другое – вот так, без причины, на ровном месте. Мужики ведь нам и без угроз дорогу-то укажут.

– Смотри, Федя, – пожал плечами Багров. – Тебе тут решать.

– Так я еще не решил ничего, – ответил Рогожин. – Погляди тут пока.

Не выпуская из руки обреза, Федор резко повернулся и вышел в темноту.

Багров снова нацелил ствол на Лизу. Понимал – нету лучшего способа заставить Кречета с Берсеневым сидеть тихо. Они же замерли в напряжении. Видать, еще какую-то проверку для них Рогожин придумал…

2

Жизнь научила его не верить никому.

Однако тот же выработанный годами разбойной жизни инстинкт самосохранения подсказывал Федору Рогожину более разумный выход: если напрочь никому не доверять, в конце концов загонишь себя в ловушку. Потому нужен небольшой круг людей, которым можно доверяться без риска. Без опоры быстро потонешь…

Таких людей вокруг Рогожина было очень немного. Васька Щербатый – один из них. Ему Федор доверял в той же степени, что и Матвею Багрову. С этим угрюмым таежником Рогожина свела судьба несколько лет назад, когда он в очередной раз ушел в побег. С ним прибился, молодой парнишка, который и натворить-то ничего толком не успел: пристал в городе к лихим ребятам, пошел с ними на дело, и не повезло – на первом же своем скоке[12] попался.

У кого-то оказался шпалер[13], хотя, по понятиям скокарей, этому быть не положено. Пальнул всего один раз, но прицельно, прямо в грудь неудачливому городовому. Тот умер в больнице через несколько часов, а вся братва пошла на каторгу уже за убийство и соучастие. В тюрьме парнишка заболел и уговорил своего покровителя, Федора Рогожина, взять его с собой в побег – боялся в каталажке помереть.

Отошел на воле, через три дня. Звали парнишку Илья Багров.

Его отец, Матвей, в те времена слыл довольно-таки зажиточным крестьянином. Жили Багровы тогда не в Даниловке, совсем на другом краю губернии, и отец все пытался образумить своего непутевого сына. Когда же не удалось и даже адвокаты не помогли, возненавидел власти лютой ненавистью. Потому приютил в свое время Рогожина вместе с другими беглецами, укрывал их, давал денег. После того как Матвей с женой съездили тайком на то место, где Федор похоронил их единственного сына, своего младшего товарища, с бабой по возвращении случился удар. Так, парализованная, она и умерла. А сам Матвей Багров, за короткое время потеряв семью, снялся в один момент с места и уехал куда глаза глядели – лишь бы подальше.

Хотя уход этот «незнамо куда» происходил все-таки для отвода глаз. Конечно, Багрову хотелось убраться подальше от мест, переставших быть для него родными. Однако в никуда он тоже не уехал. Поселившись в Даниловке, на отшибе, Багров ничем не привлекал к себе внимания, и его уж точно никак не могли связать с Рогожиным даже не в меру прозорливые красноярские сыщики. Матвей же, обосновавшись в округе, где пролегают пути к золотым приискам и где погуливала рогожинская банда, оказывал Федору множество неоценимых услуг: укрывал часть награбленного, давал приют бандитам, был глазами и ушами самого Рогожина. Ему Федор верил, как себе – Багров ненавидел власти, забравшие у него единственного сына, и на том стоял.

Именно от Багрова узнал Рогожин: то, что рассказывают о сокровищах Медведь-горы – не такая уж красивая тунгусская сказка. Рано или поздно, рассудил мудрый Матвей, за камнями придут те, кто догадается, как тот рыжий иноземец их сыскал. Мимо Даниловки не пройдут, а значит – и мимо Багрова тоже. Бандитам оставалось лишь запастись мешком терпения, да не одним, и по указке Багрова обосноваться в указанном им месте. Выкопать землянку, сидеть и ждать, когда же появится дядя Матвей, ведя нужных людей по тому пути, который сам выберет. Ежели двинемся, поучал Багров, первую ночь на этой вот поляне заночуем. Рогожинским же нужно присмотреться, а после пойти вперед, через болото по медвежьему проходу, дальше – к заимке. Там ждать, проводник доставит добычу в ловушку. Как дальше быть, решать уже Федору.

И вот тут-то Рогожин растерялся.

Он не был готов к тому, что господа, которых заведет в таежную глушь дядя Матвей, окажутся пусть не друзьями ему, но уж точно – не врагами. При иных обстоятельствах Федора ничего не могло остановить. Девка давала Рогожину все козыри, и можно с легкостью разменивать пленных мужиков одного за другим: последний из них, кто останется в живых, выполнит все его желания, ведь на кону, как ни верти, жизнь девицы-красавицы. Теперь же Рогожин мог получить свое, не прибегая к насилию и запугиваниям. Более того, эти господа, похоже, такие же беглые, как он сам, и так же ненавидят власти, как Матвей Багров.

Не убивать больше никого их них, по крайней мере – сейчас, означало для Рогожина поверить им…

А это, в свою очередь, противоречило его основному жизненному принципу. Да и Багров, похоже, настроен к пленникам не дружески, пускай они с бандитами и в одной упряжке. Федору нужно было что-то, что убеждало его самого поверить пленникам.

Потому Рогожин и свистнул к себе Ваську Щербатого.

Тот вместе с Ноздрей как раз отволок труп подальше в тайгу, зверям на съедение, и теперь перекуривали это дело, устроившись у подножия разлапистого дерева. Заслышав свист главаря, Щербатый резво подскочил – таким манером Федор подзывал его часто.

– Че, Федя? – спросил он, подойдя.

– Слышь, Щербатый… – Рогожин старался так подбирать слова, чтобы получить именно такой ответ, который нужен, ничего при этом не объясняя. – Ты давеча в нашем трактире «пулю отливал» про то, что мы за кордон уходим, так?

– Как условились, – подтвердил тот. – Правда, сам я в трактир не совался, рожа-то приметная. А «пулю отлил», верно, запустил через девок. Самый надежный способ.

– Теперь вспомни: что там болтали, в городе, когда ты там крутился?

– Болтали всякое. Ты про что?

– Ну, вроде как с пересылки кто-то важный сбежал… Было?

– А, было дело! Я даже тогда обмолвился тебе, ты не слушал.

– Тогда не хотел, сейчас послушаю. Вспоминай, чего болтали.

– Так особо и ничего… Точно не знаю. Но слыхал, будто политические подломились. И девка какая-то с побегом помогала. То ли подкоп сделала, то ли напильник в хлебе передала…

– Про подкопы да напильники соврут – недорого возьмут, – хмыкнул Рогожин. – А вот про девку: точно ли?

– Вернее некуда. А чего, Федя?

– Да так, ничего. Будет курить, заходите, дела наши порешаем.

«Сходится, кажись, – решил Рогожин. – Политические… Так на уголовных они и не похожи. Фараоны политиков еще злее ищут. Видать, обратной дороги-то им нету. Правду говорят, отчаянные.

Ну, поглядим…»

3

Когда Рогожин вместе со своими людьми вернулся и коротко велел пленникам рассказывать, где нужно искать сокровище, оказалось – рассказывать особо нечего. Путь к алмазам укажет какое-то тунгусское капище, которое находится где-то здесь, у самого подножия Медведь-горы. Отыскать его, а дальше видно будет.

– Всего-то? – озадаченно спросил Рогожин.

– А ты как думал?

– Ладно, – Федор поскреб затылок. – Не знаю, как ты прознал, только верно – есть такое место. Поляна, палка и череп на ней. Место впрямь глухое, нашли мы его по случаю. Щербатый пугала забоялся.

– Ты б не забоялся! – огрызнулся Щербатый. – Сам же говорил – место проклятое, десятой дорогой обходить надо.

– Вот и хорошо, – кивнул Берсенев. – Все складывается. Осталось дойти до места и там посмотреть.

– Вот пойдем, православные, и посмотрим… Собирайтесь, зады поди отсидели до синяков.

– Прямо сейчас, ночью? – удивился Кречет.

– Дорогу дядя Матвей знает. И я не заблужусь. Часа два чесать, а там, глядишь, и солнышко встанет. На месте обождем, чего время терять-то… А? – он взглянул на Багрова.

– Как скажешь, – согласился тот. – Только думай, все ли пойдем, Федя?

– Правильно мыслишь, дядя Матвей. Неча всем кагалом идти. Решаю я вот что, господа хорошие, – он цыкнул зубом, явно оставаясь довольным собой. – Вот такое вот решение мое, значит… Двинемся к капищу мы с дядей Матвеем. Вы двое, Алешка с Антошкой, с нами двинете. А чтобы даже в мыслях не было в игры с нами играть, девка ваша здесь останется. Ребятки приглядят за ней, пока не вернемся.

Берсенев снова невольно стиснул кулаки.

– Так не пойдет…

– Пойдет, пойдет, – отозвался Багров. – Твои слова тут – тьфу. Ты сам пока живешь на Федькином честном слове, паря. Федя вам верит. Я – нет. К вечеру завтра мы сюда же вернуться должны с вами. И ежели до заката нас тут не будет – пускай ребятки делают с ней, чего душа пожелает. Верно говорю, Федор?

– Куда верней! Ну, слово сказано. Согласны, господа хорошие?

Ногти Берсенева больно впились в ладони.

– Как я понимаю, наше согласие тебя совсем не интересует, – выдавил он. – Ладно, выбора все равно нет… Ты должен дать слово, Рогожин, что с Лизой ничего не случится.

– А ты, Берсенев, – этому слову поверить! – не выдержал Кречет.

Рогожин усмехнулся.

– Вот и поглядим, благородие, чье слово вернее нынче. Если будет так, как я хочу, с барышни волос не упадет. Вот те крест!

Сказав так, Федор широко перекрестился.

Антон и Алексей переглянулись. Затем оба посмотрели на притихшую Лизу, за все время разговора не проронившую ни слова.

– Ночь нынче хорошая, светлая. – Рогожин похлопал обрезом по ладони. – Засим прощайтесь да пошли, – Можете хоть целоваться… И это, православные… Уж не гневайтесь, только ручки-то мы вам свяжем…

4

Идти с наступлением темноты предложил Костров.

Выбравшись из болота и добравшись до берега реки, они с Полетаевым развели костерок, чтобы просушить одежду, вскипятить чаю и передохнуть. Пока возились, солнце понемногу начало клониться к закату. Нужно было что-то решать с ночлегом.

Об утонувшем Данко оба за это время не вспомнили ни разу. И Полетаев, и Костров к своим годам успели повидать и пережить немало. Каждый из них был далек от того, чтобы оплакивать товарища, ставшего за последнее время в тягость. Появился Данко случайно, ничем особым не выделялся, кроме разве жестокости, читающейся в тусклых холодных глазах. Казалось, его ничего не заводило. Даже тот, кто назвался Юнкером, а оказался агентом Охранного, держался иначе. Пускай он играл – Данко вряд ли мог себе позволить даже маленький проблеск оживления.

Умер мертвый человек. Значит, есть баланс в природе, о котором частенько говорили хилые либералы на пересылках, уповая не на силу, а на некий естественный ход нашей жизни, способный покончить с монархией и буржуазией естественным путем, без применения силы извне. Вот с кем Полетаев никогда не соглашался: империя качается, падающего – толкни, только так…

Словом, Данко – не та потеря, о которой можно и нужно жалеть. Другим головы заняты. Догнать поручика и остальных, вот что важнее.

К тому же Полетаева отдельно занимало, сколько же людей ушло с Кречетом: после того как Данко изрезал ножом геолога Караваева, чем наверняка привлек нежелательное внимание полиции, Борис велел снять слежку. Все равно ведь известна конечная цель их путешествия. Так он, во всяком случае, думал. Вряд ли там двое мужчин. Пускай миссия и секретная, но вдвоем идти – больше риска, чем больше людей, тем больше шансов, что хотя бы часть вернется обратно. Значит, прикинул Борис, их там как минимум четверо.

Эта неопределенность и родила у Кострова идею ночного перехода.

– Смотри, – он указал Полетаеву точку на карте. – Охотничья заимка здесь, конечно, не обозначена. Только я точно знаю, тут она где-то. Получается, если вот так, вдоль реки пойдем, не заблудимся.

– И ночью?

– И ночью, – кивнул Костров. – Обычно охотники оседают в заимках на несколько дней, если вообще не живут там неделями. Рядом всегда должна быть вода. Выходит, искать долго не придется. Я вспомню дорогу, обязательно вспомню, только ближе к месту подойдем.

– Ладно, допустим. Я не услышал пока, в чем смысл. Почему надо идти сейчас?

– Сам посуди, Борис. Наши приятели тоже шли через болото, тоже ночевали под открытым небом. И не меньше нашего устали. Куда бы они ни собрались дальше идти, в ночь не выйдут. Крыша над головой какая-никакая, горячий чай… Сейчас, Боря, они укладываются спать. Если уже не спят без задних ног. Вот тут мы время и выиграем. Тем более ночь, похоже, светлая будет, не заплутаем.

Полетаев задумчиво потер подбородок. Да, логика здесь есть. Светлая ночь стала для него главным аргументом, и только луна показалась из-за кряжа Медведь-горы, они двинулись.

Прав Костров оказался. Ночной переход одолели без особых трудностей, в нужном месте углубились в тайгу, тут стали передвигаться осторожнее, стараясь производить как можно меньше шума. Хотя оба надеялись: любое неосторожное движение, любой звук можно списать на ночную тайгу.

Только не женский крик.

Его не спутать ни с чем. Даже в залитой серебряным лунным светом тайге.

Кричали откуда-то справа. Оба замерли тут же, вслушались в ночь, не сговариваясь, схватились за оружие.

Крик повторился. Кричали громко. Не звали на помощь, какая, к чертям собачьим, помощь в этой глуши! Это был крик отчаяния, испуга, а еще такими криками перепуганные люди подстегивают себя.

Полетаев с Костровым переглянулись.

Женщина. Откуда она взялась в тайге ночью, черт возьми?..

Не сговариваясь, террористы двинулись на крик.

А потом ахнул выстрел…

Глава четвертая. Восточная Сибирь. Тайга, Май

1

Лунный свет проникал в избушку через маленькое окошко.

Лиза сидела на лежанке, забравшись на нее с ногами и опершись спиной о бревенчатую стену. Ей казалось, что ночь не закончится никогда, она даже не представляла себе, как проведет следующий день в обществе двух бандитов. Особенно ее пугал Ноздря. Скрыть свой страх перед ним Лизе не удалось даже в полумраке избушки, и теперь тот вовсю этим пользовался, время от времени зыркая в сторону пленницы и корча рожи, делая свою и без того мало приятную физиономию еще отвратительнее. Понимая, что нужно поспать, Лиза в то же время отдавала себе отчет: пока не вернулись Алеша с Антоном, глаз в присутствии своих жутких стражей она смыкать не должна. Слава богу, что Рогожин не приказал подручным связать ей руки, а эти двое сами не додумались.

Впрочем, первое время Лизе даже показалось, что Щербатому с Ноздрей не до нее. Вскоре после того, как остальные мужчины ушли к тунгусскому капищу, эти двое расположились за столом, разложили нехитрую снедь – Лиза со своего места даже не видела, что они там едят, – и Щербатый вытащил флягу. Когда свинтил крышку и разлил по кружкам, резкий сивушный запах не оставил у пленницы сомнений в том, чем угощаются бандиты. А вслед за этим пониманием пришел еще больший страх.

Ведь до Лизы дошло: ближайшее время она должна провести не просто с двумя бандитами, а с двумя пьяными бандитами.

Страхи стали оправдываться довольно быстро.

– Слышь, Васька, – спросил Ноздря, прожевав кусок хлеба.

– Че? – отозвался Щербатый.

– Ты чего кобылку не стреножил? – Ноздря кивнул на притихшую Лизу.

– На хрена? – пожал плечами Щербатый. – Куда она денется? Я за ней и следить не стану.

– Это как?

– А так! Гляди-кось!

Утерев губы тыльной стороной ладони, Щербатый развернулся к Лизе всем корпусом.

– Слышь, девка! Чего расселась! Метнись-ка, веток сухих набери. Печку затопим, чаю вскипятим.

– Куда? – выдавила из себя Лиза.

– Туда! – Щербатый поднялся, толкнул кособокую дверь, кивнул на темный дверной проем. – Слыхала, красавица, чего велел? Иди, иди, расселась, барыня! Милости просим! Иди, говорю!

Лиза понимала – бандит предлагает ей игру, сути которой она пока уловить не могла. Тем не менее сидеть, когда к тебе обращаются, в этой ситуации не имело смысла. Пододвинувшись к краю лежанки, Лиза медленно опустила ноги на пол. Затем встала, сделала несколько острожных шагов к выходу, то и дело поглядывая на ухмыляющихся бандитов. Но, встав в дверном проеме, замерла на пороге.

Перед ней была темная мрачная стена деревьев. Тайга жила своей жизнью. И Лиза вдруг поняла: впереди еще страшнее, чем за спиной. Будучи не в силах побороть ужас перед ночной тайгой, Лиза сделала шаг назад, решительно повернулась и сказала, стараясь, чтоб голос не слишком дрожал:

– Нет. Надо вам – сами идите.

– Ага! – Щербатый пьяно и радостно хохотнул. – Видал, брат? Куда она денется! Она ж двух шагов по тайге не сделает. Барышня, куда там! Наливай, чего глядишь?

Ноздря охотно послушался. Взяв свою кружку, Щербатый призывно протянул ее Лизе:

– Может, махнешь для храбрости, да скакнешь-таки за дровами?

Стиснув губы, Лиза покачала головой. Затем отошла от дверного проема, но на лежанку не вернулась – опустилась на пол в нескольких шагах от выхода, снова крепче прижалась спиной к бревенчатой стене.

– Ну, гляди!

Щербатый выпил сам, громко выдохнул, понюхал надкушенный ломоть черного хлеба. Так же поступил и Ноздря. А Лиза вдруг почувствовала: взгляды, которыми поедали ее стражи, изменились.

Лизавета Потемкина была достаточно взрослой барышней. И понимала, что значит, когда мужчины смотрят на женщину так. Ей вдруг стало холодно, горло будто кто плотно и сильно сжал.

– Мы чего ж, так и будем эту гладкую девку для Федьки беречь? – голос Щербатого вдруг стал хрипатым, а дыхание – тяжелым и частым.

– Федька велел – не моги. Чтоб пальцем не тронули… – прогудел Ноздря.

– А я пальцем и не собираюсь! Пошто мне пальцем! – он снова хохотнул, и Лиза втянула голову в плечи. – Ты с атаманом давно. Да я поболе твоего. И скажу, паря, так: плохо ты еще атамана знаешь. Поутру господа его к сокровищу выведут. Там же и лягут навеки.

Лиза с трудом подавила крик.

– Так Федор же божился, что не тронет никого… – брякнул Ноздря.

– Федор божился, верно. Только Рогожин одной рукой кресты кладет, другой – шиш в кармане вертит. Пошто ему этих сусликов живыми оставлять? Выгоды никакой. Не тот Федька человек, чтобы просто так разойтись. Разве они сговорятся вместе дальше держаться. Ты веришь в такое хоть маленько?

Ноздря помотал головой.

– То-то! – Щербатый назидательно поднял палец. – Так что, девка, ты, почитай, уже вдова. Не прямо сейчас, а вот до полудня точно будешь.

– Выходит, – осторожно выдавил из себя Ноздря, – девка хоть как для нашей забавы останется?

– Ну да. Это Рогожин нам так сильно поверил, что оставил двоих мужиков ночью в тайге девичью честь сторожить? Окстись, братец!

– Так чего мешкать?

Ноздря подался к Лизе так внезапно и резко, что та вскрикнула, еще сильнее, до боли в спине, вжимаясь в стену. Бандиты захохотали, после чего Щербатый опустил руку на плечо товарища.

– Ты не спеши-то. Куда, времени вон сколько… Ночь впереди да день целый. И потом, какого рожна ты вперед полез?

Они вели себя так, словно Лизы рядом вообще не было. Либо же считали ее неодушевленным предметом.

– Ты про что?

– Про то самое… Надо нам решить, Ноздря, кто из нас у нее первым будет. Или хочешь – она сама выберет? Ты как, девка? Может, тебе который из нас двух боле по душе? Ты говори, не стесняйсь, тут все свои.

Лиза не знала, может ли быть еще страшнее. Когда придет он, тот самый пик страха, после чего любые другие страхи покажутся бессмысленными и отступят…

– Молчишь? Ну, молчи, дело твое. Накричишься еще. Пока пускай судьба решает. Гони колоду.

Порывшись в карманах, Ноздря вытащил завернутую в прямоугольник вощеной бумаги засаленную колоду карт. Прежде чем приступить к игре, он снова разлил самогон по кружкам, и когда оба выпили, даже не потрудившись теперь закусить, принялся тасовать, спросив товарища:

– Во что замечем?

– Ни во что. Проще сделаем. Дай-кось.

Взяв у Ноздри карты, Щербатый сам перетасовал колоду еще дважды. Потом положил ее «рубашкой» вверх на растопыренную ладонь.

– Я кладу до туза. Красная масть выходит – ты первый. Черная – мой почин.

– Идет, – согласился Ноздря, азартно потер руки, снова подмигнул пленнице.

Сидя на земляном полу у стены, Лиза все еще не могла поверить до конца в то, что это все происходит с ней здесь и сейчас.

Еще раз перетасовав колоду, Щербатый протянул ее Ноздре.

– Сними.

Тот сдвинул верхнюю половину.

– Понеслась душа в рай, – Щербатый цыкнул зубом, метнул первую карту.

Со своего места Лиза не видела, что выходит. Будто специально для ее ушей, Ноздря громко сообщал:

– Девять трефа!

Вторая карта.

– Валет черви!

Лиза покосилась на темный проем – увлекшись, Щербатый оставил дверь открытой.

Третья карта.

– Десять бубен!

Реальность происходящего уже не вызывала у Лизы сомнений. Как и собственное очень скорое, совсем не радостное будущее. Она снова покосилась на дверной проем.

Четвертая карта.

– Дама трефа!

Лиза сама удивилась неожиданно пришедшему спокойствию. Страх внезапно улетучился. Вышел, как дым через открытые двери избушки. Внезапно она поняла со всей очевидностью: там, снаружи, в темноте, неизвестность. Здесь, внутри, при свете оплывшей свечи – жуткая ясность. Если можно выбрать…

Пятая карта.

– Туз пик! Эва!

Лиза удивилась собственному спокойствию. Туз пик. Еетолько что выиграли в карты. И что с того…

– О! – Щербатый сунул картинку чуть не под нос Ноздре. Затем повернулся, показывая туза Лизе. – И карта пошла, и в любви подфартило. Что, девка? Судьба твоя у нас этой ночью такая…

Невидимая рука, сжимавшая горло, отпустила. Ком куда-то исчез, словно рассосался. Удивляясь сама себе, Лиза спокойно и медленно выпрямилась, перебирая руками о стену.

– А ведь я все видела, Васька! – отчеканила она.

– Чего это ты видела, дура?

– Сам дурак. И других за дураков держишь. Я видела, откуда ты этого туза сейчас достал! – ее указательный палец нацелился на Ноздрю. – Ты, дурачок наивный, глаза залил! Он этим и пользуется…

– Пасть закрой! – рявкнул Щербатый, делая шаг вперед.

– Он же обмишурил тебя, Ноздря! – выкрикнула Лиза. – Чего стоишь?

– Ах ты, сука!

Последнюю фразу оба, не сговариваясь, выкрикнули разом. Только Щербатый адресовал ее Лизе, а Ноздря – своему товарищу. Прежде чем Васька успел сделать еще хотя бы шаг и схватить пленницу, Ноздря, оскорбленный и, главное, безоговорочно поверивший в то, что Щербатый – жулик, бросился на него, схватив в движении со стола охотничий нож.

Сработал рефлекс – Щербатый ловко уклонился от удара, и в следующую секунду его кулак врезался Ноздре в самую середину уродливого лица.

Набрав в грудь побольше воздуха, Лиза рванулась к выходу. Вылетела пулей, и, не сдерживая больше крика, даже подстегивая себя им, как всадник стегает лошадь, чтобы шибче бежала, помчалась в темноту за деревья, не разбирая дороги, позволяя ветвям стегать себя по рукам и лицу. В какой-то момент Лиза даже закрыла глаза, но сразу налетела на сосну, больно ударилась и дальше помчалась, стараясь хоть немного следить за дорогой.

За спиной послышались крики. Беглянка не сомневалась, что Ноздря и Щербатый все поняли и теперь бросились в погоню. Она знала: в тайге эти двое ориентируются намного лучше ее. Девушка не знала, куда бежит и что собирается делать дальше, если удастся спрятаться, укрыться от погони. Ведь Антон и Алеша, ее Алеша остаются в смертельной опасности, и пусть даже она спасется…

За спиной грянул выстрел.

Мысли, даже самые страшные, окончательно покинули Лизину голову. Вперед, подальше отсюда, к реке, дальше – по кустам, за деревьями, будь что будет.

И вдруг впереди обозначилось какое-то движение.

А затем, прежде чем Лиза успела что-то понять и напугаться, перед ней в лунном свете выросла из темноты человеческая фигура. Девушка смогла только охнуть – кто-то сильный схватил ее в охапку, жесткая ладонь зажала рот, и Лиза сделала единственное, что подсказал инстинкт: сжала зубы, прокусывая плоть до крови. Над головой крикнули от боли, рука разжалась, хватка на миг ослабела.

Светлая лунная ночь позволила Лизе увидеть перед собой человека в жандармском мундире.

Вот это явление потрясло беглянку окончательно. Силы разом покинули ее, она сделала несколько шагов назад, лихорадочно пытаясь понять, откуда в тайге среди ночи вдруг могли появиться жандармы.

А за спиной, совсем близко, послышался сдавленный крик. Почти сразу – громкий голос Щербатого:

– Э, ты чего там?

И два выстрела подряд.

Сразу стало тихо. Стоявший перед ней жандарм сделал шаг вперед.

– Спокойно. Кто вы, что случилось, что происходит?

Лиза пыталась привести в порядок рой мыслей, главная из которых – Берсенев. Кем бы ни оказались эти жандармы, ее невольные спасители, они наверняка знают о бегстве Алексея. Может, даже его ищут. Вернее – их, ведь Кречет предупредил: она теперь тоже в розыске… Вообще не ясно, сколько их здесь вокруг.

Так или иначе, ни ее фамилию, ни фамилию Берсенева жандармы услышать не должны.

Тем временем сзади вышел еще один человек в такой же жандармской форме, только этот сжимал в руке револьвер.

– Готовы, Костров, – сказал он коротко. Затем сунул оружие в карман форменных галифе, заправленных в сапоги, только теперь взглянул на Лизу. – Вы как здесь? Что происходит? Вы кто? Сколько еще бандитов, где они?

– Слишком много вопросов, – ответила Лиза, стараясь держаться увереннее. – Вы скольких видели?

– Было двое.

– Значит, пока все. Там еще двое, они… – Лиза осеклась.

Жандармы переглянулись. Обостренное чувство опасности, выработанное за последнее время, подсказывало девушке: они сейчас сами растеряны и не все понимают.

– Ладно… – тот, кого назвали Костровым, подошел к ней вплотную, взял за плечо. – Хорошо. Вас как зовут, мадам?

– Лиза, – вырвалось у нее, и она тут же пожалела: если жандармы ищут беглецов, им не составит труда сопоставить имя пособницы Берсенева с именем девушки, которую они спасли в тайге.

Однако жандармы никак не отреагировали.

– Во что вы влипли? Как здесь оказались? Вы одна?

Выдержав паузу, Лиза осторожно спросила:

– А… вы сами, господа… Как в тайге оказались?

– Мы, барышня, специальный поисковый отряд, – спокойно, как-то даже скороговоркой пояснил Костров. – Таких по тайге сейчас много ходит. Ловим беглого нигилиста Полетаева. Может, слыхали?

Лиза перевела взгляд на второго жандарма. Тот молча кивнул, и девушка ответила с явным облегчением:

– Да нет, я с господами нигилистами не знакома. Вообще… Я сама из Петрограда… – и зачастила. – Мы с экспедицией. Мне уже говорили, что неженское это дело. Только, понимаете… В общем, здесь, в экспедиции, мой жених. Ну, вот я и…

– Да вы, Лизавета, авантюристка! – проговорил другой жандарм, чьего имени она так и не услышала. – Ладно. Дальше что?

– Рогожин… Это он главный у бандитов… Они убили одного из наших, двоих захватили и…

– Стоп! – Костров поднял руку. – Вы откуда бежали, Лиза?

– Охотничий домик… Заимка… Здесь недалеко…

– Тогда давайте вернемся туда. Сядем спокойно, вы приведете мысли в порядок и все нам расскажете. Мы постараемся придумать, как вам помочь. Лады?

2

Не соврал Рогожин – до места не так уж долго добирались. По ощущениям Кречета, часа два, не больше.

Всю дорогу шли молча. Говорить пленникам с бандитами было не о чем. Федор с Багровым тоже не болтали зазря. А Берсенев предпочитал помалкивать, скрывая от врагов свои истинные чувства. Антон прекрасно знал, чем, точнее – кем, заняты мысли друга, потому предпочел не трогать его, настроив себя на предстоящую встречу с тем самым загадочным местом, которое наводило суеверный страх на всю округу.

Тем временем гора надвигалась на них неумолимо, постепенно закрывая даже необычно яркую луну. Однако стоило путешественникам выйти из зарослей на поляну, как лунный свет вновь открылся, освещая столб, вкопанный в центре.

Каменную насыпь у основания.

Идеально правильной формы круг, также выложенный из камней.

А главное – блеснувший белизной огромный продолговатый череп, укрепленный у самой вершины столба.

Не дойдя до внешнего края каменного круга нескольких шагов, Рогожин остановился. То же самое сделал Багров, перекрестившись и зачем-то сплюнув под ноги. Даже Антон, человек несуеверный и, как уже давно решил для себя, не больно-то истово верующий, ощутил какой-то незнакомый ранее благоговейный трепет. Берсенева же, казалось, открывшееся зрелище вообще не проняло. Он стоял, смотрел на темные глазницы черепа, сквозь которые проникал мертвый лунный свет, и, казалось, пытался устроить с ним что-то вроде игры в гляделки.

– Пришли, – глухо проговорил Багров.

– Да вижу, – отозвался Кречет. – Дальше что?

– Это вы нам должны сказать.

– Тоже верно. А вот если… – Антон замолк, старательно подбирая слова, – если зайти за круг… Переступить… Что будет?

– Бог его знает, – ответил Рогожин. – У нас вон даже Васька Щербатый забоялся. А Васька, кабы вы знали, черта не страшится.

Кречет взглянул на Берсенева.

– Так что, Алешка? Как дальше быть? Вот он, медведь…

– Стрелять в правый глаз, – проговорил Алексей.

– Из чего стрелять? – вырвалось у Рогожина.

– Из чего хочешь. Только не сейчас. Рассвета ждать надо.

– И то верно, – согласился Багров. – Кто с медведями по ночам воюет… Только вот чего… Давайте отойдем отсюдова… Недалече, вон хоть за деревья.

– Боишься? – Кречет не скрыл радостного удивления. – Ишь ты – боится он! Видал, Берсенев?

– Ты поговори еще, – проворчал Матвей. – Кой ляд тут сидеть, пока солнце не поднялось…

– Он прав, – согласился Алексей. – Сколько до рассвета осталось… Попробуем поспать, день впереди длинный и тяжелый. Хотя бы несколько оставшихся часов, как, Антон?

Кречет пожал плечами.

– Надо – так надо. Руки развяжете, а, Федя?

– Так поспишь, – ответил Рогожин. – Ладно, айда. Правда, покемарить надо.

Или Кречету показалось, или комаров тут впрямь было меньше, чем везде. Если это так, решил Антон, место здесь действительно святое.

Отойдя за деревья, они устроились на траве. Немного подумав, Рогожин обмотал болтающийся край веревки, которой связал за спиной руки Берсенева, вокруг голенища своего сапога, затянул узел. Багров поступил с Кречетом проще: его руки были скручены обрывком вожжей, и свободный конец Матвей приторочил к вылезшему из земли старому корню. Пленники все это время молчали, потом улеглись как могли, и Антон, к своему удивлению, чуть ли не сразу погрузился пусть в рваный, чуткий, но все-таки – сон.

Когда он открыл глаза, солнечные лучи уже выглядывали из-за вершины, освещая поляну. При солнечном свете ничего зловещего, мрачного и загадочного Кречет здесь не увидел. Повернувшись на бок, встретился взглядом с Берсеневым: тот лежал на боку с открытыми глазами, смотрел прямо перед собой, и Антон мог поклясться – так Алексей пролежал все те несколько часов, что они должны были потратить на сон.

– Э! Кто рано встает, тому Бог клад дает! – послышался над головами бодрый голос Рогожина.

Первым неуклюже поднялся Берсенев. Теперь он внимательно разглядывал череп на столбе, который с того места, где сидел Алексей, просматривался достаточно хорошо. Выпрямился и Кречет, увидев, что Рогожин с Багровым уже на ногах. И глядят на пленников, явно ожидая от них начала каких-то действий.

– Вот вам солнце. Дальше как? – спросил Федор.

– Не «какай». Руки развяжи лучше.

Говоря так, Берсенев по-прежнему не спускал с черепа глаз.

Только сейчас Кречет обратил внимание, что Багров отвязал его от корня, а Рогожин, в свою очередь, отвязал веревку от своей ноги. Все-таки они боятся, отметил про себя Антон. Силы равны, два на два, к тому же при солнечном свете череп на столбе уже не пугал, скорее напоминая огородное пугало. Тем не менее Федор с Матвеем, вооруженные, на счету у которых – загубленные человеческие жизни, определенно побаивались. И попытки освободиться со стороны пленников, и этого белого черепа на столбе.

Берсенев продолжал рассматривать капище.

Подобравшись ближе, Антон теперь тоже мог увидеть череп под тем же углом, что и Алексей. Отсюда были видны пустые глазницы. Сквозь мертвые дыры не просматривалось ничего, кроме горного склона, поросшего лесом. И все-таки Берсенев не сводил с черепа глаз, даже чуть прищурился. Наконец проговорил, будто выплюнул:

– Руки развяжи. И ружье дай.

– Еще чего! Слышь, дядя Матвей – ружье ему дай…

– Ну, тогда сам иди туда, – Берсенев кивнул в сторону каменного круга. – Бери ружье. Целься черепу в правый глаз, пали через дыру…

– Я-то могу… – в голосе Рогожина чувствовалась неуверенность.

– И думать не моги, Федька! – выкрикнул Багров. – Тунгусские капища проклятые! Хочет инженер себя погубить – пущай сам палит.

Берсенев выпрямился, оглядел присутствующих взглядом победителя.

– Теперь ты понял, Антон?

– Что?

– Почему здешний суеверный народ до сих пор ничего тут не нашел – понял? Даже если бы знали – путь к алмазам напрямую связан с капищем, все равно никто не рискнул бы зайти внутрь круга. Тем более – стрелять в тотемный череп. Просто все, Кречет.

– Согласен, – кивнул Антон. – У посторонних лучше получится. Слыхали, мужики? Делайте, делайте, чего сказано. Руки развязывайте!

– Больно ты шустрый, – процедил Багров. – Ладно, Федя, карауль поручика. Я им не верю пока.

Рогожин тут же приставил дуло обреза к голове Кречета.

– Гляди у меня!

– Вместе поглядим, – хмыкнул Антон. – Ты только на собачку не надави с перепугу.

Федор смолчал. Тем временем Багров освободил Берсеневу руки. Тот растер отекшие запястья, молча протянул правую, и Матвей, поколебавшись последний раз, протянул пленнику свое ружье.

Солнце медленно и уверенно поднималось выше.

Алексей пересек поляну, на миг задержался у круга, затем легко переступил через край и вошел внутрь.

Даже ствол обреза, вдавленный в затылок, не помешал Кречету заметить, как Матвей Багров при этом вздрогнул и втянул голову в плечи. Рука Рогожина тоже предательски дрогнула. Но ничего не случилось. Гром не грянул, земля не разверзлась, молния в центр капища не ударила.

Берсенев же тем временем продолжал кощунствовать: присмотрел камень побольше, взял его, положив при этом ружье на землю, примостил напротив столба и осторожно встал на него. Теперь Алексей находился почти вровень с черепом. Снова подхватив ружье, Берсенев старательно прицелился, метя в правую черепную глазницу.

Кречету в этот момент показалось – весь мир вокруг затих и замер.

– Пали, – прошептал он одними губами. – Пали.

Вряд ли Берсенев слышал его. Но стрелять не стал, наоборот – опустил ружье, сошел с камня, вытер пот со лба.

– Ты чего? – окликнул его Рогожин.

– Ничего. Просто не знаю, куда и зачем стрелять. Мишени не вижу.

– Но ведь что-то в этой глазнице ты видишь? – громко спросил Кречет.

– Иди сюда, если хочешь. Сам взгляни. Хоть как глядеть, только деревья… Погоди-погоди, как там…

Внезапно Берсенев напрягся. Кречет, чувствуя, что без его участия происходит что-то очень важное, встряхнулся, убирая свой затылок от ствола и уже не думая, грянет выстрел или нет, решительно двинулся к капищу. Багрову с Рогожиным ничего не осталось, как пойти за ним. Впервые за те несколько часов, что Антону довелось узнать бандитов поближе, он видел их явно растерянными.

В круг поручик вошел, даже не задумываясь. Федор с Матвеем так и остались за его пределами. Но обрез Рогожин держал наготове.

– Алешка, что там? Где там?

– Помнишь, как у Даймонда записано… По золотому жуку… В правый глаз, а дальше – по золотому жуку.

– Помню. Дальше?

– А дальше, как я понимаю, вот что. Стрелять некуда. Сам можешь взглянуть. Но как было у Эдгара По? – увлекшись, Берсенев на какой-то момент даже забыл, что они – пленники бандитов. – Из глазницы черепа прямую линию проложили вниз. И там стали копать. Здесь же нужно стрелять… И если выстрелить, пуля полетит… как, Антон?

– По прямой, – кажется, Кречет начинал кое-что понимать.

– Значит, стрелять не обязательно! Даймонд, хитрый сукин сын, не просил стрелять сквозь глазницу в черепе! Нужно проложить прямую линию от глазницы к тому месту, которое из нее видно.

– Мысленно проложить?

– Как иначе? Проще говоря, нужно прямо идти к тому месту, которое видно отсюда, с этого места, через дырку. Там, среди деревьев, должен быть какой-то вход в пещеру сорока разбойников!

– Э, каких разбойников, чего ты плетешь? – крикнул Рогожин.

– Там видно будет. Сперва прийти туда нужно.

Для убедительности он показал направление, вытянув руку прямо перед собой.

– Айда, мужики! – сказал Рогожин.

Кречет повернулся к нему.

– Э, ты руки мне освободи! Так в гору идти несподручно!

На этот раз Федор не возражал. Пока возился с путами пленника, Багров, дождавшись, когда Алексей выйдет из круга, отнял у него ружье. Во взгляде бандита по-прежнему читались страх и недоверие.

Двинулись наконец…

Подъем в том месте оказался круче, чем ожидалось. Однако шли они все же в нужном направлении – на то указывала змеящаяся вверх узкая, хоть нечасто хоженая, как оценил опытный таежник Багров, тропа.

Взбирались на склон не меньше часа. А оборвалась тропа возле узкой каменной площадки – снизу не разглядеть, даже если знаешь что ищешь. Куда дальше идти, было непонятно: прямо перед ними высился громадный, в полтора человеческих роста, валун.

– И куда мы пришли? – вырвалось у Рогожина.

– Тупик, – согласился Кречет. – Что скажешь, Алешка?

Вместо ответа Берсенев, присмотревшись к валуну, протянул руку, коснулся чего-то пальцами.

– Вот.

Остальные тоже присмотрелись. Ничего особенного, на камне выбита извилистая линия, будто кто-то орудовал дрожащей рукой. Линия не просто извивалась – закруглялась вниз, становясь при более внимательном рассмотрении похожей либо на вопросительный знак, либо на…

– Змея!

Антон и Алексей выкрикнули это почти в унисон, и Багров даже оглянулся, шаря под ногами в поисках ядовитой гадины. Но палец Берсенева снова ткнулся о камень, он повторил, теперь уже уверенно:

– Вот. Похоже на змею… Знак, обозначающий змею. Что это может значить, а, мужики?

Теперь и Рогожин с Багровым внимательно всмотрелись в наскальный рисунок.

– Гляди ты… Правда, на змейку похоже. Которая в клубок сворачивается, – согласился Федор.

– Она и есть, – уверенно подтвердил Багров. – У самоедов змея – знак, который путь в недра земли указывает.

– То есть мы на верном пути! – констатировал Кречет. – Узнать бы теперь, где этот верный путь. Может, змея, то есть рисунок, указывает?

Багров почесал затылок, выдал глубокомысленное:

– А шут его знает…

– Глубокая мысль, господа разбойники! – хмыкнул Антон. – Куда дальше? Под землю лезть? В те самые недра? Какая у ваших тунгусов теперь сказка припасена?

Но прежде чем Багров собрался начать пререкания, Берсенев выкрикнул:

– Стойте! Как ты сказал, Антон?

– Что я сказал? – искренне удивился Кречет.

– Только что! Повтори еще раз, слово в слово – как ты сказал.

– Ну… Глубокая мысль… Господа разбойники…

– Почему именно разбойники?

– А как? Разбойники… Ты же сам несколько дней Лизу дразнил за то, что разбойников боится. Вот и накликал… – Антон красноречиво кивнул на Рогожина с Багровым, переводивших взгляды с одного пленника на другого.

– Погоди. Сюда мы пришли вроде как по следу золотого жука, – Берсенев загнул один палец. – Здесь история про жука заканчивается. Имеется вроде как другой указатель, уже не медвежий череп, – он загнул другой палец. – И должна, судя по ребусу Даймонда, начаться арабская сказка. Сказка о разбойниках…

– Не понимаю, Алешка. Все равно не понимаю.

– Арабская сказка о разбойниках, – упрямо повторил Берсенев. – Вспомни: Али-Баба и сорок разбойников. Из сказок Шехерезады, «Тысяча и одна ночь!» Там разбойники прятали сокровища в пещере… Череп. Глазница. Камень. Пещера.

Коротко замахнувшись, Кречет хватил кулаком по валуну.

– Пещера! Именно пещера… Похоже, здесь должен быть вход в пещеру! Ищите!

Уже совсем не имея желания спорить, Рогожин с Багровым затоптались на месте, глядя по сторонам. Матвей увидел то, что искали, первым – показал рукой куда-то в правую сторону. Пройдя в том направлении, Берсенев увидел узенькую, поросшую мхом тропинку, струящуюся вниз. Идти по ней можно было только друг за дружкой, она вывела вплотную к горе – и тут наконец Алексей увидел.

Этого нельзя было рассмотреть снизу. Это скрывал лесистый склон.

Этого никогда не увидеть ночью. Даже днем не всегда разглядишь – ведь только восходящее, предрассветное солнце своими лучами указывает путь. Стоит ему зайти за гору и отыскать это место будет намного сложнее.

Это сразу не разглядеть, если не знаешь, что и где именно искать.

Узкий проход, ведущий вниз, в скрытое от посторонних глаз горное ущелье.

Берсенев, не оглядываясь, скользнул в проход первым. За ним – Кречет, Рогожин, Багров замыкал маленькую процессию…

Пройдя по недлинному коридору, все четверо оказались в ущелье, на первый взгляд – не очень широком и не ахти каком глубоком. Стояла тишина, нарушаемая журчанием горного ручья по каменистому дну.

Берсенев поднял голову, попытавшись представить, как все это будет выглядеть с высоты птичьего полета. Никакой другой аналогии, кроме как с вулканическим кратером, в его голову не пришло.

А вот Кречета совершенно не занимало само ущелье. Его вообще больше ничего не занимало – внизу, на каменистом дне, маячила деревянная хибара. Сейчас они стояли на высоте примерно в три человеческих роста, и отсюда Антон ясно видел не только хижину, но и несколько сложенных из камней холмиков, слишком явно напоминающих могильные. Уже ни на кого не глядя, поручик поспешил вниз, удерживая баланс руками в воздухе, словно канатоходец.

– Куда?! – выкрикнул Багров, щелкая затвором.

– Оставь, дядя Матвей! Куда он денется? – Рогожин даже легонько опустил рукой ствол ружья подельника. – Пошли-ка лучше за ним. Сдается мне, не зря ковырялись…

– Тогда этот пускай вперед идет! – Багров указал стволом на Берсенева. – Я его за спину не пущу!

Пожав плечами, Алексей двинулся за Антоном.

Тот уже спустился на дно, перебрел ручеек, вода которого еле доходила ему до щиколоток, приблизился к хибаре и холмикам. Вблизи было видно: возле двух воткнуты в каменистую почву самодельные деревянные кресты, а третьего холмика как такового не было: просто лежал на земле человек, обложенный камнями с разных сторон, его глаза мертво смотрели в безоблачное небо.

– Похоже, Яшка Шкворнев, – проговорил подоспевший Багров – он тяжело дышал, стараясь не отпустить пленников далеко. – Всех похоронил. Себя тоже хотел… Чтобы звери не добрались.

– Сам себя камнями заваливал? – переспросил Алексей, все еще отказываясь такое понимать. – Он что же, почувствовал, что умирает, и…

– Так и выходит, – подтвердил Багров.

– От чего они умерли?

– Кто знает… То ли болотная лихорадка схватила. Болота здешние… Сами видели, чего я… То ли места здесь, и правда гиблые. Проклятые, – Матвей огляделся. – Они, как я погляжу, тут серьезно обосновались…

Вокруг хижины в беспорядке валялся инструмент – кирка и лопата. Чуть поодаль, в том месте, откуда, как уже понял Кречет, речечка вытекала из-под земли, виднелась горка разрытой породы. Тем временем Федор Рогожин отодвинул самодельный притвор и, пригнувшись, скрылся внутри хижины.

И почти сразу же оттуда донеслось удивленное и радостное:

– Слышь, дядя Матвей? Глянь-ка!

Теперь ни его, ни Багрова пленники уже не занимали.

Матвей шагнул к хижине навстречу Федору – тот вынес жестянку, почти доверху наполненную какими-то камешками. Даже с того места, где стояли Кречет с Берсеневым, было видно – глаза Рогожина светятся так же, как солнечные лучи на рассвете.

Антон и Алексей быстро переглянулись.

Свет лучше падал как раз на то место, где журчал ручей. Чтобы подойти туда, нужно было отойти от хибары. Шагов на десять, не больше. Полностью поглощенный находкой, Рогожин, уже ни на кого не глядя, отошел подальше от хижины, больше не преграждая к ней путь.

Багров стоял рядом с ним, ступив одной ногой в воду. Цапнул первый попавшийся камушек из жестянки, повертел перед глазами, прищурившись на солнце.

– Гляди ты… Никак самоцвет! Рассыпной, я такие видал…

– На сколько тут?

– На много, Федя… Прорва это, понял, нет? Тьма!

– И ежели это не все…

Дальше Берсенев и Кречет уже не слушали – перемигнувшись, быстро, в два прыжка, оказались у входа в хижину, по очереди нырнули внутрь.

Убежище хлипкое, ненадежное. Осаду здесь не выдержать. Но кое на что хибара все-таки сгодиться могла.

– Ты о том же подумал? – спросил Антон, обшаривая взглядом углы.

– Так точно, поручик Кречет. Не может быть, чтобы люди пошли в тайгу без оружия! И у могил ничего нету…

– У стены посмотри!

И верно: в дальнем правом углу, как раз у стены, лежало что-то, старательно накрытое широким куском брезента.

Снаружи вдруг послышался резкий и громкий выкрик Рогожина:

– Э! Слышь, чего вы там схоронились? Задумали чего? Так это зря!

Берсенев шагнул к стене хижины. Сквозь щели в стенах он увидел, как Федор, по-прежнему сжимая в одной – левой – руке жестянку с алмазами, правой нацеливал обрез на дверной проем. Тем временем Багров, взяв ружье наперевес, принялся обходить хибару.

– Федька, не держись за камни, твою мать! – прикрикнул он при этом.

Рогожин, словно только что вспомнив о добыче, осторожно наклонился, стараясь не спускать глаз с хибары. Опустил жестянку на камни у ручья. Не сдержался – пальнул прямо в стену. Пуля пробила дыру в полуметре от Берсенева, тот шагнул влево, уходя с линии огня.

– Есть!

Обернувшись, Алексей увидел сидящего на корточках у противоположной стены Кречета. В приподнятой руке поручик победно сжимал винтовку – под брезентом их лежало три.

– Держи!

Бросок – чуть подавшись вперед, Берсенев ловко поймал оружие на лету, машинально определил – автоматическая, конструкции господина Федорова, такие образцы прошли испытания совсем недавно, неплохо первопроходцы вооружились… Привычным движением передернул затвор, досылая патрон в патронник, вскинул оружие, бросил через плечо:

– Антон, держи левый фланг!

– Есть, мой генерал! – задорно выкрикнул Кречет, занимая позицию у дверного проема.

Федор Рогожин стоял ровно. Похоже, ни он, ни Матвей Багров подумать не могли, что в хижине ее покойные хозяева могли припрятать оружие. Бандиты явно растягивали удовольствие, надвигаясь на хибару с двух сторон.

Берсенев выстрелил, не целясь – просто резко шагнул в дверной проем, наставив ствол в сторону Рогожина.

Одновременно с ним Кречет, изо всей силы двинув ногой по стене хибары и делая пролом в стене, пальнул в Багрова, который, также не особо осторожничая, пытался зайти с тыла. Две винтовки грянули хором.

Так и не успев понять, что произошло и как пленникам удалось вооружиться, Федор замер, опустив голову и с удивлением глядя на красное пятно, которое расплылось на груди. Потом поднял голову, взглянул на стоявшего в дверном проеме Берсенева скорее с обидой, чем с ненавистью. Качнулся. И, не выпуская обреза из руки, рухнул на камни. Чудом умудрившись при этом развернуться на бок – теперь он лежал затылком к хижине.

Антону повезло меньше – его противник, Матвей Багров, в самый последний момент пригнулся, поклонившись пуле, и стрельнул в ответ, тоже наугад. Затем увидел, как рухнул Рогожин, присел, метнулся в сторону и слишком шибко для своего возраста побежал к выходу из ущелья, в один прием перепрыгнув через ручеек, уже гнавший по течению воду, окрашенную кровью лежавшего у самой воды Федора.

– Уйдет ведь… – пробормотал Кречет, перезаряжая винтовку. – Уйдет…

– Куда денется, – процедил Берсенев, уже без опаски выйдя из укрытия.

И правда – спрятаться в ущелье больше было негде.

Багров передвигался огромными скачками, даже не оборачиваясь и не пытаясь отстреливаться. Либо он еще не сообразил, что здесь, в ущелье, он из любой точки являет собой отличную живую мишень, либо понял – и сейчас шел на последний отчаянный рывок, упорно не желая сдаваться.

Став рядом, Антон и Алексей, опять, словно по команде, вскинули винтовки. Но когда ахнул выстрел и Матвей, взмахнув руками, упал, не добежав до подножия ущелья, они изумленно переглянулись. Их пальцы лежали на спусковых крючках. Ни Берсенев, ни Кречет выстрелить не успели. Но прежде чем до них дошло, откуда именно стреляли, по ущелью разнеслось звонкое и радостное:

– Эге-ей, не бойтесь! Это мы!

Сверху, из прохода в горе, стоя на самом краю, махала рукой женщина.

Лиза.

И двое в форме рядом с ней. Один опускает оружие. Оба спускаются вниз.

Жандармы. Лиза – и жандармы.

– Не понимаю… – пробормотал Берсенев. – Чудны дела твои, господи… Не иначе по мою душу.

Винтовку все же медленно опустил.

3

Они хотели ждать возвращения остальных на заимке. Все равно ведь вернутся, куда денутся. Только Лиза настояла на своем, ни на что особо не надеясь – и все равно так и не поняв, что заставило двух жандармов послушаться ее.

Лиза сбилась на крик и даже закашлялась, битый час убеждая своих неожиданных спасителей: поручику Кречету и тому, другому, инженеру, ее мужу, угрожает смертельная опасность. Она уверяла, что при любых раскладах бандиты их убьют, и если сейчас же не броситься в погоню, живыми их она больше не увидит. Поначалу жандармы слушали ее вполуха – так, во всяком случае, девушке казалось. После тот, которого товарищ все время называл по фамилии – Костров, принялся убеждать: ничего страшного не случится, бандитам нет нужды никого убивать, все эти угрозы – всего лишь запугивание. Только Лиза упорно стояла на своем, и тогда другой, которого Костров звал почему-то только по имени – Борис, согласился: надо попытаться помешать разбойникам, какие бы планы те ни вынашивали.

Дело за малым – как их догнать. Тем более ночью, пускай она и светлая. Ответ нашелся, стоило Лизе упомянуть о тунгусском капище. Как она поняла из отрывистых фраз, которыми обменялись жандармы, о капище они понятия не имели. Вернее, Костров, судя по всему, слышал о нем краем уха, воспринимая, как и все, как красивую и мрачную легенду. И даже предположить не мог, что капище представляет собой самую настоящую точку на карте. Кстати, о карте: на той, которая имелась у жандармов, место нахождения капища было нанесено. Понятно, не обозначить его на подробной топографической карте было бы неправильно.

Дальше – совсем несложно. Жандармы снялись с места, уже не сговариваясь. Поначалу Борис велел было Лизе оставаться здесь, на заимке, только девушка отказалась категорически: она слишком многое прошла и пережила, чтобы вот так сидеть здесь, не находя себе места от ожидания. Что бы ни случилось, как бы события ни обернулись, она хочет все видеть и не стоять в стороне. Даже требует дать ей оружие.

«Ладно, – пожал плечами Борис, судя по всему – старший в их паре. – Лиза может иди с ними. Только не жаловаться на темп. Отстанет – ждать не станут. И оружие никто не даст, так обойдется». Лиза особо и не возражала. Она вообще за эти несколько часов после своего поистине чудесного спасения ни о чем не задумывалась серьезно. Появились жандармы – значит, так и нужно. Вокруг нее уже произошло столько такого, чего, казалось, определенно не могло произойти с девушкой ее круга. А потому и это ночное явление Лиза Потемкина приняла как должное.

К тому же не жандармы занимали ее. Алеша – спасти его жизнь и жизнь Антона, разумеется. Судя по всему, жандармы заняты не поисками Берсенева. Ищут того, другого, о котором упоминал Алексей – по фамилии Полетаев. Видно, он-то птица поважнее, раз по всей тайге его ищут. Может, что-то изменилось в самом Красноярске, какая-то другая, как любил говаривать Кирилл Самсонов, политическая обстановка.

А чего голову ломать, мужские игры, любят мужчины в войну поиграть, заигрываются частенько. Вот это уже бабушкины слова…

Пока шли к капищу, взошло солнце, и Лиза почувствовала – усталости нет никакой, да и страхи улетучились. Уже выйдя на поляну, посреди которой торчал столб с черепом в каменном кругу, жандармы явно растерялись, не зная как поступать дальше. Только Лиза быстро сложила два и два, особенно когда увидела камень внутри круга. Она ведь сама ребус Даймонда разгадала, ей и карты в руки. Слушая свою интуицию, Лиза довольно быстро определила, куда двигаться дальше, и скоро поняла – не ошиблась: следы на узкой тропе нашлись, совсем свежие.

Когда добрались до валуна и жандармы, тоже увлеченные невиданной игрой в шарады, смотрели на Лизу в ожидании, последняя часть задачки сама собой решилась: откуда-то спереди донеслось глухое эхо от выстрела, и дальше жандармы пошли уже на звук. Проход в горе и выход в ущелье нашли быстро, новые выстрелы помогли. Теперь уже Лиза подгоняла своих спасителей, надеясь, что Берсенев жив и она сумеет подать ему нужный сигнал. Если, конечно же, Алеша сам не догадается, как надо вести себя с жандармами.

Что бы ни было – это будет после. Сейчас главное: пусть Кречет и Берсенев останутся живыми…

Лиза так и не успела понять происходящее. Жандармы сунулись в ущелье вперед нее, и когда она появилась там, Костров уже опускал оружие. А у подножия лежал лицом вниз подстреленный им человек. Даже со своего места Лиза узнала его: проводник, Матвей Багров, предатель, гнусный предатель…

Внизу, на дне ущелья, всего в каких-то нескольких десятках метров, у кособокой хижины стояли Кречет и Берсенев, ее Алеша.

– Эге-ей, не бойтесь! Это мы! – закричала Лиза, радостно помахав им рукой.

Берсенев махнул в ответ.

А потом пошел, нет – побежал к ней.

Жандармы тем временем бойко двигались ему навстречу, Борис на ходу зачем-то вынимал револьвер. Еще не понимая, что ее так вдруг обеспокоило, Лиза, спотыкаясь, поспешила за ними.

Берсенев уже форсировал тонкий ручей. Теперь он и жандармы могли рассмотреть друг друга хорошо.

Кречет шел за другом, держась всего в нескольких шагах.

Лиза уже поравнялась с трупом Багрова, отметив мимоходом, как легко подумала – вот и труп…

Внезапно Берсенев остановился. Замер, точно увидев перед собой если не привидение, то уж точно – диковинного зверя. Но, что более странно, прекратил движение и тоже замер на месте Борис.

– Это не жандармы, Антон! – в громком голосе Алексея звучало искреннее, неподдельное удивление. – Это Полетаев!

– Как Полетаев? Тот самый? – выкрикнул Кречет.

– Борис, что тут такое? Что происходит? Кто это? Какого черта? – не сдержал удивления и Костров, даже неуклюже топнул ногой.

Револьвер беглого каторжника Полетаева уже смотрел прямо в лицо беглому каторжнику Берсеневу. Много дней назад – а может, совсем недавно, вот только вчера, они в камере пересыльной тюрьмы спасли друг другу жизни.

– Борис! – рявкнул Костров. – Какого черта? Стреляй!

Винтовка вздрогнула в руках Берсенева. Он понимал – у Полетаева есть все шансы выстрелить раньше.

Но чуть дрогнула и рука Полетаева. Не слушая Кострова, даже не обернувшись на его рявканье, Борис медленно опустил револьвер.

– Та-ак… – протянул он. – Так, значит… Такой номер…

Замерев на месте, Кречет лихорадочно пытался понять, что происходит и как нужно действовать ему.

Оба стояли спинами к безмятежно журчащему ручью. И не видели, как лежащий у воды Федор Рогожин приоткрыл глаза. Не заметили этого и террористы – каждый из них тоже старался найти мгновенный выход из непонятно почему осложнившейся ситуации. Рогожин между тем повернулся на бок, затем – лег на живот. Впереди, всего в нескольких метрах, расплывались перед глазами люди в синих мундирах. Стиснув зубы и стараясь не думать о пылающем внутри огне, Рогожин, помогая правой руке левой, начал наводить ствол на ту фигуру, которая стояла ближе.

Дальше все произошло разом и в несколько секунд.

Не думая о последствиях, поняв только – Полетаев готов начать менять расклад, и перемены явно грядут не в его пользу, Костров вскинул оружие, наведя дуло на Бориса и выстрелив от пояса. С такого близкого расстояния промахнуться было невозможно: Полетаев, боковым зрением уловив движение, развернулся, собираясь защищаться, но не успел – пуля из его револьвера ушла в землю.

Борис еще оседал, а Костров уже в повороте нацеливался на новую мишень – Алексея Берсенева.

Отчаянный выстрел Рогожина цели не достиг, но отвлечь Кострова на спасительный для Берсенева миг ему удалось. В следующее мгновение Берсенев прыгнул в сторону, нога попала на камень, и, потеряв равновесие, Алексей упал, роняя в падении винтовку.

Поручик Кречет вступил в перестрелку на секунду позже остальных – и она чуть не стала для Антона роковой. Не увидев, откуда в него стреляли, Костров ловко переместился, уходя с линии огня, одновременно паля в поручика, и тот упал на одно колено, схватившись за окровавленный бок.

Помощь пришла, откуда ее точно не могли ожидать: подхватив ружье Багрова, лежавшее у ее ног, Лиза, где-то внутри себя дивясь собственному хладнокровию, вскинула его. В голове зазвучали слова, которые говорил ей Берсенев, давая на полигоне уроки стрельбы.

Выстрел – и пуля, к удивлению и ужасу Лизаветы Потемкиной, впилась Кострову прямо в затылок.

Закричав, девушка отбросила ружье в сторону.

Снова выстрел – это не унимался тяжелораненый, но удивительно живучий Рогожин.

Подхватив упущенную винтовку, Берсенев легко поднялся, со своего места взял врага на прицел…

Громыхнуло.

Федор затих, теперь уже – навсегда.

Это был последний выстрел, прозвучавший в ущелье. Сразу стало тихо-тихо, привычно журчал тонкий ручеек на камнях да где-то далеко подала несколько раз голос какая-то одинокая лесная птица…

4

Перевалило за полдень, когда Берсенев наконец управился со всеми делами, которые после боя полагалось сделать перво-наперво.

Кроме старательно уложенных под брезентом винтовок, спасших им с Кречетом жизнь, в хибаре нашелся вещмешок с несколькими банками тушенки, сухарями, кулечком крупы и даже головкой рафинада. Но больше, чем продуктам, Алексей обрадовался другой находке – упакованным и сложенным там же чистым бинтам, в которые кто-то из участников предыдущей экспедиции замотал баночку с йодом. Лиза, тут же напомнив о своей благотворительной работе в частном госпитале, быстро, ловко и уверенно промыла рану Антона, обработала йодом и перевязала. Со стороны Берсеневу показалось, что его жена, пускай даже родовитая дворянка, занималась перевязкой огнестрельных ран всю свою взрослую жизнь.

К счастью, пуля прошла навылет, хотя рана кровила обильно и, что намного хуже, сильно болела. Кречет сетовал на свою неловкость, хотя и уверял: заживет скорее, чем они думают, и теперь не только Берсенев может гордиться боевыми ранами. Трупы Алексей перетаскивал по ущелью сам, решив оградить Лизу от этого сомнительного даже для много пережившей девушки занятия. К тому же она нашла себе занятие: Борис Полетаев хоть и с пулей в груди, но все-таки пока жил. Его Алексей со всей осторожностью переволок в хижину, под какую ни на есть крышу.

Остальных Берсенев по одному перетащил к хибаре, где уже образовалось что-то вроде местного приискового погоста. Лопата здешний грунт брала плохо, и Алексей, немного подумав, поступил так же, как его предшественники: как мог, обложил трупы Багрова, Рогожина и Кострова камнями.

Пока шло импровизированное погребение, Кречет сидел у хижины, разглядывая находку в жестянке – ведь ради этого его сюда послали. В драгоценных камнях он совсем не разбирался. Но готов был поверить словам Багрова: здесь могло вполне хватить на жизнь. Причем – не одному человеку. И если это только небольшой улов, то стоит лишь начать разработку… Хотя Лиза, пускай поверхностно, но все же – сведущая в подобных делах, охладила его пыл: работы здесь не на один месяц, и дай бог, если к началу следующего, семнадцатого года, прииск сможет полновесно заработать.

«Ну, в конце концов, содержимого жестянки вполне хватит для отчета о выполненной миссии», – рассудил поручик.

– Ты вернись сначала, – философически рассудил Берсенев. – Подумай заодно, как и что станешь докладывать.

– Тоже верно, – согласился Кречет. – Тут голову поломать придется… Давайте другое решать: тут остаемся или уходим к заимке?

Из хижины простонал Полетаев. Почти сразу же появилась Лиза, поправляя на ходу волосы под платком. Присела рядом, прижалась плечом к плечу Бересенева.

– Я, господа, все-таки мало смыслю в огнестрельных ранах и медицине. Но, по-моему, его тоже можно спасти.

– Попробуем, – вздохнул Алексей. – Он, конечно, висельник. Но не бросать же его здесь.

– Как ты себе это представляешь – тащить его за собой?

– Ты ранен. Лиза – женщина. Но если навалимся втроем, уж как-нибудь вытащим его наверх, – рассудил Берсенев. – Носилки соорудим, до темноты, надеюсь, до заимки дохромаем. Там все-таки надежнее, чем здесь, в хибаре.

– И дальше что? Вы с Лизой потащите его в Китай? Или я поволоку твоего спасителя через болота?

– Значит, придется возвращаться всем вместе… Не сразу, конечно. Ты оклемаешься немного.

– Куда же мы вернемся?

– Хотя бы до деревни, – пожал плечами Алексей. – Или сколотим плот, сплавимся вниз по реке. Потом, что значит – спаситель? Будь на его месте кто другой, пусть даже Федька Рогожин… Признайся, Антон, ты бы бросил здесь умирать Рогожина? Или, положим, на заимке? Нет, будем нести, пока сил хватит.

– Благородно, – без доли иронии, полностью отдавая себе отчет, что поступил бы так же, проговорил Кречет. – Только о себе вы подумали?

– Ты о чем?

– О том, что беглый каторжник Берсенев и его сообщница Потемкина возвращаются в руки полиции.

Ответил Берсенев не сразу. Лиза тоже промолчала.

– Да, – признал наконец Алексей. – Если мы будем бегать – останемся беглыми. Но если вернемся и сдадимся, власти обязаны будут пересмотреть мое дело.

– Он прав, Антон, – горячо подхватила Лиза. – Право, надоело бегать! От Кирилла, от полиции, от закона… Тем более, что ты вернешься не с пустыми руками. Всем вместе нам есть что рассказать.

– Ох, Лизавета, не будь наивной… – отмахнулся Кречет. – Станут тебя слушать. И меня заодно.

– Алексей ведь невиновен!

– Об этом, Лиза, знает только сам Алешка. Ну, еще мы с тобой. Покойный Федотов поверил. Этого мало.

О стену хижины изнутри громко стукнули. Снова донесся стон.

– Хочет чего-то пациент твой, – покачал головой Антон.

Испепелив поручика взглядом, Лиза поднялась и скрылась в хижине.

Однако через несколько минут выглянула, сказала тревожно:

– Алеша… Он зовет… Сказать что-то хочет. Важное.

Когда Берсенев и Кречет вошли за Лизой и склонились над раненым, Полетаев слабой рукой коснулся повязки на груди, хрипло простонал.

– Слышал я все… Вас… Девушка… права… Мне теперь, правда, амба… Только пока я живой… Думал, бросите подыхать…

– Ты за этим позвал? – спросил Кречет. – Тогда на здоровье, благодарить не за что пока.

– А я и не буду… Не умею… Берсенев вон знает… – раненый попытался изобразить улыбку на потрескавшихся губах. – И я кое-что знаю… Костров хвалился… Это ведь он тебя, офицер, под цугундер…

– Кто? – Берсенев кивнул в сторону погоста. – Костров?

– Выше бери… Костров – пешка… И я… как оказалось… Там другой человек… Оглобля… Трудно не заметить дылду такую… А видишь, не замечают… Я знаю… Узнал… Видел… Он приказал Кострову… Его сдавайте… Только так…

Все трое быстро переглянулись.

– Говорить можешь дальше? – быстро спросил Берсенев, даже попытался потрясти раненого за плечо, но Лиза сердито хлопнула его ладонью по руке. – Как зовут, где искать? И как тебе поверят?

Улыбка на лице Полетаева стала немного шире.

– А я умираю… Мне нету смысла сейчас вам тут врать… Оговаривать кого-то… Вы уж достаньте его… От меня привет… Бумага… Пишите, как показания… Палец приложу… Так наверняка…

Другой бумаги, кроме топографической карты, взятой у мертвого Кострова, не нашлось. У него же в кармане завалялся огрызок химического карандаша.

Полетаев говорил. Остальные, затаив дыхание, слушали. Лиза старательно записывала.

Пока решали, нести раненого к заимке или переждать ночь здесь, Борис тихо умер – на губах напоследок появились кровавые пузыри.

Похоронили его здесь же. Сами все-таки двинулись, несмотря на опускающийся вечер. После всего услышанного нужно было перевести дух и очень многое обсудить.

У Алексея Берсенева появился маленький, однако шанс – доказать-таки свою невиновность. Если, конечно, они доберутся до Петрограда без ненужных приключений…

Часть четвертая. Автомобиль Кирилла Самсонова

Глава первая. Петроград, Июнь

1

В Северную столицу Кирилл Самсонов возвратился только в первые дни лета.

Когда его, пьяного, привезли из Даниловки в Красноярск по указанию Говорухи, и он очухался в своем «люксе» красноярской гостиницы, то еще бушевал – ворвался в кабинет обер-полицмейстера, что-то требовал, так и не вспомнив потом, чего именно. Только есть передел всему. Как терпению Воинова, так и силам самого Господина Медведя. Во время того громкого разговора Савелий Кузьмич таки поднес дорогому гостю большую рюмку водки, но сразу же сказал, стараясь быть мягким и убедительным одновременно: всегда, мол, рады видеть вас, Кирилл Прохорыч, но сколько ж можно, побойтесь Бога, имейте совесть, окажите такое же уважение, которое оказывают здесь вам…

Сознание Самсонова, все эти дни замутненное, поначалу плохо принимало увещевания того, кто, как Кирилл знал, обязан семье Самсоновых очень многим. И если бы он сам не утомился от длительных алкогольных упражнений, кто знает, когда бы дошли до него слова Воинова, и дошли ли бы вообще. Но все сложилось, Кирилл даже почувствовал облегчение, признав собственное бессилие в кабинете обер-полицмейстера, согласился отправиться в баньку, прийти в себя и только тогда решить, что делать дальше.

Отлеживался Кирилл до следующего вечера, никого не желая видеть. Потом Воинов сам послал за ним, и лишь тогда, за ужином, Самсонов узнал: начальник сыскной полиции Говоруха с небольшим отрядом сидит в Даниловке, дожидаясь возвращения экспедиции Кречета из тайги. Ему даны четкие распоряжения: Лизавету Потемкину от остальных отделить, обращаться бережно, доставить в Красноярск, в распоряжения лично обер-полицмейстера.

Это – если она вернется, обмолвился при этом Савелий Кузьмич. Кто знает, что они там удумают.

Конечно же, Воинов не возражал, чтобы Кирилл остался в городе, дожидаясь вестей от Говорухи. Только не сдержался, погрозил пальцем – ни-ни, уж попридержитесь, мол, Кирилл Прохорыч…

Но из тайги так никто и не вернулся…

Воинов не возражал, когда Самсонов предложил на свои средства снарядить и отправить в тайгу поисковую группу. Был лишь против участия в поисках самого Кирилла, поручив руководить поисками все тому же Говорухе. Почитай вся деревня знала, куда отправилась экспедиция. Только вот после того, как никто не вернулся, найти проводника, отважившегося повести группу к гиблым местам, стало много сложнее.

Затянулся поиск еще на три дня, но группа таки добралась до заимки у подножия Медведь-горы, отыскалась рядом свежая могила, в ней – труп, опознанный как Григорий Федотов, чудь дальше – еще два мертвых, с обглоданными лицами. Понятное дело, дальше никто идти не рискнул. Говоруха, пересказывая все это Самсонову, рапортовал аккуратно, с выводами был осторожен, однако склонялся к мысли, что эта попытка найти алмазы закончилась так же, как и все предыдущие – плохо.

Кирилл же счел полученные сведения для себя утешительными. Ведь мертвой Лизу никто не видел. Пусть даже Говоруха отдал ему медальон, найденный в углу заимки. Самсонов узнал его: Лиза носила у сердца маленький портрет матери. Только это лишь подтверждало, что девушка вместе со всеми добралась до заимки. Что дальше? А вот тут никто не скажет. Пока, во всяком случае…

Еще некоторое время Кирилл оставался в Красноярске, пытаясь собрать новую экспедицию, продолжая поиск. Однако найти желающих отправляться в пугающую глушь уже не мог, да и Говоруха убедил: знать бы еще, где искать, не облаву же в тайге на сто верст проводить. Рационализм к Самсонову к тому времени уже вернулся, он окончательно пришел в себя от потрясений мая и решил наконец уехать.

Тем более что в Петрограде ждали не менее важные дела.

На обратной дороге коньяк уже вызывал отвращение, и Кирилл всю дорогу дул чай да спал, редко покидая купе. На вокзале его встретил вызванный телеграммой Лео Ренкас, вместе они сразу же поехали к Потемкиным, и Самсонов рассказал то, что продумывал в пути. А именно: Лиза со своими поисками Берсенева попала в неприятную историю – оказалась невольно замешанной в его бегстве. Вдвоем они выбрались из города и с помощью поручика Кречета ушли в тайгу. Более известий нет.

– Бедная, бедная моя девочка… – простонала Настасья Дмитриевна. – И Антон туда же… Кречет… Как он мог, почему? Боже, куда все катится…

– Мертвой Лизу не видели, – повторил успокоительную фразу Кирилл. – Я распорядился, меня будут информировать постоянно.

– Видите, Настасья Дмитриевна – есть надежда! Мы даже премьеру не отменяем. А она ведь через неделю!

– При чем здесь ваш театр, Лео! Не до премьер мне теперь…

– А вот тут вы не правы, – возразил Кирилл. – О нас с вами, о моих рогах весь Петроград, как успел доложить Лео, судачит по-прежнему. Премьера тем более обещает быть громкой. Это нужно и мне, и вам, Настасья Дмитриевна, – кулак Самсонова невольно сжался. – Я всем докажу: Кирилла Самсонова не свалить и не вышибить из седла. У меня все в порядке, жизнь с бегством Лизы не закончилась. Вот увидите, я все перешибу. Особенно, если премьер-министр будет-таки на спектакле.

– Не беспокойтесь, я лично навел справки. Господин Штюрмер будет. Ему, говорят, теперь важно появляться на людях, – сказал Ренкас.

– Обещаю вам: ровно через неделю я снова отбуду в Красноярск. И снаряжу поисковую экспедицию. Лизу найдут, или я тоже увязну в болотах!

– Бог с тобой, Кирюша… – слабо отмахнулась Потемкина.

– Я уж знаю Кирилла Прохоровича: за что не возьмется – все сделает! Вот кого бы в премьеры!

Поймав тяжелый взгляд Самсонова, антрепренер осекся, быстро сменил тему и даже нашел подходящий повод, чтобы побыстрее откланяться. Когда же они вышли к автомобилю, стоявшего у поребрика, Кирилл жестом остановил Ренкаса.

– Что это вас на политику вдруг понесло, Лео? При чем здесь моя персона и премьер-министр?

– Я так, фантазирую немного, – смешался тот. – В Охранном вокруг вашей персоны разные такие разговоры…

– А вот теперь – подробнее, – Самсонов стал очень серьезным. – Вы по дороге сюда пытались что-то такое сообщить. Давно моей персоной интересуется Охранное?

– Я бы сказал, не только интересуется, но и старательно скрывает этот интерес под видом заботы о безопасности премьер-министра.

– Вас это не пугает, Лео? Что вы вообще думаете обо всем этом?

– Ни боже мой, Кирилл Прохорович! Ничего такого не думаю. Поверьте мне, закоренелому либералу, – в России жандармы интересуются только порядочными людьми! Знаете, я вас еще больше зауважал.

– Благодарю, Лео, – губы Самсонова улыбались, глаза – хмурились. – Вы настоящий друг. Поедемте, много дел.

2

Итак, Кирилл Самсонов…

Генерал-майор Глобачев уже не мог вспомнить, когда этот молодой сибирский миллионер, покоривший Петроград, впервые попал в поле зрения Охранного отделения. Такими персонами вверенное Константину Ивановичу ведомство не интересуется. Да, было дело, кажется, Самсонов пытался наводить справки по делу Берсенева, но быстро выяснилось – делает он это по просьбе своей тогда еще невесты, Лизаветы Потемкиной. Потом о нем, кажется, писала что-то бульварная пресса, которую Глобачев не читал никогда…

И вот теперь – опять Самсонов.

Его фамилию упомянули среди прочих возможных претендентов на место нынешнего премьер-министра, господина Штюрмера.

Все складывалось из разрозненных лоскутов противоречивой информации, полученной начальником Охранного отделения за несколько последних недель. Наименее проверенной Константин Иванович склонен был считать новость, донесенную ему британским послом, господином Бьюкененом. Сэр Джордж испросил у Глобачева конфиденциальной встречи, во время которой прямо заявил: согласно данным его личныхисточников глава российского правительства Штюрмер начал тайные переговоры с представителями кайзера Вильгельма. Теперь, по словам посла, Британия очень обеспокоена. Ее Величеству как союзнику русского царя перемирие России и Германии не выгодно.

Если бы не уверенность Глобачева в том, что действиями возглавляемого Борисом Полетаевым отряда террористов руководил агент германской разведки, он, возможно, сразу принял бы информацию Бьюкенена к действию. А связь между новостью, пришедшей от британского посла, и террором, который пытались развязать в Петрограде немцы руками своего конфидента, для Константина Ивановича была очевидной.

Сначала – террор во имя построения эфемерной «новой России». Как следствие – напряженная политическая обстановка в столице, да и по всей стране. Затем удар по Штюрмеру. А именно запускается «утка» о его якобы переговорах с немцами. Как следствие – скорая отставка премьера: Бьюкенен намекнул на то, что союзники могут потребовать лишить Штюрмера кресла.

Выгодно ли это немцам? Бесспорно – если главный противник в войне имеет нестабильную и непредсказуемую политическую ситуацию внутри страны, это медленно, но верно ослабляет его. Сейчас, когда генерал Брусилов начал, судя по сведениям с фронта, успешное наступление на юго-западном направлении, уверенно тесня германцев и австрийцев, взрыв очередной политической бомбы внутри России немецкому командованию был как никогда выгоден.

Однако, анализируя полученные сведения глубже, Глобачев сделал вдруг открытие, озадачившее его самого и выводящее все происходившее на другой уровень.

Что, если Бьюкенен как опытный дипломат и не менее опытный разведчик начал сейчас свою собственную игру? Действительно, почему сведения о якобы измене Штюрмера идут не откуда-нибудь, а именно от британского посла, то есть от самой Британии?

Глобачев не сомневался – сэр Джордж наверняка представляет себе цели и задачи немецкой агентуры. Допускал начальник Охранного отделения и то, что в его департаменте у Бьюкенена имеются свои информаторы. Учитывая, что здесь давно «протекает», Константин Иванович предполагал, что англичане догадываются и о связи пресловутого Боевого Отряда с германской разведкой. Значит, вполне возможно, что «утка» о переговорах Штюрмера с представителями кайзера Вильгельма идет от самого Бьюкенена.

То есть британский посол, поставив себя на место германской разведки и понимая, в чем может быть ее выгода, подал это все как реально свершившийся факт. Который, кстати, проверить сложно, практически невозможно. Установить наблюдение за премьер-министром или начать работать с его окружением Глобачев не мог, так как подобные действия, применяемые в отношении первых лиц империи, согласовывались лично с Его Величеством. А императору как раз проще отправить Штюрмера в отставку раньше, чем подозрения в его адрес просочатся в Думу. Подобная огласка государю сейчас не нужна.

Допустив такой вариант развития событий, Глобачев очень скоро нашел ответ, почему компрометация Штюрмера может быть выгодна именно Бьюкенену и в отдаленной перспективе – Британии. В начале июня ему принесли свежий номер «Раннего утра», газеты, близкой к либеральным «прогрессистам», где на второй странице известный не только своими левыми убеждениями, но и входящий в круги, близкие к британскому посольству, публицист Вольф Каретников раздраконил правительство Штюрмера в пух и прах, пространно предположив под финал, кто мог бы возглавить правительство вместо господ из «времен очаковских». Отдельный абзац публицист Каретников посвятил молодому прогрессивному Кириллу Самсонову, не скупясь на похвалы.

Конечно же, тон статьи премьера оскорбил – Каретников того и добивался. Причем оскорбил настолько, что Штюрмер тут же составил доклад царю, в котором потребовал восстановить призабытую уже систему предварительной цензуры и наказывать авторов и владельцев газет на клевету на правительство так же строго, как за разглашение военной тайны. Но Глобачев оценил все несколько иначе – особенно после того, как песню о Самсонове как возможном преемнике Штюрмера со всей серьезностью подхватили прочие либеральные печатные листки.

Итак, Кирилл Самсовнов – не просто популярный промышленник, меценат и даже, говорят, начинающий политик. Самсонов – это Сибирь, Восточная Сибирь, где его влияние огромно. Не просто Восточная Сибирь, а Енисейская губерния, предмет давних интересов британской компании «Де Бирс». А ее интересы, как известно, в России почти официально лоббирует сэр Джордж Бьюкенен. И если место Штюрмера вдруг займет Самсонов, известный своей близостью к «прогрессистам», даже помогающий им деньгами, Британия в скором времени может получить серьезного союзника.

Ведь если месторождение алмазов в Енисейской губернии действительно есть, и если промышленник, оказавшийся на вершине власти, даст англичанам концессию, пустит «Де Бирс» в сибирские недра…

Об этом генералу Глобачеву думать не хотелось. Тем более что алмазы в этой хитроумной, византийской, поистине политической партии в покер – главная составляющая, не иначе как джокер. А в свете последних новостей из Красноярска человек, чья миссия должна была окончательно прояснить ситуацию, поручик Кречет, доверие потерял. Хорошо, хоть в последнее время государю не до алмазов, наступление Брусилова заняло все его внимание и требовало постоянного присутствия в ставке – потому доклада не требует, иначе пришлось бы Глобачеву уведомить царя о странной связи экспедиции Кречета с беглыми каторжниками.

Потому, переключив все внимание на персону Самсонова, начальник Охранного отделения предположил: если и ведется какая-то игра, то промышленник в ней – фигура вряд ли самостоятельная. Кто-то его двигает, возможно, даже втемную. Потому шерстить следует, прежде всего, его окружение. Такую задачу получил полковник Хватов.

Он же и выложил свои первые соображения – предложил внимательнее присмотреться к некоему Лео Ренкасу, пользующемуся покровительством Господина Медведя.

– Если виной немецкая фамилия, то у господина Штюрмера она того же происхождения, – заметил Глобачев.

– Не в фамилии дело, Константин Иванович, – ответил Хватов. – Даже не в том, что последние месяцы, в связи с предстоящей театральной премьерой, это Ренкас слишком настойчиво искал личной встречи с премьер-министром Штюрмером. Просто сначала он укладывался в мою схему – ближний круг, полное доверие и прочее, я вас докладывал…

– Да, конечно. И это все?

– Я вызвал Ренкаса для беседы под легальным предлогом. Дал понять, что интересуюсь Самсоновым. И господин Лео тут же, без всякого повода, вывалил на своего покровителя ушат грязи! Спросите – зачем? Допускаем, что Ренкас – это германский конфидент, через которого действительно начались тайные переговоры о перемирии. А Самсонов, чисто теоретически, может занять место Штюрмера. И с ним не договоришься. Значит, Ренкасу выгодно бросить любую тень на всякого, кто в перспективе может занять пост главы правительства.

– Слишком сложно, Сергей Петрович, – поморщился Глобачев. – Догадок, этих самых «если», у меня самого великое множество.

– Тем не менее именно такие предположения заставили меня проверить Леопольда Ренкаса получше. Сделать это оказалось несложно, – Хватов вынул из папки исписанный убористым почерком лист, протянул Глобачеву. – Вот, извольте, Константин Иванович.

Перехватив вопросительный взгляд, Хватов, уже не сдерживая победной улыбки, продолжил:

– Здесь сказано: у Ренкасов, потомком которых представляется наш подозреваемый, действительно был сын Леонид, Лео. Он вместе с родителями покинул Россию двадцать лет назад. И умер в Швейцарии от чахотки!

Быстро пробежав письмо, Глобачев взглянул на Хватова, не скрывая восхищения:

– Вы прямо фокусник! Достаете кроликов из шляпы!

– Я ведь говорил вам: после того как упустил Самойловича, раскрыть эту историю – дело моей чести.

– Я доложу о вас императору. Ренкас под наблюдением?

– Так точно.

– Сейчас он дома?

– Ведет светскую жизнь. Прикажете доставить?

– Не сейчас. Поводите еще, хотя бы до этой их премьеры. До нее он точно никуда не денется. А контакты этого, хм, воскресшего мертвеца нас теперь очень интересуют…

Только ошибся Глобачев. А Хватов снова что-то упустил. Наутро после этого разговора Лео Ренкас исчез. Филеры доложились – дома не появлялся, и где его потеряли, никто так и не мог припомнить.

Вот точно, как с ювелиром Самойловичем вышло…

3

Пусть все видят – у этого человека дела в полном порядке.

Так решил Самсонов, и частью такой демонстрации успеха в делах стал его личный автомобиль. В последнее время Кирилл все чаще отпускал механика. С некоторых пор в его задачи входило только подать «Бенц» к хозяйскому парадному, а по возвращении – отогнать обратно в гараж, осмотреть, проверить уровень масла, заправить горючим, помыть машину, начистить до блеска хромированные детали. По Петрограду Самсонов ездил сам, и перед тем как пройти в присутственное место, небрежно снимал шлем с очками, бросая их в салон, на обитое кожей сиденье. Ему казалось: именно так держится уверенный в себе человек.

Со спектаклем, по его замыслу, должно было выйти то же самое. Ничего не произошло, премьера состоится, здесь Кирилл шел к своей цели решительно, напористо, и, судя по газетным публикациям, у него получалось исполнить задуманное: в фельетонах имя Господина Медведя всуе поминать перестали. Вместо этого – странные прогнозы по поводу его политического будущего и, конечно же, грядущая премьера: перечень известных людей, который начинался с премьер-министра, постоянно расширялся. «Танцовщице», независимо от результата, даже прочили стать театральным событием года. Особенно старались газетчики после обещания Кирилла треть от сборов дать на нужды раненых.

Правда, странным образом исчез Ренкас. И это – за день до премьеры, в которую вложена масса усилий. За все время их знакомства Кирилл не замечал за Лео такого откровенного пренебрежения своими обязанностями. Потому первая мысль: не заболел ли? Однако никто из труппы о Ренкасе ничего не знал. Дирекция тоже понятия не имела, куда мог запропасть Лео, и возникла даже мысль идти в полицию. Но, вспомнив давешние предупреждения Ренкаса об интересе блюстителей порядка к его персоне, Самсонов решил пока повременить.

В конце концов, переговорив с режиссером и труппой, Кирилл понял – уже ничего не поменяется, отсутствие антрепренера спектакль не сорвет. Помещение, сцена, актеры и зрители имелись в наличии (билеты проданы уже давно), остается только открыть занавес да выйти на сцену. Потому Самсонов благоразумно отделил премьеру от загадочного исчезновения Ренкаса, предположив, что тот в конце концов отыщется сам, к тому же небось с сюрпризом. Если же Лео не будет на премьере, то Кирилл тут же предпримет необходимые в подобных случаях шаги.

Обуянный только этими мыслями, Самсонов поздно вечером подкатил к своему парадному. День сменила белая, светлая ночь, и появление старушки, явно юродивой, не стало для Кирилла неожиданностью. Кажется, он уже видел эту бродяжку сегодня утром, даже отогнал, когда та попыталась выпросить чего-то у «доброго барина». Самсонов и раньше встречал в своем квартале побирушек. После первого года войны беженцы стали активно наводнять Петроград, многие жили попрошайничеством. Но чтобы одна и та же персона торчала на одном месте с утра до вечера… Хотя, может, она уже уходила, попаслась на других местах, вот теперь вернулась обратно.

Нищенку Самсонов отметил, прежде всего, по той причине, что попрошайки его вообще раздражали. Он был глубоко убежден, что люди просят милостыню либо потому, что это и есть их профессия, либо от лени. В первом случае он не собирался давать им заработать таким способом, а второго как человек, сызмальства привыкший трудиться, вообще не признавал. Поэтому, когда бродяжка, прикрывая лицо, быстро засеменила ему наперерез, Кирилл ускорился, спеша к парадному. Как на грех, механик задерживался, оставлять же авто среди улицы без присмотра, пусть даже вокруг светло, не хотелось. Бродяжка же оказалась на удивление шустрой, подбежала, цапнула за локоть.

– Пошла прочь! – поморщился Самсонов. – Нет у меня ничего!

И вдруг замер – услышанный совсем близко голос он ни с чьим другим перепутать не мог.

– Кирилл!

Он обернулся, ища ее глазами, но рядом никого, кроме бродяжки, не было, и, всмотревшись в скрытое под несвежим цветастым платком лицо, Самсонов даже отшатнулся от неожиданности.

– Лиза… – пробормотал он. – Господи, Лиза! Так не бывает… Ведь ты… Почему?..

– У меня мало времени, Кирилл, – быстро и негромко проговорила Лиза Потемкина, глядя ему прямо в глаза. – Молчи и слушай. Нас ищут. Мы живы и скрываемся в Петрограде…

Услышав «мы», Самсонов почувствовал, как удивление, смешанное с радостью, быстро меняется на гнев. Он резко вырвал локоть из руки бывшей невесты и процедил, смотря на нее сверху вниз.

– Вы, стало быть… Как я полагаю, господин Берсенев тоже здесь?

– Да. Мы в Петрограде уже со вчерашнего…

– И вы обвенчаны? Деревенским священником? – резко прервал ее Кирилл.

– Да, это правда. Алексей мой муж, мы…

– Я убью его! – рявкнул Самсонов, теперь уже не сдерживаясь. Благо в это время вокруг не было прохожих, иначе эта странная пара у автомобиля наверняка привлекла бы внимание посторонних.

– Мы любим друг друга, Кирилл, – твердо сказала Лиза. – Прости, я виновата перед тобой. Но это все, что я могу тебе сказать. На колени не встану, если тебе вдруг такое взбредет в голову. А что касаемо венчания… Не перед деревенским священником мы муж и жена, Кирилл. Даже не перед тобой. Мы повенчаны перед Богом. Ты даже не спросишь, что с нами случилось?

– Твой Берсенев меня абсолютно не заботит, Лиза. Он вообще больше интересует полицию как беглый преступник.

– Пусть так, – легко согласилась девушка. – Спрошу тогда иначе. Тебе не интересно, что случилось со мной?

– Знаю только одно: ты помогла беглому каторжнику. Преступнику.

– Алексей не преступник. Он невиновен. Чтобы получить тому доказательства, мы прошли через ад. Я не преувеличиваю, Кирилл. Ты должен понять и простить нас.

– Что я еще должен? – сухо спросил Самсонов. – Ты ведь для чего-то пришла ко мне, вырядившись черт знает во что…

– Нам больше не к кому обратиться, – просто пояснила Лиза. – Прошу тебя – помоги. Если согласишься, спасешь не только невинного человека. Ты тем самым много сделаешь для России.

– Лиза, прошу тебя, без громких слов, – вздохнул Кирилл. – Ты еще ни о чем меня так и не попросила.

– Прошу – выслушай Алексея. Вам нужно встретиться. Самое позднее – завтра. Ты можешь не поверить ни единому его слову. Но у тебя есть огромные связи, и ты сам поймешь, кому передать услышанное. Извини за, может быть, действительно громкие слова, но повторю их снова: от этого впрямь зависит ближайшее будущее страны.

– А сейчас и здесь ты сама не хочешь мне это пересказать?

– Нет, – Лиза покачала головой. – Такие новости лучше узнавать из первых рук. К тому же я в этой истории – человек случайный. Я всего лишь люблю Алексея и потому была с ним в трудное время.

– Хорошо. Я выслушаю твоего Берсенева. Когда?

– Хоть сейчас…

– Нет, – поспешно ответил Самсонов. – Тогда уж лучше завтра. В семь вечера я должен быть на премьере. Как много моего времени вам нужно?

– Думаю, хватит получаса. Как только ты все услышишь и поймешь, сам не захочешь откладывать дело в долгий ящик.

– В таком случае завтра, в пять часов. Где?

– Я дам знать, – Лиза отстранилась от него. – Завтра, в половине пятого жди меня в своем авто недалеко от Апраксина Двора. И прошу тебя, пока не говори ничего бабушке.

Привстав на цыпочки, Лиза быстро чмокнула Кирилла в щеку и сразу поспешила прочь – как раз появился механик.

Самсонов задумчиво смотрел ей вслед. Ни ситуация с Лео, ни даже завтрашняя премьера уже не занимали его мыслей.

Лиза жива…

Берсенев в Петрограде…

Кажется, он знал, что со всем этим делать. Потому и взял время до завтрашнего вечера…

4

Когда Глобачеву доложили, что в приемной – поручик Кречет и требует немедленно принять его, он не поверил своим ушам.

Поистине, стоило только ввязаться в историю с алмазами и привести в движение нужные механизмы, как Константин Иванович открыл в себе давно подзабытую способность искренне чему-либо удивляться. И до этой минуты полагал, что неожиданная связь его личного эмиссара, поручика Кречета, с находящимся в розыске государственным преступником Алексеем Берсеневым – самое, пусть неприятное, но все же удивительное обстоятельство.

Теперь же он изменил мнение: на его памяти еще ни один человек, совершивший то, что сделал Кречет, не шел на свою казнь так уверенно.

Вряд ли поручик не отдает себе отчета в происходящем, такую мысль начальник петроградского Охранного отделения тут же отбросил. Нет, Кречет прекрасно знает, в чем замешан. И если лезет в петлю, не допуская даже мысли, что о его проступке узнали в Петрограде, значит, Глобачев ошибался в нем: поручик либо самонадеян, либо глуповат. Впрочем, одно не исключает другого, даже дополняет отчасти…

Увидев Кречета, начальник Охранки узнал его только по неизменно румяным щекам. Ладно сидевший кирасирский мундир теперь висел мешком, лицо исхудало и вытянулось, появившаяся борода делала поручика чуть старше, и Глобачев не сдержался:

– Могли бы побриться, поручик. Сапоги, вижу, надраили.

– Виноват, ваше превосходительство, – отчеканил Кречет, щелкнув каблуками, и при этом чуть поморщился.

– Признаюсь, поручик Кречет, я не ожидал вас увидеть… Почто рожи корчите?

– Был ранен, ваше превосходительство. Долго заживало, не имел надлежащего медицинского ухода. Какой уход в тайге, не медведей же звать! Я, признаться, сам не думал, что выживу, ваше превосходительство.

– Ранены?

– Так точно. Попал в переделку. Но об этом, если позволите, изложу отдельно в рапорте. Именно по причине ранения так задержался, Константин Иванович. Главное – алмазы в Сибири найдены! Месторождение, похоже, крупное, хоть я в этих делах не разбираюсь. Имеются образцы, они будут сданы по описи и приложены к представленному полному письменному отчету. Я вот написал… – рука Кречета коснулась нагрудного кармана. – Правда, выглядит не ахти, почти как каракули в дневнике того англичанина, Даймонда…

– Да, я прочту, – сдержанно сказал Глобачев. – Если там, в отчете, все, что вы должны мне доложить.

– Виноват, ваше превосходительство – о чем вы?

Поднявшись из-за стола, Глобачев пересек кабинет, остановился в шаге от поручика.

– Уже поздний вечер, Кречет. И я слишком устал, чтобы играть с вами. Алмазы, без сомнения, важны. Но не менее важно другое, поручик. Мне известно, что среди участников вашей экспедиции оказалась некая Елизавета Потемкина. Зная, что ее разыскивает полиция, вы взяли девицу под свою защиту и помогли ей скрыться.

Кречет, казалось, не слишком удивился осведомленности Глобачева. Чуть прикусил губу, явно готовя подходящий ответ, и Константин Иванович жестом велел ему помолчать, сам же продолжил:

– Более того, поручик. Барышня, с которой вы с детства знакомы, в свою очередь помогла бежать из тюрьмы вашему другу, Алексею Берсеневу. У меня есть все основания полагать, что вы, Кречет, помогли скрыться и этому государственному преступнику. Воспользовавшись положением, которое занимали. Что скажете?

Кречет сглотнул, кадык на его шее вздернулся.

– Ваше превосходительство… – слова словно застряли в горле, он снова сглотнул, прокашлялся. – Ваше превосходительство, я готов все объяснить! Я для того и явился к вам сам, чтобы…

– Вот и прекрасно, – Глобачев снова прервал поручика. – Это объяснение будет считаться чистосердечным признанием. Вот единственное, что я могу для вас сделать.

Пока Кречет лихорадочно соображал, как нужно вести себя дальше, Глобачев вернулся к столу. Взял стоявший там колокольчик.

Позвонил.

По сигналу в кабинете сразу появился полковник Хватов. С ним – двое вооруженных жандармов: это адъютант выполнил распоряжение, отданное Глобачевым на всякий случай. Начальник Охранного не особо надеялся на такое вот появление Кречета у себя в приемной. Однако же предупредил на всякий случай: если поручик вдруг все-таки даст о себе знать, адъютант должен не подать виду и предупредить Хватова. А тот, в свою очередь, обеспечить конвой.

– Вы арестованы, поручик Кречет! – объявил полковник. – Сдайте оружие!

Взглянув на него, поручик покорно вытащил из кобуры револьвер.

Только не Хватову его протянул. Выдержав взгляд полковника, повернулся, вытянулся перед Глобачевым – и отдал свое оружие ему.

Глава вторая. Петроград, Июнь

1

Не объявился Лео Ренкас и в день премьеры.

Только Кирилла Самсонова странное исчезновение театрального антрепренера по-прежнему мало беспокоило. Даже не появление, фактически – воскрешение из мертвых Лизы занимало его не столько, сколько предстоящая встреча с тем, кого Господин Медведь считал главным виновником всех своих бед. Он даже успел предпринять кое-какие шаги, которые показались ему верными, и уже не мог дождаться назначенного Лизой накануне времени.

Самсонову хотелось увидеть Берсенева.

Что будет дальше – бог весть. Да, Кирилл кое-что задумал, вот только удастся ли ему совершить задуманное, и как к этому отнесется Лиза… Впрочем, так или иначе, сегодняшний вечер неожиданно становился самым решающим в его жизни. Премьера, возвращение той, которую он по-прежнему любил, встреча один на один с главным обидчиком, с тем, кому удалось унизить самого Господина Медведя, кто довел его, Кирилла Самсонова, до жуткого, непотребного, бабского состояния…

Да, сегодня воистину важнейший вечер.

Оделся Кирилл, как положено для похода в театр. Фрак пошит специально для премьеры, подогнан по фигуре, отутюжен горничной и сидит идеально. Даже пижонская белая роза в петлице нынче уместна. Он, Самсонов, сегодня – кругом победитель. По его расчетам, все кончится очень скоро, через какой-то час, не позже.

Этим вечером за рулем автомобиля сидел механик. Лицо закрывали очки-консервы, голову – кожаный шлем. На Апрашке, у недавно только возведенной Всехсвятской часовни, Самсонов велел ему остановил автомобиль, оглянулся, поискал глазами Лизу. Сразу же узнал давешнюю нищенку: то же мешковатое платье, тот же цветастый платок. Вот только сама она никак не реагировала на появление авто, наоборот – засеменила за молоденьким купчиком, направляясь в противоположную сторону. Пока Кирилл пытался сообразить, что к чему и какой фортель беглецы опять выкинули, услышал за спиной:

– Вы ждете кого-то, господин Самсонов?

Резко обернувшись, он увидел Лизу – только уже совсем не ту, давешнюю. Неброское платье мещанки, скромная шляпка с вуалеткой, маленькая сумочка в руке, даже перчатки телесного цвета, несмотря на довольно-таки теплое лето.

– Ты? – Самсонов даже машинально глянул на удаляющуюся нищенку.

– Обознался? – Лиза обозначила улыбку уголком губ. – Или все-таки не меня ожидаешь?

Спохватившись, Кирилл открыл дверцу, выбрался из авто, подал Лизе руку, помогая сесть в салон. Сам устроился рядом, на заднем сиденье с откидным верхом. Лиза улыбнулась чуть шире.

– Что-то не так? – Самсонов вскинул брови.

– Мы смотримся сейчас комично. Расфранченный великан и невзрачная барышня, – не дожидаясь ответа, тут же сменила тему, убрала улыбку: – Спасибо, что откликнулся, Кирилл.

– Пока не за что благодарить. Так где твой Берсенев?

– Мы сняли комнату в доходном доме, в Никольском переулке, в самом конце.

Снова это проклятое «мы». Самсонову стоило огромных усилий удержать себя в руках.

– Вот так вот прямо и сняли… На какие шиши, хотелось бы знать?

– Не ворчи, Кирилл. Время дорого.

– Да, ты права. Поедем, чего уж тянуть.

Самсонов, чуть подавшись вперед, тронул механика за плечо. Мотор завелся – тронулись.

До самого места не разговаривали. Не о чем, да и мотор ревел, не хотелось перекрикивать. Лиза сидела рядом, прикрыв глаза от ветра, от предложенной Самсоновым запасной пары очков отказалась. Водитель отгонял гудками клаксона извозчиков, заставляя их прижиматься к тротуарным поребрикам. Кирилл сидел ровно, смотрел прямо перед собой, надеясь, что его пассажирка тоже не станет вертеть головой.

Наконец въехали в Никольский переулок, показавшийся Самсонову сегодня каким-то по особому унылым. Лиза указала рукой на нужный дом. Перед тем как двинуться с места, Кирилл получил от девушки краткие инструкции, потому велел остановить автомобиль, не доезжая до указанного места, и, сопровождаемый Лизой, прошел за ней к черному ходу. Затем поднялся на последний – третий, этаж, встал у нее за спиной, держась почти вплотную. Такая близость неожиданно завела Кирилла, и он мысленно обругал себя, осадил: не о том думать надо, ей-ей не о том.

Лиза не стучала – достала из сумочки ключ, отперла дверь, кивком пригласила спутника войти. Переступив порог, Кирилл оказался в узкой, неуютной комнате, с выходившим куда-то в тупик единственным окном. Под потолком – электрическая лампочка, обои на стенах грязные и местами ободранные, из мебели – колченогий стол, стул с высокой спинкой, старая тахта, накрытая пледом. Взглянув на нее, Кирилл снова с трудом сдержал эмоции, появившиеся у него, как только представил, что вот здесь, на этом ложе, его бывшая невеста и этот… Отбросив мешающие мысли, Самсонов перевел наконец взгляд на того, кто поднялся из кожаного кресла к нему навстречу.

На Алексея Берсенева.

Одет как босяк: штаны заправлены в сапоги, толстовка, поношенная чесучовая жакетка. Лицо обрамляла густая и плохо, явно своими руками постриженная борода. И тут уж Кириллу надоело сдерживаться:

– Не идет тебе, – сказал он, коснувшись рукой своего подбородка. – Что пакля.

– Верно, – охотно согласился Берсенев. – Маскировка, всего-то. Как только все решится, сбрею, слово даю. Да, вот еще что… Не время для обид, Кирилл. Я должен сказать что-то важное. Лиза, будь добра, оставь нас.

Только когда девушка кивнула и выполнила просьбу, Самсонов обратил внимание – здесь ведь еще одна дверь, ведущая в соседнюю комнату. Туда Лиза и удалилась, плотно заперла за собой дверь.

Теперь мужчины остались одни.

2

Вряд ли Кириллу Самсонову сейчас интересно послушать о том, как они добирались до Петрограда.

Для самого Алексея Берсенева эти недели тянулись, как годы. Сперва несколько дней в лесной избушке, где на первых порах было относительно безопасно. Туда и так нечасто доходили, а после того как люди, отправившиеся к Медведь-горе, стали чаще пропадать – и подавно. Однако решение сниматься с места и двигаться дальше на плоту вниз по реке все-таки ускорила Лиза: после пережитого ей становилось с каждым днем все тяжелее находиться рядом с местом, где убили Федотова и могилу которого видно, стоит лишь выйти из заимки. Потому рискнули, все-таки рана Кречета затягивалась плохо. Выручили тунгусы – их стойбище встретилось ниже у реки, аборигены не задавали лишних вопросов, видимо, повидали в тайге всякого народу и со всеми предпочитали жить в согласии. Несколько следующих дней раной Антона занималась сухонькая и сморщенная старуха, которую все вокруг уважительно называли Птицей, и вскоре лучча – так тунгусы именовали всех троих гостей, хотя каждый и сказал свое имя, – почувствовал себя значительно лучше. Когда Кречет сказал, что уже сможет нормально передвигаться, тунгусы показали путь к проезжему тракту…

И стоило лишь Алексею после долгих скитаний ступить на вокзальную платформу, как все, что случилось не только за эти недели, но и за эти месяцы, осталось позади, как события, пролетевшие стремительно, растянувшиеся в один бесконечный день. Конечно же, он ничего не забудет, из памяти не сотрет. А только глубоко внутри что-то подсказывало: прошлое это все, прошлое.

Настоящее – Кирилл Самсонов, которому, похоже, абсолютно все равно, о чем с ним собирается говорить человек, уведший его невесту. Видимо, он давно уже принял для себя какое-то свое, неведомое пока Алексею решение. Потому обещание выслушать Берсенева его заметно тяготило: ему самому имеется чего сказать.

Сунув руку за борт фрака, Самсонов извлек из какого-то кармашка золотой брегет, щелчком откинул крышку, взглянул на циферблат, повернул его к Берсеневу.

– У тебя пять минут.

Сказав это, Кирилл вернул брегет обратно, выжидающе посмотрел на Алексея.

– Как скажешь, – согласился Берсенев. – Ты волен не верить, только я уважал и по-прежнему уважаю твои чувства к Лизе. Если бы не обвинение в убийстве и связи с террористами, я ушел бы на фронт, Кирилл. И кто знает, как сложилась бы моя судьба, да и твоя тоже. Но случилось то, что случилось…

– Четыре минуты.

– Хорошо, ближе к делу. То, что сейчас называют «делом Берсенева» – провокация. И я готов это доказать. Провокация организована по приказу некоего господина, который таким образом собирался запутать следы после разгрома группы Бориса Полетаева. Не буду объяснять подробно, ты прекрасно знаешь, о чем речь. Известный боевой отряд был создан этим же человеком. Не знаю, может, за ним стоял кто-то еще. Но приказы, как и деньги, Полетаев получал через него. Так случилось, что Полетаев умер фактически у меня на руках…

– Три минуты.

– А больше и не понадобится. Полетаев перед своим арестом совершенно случайно понял, кто этот пресловутый благодетель. И назвал мне его имя. Я уверен, что это провокатор все еще активно действует. И у тебя, Кирилл, наверняка есть нужные связи и возможности, чтобы поставить в известность власти. Думаю, за провокатором стоят еще более важные люди, следы поведут далеко. Прости, ни к кому другому я с этим обратиться не могу.

Самсонов по-прежнему ел Берсенева глазами, и тут Алексей наконец понял – его слова отскакивают от широкой груди Кирилла, как теннисный мячик от каменной стенки.

– Почему ты решил, что я захочу тебе помочь? – негромко спросил Самсонов. – Кто тебе вообще дал право приглашать меня сюда, в эту дыру? Как ты мог поселить здесь Лизу? Как у тебя хватило наглости втягивать ее во всю эту грязь? – с каждой фразой его голос становился громче. – Послушай, Берсенев, помогать тебе у меня нет ни малейшего желания. Зато я знаю, как помочь Лизе. Ты беглый преступник. Она – жертва твоих козней. Если я тебя сейчас и здесь застрелю, как собаку, меня оправдает любой суд. А Лиза Потемкина будет считаться спасенной. Я скажу сейчас, чего смогу добиться: тот обряд венчания, который над вами провели, после приложения некоторых усилий сочтут недействительным. А ты уйдешь из нашей жизни навсегда!

– Вашей? – вскинул брови Алексей. – Лизу ты спросил об этом? Она согласна?

– У нее не будет иного выхода, Берсенев… И хватит, времени, правда, мало. Не желаю тебе больше ничего объяснять.

– То есть ты готов меня убить? Прямо здесь?

– Да, готов.

Рука Самсонова снова потянулась за отворот фрака.

Но вдруг повисла в воздухе. Медленно опустилась. Кирилл замер, однако показная воинственность вдруг начала куда-то исчезать.

– У тебя там револьвер? – спокойно спросил Берсенев. – Валяй, доставай. Как-то наш разговор должен закончиться.

– Ну, так я и знал!.. – послышался вдруг новый голос.

Прозвучал он из-за спины Самсонова, из узенькой прихожей. А затем появился и сам говоривший – высокий, почти вровень с Кириллом, только в плечах поуже. На ходу снял и отшвырнул в угол ненужный уже маскарад – кожаный шлем механика-водителя и очки. Затем легко освободился от кожаной куртки, под которой оказался синий жандармский мундир.

– Он увел у вас женщину, Самсонов! – насмешливо сказал Высокий. – А вы не решитесь никак продырявить ему брюхо?! Даже револьвер не достали! Я был о ваших способностях лучшего мнения, каюсь.

– Прочь! – гневно выкрикнул Кирилл, обернувшись к Высокому всем корпусом. – Мы еще не закончили!

– А вы и не начинали! Чистоплюи! Придется, как обычно, делать всю грязную работу за вас…

Высокий спокойно достал из кобуры свой револьвер, нацелил на Берсенева, при этом жестом веля Самсонову отойти. Но, похоже, Алексея и это не выбило из колеи.

– Вы меня так застрелите или все-таки арестуете сначала как беглого преступника? А, господин Хватов?

3

План Кирилла был довольно-таки простым: сообщить в Охранное отделение, полковнику Хватову, с которым он был знаком лично, о том, что есть возможность поймать беглого преступника Берсенева. В обмен на это Самсонов хотел гарантий, что у Лизы не будет неприятностей и о ее участии в той странной истории с побегом забудут. Хватов дал ему гарантии, а затем – выдал оружие. Объяснив Кириллу: для всех будет лучше, если Берсенев не попадет в руки властей живым. Если уважаемый господин Самсонов хочет гарантий для госпожи Потемкиной, он сам должен застрелить преступника.

Не вышло. Не сработало. Видимо, расчет все-таки не тот оказался…

– Вижу, вы узнали меня, Берсенев, – проговорил Хватов, держа ствол револьвера точно на уровне его груди.

– Мы ведь с вами встречались, господин полковник. Вы занимались моим делом. Только не важно, что вас узнал я. Много важнее, что вас в этой форме увидел в окно и узнал Борис Полетаев. Вы руководили арестом Боевого Отряда лично. А Полетаев представления не имел о том, что приказы ему отдает ненавистный «синий мундир». И сразу многое понял.

– Что он мог понять? – вскинул брови Хватов.

– Хотя бы то, что жандармы, Охранное отделение – всегда провокация. Для таких, как он, по крайней мере. Потому и решил в ваши игры больше не играть. Если бы не сложилось так, что Борис погиб, вы бы его вряд ли когда-нибудь увидели.

Самсонов, со своего места имевший возможность наблюдать за обоими, перестал что-либо понимать.

– Какого черта здесь происходит? – попытался вмешаться он.

– А, вы… – Хватов вдруг словно вспомнил о его присутствии. – Кирилл Прохорович, вы, как я убедился, человек не достаточно сильный для того, чтобы убить другого человека. Пускай даже своего врага. Только вы человек умный, иначе я не сделал бы на вас такую высокую ставку. Берсенев тут пытался призвать вас разоблачить некоего таинственного господина, отдававшего приказы террористам. Думаю, вам уже понятно, кого он имел в виду…

По тону полковника Берсенев понял – сейчас Хватов стрелять не станет. Он держал себя как победитель, выигравший сложную, требующую приложения огромных усилий партию. И теперь просто не мог позволить себе молчать.

Его несло. Его, как очень долго и тщательно скрывавшего истинные намерения, так и распирало от желания рассказать о своем успехе хоть кому-нибудь. А тут – сразу двое благодарных слушателей.

– Вы… – у Самсонова слова застряли в горле.

– Я, – просто ответил Хватов. – Именно так – я! Мои подопечные любят порассуждать о роли личности в истории. Только за этими их интеллигентскими словесами ничего не стоит. А я, господин Самсонов, собственным примером доказываю, какую роль личность способна сыграть в истории на самом деле.

– Да, хотелось бы поподробнее, – проговорил Алексей.

– Вам-то зачем? В могилу унести? – полковник осклабился. – Ладно, поскольку вы, Берсенев, как раз не личность, а скорее разменная пешка, поясню по возможности коротко. Как разумно заметил Кирилл Прохорович, времени мало. Но если учесть, что этого немного осталось до радикальных изменений в нашей многострадальной России – есть смысл их хотя бы очертить. Итак, есть данные, которые подтвердят: премьер Штюрмер начал осторожные переговоры с Германией. Кайзеру нужен сепаратный мир, на любых условиях. Особенно – после успешных действий генерала Брусилова на фронте. Но… – Хватов выдержал короткую многозначительную паузу. – России сейчас более выгоден тесный союз с Британией. Британский военный заем поможет нашей армии, особенно в ситуации, когда сама Германия выжата войной, как лимон. Однако в обмен на это Британия хочет, чтобы российское правительство возглавлял не потенциальный предатель и закостенелый монархист Штюрмер. Нужны молодые лица, более современные, прогрессивные люди. Таким я вижу вас, господин Самсонов.

– Что-то я вас не пойму…

– Вам предлагают пост главы российского правительства. Куда уж понятнее!

– Вы наивный человек! – Кирилл не сдержал смешка. – Все ведь решается не так!

– В России – именно так! Вы разве не замечаете, Кирилл Прохорович, что нынче министров снимает и назначает неграмотный мужик – Григорий Распутин? Я попытался сделать ваше назначение мирным – не рассчитал. Мужик испугался и сбежал. Потому сегодня Штюрмер будет убит террористами.

– Сегодня? Но ведь сегодня он будет в театре, на премьере?

– А для чего, по-вашему, Леопольд Ренкас так долго и настойчиво его туда приглашал?

Опять воцарилась звенящая тишина.

– Лео… – выдавил из себя Самсонов. – Значит, он… Так нельзя…

– Можно! – отчеканил Хватов. – Пустить кровь – вот давний и действенный метод! И чего вы девицу изображаете, наследник миллионов? Миллионы-то ваш батюшка зарабатывал, переступая через более слабых. Мы с вами сейчас делаем то же самое. К тому же Россия ведет войну, а война – это тоже кровь, кровь миллионов. Хотите, скажу, что будет дальше? Вы примете активное участие в поимке террористов, и здесь вот этот болван, – полковник указал дулом на молчавшего Берсенева, – сослужит своей смертью добрую службу. Очень кстати он появился, скажу я вам. Общественное мнение уже готово к тому, что вы, Самсонов, лучший кандидат на премьерское кресло. Тут, конечно, британские связи помогли, англичане – сторона заинтересованная. Император окончательно деморализован терактами, а вы на посту премьера готовы быстро стабилизировать ситуацию. Это государю дадут понять. Далее – необходимый заем. Вместе с британским львом русский медведь давит Германию. Войне конец. И дальше можно строить самые смелые планы в отношении Европы. Неужели вам не хочется писать историю нового века?

– Поверить не могу… – встряхнул головой Самсонов. – Послушайте, Хватов, вы это всерьез?

– А вы, Самсонов, разве не поняли до сих пор, что страну нужно спасать? Я уверен, у вас, как у каждого умного человека, есть свой план реформ в стране. Вот вы и получите возможность его воплотить. Самые смелые фантазии, Кирилл Прохорович! У вас будет небывалая доселе поддержка, вот увидите. Осталось только попробовать, рискнуть, а вы ведь часто рисковали…

– Но не людскими жизнями, – жестко ответил Кирилл. – Позвольте узнать, а себе вы в этом ближайшем будущем какую роль уготовили?

– Пока – Министерство внутренних дел. Должен же кто-то следить за порядком в огромной стране. И будьте покойны, у меня получится.

– А потом?

– Давайте с чего-то начнем. А потом, господин Самсонов, будет видно.

Берсенев внезапно рванулся с места.

Но не ринулся на Хватова – наоборот, резким движением кинулся к ближайшей стене, уходя от направленного в грудь ствола. Полковник отреагировал мгновенно, нажал спуск, выстрел грянул в маленькой комнатушке громом, но пуля все равно не достигла цели. А Берсенев, оказавшись у стены, сразу же осел на пол, опасаясь следующего выстрела.

Хватов успел бы пальнуть – только в ту же секунду дверь в соседнее помещение, куда удалилась Лиза, распахнулась от удара изнутри. И теперь уже на полковника глядели два револьверных ствола.

Один сжимал в руке Антон Кречет.

Другой держал лично начальник Охранного отделения Петрограда, генерал-майор Константин Иванович Глобачев. Несмотря на резкое, не в его пользу, изменение ситуации Хватов невольно отметил: сколько работает под началом Глобачева, ни разу не видел шефа жандармов в гражданском костюме.

– Бросайте оружие! – приказал Глобачев. – Признаться, мне порядком надоело стоять за дверью и слушать ваше пустое бахвальство.

Полковник не двинулся с места. Только медленно опустил руку с револьвером.

– Поручик! – отрывисто велел Глобачев.

Не задавая ненужных вопросов, Антон спокойно подошел к пораженному Хватову, легко взял оружие из его руки.

– Я долго не верил в рассказ поручика Кречета. Слишком красиво все выглядело, чтобы быть правдой. Но когда нашли труп Ренкаса, все встало на свои места.

– Труп? – попытался вмешаться Самсонов. – Почему труп?

– Это долгая история, господин Самсонов. Позже вы непременно узнаете подробности. Пока же с вас хватит и того, что ваш друг Лео Ренкас – совсем не Лео Ренкас. Как его настоящее имя, сейчас пытаются выяснить в военной контрразведке. Однако факт, что этот господин был действующим резидентом германской разведки, сомнений уже не вызывает. А убил его Хватов. Который, как я понимаю теперь, работал на Ренкаса. Но в какой-то момент решил начать свою игру. Суть ее мы, господа, только что услышали. Хватит, подробности полковник расскажет нам не здесь. Действуйте дальше, Кречет.

Поручик, чей румянец, казалось, запылал еще ярче, достал из нагрудного кармана свисток, подошел к окну, широко распахнул обе створки, высунулся чуть не по пояс, разливисто засвистел.

– Лихо… – криво усмехнулся Хватов. – Вот Кречета я как раз проглядел. Поверил в его арест, а выходит, зря.

– Не зря, Хватов. Я сам поверил поручику не сразу, как вы уже слышали… Мне нравится, как вы держитесь, полковник.

– Чего вы ожидали, ваше превосходительство? Истерик, покаяния – чего?

– На крушение надежд, даже самых безумных, большинство тех, с кем приходилось иметь дело за год службы, реагируют иначе.

Со стороны входных дверей послышался отдаленный топот множества ног.

– Кто говорит о крушении надежд, Константин Иванович? Вы до сих пор не поняли ничего?

Тон Хватова насторожил не только Глобачева. Напрягся Кречет, отстранил Лизу Берсенев, даже Самсонов почуял неладное.

– Что я должен был понять? – быстро спросил начальник Охранного. – Говорите, раз начали.

– Вы поймали меня. Мне не повезло на сей раз. Только это ничего не меняет. Штюрмер все равно будет убит. И место освободится. Так что террор, господа, все равно способен радикально изменить историю. – Хватова, похоже, снова распирало и неудержимо несло. – Что вы знаете об «адских машинках», господа? Одна такая как раз установлена под днищем авто Штюрмера. Он ведь поедет в театр на автомобиле, верно? Как только его механик заведет мотор, «адская машинка» придет в действие! И стоит автомобилю остановиться у театра, как его разнесет на куски! Тут же! Бабабах! – полковник изобразил мощный взрыв и скрестил руки на груди.

Шаги тем временем застучали совсем рядом. А затем комната как-то сразу заполнилась жандармами. Хватов позволил себя заковать и вообще не собирался сопротивляться. А остальные переваривали услышанное, на лице Глобачева впервые за все это время читалась растерянность, и первым из короткого ступора вышел, как ни странно, не начальник Охранного отделения: Кирилл Самсонов снова достал из кармана фрака брегет.

– Господа, Штюрмер должен был выехать пятнадцать минут назад. От силы – двадцать.

– И что? – быстро спросил Глобачев.

– Если он едет из дому… А он, вероятно, таки едет из своей резиденции… Словом, господа, я знаю, где живет господин Штюрмер. Был зван к нему, еще когда он не получил свое нынешнее кресло. И если совсем коротко – когда едешь от его дома на моторе, нет более удобного пути, кроме как вдоль Екатерининского канала! У меня автомобиль внизу, господа! Успеем перехватить, если сейчас…

– Так чего молчал, орясина! – гаркнул Кречет, швыряя в угол ненужный свисток. – Почему не я это придумал! Алешка, бегом!

Глобачев так и не успел вмешаться. Да и надо ли… Успеют, не успеют, все равно конных жандармов здесь сейчас нет.

Встретился взглядом с самодовольным Хватовым. Ох, дай-то Бог успеть…

4

На лестнице Самсонов, прыгая через три ступени, легко обошел Кречета с Берсеневым.

У входа топтались еще жандармы, но никто даже не пытался задержать троицу бегущих. Только сели в авто, Кирилл прежде, чем запустить мотор, выхватил из кармана плоский тупорылый карманный браунинг, которым так и не воспользовался, протянул Алексею.

Поехали.

В своем автомобиле Самсонов сейчас был уверен, как никогда. Специально приобрел модель, позволяющую участвовать в заездах, и авто могло по хорошей ровной дороге развить до восьмидесяти верст в час. Правда, по центральным городским улицам с такой скоростью Кирилл предпочитал не ездить, считая такую демонстрацию пижонством и лихачеством. Только сейчас не думалось об этом: из «самохода» Самсонов старался выжать по максимуму.

Кречет поначалу пытался направлять водителя. Но Берсенев быстро одернул его – чего под руку говорить, да и знает Кирилл проезжую часть Петрограда все лучше, чем поручик-кирасир. Антон согласился, крепче сжал рукоятку револьвера, другой рукой пытался удержать фуражку, чтоб ветром не сдуло, но быстро бросил глупое занятие, даже скинул ее себе под ноги.

Рулил Самсонов уверенно, выбирая самый короткий путь из возможных, но все-таки боялся. Вдруг его расчет где-то оказался не совсем верным, что как Штюрмер поедет к Театральной площади другой дорогой? А если… Нет, гнать надо такие мысли, гнать подальше!

Выехав наконец к Екатерининскому каналу, Самсонов, а за ним – Берсенев с Кречетом не сдержали по-мальчишески радостного крика. Было еще достаточно светло, чтобы увидеть приближающийся с противоположной стороны черный автомобиль, который Кирилл сразу узнал. Не так уж много самоходов в городе, пускай и столица, да еще в вечернее время.

– Пропускай! Не тормози! – заорал Кречет ему в ухо.

– Без тебя знаю! – огрызнулся Самсонов, поехал навстречу, держась правой стороны.

Но стоило премьерскому авто поравняться с ним, как Кирилл развернулся, пускай неуклюже, сбавив при этом скорость, зато – ловко. После чего сразу наддал, быстро догнал черный автомобиль, поравнялся с ним.

– Не тормозить! – завопил Антон, размахивая револьвером. – Не тормозить! Не смей тормозить!

– Кирилл, ближе! Держи ближе! – теребил Алексей.

Самсонов, поняв, очевидно, смелый замысел Берсенева, взял чуть правее, и теперь автомобили ехали вдоль канала на глазах изумленных прохожих, почти вплотную прижимаясь друг к другу бортами. От разгулявшихся не на шутку автомобилистов шарахались извозчики.

– С дороги! С дороги, вашу мать! – не переставал орать и размахивать оружием поручик.

Водитель, сидевший за рулем авто Штюрмера, прокричал в ответ:

– Какого лешего! С ума посходили! Не видите, кто…

– Видим! В машине бомба! Сюда! Перелезайте сюда! Я помогу!

– Механик, ты не тормози! Прыгай! – вторил Кречет.

Видимо, пассажир черного автомобиля понял: такая ситуация просто так не возникает. Тем более что премьер уже узнал Самсонова, и даже, не зная толком, как себя разумнее повести, помахал ему рукой.

А затем Кирилл принял немного влево, давая возможность водителю открыть дверцу со своей стороны, пропуская премьера к выходу из автомобиля.

Кречет решил дверцу их машины не открывать, крикнул только:

– Помогай, Алешка! Взяли! – и, выбрав момент, когда Самсонов снова сблизил их автомобили, подхватил Штюрмера под руку. Берсенев, изловчившись, – под другую.

Рывок – и вот уже господин премьер-министр вместе со своими спасителями перевалился за открытый борт автомобиля Самсонова.

Кирилл тут же убавил скорость, давая возможность опасному черному авто отдалиться, Кречет в который раз проорал вслед:

– Прыгай!

А для острастки пальнул-таки в воздух.

Над набережной повис крик прохожих, люди шарахнулись в разные стороны, и правильно – пропустили зеваки да случайные зрители момент, когда напуганный донельзя механик Штюрмера отчаянно выкинул себя на мостовую, сбавив при этом скорость.

Он успел-таки вскочить на четвереньки и отбежать на безопасное расстояние, когда под автомобилем рвануло…

Эпилог

Уж бабушке-то в ноги Лиза кинулась!

Настасья Дмитриевна, конечно, растаяла, увидев непутевую внучку живой и здоровой, долго просить себя не заставила, хотя Берсенева с Кречетом в доме у себя по-прежнему видеть категорически не хотела. Оттаяла окончательно, узнав: дело Берсенева прекращено, оба они – герои, приняты при дворе императрицей Александрой Федоровной – царь в это время занят в Ставке, недосуг государю, газеты трубят об успехах русской армии на германском фронте.

Там-то, в Царском Селе, поручик Берсенев набрался наглости – как-то умолил государыню лично просить у княгини Потемкиной позволения на его брак с Лизой. Уж коли повенчались, так чего уж… Теперь-то благословить можно. «Ну, – проворчала Настасья Дмитриевна, – разве что из глубочайшего уважения к государыне: так тому и быть».

Свадьба обещала быть скромной. Сославшись на занятость, не смог присутствовать Кирилл Самсонов – после происшествия на набережной они виделись лишь мельком. Бабушка все поняла, да и Лиза искренне расстроилась. Видно, так тому и быть.

Месяц отпуска Берсенев собирался сделать поистине медовым. Лиза с бабушкой давно хотели в Париж. Ну а после – снова на фронт, Берсенев ведь человек военный.

А вот с Кречетом – не слава богу. Все сетовал, что великий князь теперь уж точно его на фронт не отпустит. «Я же, – ворчал Антон, – знаменитость. А вдруг меня убьют…»

От допроса к допросу Хватов держался все агрессивнее. Глобачев боялся, как бы он не решил симулировать умственное помешательство или что-то в этом роде. Хотя, судя по его воистину наполеоновским планам, трезвость и здравость ума Хватова вызывала у Константина Ивановыча легкие сомнения.

Но в изобретательности и умении мыслить стратегически отказать полковнику было нельзя. Как только Хватов узнал о том, что в Сибири, возможно, находится крупное, не разведанное ранее месторождение алмазов, его тут же охватил азарт картежника, бросающегося в омут игры с головой. Именно так он и попался год назад на крючок германского конфидента, выдававшего себя за Леопольда Ренкаса.

Тот давно искал подходы к Охранному отделению: это входило в план операции, целью которой было ввергнуть Петроград в пучину террора. Для того и планировалось создать пресловутый Боевой Отряд Новой России. Посеять панику под видом охоты на монархистов. Затем, пользуясь ситуацией, начать зондаж почвы, на которой можно осторожно начать искать влиятельных противников войны в российских верхах. Конечно, работала германская разведка по многим направлениям, частенько они даже пересекались. Но за Лео и его резидентурой закрепили именно организацию терактов.

Хватов возник в поле зрения вражеской разведки не сразу, но и не случайно: всплыла его страсть к азартным играм, такие грешки можно скрыть где угодно, только не в богемной среде – там как раз и вращался так называемый Ренкас. Бульварному газетчику, охочему до притонов, поставляющих однодневные сенсации, пришлось чуть позже устроить несчастный случай: сдав полезную информацию о жандармском полковнике-игроке, тот стал не нужен. Оставалось втянуть Хватова в игру, затянуть в громадные долги и предложить невзначай денег. Вот как все просто вышло с вербовкой.

Сам Хватов пошел на это охотно. Сперва, конечно, отпирался. Но затем узнал: должен будет заняться тем, что совпадает с его собственными желаниями. А именно – очистить Россию от скверны. Так, во всяком случае, он уверял Глобачева на допросе, стараясь к тому же втянуть самого начальника Охранного отделения в дискуссию – дескать, согласитесь же, Константин Иванович, сброда всякого хватает, крепкая рука нужна, и главное – монархия гнилая, царь слабый, не опора он для империи, ох не опора…

Поначалу Хватов лишь выполнял приказы резидента, напрямую контактируя с Полетаевым и при этом не раскрывая идейному анархисту, кто он, где служит и как ему удается покрывать группу достаточно долгое время. О внедренном агенте знал, но пока мог полностью контролировать ситуацию, тот опасности не представлял, кем бы ни был. Наоборот, Хватову нравилось играть теперь уже – со своим непосредственным начальником: втянулся со свойственным ему азартом, мол, кто кого переиграет. Но как узнал о Даймонде и алмазах, сразу же вспомнил об интересах англичан к Енисейской губернии – и тут-то решил повести свою собственную, главную игру. Зная об осторожных контактах Штюрмера с немцами, Хватов решил поставить на Британию: союзники получали не только прогрессивного премьера, но и доступ, с его помощью, конечно же, к сибирским алмазам. Ключ к которым полковник намеревался заполучить себе. А кроме доли с тех самых алмазов Хватов наметил быстрое вхождение в высшие эшелоны власти – тоже на плечах нового премьера, которого он сам, лично, сделает таковым.

И тем самым – обяжет.

Насколько далеки были планы Хватова, начальник Охранного отделения Петрограда так и не выяснил. Арестованный изменник настаивал на том, что сначала малого нужно достичь, а большое само придет. Только после длительного общения с бывшим полковником Глобачев сделал для себя неожиданный вывод: а ведь не было, кажись, у того таких уж далеко идущих планов. Был Хватов из тех, кто больше упивается процессом и своей главной ролью в нем, чем рассчитывает на некий стратегический результат своих интриг.

Ну, да ладно. Следствие покажет. Свое Хватов получит…

Как получили по заслугам Кречет с Берсеневым – с последнего обвинения сняты, дело активно пересматривают по приказу самого государя и скоро совсем закроют. Пока же он восстановлен в звании, как и в полку. За все минувшее получил поручик Берсенев от щедрот целый месяц отпуска. Так что с ним понятно – с Антоном Кречетом сложнее.

Ведь так и не узнает поручик, почему вдруг ему велено молчать об успехе сибирской миссии. Когда настанет пора, когда придет время открывать недра, говорить еще рано. Прав господин Бадмаев: следует подождать хотя бы до следующего года.

Это ведь Петр Бадмаев, которого многие считали всего лишь «восточным лекарем», давно занимался приисками Сибири и Забайкалья, ища заодно способы расширить влияние империи на Восток. Об алмазах Медведь-горы Бадмаев, лишенный как человек восточный мужицких суеверий, знал давно. И, представляя себе потенциал месторождения, старался охранять от случайных любопытных глаз да чужих жадных рук.

Этот прииск был одним из его козырей в пользу России. Пока что козырь этот Бадмаев открывать не собирался. Рано еще. «На то есть много причин», – сказал он Глобачеву при встрече, и начальник Охранного должен знать их лучше, чем кто другой, тем более – скромный доктор тибетской медицины.

На Бадмаева работал Михаил Говоруха. Он и упредил. Сперва – об англичанине, после – о миссии Кречета. Потому-то доктор Бадмаев и попросил Глобачева о личной неформальной встрече. Во время которой карты свои раскрыл и после долгого обстоятельного разговора убедил Константина Ивановича в случае удачного возвращения поручика Кречета из Сибири хода делу не давать.

Повременить.

Теперь Глобачев знал наверняка: Штюрмера, который вел переговоры с кайзером, рано или поздно отправят в отставку. Случится это еще в нынешнем году. Его место займет человек, способный помириться с Британией и возобновить поступление займов. Замена произойдет бескровным путем. Если только снова не вмешается Распутин, с которым Бадмаев настоятельно просил Глобачева как власть поскорее что-то решить.

Ну, а коль скоро Британия возобновит военные займы, сибирское сокровище пускай пока остается красивой легендой.

Так надо ли специально объяснять поручику Кречету, кирасиру Его Величества, что он – герой, послуживший Отечеству на славу, только вот именно сейчас Отечество в результатах его верной службы не нуждается? И что следует покуда молчать обо всем, спрятать место, где лежит сокровище империи, в самый дальний и самый глубокий ящик своей памяти…

В конце концов, решил генерал-майор Константин Глобачев, поручик Антон Кречет, как и поручик Алексей Берсенев – люди военные. Для их нет лишних слов и долгих пояснений – есть приказы.

Так что извольте выполнять, господа офицеры…

2008–2012 гг.

Вместо послесловия

Первый алмаз был найден в России за девяносто лет до описываемых событий – в 1827 году, на Урале. Последующие поиски велись в той местности почти три десятка лет и особым успехом не увенчались. Но в конце XIX века, уже во времена царствования Николая II, алмазы в Российской империи вновь стали находить. На этот раз – в Восточной Сибири, в Енисейской губернии. Однако системных поисков не велось, хотя последнему российскому императору регулярно докладывали об их перспективности. Исследователи сибирских недр утверждали: в указанных ими местах имеются все геологические признаки нахождения алмазов.

Однако уделять этому пристальное внимание империя не могла. Ведь начало ХХ века обрушило на Россию целый ряд потрясений. Сначала – Русско-японская война, закончившаяся подписанием унизительного для империи мирного договора с потерей части территорий. После – революция, предпосылкой для которой стала именно разорительная война. Далее, после небольшой передышки, Россия вступила в Первую мировую войну. Потому геологические исследования сибирских недр и поиск возможности промышленной добычи алмазов были не ко времени.

Однако публикации на эту тему в специализированных изданиях все-таки привлекли внимание британской компании De Beers – монополиста на мировом рынке драгоценных камней. С целью сохранения монополии компания готова была скупать даже самые мелкие месторождения по всему миру. Забегая вперед, следует сказать: De Beers это удалось лишь к 1933 году с созданием организации CSO, которая единолично контролировала процесс добычи, обработки и продажи бриллиантов. А нарушить эту монополию удалось только тогда, когда промышленная добыча алмазов получила активное развитие именно в Восточной Сибири, на территории СССР.

О важности исследования сибирских недр в свое время говорил и писал в своих трудах приближенный к царю Николаю II доктор тибетской медицины, он же – влиятельный промышленник Петр Бадмаев. Учитывая это, а также то обстоятельство, что сибирские алмазы все же смогли однажды переломить ситуацию на мировом рынке, можно предположить: будь в начале ХХ века политическая ситуация в России более благоприятной, необходимые исследования в Восточной Сибири провели бы гораздо раньше. И Российская империя, возможно, получила бы серьезный козырь в большой геополитической игре, которая велась с началом Первой мировой войны и привела к краху сразу двух империй: Романовых и Габсбургов.

Именно эта скупая информация, а также книга воспоминаний К.И. Глобачева, последнего начальника Охранного отделения Петрограда, подсказали сюжет романа, который вы только что прочитали…

Примечания

1

17 октября 1905 года император Николай Второй подписывает Высочайший манифест об усовершенствовании государственного порядка. Решение подписать этот документ царь принял на волне «смуты» – забастовок, которые в октябре 1905-го вылились во Всероссийскую политическую стачку. Манифест даровал гражданам Российской империи ряд свобод, среди которых – свобода совести и свобода слова.

2

«Прогрессивная партия», или «прогрессисты», – национал-либеральная партия крупной русской буржуазии и капиталистических помещиков, занимавшая место между октябристами и кадетами. Считалась «партией бизнеса», поддерживалась прогрессивной интеллигенцией. Прогрессисты склонялись к конституционной монархии по примеру Британии, с 1916 года призывали думские фракции объединяться вокруг царя, чтобы противостоять революции.

3

Суфражистки (от французского «suffrage» – право голоса) – женщины, которые с начала 1900-х годов сначала в Великобритании, затем в других странах Европы и Америке боролись за равные избирательные права с мужчинами. Позднее они существенно расширили круг своих интересов, начав бороться за женское равноправие. Стали предтечей современных феминисток.

4

Царь Александр Второй (1818–1882), названный в народе Освободителем в знак уважения к проводимым в Российской империи реформам, в частности – отмене крепостного права.

5

Азеф Евно (1869–1918) – один из руководителей партии эсэров (социалистов-революционеров), одновременно работающий на Департамент полиции. Разоблачен в 1908 году, тогда же состоялся суд, описанный, в частности, в мемуарах известного террориста Бориса Савинкова. Был приговорен к смерти, но бежал за границу.

6

В дореволюционной России разговорное название жандармов, по цвету мундиров.

7

Ванька – прозвище самой дешевой категории извозчиков в дореволюционной России, как правило – крестьян, перебиравшихся в крупные города на заработки.

8

Клифт – в уголовном жаргоне, актуальном в царской России и СССР первой половины ХХ века, это слово употреблялось в значениях «пальто», «пиджак», «куртка», вообще – любая мужская верхняя одежда или часть костюма.

9

Баклан – в уголовном арго имеет много значений, здесь употребляется в значении «человек, который ничего не значит, но слишком много на себя берет».

10

Шпак – ироничное, иногда – с презрительным оттенком прозвище штатских, бытовавшее в Российской армии до 1917 года.

11

Cлега – длинная жердь, обычно – средней толщины.

12

Скок – на уголовном жаргоне первой половины ХХ века кража со взломом, совершенная без предварительной подготовки, с наскоку, на удачу.

13

Шпалер – заряженное огнестрельное оружие (жаргон.).

Content

Андрей Кокотюха
Последнее сокровище империи

Часть первая. Дело поручика Берсенева

Глава первая. Петроград, март

Глава вторая. Сибирь, Енисейская губерния, апрель

Глава третья. Петроград, апрель

Глава четвертая. Петроград, апрель

Глава пятая. Петроград, апрель

Глава шестая. Петроград, апрель – май

Часть вторая. Выбор Лизаветы Потемкиной

Глава первая. Восточная Сибирь. Енисейская губерния. Красноярск, Май

Глава вторая. Петроград, май

Глава третья. Восточная Сибирь. Красноярск, Май

Глава четвертая. Восточная Сибирь. Красноярск, Май

Глава пятая. Восточная Сибирь. Красноярск, Май

Глава шестая. Восточная Сибирь. Красноярск, май

Часть третья. Миссия поручика Кречета

Глава первая. Восточная Сибирь. Тайга, Май

Глава вторая. Петроград, май

Глава третья. Восточная Сибирь. Тайга, Май

Глава четвертая. Восточная Сибирь. Тайга, Май

Часть четвертая. Автомобиль Кирилла Самсонова

Глава первая. Петроград, Июнь

Глава вторая. Петроград, Июнь

Эпилог

Вместо послесловия

Примечания