Богдан Сушинский

Жребий вечности

© Сушинский Б.И., 2015

© ООО «Издательство «Вече», 2015

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2015

Сайт издательства www.veche.ru

* * *

Часть первая

Жизнь каждого из нас – это жребий, брошенный судьбой между небытием и вечностью.

Автор

1

Командующий Африканским экспедиционным корпусом возлежал в своем небольшом грязно-песочного цвета шатре и, мерно покачиваясь в подвешенном на металлических треногах гамаке, отрешенно вглядывался в склон пустынного плато.

В открывавшемся через прожженную осколком дыру безжизненном нагорье фельдмаршалу чудилось знамение, которое он вот уже в течение часа пытался разгадать, словно паломник – клинопись на плитах дохристианских святынь. Было в нем нечто библейско-вещее и неотвратимое. Словно здесь, у этого плато, решалась судьба не только намеченного фельдмаршалом сражения, но и исход всей африканской кампании, и даже чего-то более важного.

Впрочем, ничего более важного, нежели эта африканская кампания, для него сейчас не существовало. Как бы ни складывалась в общем итоге эта война для Третьего рейха, о нем, Роммеле, как о полководце будут судить, исходя из итогов этой Африканской войны. Возможно, даже…

Хотя к черту все эти «наверное» и «возможно»! Именно так военные историки и назовут весь этот пустынный бред бога войны – «Африканская война фельдмаршала Роммеля». Выделяя ее при этом из всего того стратегического хаоса, который сотворяется сейчас где-то там, в Европе, всеми этими… Гиммлером, Герингом, Манштейном, а также генералами Ольбрихтом, Беком и всеми прочими, засевшими в штабе Верховного командования вермахта на Бендлерштрассе.

«Это моя армия, – воинственно сжал кулаки фельдмаршал, – моя старая гвардия, мои битвы и мои победы! И никому там, в Берлине, нет дела до того, как сражаются и умирают в африканских песках мои солдаты… А ведь похоже, что там действительно никому нет дела ни до меня, ни до моих солдат. В противном случае все они, включая фюрера… вот именно, включая самого фюрера, не относились бы с таким безразличием к моим просьбам о подкреплениях и поставках оружия, к моим рапортам, да и к моим победам, которые тоже уже, очевидно, никому не нужны».

Так, может, оставить войска и прибыть в Берлин, как когда-то после африканской экспедиции прибыл в свой Париж Наполеон Бонапарт? Время, правда, другое. Да и в Париже Наполеона поджидал не фюрер, а фюреру Наполеоны не нужны. Он сам мнит себя Наполеоном. Впрочем, со временем там, в Берлине, их много найдется таких, которые возомнят себя Наполеонами, хотя ни один из них так и не пройдет через ад африканских пустынь.

В последние дни Эрвин Роммель все чаще сознавал, что своим жизненным путем он как бы повторяет путь великого корсиканца. Вот только суждено ему на этой земле нечто большее, нежели Бонапарту. Что именно – он пока что не знал, не решил для себя, не подсмотрел в «книге своего бытия», но суждено. Существует множество людей, у которых есть цель, но которые не осознают ни истинного величия этой цели, ни готовности достичь ее. У Роммеля же все было наоборот: он верил в величие своего призвания и в свою готовность посвятить жизнь достижению цели. Вот только сама эта цель все никак не открывалась ему.

Когда в Сицилии он погружал свои войска на корабли, чтобы идти на Египет, его друзья полушутя и без особой зависти намекали, что ему предстоит свершить то, что не сумел свершить Наполеон. Что наконец-то нашелся полководец, который сумеет свершить то, что оказалось не под силу самому Бонапарту!

Возможно, фельдмаршал действительно воспринимал бы их намеки как своеобразное предсказание, подбадривание или плохо скрываемую зависть. Но дело в том, что сицилийские шутники в генеральских эполетах прекрасно знали: в Африку Роммеля посылают не для решительных сражений – для этого у командующего корпусом попросту не будет сил, – а для поддержания престижа германской армии и отвлечения на себя значительной части английских войск. И пророчества их оправдались.

Как только началась война с Россией, в штабе вермахта прямо намекнули, что пополнение он сможет получать лишь из тех частей, которые станут выводить на отдых и переформирование с Восточного фронта. Так оно по существу и было. В начале октября 1942 года Роммель, к тому времени уже физически и морально истощенный, вернулся в Германию, чтобы немного подлечиться. Возвращаться в Африку ему не хотелось: куда угодно, только не в эти проклятые пески! Но именно его отсутствие в Ливийской пустыне спровоцировало крупное наступление английских войск на германо-итальянские позиции. Причем на сей раз англичане поставили перед собой совершенно конкретную задачу: вообще уничтожить группировку противника. Замены Роммелю в штабе вермахта найти так и не смогли или не захотели, и к концу октября он уже вновь был в Африке.

Они, эти штабные шутники, прекрасно понимали, какую роль отводят в штабе Верховного командования вермахта корпусу Роммеля, и злорадствовали. Вот именно: злорадствовали!

Да, еще на Сицилии Роммель прекрасно отдавал себе отчет в том, каковыми будут его роль и его участь, но не подавал виду. Его забрасывали в африканские пески, как забрасывают приманку для шакалов. В штабе вермахта и в ставке фюрера жертвовали его корпусом ради победы на европейском театре военных действий. Вот только становиться жертвенным бараном он, фельдмаршал Роммель, не желал.

Лично он вел свой корпус в Африку не для того, чтобы отсиживаться на базах и устраивать маневры с боевыми стрельбами, а чтобы громить врага и, сотрясая своими победами сразу несколько африканских держав, с истинно рыцарским укором одну за другой бросать свои победы к ногам фюрера. И бросал. Роммель умел это делать, у него это получалось.

…После нескольких кровавых схваток его легионеров с англичанами плато вот уже вторую неделю оставалось ничейным. Мертвые были погребены, подбитую технику оттранспортировали вглубь занятой территории, а вспаханная снарядами возвышенность с благословения самого Роммеля получила мрачное название Африканский жертвенник.

Да, жертвенник… Вся эта проклятая пустыня – огромный жертвенник, на который оба полководца время от времени бросают лучшие свои полки. Ибо, кто знает, может быть, и в самом деле так предписано Высшими Силами: кто владеет Египтом, тот владеет миром. «Кто владеет Францией и Египтом, – уточнил Роммель. – Только так: Францией и Египтом!»

«Эта битва – одна из прекраснейших, какие я только видел: от всей высадившейся неприятельской армии не спасся ни один человек», – вспомнились ему слова Наполеона, сказанные в июле 1799-го, после того, как неподалеку от Абукира он разгромил пятнадцатитысячную турецкую армию. Даже не разгромил, а истребил. Всю, до последнего солдата. До последнего!..

Причем он сумел сделать это после погибельного похода на Сирию, после ошеломляющей неудачи под стенами Сен-Жан д’Акра[1]  и, наконец, после изнурительного перехода назад, в Египет, во время которого тысячи солдат Бонапарта пали от эпидемии чумы.

А ведь разгром этот совершил полководец, не имевший никакой связи с родиной, не получивший ни одного батальона подкрепления, предоставленный самому себе, поскольку у захваченных им берегов не появлялось ни одного французского паруса! Вот что более всего взбудораживало воображение командующего. Ясное дело, тогда было иное вооружение, иной противник, иная война. И тем не менее…

Фельдмаршал взял лежавшую рядом, на походном столике, флягу, плеснул в рот немного коньяку и, промыв им полость, выплюнул на пол палатки вместе с песком. Он уже не раз говорил себе и своим генералам, что нельзя воевать, нельзя побеждать в пустыне, не возлюбив ее жары и ее песка. Однако сам он возлюбить их так и не сподобился. Вот и сейчас, даже после ополаскивания, он не ощущал во рту ничего, кроме наждачной рези горячего сухого песка. Кому нужна земля, на которой даже прекрасный французский коньяк воспринимается как потерявшее вкус пойло ошалевшего от многодневного караванного однообразия бедуина?!

Роммель помнил, что после победы под Абукиром Наполеон вернулся во Францию, имея под своим командованием всего-навсего пятьсот солдат. «Неужели только пятьсот?! – в который раз усомнился генерал-фельдмаршал в правдолюбии историков. – А ведь многие генералы вообще не решились бы возвращаться с такими жалкими остатками своего воинства и предпочли бы свести счеты с жизнью». Хотя… именно поэтому о них не творят таких легенд, какие вот уже в течение полутора веков мы творим о Бонапарте. Жизнь – это не только порывы судьбы, но и не менее благородные порывы риска. Что такое жизнь Наполеона, как не одна огромная, под сюжет прекрасного романа сотканная, авантюра?

…Да, после африканского похода у Бонапарта оставалось всего лишь пятьсот солдат. Но это не помешало ему вернуться в ореоле славы, возродить доверие французского генералитета и народа; не помешало отстранить от власти Директорию, чтобы затем, подчинив себе всю французскую армию, разогнать Совет старейшин и в конечном итоге стать императором Франции. Императором, черт возьми!

«Вернуться из Египта, имея всего пятьсот солдат?! За этим дело не станет, – саркастически заверил себя фельдмаршал. – Если так пойдет и дальше, тебе придется возвращаться в Германию, не имея под своим командованием даже роты почетного караула. Или хотя бы взвода, который бы расстрелял тебя по приговору военного трибунала». Принимать смерть от пуль своих собственных, прошедших с ним через африканское чистилище солдат Роммелю казалось не столь унизительным, как принимать ее от пуль каких-то там тыловых жироедов.

«…А ведь армия любит тебя не меньше, чем любила Наполеона, – сказал себе Роммель. – Факт, с коим придется считаться всем историкам, независимо от того, как они будут относиться к твоему Африканскому походу, который войдет – собственно, уже вошел – в историю Германии, Египта, Ливии, в мировую историю войн».

Эрвин Роммель осознавал, что и сам еще не проникся важностью происходящего здесь, на Африканском жертвеннике. Хотя, обращаясь к египетским запискам Наполеона, томик которых ему подарили на Сицилии, он порой священнодействовал над ними с той же надеждой, с какой священнодействовал над географической картой Северной Африки. И все чаще ядом самолюбия пронизывала мысль: «А ведь Наполеон вернулся во Францию триумфатором. Хотелось бы знать в этой связи, кем вернешься в Германию ты? А главное, вернешься ли?!»

2

Когда Отто Скорцени и Вернер Браун взошли на небольшую галерею, некогда служившую епископу ложей-исповедальней, трое «сатанистов-чернокнижников» из института «Аненербе» уже сидели посреди готического зала часовни крестоносцев, медиумно уткнувшись взглядами в фолиант тибетско-арийской тайнописи, почитавшийся у них в роли «Арийской библии», на котором благоговейно покоились ритуальный арийский меч и идеально-арийский череп.

Отделенные от зала специальным стеклом, за которым видеть их «чернокнижники» не могли, обер-диверсант рейха Скорцени и Ракетный Барон фон Браун молча переглянулись и перевели взгляд на генсека общества «Наследие предков» штандартенфюрера Вольфрама Зиверса.

– Прямо перед нами – магистр оккультных наук, чернопосвященная Мария Воттэ[2], – едва слышно проговорил Зиверс, хотя исповедальня была устроена таким образом, что низкими сводами ее звуки поглощались еще при своем зарождении. Не менее звукоубийственным представало и массивное богемское стекло. – Она – ведущий контактер в сеансе с богами или Высшими Неизвестными. Ее еще называют у нас Неземной Марией.

– Что, в общем-то, правильно, – заметил барон фон Браун. – Удивительная личность. В вопросе о создании оружия возмездия, многое сейчас зависит от Марии. Ей бы еще получить диплом Высшей технической школы…

– Вряд ли это уже возможно, – заметил штандартенфюрер Зиверс. – Но в ходе общения с вами, господин барон, и маркграфом[3] Германом Шернером она уже многое почерпнула. По крайней мере, теперь она уже улавливает смысл того, о чем с ней решаются говорить потусторонние боголюди. Кстати, двое ассистирующих ей медиумов тоже являются обладателями «оккультных ключей» к тайнам предков, но они лишь усиливают священное поле связи с Внешним Разумом. Как только им откроется канал космической энергии…

– Нельзя ли как-нибудь попроще, Зиверс? – проворчал обер-диверсант. – Что за ведьмовство у них там происходит?

– Вот именно… Госпожа Воттэ уже вошла в контакт? – уточнил фон Браун, которому и раньше приходилось присутствовать при подобных сеансах.

– Должна была войти. Или, по крайней мере, близка к нему. Во всяком случае, она уже в состоянии транса. В подземелье, прямо под столом, за которым они сидят, располагаются консультанты-дешифровщики, – объяснял Зиверс, уже склоняясь над Скорцени, ибо Ракетному Барону сие было известно. – Каждое произнесенное Марией слово записывается на магнитофоны.

– Но только – произнесенное Марией? Слышать того, о чем решились поведать ей некие боголюди, мы не можем?

– К сожалению, нам этого пока что не дано. Приходится верить контактеру на слово. А это всегда чревато проявлениями шарлатанства.

– Это относится и к Марии? – насторожился Скорцени.

– К Марии это не относится, – отчеканил Ракетный Барон. – Проверено. Она сообщает нам о таких технических новинках, знать о которых не могла и сути которых не понимает.

– Хоть кому-то в этой стране можно доверять, – проворчал Скорцени. – Это я говорю под впечатлением от совещания в штабе Гиммлера, после докладов некоторых наших СС-генералов. Не говоря уже о генералах вермахта.

– Давайте не будем отвлекаться, господа, – одернул их обоих штандартенфюрер Зиверс. – Итак, повторюсь, все молвленное в состоянии транса Неземной Марией остается на магнитофонной ленте и звучит в наушниках дешифровщиков. В ваших наушниках оно тоже будет звучать. Так что поскорее наденьте их, время уходит.

Скорцени взял наушники, повертел в руках, но прежде чем водрузить их на голову, поинтересовался:

– Консультант доктор Шернер уже в подземелье? – и при этом искоса взглянул на Ракетного Барона, в ведомстве которого Герман Шернер, специалист по летающим дискам, трудился.

– Он прибыл первым, – ответил Зиверс, – и долго беседовал с Неземной Марией. Пытался объяснить, что именно ему нужно, о чем она должна спрашивать Внешний Разум, который всегда крайне неохотно вступает в контакт, если речь идет о технических новинках, особенно о новинках оружейных.

– Считаете, что госпожа Воттэ поняла, о чем ей должны поведать?

– Судя по тому, сколь обстоятельно изложила она затем смысл своего задания, – да. Кстати, попутно Воттэ обнаружила, что у конструктора Шернера – сильное и хорошо защищенное биополе, мощная контактная энергетика и все задатки контактера.

– Она так и заявила? – раздраженно уточнил Браун.

– Именно так, господин барон. Мало того, она находит, что доктор Герман давно связан с Внешним Разумом и обладает своим собственным каналом выхода в астральные миры и застывшие в неизгладимой вечности былые времена.

Выслушав все это, творец Фау резко передернул плечами, как делал это всякий раз, когда пытался выразить свое крайнее раздражение. При этом лицо молодого саксонского аристократа становилось высокомерно непроницаемым, как посмертная маска иезуита.

Скорцени догадывался, что в эти минуты в душе научно-технического директора исследовательского центра «Пенемюнде» доктора Брауна сходятся два мощных, эмоционально-чувственных вихря. Два нервно-взрывчатых торнадо. Один из них питался самодовольным осознанием того, что молодой гений, доктор Шернер, все же оказался в его центре и под его руководством; а второй – болезненной убежденностью в том, что именно творец дисколетов Шернер постепенно затмевает его собственную популярность, его доселе неоспоримый талант.

– Почему же в таком случае Шернер сам не пользуется дарованным ему астральным каналом? – не сумел скрыть иронии Ракетный Барон.

– А кто сказал, что не пользуется? Конечно же, пользуется. Иное дело, что он этого не осознает. Я бы даже усложнил вопрос, объяснив, что на самом деле Внешний Разум использует его для воплощения отдельных проектов развития человеческой цивилизации.

– Ну, это одна из версий, – обронил Скорцени, исключительно из солидарности с Брауном, чтобы как-то поддержать его.

– Одна из теперь уже вполне доказанных версий, – возразил руководитель Института прикладных военных исследований общества «Аненербе». Амбиции Ракетного Барона в данном случае его совершенно не интересовали. Внешний Разум использует Шернера, как всякого иного гения, независимо от того, в какой бы области знаний он ни проявлял себя.

– То есть вы хотите сказать, что это иной уровень контактов? – вновь вклинился в их разговор Скорцени.

– Совершенно верно. При этом существует определенное табу: такой человек не может быть чистым, классическим медиумом. То есть он не может публично выходить на связь с Высшими Неизвестными, чтобы передавать эти знания другим, как это делает Мария Воттэ. «Идеальный контактер», как правило, лишен созидательного начала, лишен творческого гения. Он – всего лишь гонец, которому поручено вручить папирус древности кому-то из современников. Извините, но тут уж или – или, у каждого свое высшее предназначение.

Браун порывался каким-то образом возразить или что-то уточнить, однако Зиверс бесцеремонно прервал его.

– Вот он, смотрите! – почти прокричал он, впиваясь одной рукой в плечо Ракетного Барона, другой – в плечо личного агента фюрера по особым поручениям. – Наушники, быстро наушники! Жребий вечности брошен!

Еще не понимая, о чем идет речь, Скорцени буквально приник лицом к стеклу и увидел, как над треугольным столом, за которым восседала Неземная Мария со своими ассистентами, завис какой-то небольшой, излучающий лунно-серебристый свет, диск.

Слегка покачиваясь, этот таинственный жребий величиной не больше человеческой ладони вдруг начал источать какую-то странную мелодию, слегка напоминающую органную фугу, наполняя при этом сумеречность древней часовни ариев-крестоносцев едва улавливаемым, поднебесно-ангельским пением.

Резко покачав головой, словно пытаясь вырваться из власти какого-то жутковатого видения, штурмбаннфюрер оглянулся на Брауна, затем на Зиверса, но они точно так же прильнули к стеклу, как и он.

– Что это за чертовщина? – не выдержал в конце концов обер-диверсант. – Может мне кто-нибудь объяснить?

– Нам так и не удалось установить, что это за штуковина, которая досталась нам в наследство от тибетского ламы, известного у нас под прозвищем Человек в зеленых перчатках[4], – откликнулся на его стенания Вольфрам Зиверс.

– Однако предназначение его известно?

– Первоначально Мария использовала его всего лишь как атрибут тибетской древности, то есть так, как и характеризовал его берлинский лама. Однако во время второго сеанса – не первого, а именно второго – этот «жребий» вдруг повел себя таким вот странным образом. Из этого следует, что свойства, которые он сейчас демонстрирует нам, могут быть как бы приобретенными, то есть ими «жребий» наделили Высшие Неизвестные. Из какого вещества он создан и каково ее истинное предназначение, – пылко объяснял Зиверс, чуть сдвинув часть наушников Скорцени, – нам так и не ведомо. Одно известно – что с некоторых пор Неземная Мария, которая была ученицей и подругой ламы, всегда использует эту штуковину при намерении вступить в глубинную связь с Внешним Разумом. И, что самое странное, до сих пор этот «жребий» поддавался только ее голосу, только ее магнетизму, только ее магическим заклинаниям и прочим оккультным ритуалам.

– Вы проверяли это?

– Естественно. Доказано: никому иному этот, как Мария называет его, Жребий Вечности, не подвластен. Очевидно, это было предусмотрено ламой, когда он вручал этот «жетон дьявола», как его назвал местный пастор.

– «Жетон дьявола», говорите? Образно сказано. А как называет его Неземная Мария?

– Жребием. Точнее, Жребием Вечности.

– Что звучит более философично, – признал штурмбаннфюрер.

– Причем с виду это слегка увеличенная, неотшлифованная свинцовая пломба. Таинственный свет и столь же таинственная органная музыка источаются из него только тогда, когда под воздействием каких-то паранормальных сил он взлетает и вот так вот парит.

– То есть, воспарив, он подает знак, что контакт установлен, и музицирует в воздухе до тех пор, пока этот контакт поддерживается?

– Так точно. Если Высшие Неизвестные довольны темой, которую навязывает им Неземная Мария, а точнее, мы с ее помощью, Жребий Вечности всегда опускается на стол так, чтобы контактерам виден был некий нерасшифрованный нами рунический знак, то есть как бы орлом; если же недовольны – открывается чистая сторона, такая себе потусторонняя решка.

3

Зиверс намеревался сообщить еще что-то, однако резким, предостерегающим движением руки Браун заставил его умолкнуть.

– Солнечный диск, – услышал Скорцени в своих наушниках слегка заторможенный, полусонный какой-то, но все же вполне земной голос Неземной Марии. – Атланты называли его солнечным диском. Тонкие физические поля… Принцип? Каков принцип? Гравитация. Не понимаю. Электромагнитный и гравитационный? Это двигатель? Принцип работы двигателя. Не применять для войны? Гибель цивилизации?

Оторвав взгляд от всего того, что происходило в центре часовни крестоносцев, воздвигнутой на могилах рыцарей-германцев, чьи останки когда-то, очень давно, были привезены со Святой Земли, Скорцени видит, как Браун срывает с себя наушники и, врубаясь согнутыми костяшками пальцев в стол, изрыгает настоящий, хотя и слегка приглушенный, рев:

– Каков принцип работы двигателя, Мария? Не давай ему уводить себя в сторону! Нужен принцип работы! Нужен источник энергии! Вы слышите меня, Шернер? – наклоняется к микрофону Ракетный Барон. – Подсказывайте ей, черт возьми, Шернер, подсказывайте!

– Энергия? – вновь слышится в наушниках Скорцени полусонный-полубредовый голос Неземной Марии. – Откуда, от чего исходит энергия, двигающая солнечный диск? Почему он летит с такой скоростью? Гравитация… Так, энергия гравитации… Энергия гравитации неисчерпаема. Энергия гравитации переходит в механику. В механическую. Что, и в электрическую – тоже? Конвертация гравитационной энергии. Понимаю. Двигатель – это конвертор.

– Ну вот, – нервно потер ладонь о ладонь барон фон Браун. – Это уже кое-что!

– Видение! – представала Мария в роли космического гонца всего земного человечества. – Явилось видение! Это чертеж? Вижу, вижу: пошел чертеж!.. Копирую его, копирую… вижу схему. Рисую схему. Это вращение. Разностороннее вращение двух роторных систем? Схожее действие? Ах, во время движения?! Вокруг корабля – особое электромагнитное поле? – специально для дешифровальщиков уточняла и переспрашивала фюрер-контактер.

«Ничего не понимаю! – мысленно возмутился Скорцени. – Похоже на то, что потусторонний контактер так же далек от технических тайн дисколета, как Мария – от чертежей Брауновских Фау.

– Существует несколько систем… двигателей, установленных на дисках, – продолжала тем временем отрабатывать свой контактерский хлеб эта удивительная женщина. – Несколько типов двигателей. И несколько типов дисков. Понимаю: это разные поколения дисколетов и их двигателей. Вижу видение! Рисую. Импульсный генератор магнитного поля? «Черное солнце»? Что такое «Черное Солнце»? Какими-то техническими данными уже обладает контактер, Черный Магистр нашего общества «Черное Солнце»?

Скорцени чувствует, как рука Ракетного Барона, которого в кругу офицеров СД он как-то назвал Ракетным ФАУстом, легла на его руку. И понял: таким образом ФАУст отреагировал на ссылку на магистра «Черного Солнца».

– Кто там у них, в «Черном Солнце», ходит в фюрерах? – резко спросил фон Браун, подтверждая его догадку.

– Выясним.

– Как можно скорее. А главное, следует выяснить, откуда у него эти сведения и почему он до сих пор скрывал это.

– Завтра же прикажу, – заверил его обер-диверсант. – Мои «интеллектуалы» душу из него вытряхнут. Хотя думаю, что если он обладал какой-то серьезной информацией, он бы ее уже выложил.

– Выложить ее, Скорцени, он должен мне. Только мне.

Скорцени тотчас же поднялся, выглянул из часовни и, подозвав адъютанта, приказал немедленно связаться по имеющейся в его машине рации с гестапо, с отделом, занимающимся борьбой с оппозицией государству в общественных организациях, чтобы выяснить, кто там, в «Черном Солнце», выступает в роли главного контактера, в роли черного магистра. Найти его и завтра доставить к нему, Скорцени, в кабинет. После этого опять вернулся на свою оккультную галерку.

– Понятно, – все еще вдохновенно общалась с неведомыми мирами Неземная Мария, – это вы о дальности полета… А высота самого дисколета достигает тридцати метров?

Обер-диверсант рейха вновь переводит взгляд на научного директора Пенемюндского центра и видит, как тот привстает со своего кресла и, вцепившись руками в наушники, упирается лбом в тонированное богемское стекло, словно собирается разнести его вдрызг.

И Скорцени понимает его: как же Ракетному Барону хочется оказаться сейчас на месте Неземной Марии! Как ему хочется хотя бы словом перекинуться с Высшим Неизвестным, олицетворяющим Внешний Разум! А ведь и в самом деле, кто и зачем ввел в реальность бытия этот откровенно узурпаторский, антицивилизационный закон, согласно которому творец не может быть контактером, а контактер – творцом?! Каков в этом высший смысл?!

Но, задавшись этим, казалось бы, сугубо риторическим вопросом, Скорцени откуда-то из глубины подсознания вдруг услышал вполне четкий, вразумительный ответ:

«Мир должен развиваться постепенно и одновременно. Не может существовать народа, который, опередив в своем научно-техническом развитии весь остальной мир, стал бы его властелином! Человечество развивается так, как ему предначертано. Могущество народа проявляется только тогда, когда оно угодно и предусмотрено Внешним Разумом!»

«Вот оно что! – вынужден был согласиться с логикой мышления этого невесть от кого и откуда исходящего голоса. – Справедливо: все народы континента и планеты должны развиваться более-менее равномерно, составляя единый, более или менее определенный и контролируемый уровень цивилизации».

– Правитель Внутреннего Мира? Встретиться с правителем? – металась тем временем где-то между землей и потусторонним миром Неземная Мария, пожертвовав своей проданной дьяволу душой на алтарь Тысячелетнего рейха. – Нужно встретиться с Правителем Внутреннего Мира? Яснее, прошу вас, яснее!

– Вот именно, черт возьми! – срывается барон фон Браун, считая, что для него, для исследовательского центра в Пенемюнде, контакт вновь завершается безрезультатно. – Яснее надо бы, яснее!

– Начальные знания Германия получит из Внутреннего Мира? Я верно поняла? Нам будет разрешена встреча? Где расположен этот Внутренний Мир? Льды? Что… льды? Подо льдами? Так, опять явилось видение! Вижу, теперь вижу! Бесконечное ледовое поле. Горы. Тоже ледовые. Это Гренландия? Нет? Континент подо льдами? Мир – в глубине континента, подо льдами? Так это, стало быть, Антарктида?!

– При чем здесь Антарктида?! – нервно забарабанил пальцами по столу Ракетный Барон. – Ничего мы там не получим! Ничего! Дисколет – это не земная, а космическая технология. Если у антарктов и есть дисколеты, то получили они их из космоса. По крайней мере, их технологию, принцип работы двигателя и аэродинамические основы построения этого типа. И им запрещено распространять эти знания без согласия из космоса. Так что нас специально сбивают с толку.

– Или наоборот, – возразил Скорцени, – указывают вполне земной путь в космос – через Антарктиду. «Не с теми контакт устанавливаете! – вот что говорят нам сейчас Высшие Неизвестные. – Разберитесь с тем, что уже создано вашими предками на вашей же планете!»

– Ну, не знаю! – начальственно ударяет ладонью по столу барон фон Браун как раз в тот момент, когда на галерке появляется доктор Зиверс. – В любом случаю заниматься земными поисками этих знаний придется вам и вашим коллегам, Скорцени. Вас, господин Зиверс, это тоже касается. Мое дело – устремляться в небо.

– Извините, барон, но я считаю, что сеанс был очень удачным! – откровенно обиделся на него реальный руководитель «Аненербе».

– В том смысле, что с нами стали о чем-то там говорить, а не послали к дьяволу?

– О дьяволе в этой святой обители ни слова, барон. И потом, надо послушать, что скажут дешифровальщики и что там, на рисунках Марии, на открывшихся ей во время видений чертежах.

– Детскую мазню лунатика – вот что вы на них увидите.

– Не зря я говорил, что вам не следовало приходить на этот сеанс! – леденеет голос штандартенфюрера СС Вольфрама Зиверса. – Ваше неверие в возможности и расположение к нам Высших Неизвестных – оно здесь неуместно и недопустимо! – бросает покровитель аненербовских колдунов, уже стоя на выходе. – Тонкие материи космоса чутко улавливают присутствие подобных отрицателей, им претит ваша энергетика скептицизма!

Этот аргумент Зиверса действует неотразимо. Нет, поначалу он все же по инерции ворчит: «Тонкие материи, тонкие материи!», – но затем умолкает, поднимается со своего кресла и, виновато посматривая то на штандартенфюрера, то на Скорцени, прохаживается по галерке, хотя размеры ее на нервные метания явно не рассчитаны.

– Ладно, – наконец бросает он. – Пойдем к дешифровальщикам, посмотрим, что они нам скажут. Но я хочу, чтобы в этой стране все знали, что я желаю летать на ракете, а не на метле!

– Но не я и не Мария Воттэ, – срывается теперь уже Зиверс, – виновны в том, что на метле у вас получится скорее и лучше, чем на ракете, наш дорогой ФАУст-Барон! Так что вы уж извините!

– Странные вы люди! – говорит им вслед обер-диверсант рейха, не заботясь о том, чтобы эти двое чернокнижников действительно услышали его. – Мы присутствовали на сеансе связи с Высшими Неизвестными. Получая возможность убедиться, что такая связь в самом деле существует, что это не фокус и не шарлатанство – как в этом пытаются убедить нас некоторые церковники и… просто яростные отрицатели. И это уже само по себе – таинственно и прекрасно.

4

…Впав в мечтательное полузабытье, фельдмаршал Роммель как-то не заметил, когда на каменистом плато, на кострище догорающего дня и на фоне выжженного поднебесья неожиданно начал материализовываться миражеподобный силуэт верблюда. Еще одного!

Они врывались в поток сознания завоевателя Египта подобно явлению небес, и, заинтригованный эти бредовым видением, Роммель даже приподнялся в своем гамаке, пытаясь убедиться, что ему действительно не померещилось.

Нет, ему не померещилось: там, на неосязаемой грани между миражным видением и призрачной реальностью, действительно зарождался небольшой караван. Неизвестно откуда прибывший и куда направляющийся, он чинно вышагивал по ничейной полосе, по смертельному, огненному лезвию войны, символизируя собой абсолютное презрение не только караванщиков, но и всего народа, самой этой страны, – к обоим завоевателям, их мечтаниям и амбициям.

Возможно, что он и в самом деле зарождался из глубины веков пустынным преданием предков, освящал своим пришествием современность и непознанной загадкой уходил в вечность. Всадники, мерно покачивавшиеся на спинах животных, представали всего лишь тенями своих предков, духами пустыни, восставшими в одном из ее неистребимых миражей.

«А ведь вполне может случиться так, что когда-нибудь, в ХХII столетии, в этой пустыне станут появляться миражи, воссоздающие колонны твоих солдат и твои танковые клинья. И лишь самые отпетые знатоки истории решатся предполагать, что это из погибельного мрака столетий, из страны мертвых, приходят к своим потомкам дивизии, погубленные в египетских песках неким германским фельдмаршалом Роммелем. Именно так эти неучи с университетскими дипломами и будут формулировать судьбу солдат твоего корпуса: «погубленные фельдмаршалом…»

Со своей «пальмы» – как он называл гамак – Роммель так и не спустился. Тем не менее образно представил себе, как десятки тысяч глаз по обе стороны плато провожают в эти минуты неизвестно откуда появившийся и неизвестно куда бредущий караван, самим появлением своим отрицающий какие-либо притязания чужестранцев и на эту землю, и на власть над ее народом.

Даже вьючные верблюды в этой Богом проклятой пустыне взирали на пришельцев, как на унтерменшей – вот что здесь происходит! Как на унтерменшей и прочих недочеловеков!

«Интересно, у кого первого сдадут нервы? – неожиданно загадал Роммель. – У моих легионеров? Нет, у британцев?»

Однако все гадания Лиса Пустыни, как называли теперь генерал-фельдмаршала, оказались напрасными: выстрела так и не прозвучало. Не нашлось ни одного обезумевшего от жары рядового и ни одного по самой природе своей безумного фельдфебеля, который бы попытался пресечь движение этого для обеих сторон вражеского и неизвестно что везущего в своих тюках каравана.

Прошествовал последний верблюд, караван растворился в мерцающей дымке, и только теперь Роммель ощутил, насколько одиноко и тоскливо ему в этой стране-пустыне. И насколько она неизлечимо пустынна.

«Нет, – с яростью молвил он себе – все против тебя на этой земле. Казалось бы, та же пустыня, те же караваны. И те же англичане – в лютых врагах… Все вроде бы то же самое, что представало и перед Наполеоном, даже предательство “вольфшанцкой Директории”. И почти та же слава.

Но жестокость бытия в том и заключается, что в глазах современников ты предстаешь всего лишь тенью Бонапарта. Только тенью. И что из того, что тебя тоже побаиваются – и по ту сторону плато, и по ту сторону моря? Побаиваются-то лишь потому, что помнят о военном гении Наполеона и понимают, как велико для тебя искушение пойти по его африканским стопам.

Нет, второго Наполеона эта пустыня сотворить уже, видимо, не способна! Так и остаться тебе Лисом Пустыни, – объявил он приговор собственному честолюбию. – Всего лишь лисом, а никак не повелителем.

А ведь и в самом деле, кто способен будет убедить историков и саму Историю, что виновны в этом африканском крахе не ты и твои легионеры, а… предательство берлинских штабистов, предательство самого фюрера? Ибо нельзя, в высшей степени безнравственно целый корпус посылать на некую “стратегическую” гибель! Если только позволительно говорить на войне о… каком-то там проявлении нравственности!»

Но, действительно, что он должен говорить своим солдатам? Что их бросают на произвол судьбы, не требуя ни побед, ни солдатской доблести, поскольку вся доблесть будет заключаться в их собственной гибели?

– Разве что взять пять-шесть сотен своих африканских легионеров, высадиться на все том же мысе Фрежюс, на котором когда-то высадился Наполеон, и двинуться на Париж… – проговорил он вслух, вновь утомленно опускаясь на «ветку» своей походной «пальмы». – Как в старые добрые времена. А что? «Фельдмаршал Роммель идет на Париж! Африканское Чудовище приближается к столице! Император входит в благословенный Богом Париж! Народ приветствует своего императора!»[5] И пусть мир ломает голову, пытаясь разгадать его замысел, понять, что ему в этом Париже понадобилось… Никому и в голову не пришло бы, что, подобно Наполеону, я ворвался в Париж с одной-единственной целью – спросить: «Что вы сделали с Францией без меня?! Что вы с ней сделали?!»[6]

– Господин фельдмаршал, – возник во входном просвете адъютант командующего. – Прибыл Мохаммед аль-Сабах. Он желает вести переговоры от имени местных вождей.

– Желает? Кто он таков, этот ваш аль-Сабах, чтобы сметь что-либо желать? Или я опять несправедлив?

– Он – вождь местного племени, точнее, одного из местных племен. Вы уже встречались с ним.

– Какого еще племени, полковник?! – с ироничной горечью прокряхтел Роммель, вываливаясь, наконец, из своей «подвески» и жадно припадая теперь уже к фляге с водой.

– Простите, я запамятовал его название. Эти арабские наименования!.. Если позволите, я еще раз спрошу…

– Да мне наплевать, как оно называется, Герлиц!

– И я того же мнения, господин фельдмаршал. Мы не должны…

– Я не знаю и не признаю никаких племен, – прервал его Лис Пустыни. – И вообще, какого дьявола ему здесь нужно?!

– Просит срочно принять.

– Так это был его караван?

– Может, и его. Но сам он прибыл еще два часа назад на рыбацкой шхуне.

– Ах, еще два часа назад?! То есть он прибыл не с этим караваном, он оказался у нас не попутно? Интересно, что он все это время делал в моей ставке?

– Ждал, – вежливо склонил голову Герлиц.

– Почему… ждал? – не понял фельдмаршал. – Чего?

– Разрешения увидеться с самим фельдмаршалом Роммелем! Он обязан был прочувствовать важность этого момента, важность оказанного ему фельдмаршалом непобедимого Африканского корпуса снисхождения. Извините, но я позволил себе не докладывать, считая, что он может подождать, – спешно умалял свою вину адъютант. – Тем более что араб так и не смог внятно изложить причину своего появления.

– Или не желал делать это в разговоре с вами.

– Или не желал, – воинственно подтвердил Герлиц, демонстрируя готовность обидеться на неразговорчивого вождя непонятно какого племени.

– Вот увидите, Герлиц, он станет уговаривать нас махнуть рукой на противостоящие нам силы англичан и форсированным маршем двигаться на Каир.

– Вы правы, мой фельдмаршал. Вожди хоть сейчас готовы провозгласить вас фараоном, лишь бы увереннее чувствовать себя под вашим маршальским жезлом.

– Так, может, снизойти? Или я опять несправедлив?

– «Гробница фараона Роммельзеса Первого»! – не лишен был юмора адъютант. – Вот этого персональной гробницы-пирамиды в Берлине, в ставке фюрера, вам уже никогда не простят.

– Кстати, о Берлине… – Роммель по-наполеоновски скрестил руки на груди и прошелся по шатру. – Поступали какие-либо новые известия?

– Никаких.

– А жаль. Впрочем, все равно предчувствие у меня такое, что персональную гробницу мне уже приготовили: не здесь, а в Берлине.

– Вам?! – искренне удивился адъютант. – Только не вам! Я знаю, какие события вы имеете в виду: недовольство командования, возможный бунт части генералитета. Но ведь вы так и не решитесь примкнуть к бунтовщикам, а фюрер не решится возвести вас в ранг личного врага. Не посмеет. Фельдмаршал Роммель – это, черт возьми, фельдмаршал Роммель!

«Вот он, приговор, – поиграл желваками Лис Пустыни. – Объявленный тебе устами человека, который знает тебя, как никто иной в этом мире: “Но ведь вы так и не решитесь примкнуть к бунтовщикам, фельдмаршал Роммель!” И что ты можешь ответить ему? Только одно».

– Вы уже должны бы знать, Герлиц, что я – командующий корпусом, а не бунтовщик.

– Я это знаю. Вы – истинный легионер.

Фельдмаршал помнил, что в понятие «легионер» полковник Герлиц всегда вкладывал нечто большее, чем оно предполагало собой. Это была высшая оценка воинских достоинств кого бы то ни было. На все времена.

– У меня врагов и здесь, в этой проклятой Богом и людьми пустыне, хватает. Зачем мне искать их еще и в Берлине?

И тут полковник сказал то, что буквально сразило Лиса Пустыни.

– Если честно признаться, мне хотелось бы видеть вас фюрером Германии. Вы вполне заслуживаете этого. Однако и в роли великого фюрера великой Ливийской пустыни вы тоже воспринимаетесь достаточно солидно. Фюрер пустыни, фюрер Египта и Ливии, фюрер Африки! Почему бы немного не пофантазировать? Наполеон, насколько мне известно, никогда не отказывал себе в таком удовольствии. Вот и вождь местных вождей Мохаммед аль-Сабах напрашивается на встречу. Как вы думаете, о чем он будет говорить? Вот увидите: о великом фюрере великой пустыни. Ясное дело, это только мои предположения, я могу и ошибаться…

– Вы – никогда, мой адъютант-стратег! Кто угодно, только не вы!

– Напрасно вы так убийственно иронизируете, господин фельдмаршал. Время такое, что местная элита тоже начинает задумываться над созданием могучих африканских государств, способных противостоять и нападениям соседей, и колониальным конвульсиям европейских империй.

– Тогда почему здесь только аль-Сабах? – наконец воспринял правила игры Роммель. – Сюда пора бы уже прибыть десяткам других вождей. В том числе и вождям из Берлина. Я что, несправедлив?

– Абсолютнейшая справедливость! Милостью аллаха они рано или поздно прибудут.

– Им пора бы уже явиться сюда и умолять меня идти на Берлин.

Полковник, конечно же, мог воспринимать эти слова как очередную шутку командующего и, очевидно, так и воспринимал бы, если бы не знал, какие мечтания и какие «страсти по Бонапарту» скрываются за ироничным позерством его покровителя. Сейчас он мог лишь пожалеть о том, что ему не дано обратиться к своему фельдмаршалу: «Вы, как всегда, правы, мой Бонапарт!»

– Не исключено, что именно этим все и кончится. Судя по тому, как затягивается блицкриг в России и ожесточается в своем недовольстве фюрером наш генералитет.

Роммель грустно и безнадежно ухмыльнулся каким-то своим мыслям, похлопал адъютанта по мокрому от пота плечу и велел позвать аль-Сабаха.

– Как жаль, – молвил он, – что, выйдя из этого шатра, я не буду иметь права воскликнуть: «Одумайтесь, не могу же я быть одновременно повсюду!»[7] И потом… меня совершенно не прельщают лавры фельдмаршала Герцогенберга[8], всю жизнь сражавшегося против своего отечества.

5

Когда Жребий Вечности, наконец, опустился на широкое лезвие тевтонского меча, Мария Воттэ – рослая полногрудая женщина лет сорока, с коротенькой стрижкой седеющих волос, в облике которой ничего такого, ведемско-колдовского, не улавливалось, – на мгновение склонилась над ним и, не увидев тотемного знака древних, резко откинулась на спинку кресла. Чтобы вот так, запрокинув голову, надолго замереть в позе умирающей Дездемоны.

– Хотите сказать, что Высшие Неизвестные опять недовольны? – еще со ступенек лестницы поинтересовался Скорцени, пытаясь завязать разговор, в который Браун, из уважения к службе безопасности СС, решил не вмешиваться.

– Опять, – едва заметно кивнула жрица часовни крестоносцев, все свои оккультные экзальтации проводившая здесь, в этом храме убиенно-усопших. И даже не открыла глаз, не поинтересовалась, кто это посмел вторгаться во все еще не развеявшийся магический эфир ее терзаний.

– На сей раз – вторжением в тайну их дисколетов? – самоуверенно, с какими-то откровенно диверсионными нотками в голосе, словно речь шла не о высших внеземных силах, а об итальянской королевской контрразведке, спросил Скорцени. И, уверенно войдя в ритуальный зал часовни, жестами заставил ассистентов Неземной Марии удалиться.

Ему хотелось, чтобы космическая мечтательница вышла, наконец, из своего сомнамбулическо-трансового состояния и вернулась в тот мир убийственных иллюзий и предательских надежд, в котором все они, на этой земле сущие, все еще пребывали.

– Недовольны не они, недовольны те, кто позволяет мне выходить на эту связь, – едва слышно проговорила Неземная Мария, продолжая оставаться в прежней позе, благодаря которой невольно заставила обер-диверсанта залюбоваться ее выпирающей из-под эсэсовского френча грудью.

– То есть одни, скрежеща зубами, кое-как выдавливают из себя хоть какую-то там информацию о таинственных для нас солнечных дисках, а другие пытаются препятствовать им даже в этом благородном намерении?

– Приблизительно так оно и есть, Скорцени. – Зажглась небольшая люстра, однако свет нескольких ее свечеподобных лампочек был неярким и не нарушал молитвенной таинственности готических сводов.

– А ведь я не представлялся и прибыл неожиданно для вас.

– На самом деле спросить вы хотели о чем-то более существенном, спаситель великого дуче, – не стала предаваться каким-либо объяснениям обер-медиум и фюрер-контактер рейха. – Спрашивайте, микрофоны я отключила.

– Удалось узнать что-нибудь существенное? Если я верно понял, в видениях вам являлись какие-то чертежи?

– Это уже второй мой выход на связь в попытке понять принцип работы дисколетных двигателей. – Мария открыла глаза и приняла нормальную позу, однако у нее был усталый вид человека, решившего присесть после невероятно трудного дня. – Единственное, что я сумела понять, так это то, что двигатели у них гравитационные.

– Уже кое-что.

– Скорости их диски развивают огромные, двигаются во все стороны, почти мгновенно меняя высоту и направление полета, но самое интересное, что запасы используемого ими топлива или источника энергии – неисчерпаемы.

– Знали бы эти Высшие Неизвестные, как такие дисколеты, да к тому же с неисчерпаемым запасом горючего, нужны сейчас рейху!

– А почему вы решили, что они не знают этого?

– Что, действительно? – Описывая лицо этой женщины, Скорцени все время приходилось бы пользоваться определением «слегка»: слегка утолщенный нос, слегка утолщенные чувственные губы, слегка выпяченный лоб, слегка увеличенный, да нет, тут уж почти до массивного расширенный, волевой подбородок.

И над всем этим – безрассудно-большие, по-цыгански черные, холодно-обворожительные глаза. Но о них следовало бы говорить отдельно, поскольку существовали они как бы сами по себе, независимо от их случайной владелицы. Всякий мужчина, решившийся всмотреться в эти глаза или воспринять их гипнотизирующий взгляд, уже неминуемо оказывался выбором «жребия вечности».

Скорцени не находил ее ни красивой, ни хотя бы по-женски привлекательной, тем не менее сказал себе: «А все-таки хотелось бы знать, какова же она, эта дьяволица в мундире штурмфюрера, – в брачной постели».

– Вот именно, штурмбаннфюрер, «в брачной», – неожиданно эхом отозвалась Неземная Мария.

– Простите?

– «Дьяволицу в мундире штурмфюрера» я вам, допустим, прощаю. Однако ход мыслей у вас какой-то непростительно наивный, Скорцени: «Какова она в брачной… постели?!»

Скорцени растерянно рассмеялся.

– Забыл, что вы читаете мысли, провидица.

– Чтобы читать такие мысли мужчины, – сделала она ударение на слове «такие», – провидицей быть не нужно, достаточно быть сколько-нибудь опытной женщиной. Исключите понятие «брачной» – а все остальное нам с вами действительно суждено познать. Я поняла это еще тогда, когда меня пытались привлечь для поисков дуче. Не знала только, когда именно это случится.

– И когда же?

– Наберитесь мужества: послезавтра.

– Но послезавтра я, кажется…

– Не пытайтесь противиться судьбе, Скорцени. Все наши трагедии, все духовные и душевные изломы происходят как раз тогда и с теми, кто самоубийственно пытается противиться ходу собственной судьбы. Вы же не станете противиться тому, что завтра вам придется присутствовать при неудачном запуске новой ракеты Доктора ФАУста.

– Неудачном?

– Я этого не произносила, господин штурмбаннфюрер СД. Однако завтра вы поймете, почему в средневековье церковники предпочитали сжигать нас на кострах. Признаю, это было справедливо. Вы же, в свою очередь, признайтесь, что о приглашении Гиммлера присутствовать при этом запуске в Пенемюнде вы еще тоже не знаете.

– Признаюсь.

Скорцени видел, что в проеме двери часовни появились сразу два силуэта – Брауна и Шернера[9]. И ему тоже не нужно было слыть провидцем, чтобы знать, что они уже бегло прошлись по заметкам и чертежам Неземной Марии и теперь казнят себя массой всевозможных дополнительных вопросов, которые им бы хотелось задать фюрер-контактеру.

– Извините, господин штурмбаннфюрер, – заговорил фон Браун, – однако нам хотелось бы…

– Минутку, мы завершаем, господин… конструктор, – едва сдержался Скорцени, чтобы не брякнуть: «ФАУст». – То есть им – ну, этим, из потусторонности, – известно абсолютно все? – поспешно уводил он Марию и самого себя от опасной темы. – Согласно библейской легенде о всевидящем оке Господнем?

– Посвященные некоторых миров знают не только то, что мы здесь уже натворили и что собираемся натворить, но и что нам за все это в будущем будет! Чем и за что придется расплачиваться.

– Хотя этого нам лучше не знать, – согласился обер-диверсант. – Мудрость бытия в том и состоит, что природа хранит нас от дара предвидения.

– Кроме некоторых жесточайше наказанных подобным даром, – заметила фюрер-контактер. – Кстати, живу я сейчас по адресу…

– Считайте, что он мне уже известен. Есть ли уверенность, что во время третьего сеанса вам удастся?..

– На третий «дисколетный» сеанс эти Высшие Неизвестные не пойдут, они дали это понять по знаку Жребия Вечности. Можно, конечно, поискать другие каналы, выйти на другую внеземную цивилизацию или на атлантов…

– На атлантов? Вам и на них удается выходить?

– Изредка, – молвила Неземная Мария, уже направляясь к выходу. Раздражать сразу двух любимчиков фюрера ей не хотелось: зачем испытывать судьбу? – Несколько задушевных бесед с их главным контактером Аросом…

– Вам известно даже его имя?!

– Вам ведь известны имена ведущих разведчиков и диверсантов, скажем, Англии или России.

– Отдельных, выдающихся…

– Так вот, у нас свой профессиональный круг. И заметьте, у нас отряд коммандос в тыл врага не забросишь. На противника – невидимого, коварного, сильного и смертельно опасного – приходится выходить один на один, почти в открытую. Правда, с Аросом у нас существует некая условная договоренность, своеобразный «пакт о ненападении».

– Он поддерживает связь только с вами?

Мария ответила не сразу, что-то сдерживало ее. Первый диверсант рейха заметил, что она колеблется, не зная, как бы получше обрисовать ситуацию.

– Я пытаюсь повлиять на него таким образом, чтобы из всех земных контактеров он предпочитал меня. Такой ответ вас устроит?

– Но, в таком случае, почему бы вам не воспользоваться знакомством с офицером службы имперской безопасности и не обратиться за помощью? Небесных недоброжелателей нам убрать будет трудновато, но земных!.. Госпожа Воттэ, вы нас явно недооцениваете.

– Я воспользуюсь вашим советом, как только пойму, что не в состоянии сама разобраться со своими врагами, – вежливо ответила Неземная Мария, стараясь на сей раз не очень-то бравировать свойственной ей ироничностью.

Как только Мария приблизилась к выходу, откуда-то из-под галереи, из какой-то тайной каморки, появились двое скуловоротов в черных церковно-монашеских одеяниях. Один из них держал в руках небольшой продолговатый сейф, другой с такой же цепкостью сжимал в руках автомат. Смерив Скорцени подозрительными, иезуитски-оценивающими взглядами, они молча погрузили в свой металлический короб Жребий Вечности, меч и череп; еще раз смерили Скорцени взглядами инквизиторов и удалились в свою каморку.

Формально иезуитский орден в Германии был запрещен, однако во всех оккультных делах, там, где речь шла об охране святынь и тайне сомнительных ритуалов, канцелярия фюрера и руководство «Аненербе» по-прежнему полагались только на особо подобранных и вышколенных иезуитов. Многие из которых уже прошли посвящение в члены СС.

6

Садясь в «опель», который увозил его в Берлин, Скорцени уже знал, что в обществе «Черное Солнце» действительно был контактер, которого именовали Черным Магистром. Однако две недели назад его нашли мертвым в загородном доме: раскусив ампулу с ядом, он благополучно отбыл в лучшие миры.

Правда, полицейские, занимавшиеся этим делом, выяснили, что сделал этот свой выбор между жизнью и смертью Черный Магистр не по своей воле, а после жестоких пыток. Однако существа проблемы это уже не меняло: отныне Черный Магистр был доступен только для специалистов по загробным мирам, медиумов.

Но если перед смертью над этим чернокнижником действительно издевались и глумились так, как это описано в полицейском рапорте и медицинском заключении, то и на том свете Черный Магистр теперь уже будет молчать, опасаясь, что недоброжелатели настигнут его и там. Когда шефу гестапо группенфюреру СС Мюллеру предложили как-то участвовать в одном спиритическом сеансе, он возмутился:

«На что вы старика Мюллера провоцируете?! Сами же потом будете распускать слухи, что Мюллер со своим гестапо уже и до того света добрался. Расправившись со всеми живыми врагами рейха, он теперь принялся за мертвых!», – но затем, очевидно, сраженный глубинностью собственной идеи, вдруг заметил:  «Хотя это мысль! На том свете тоже пора создать отделение гестапо. Слишком уж подозрительными кажутся та легкость и душевное облегчение, с которыми многие наши подопечные порываются предаться яду, петле или пуле, да чему угодно, только бы поскорее уйти от ответственности перед гестапо! Несправедливо это!»

Получив информацию о гибели Черного Магистра, Скорцени тотчас же связался с одним из заместителей шефа гестапо и попросил лично заняться этим делом, которое «с данного часа следовало объявить делом имперской важности».

Однако, не полагаясь ни на гестапо, ни тем более на полицию, поздно вечером обер-диверсант позвонил на домашний телефон Неземной Марии.

– Извините за столь поздний звонок, госпожа Воттэ, но обстоятельства дела таковы, что…

– Позвонили вы как раз вовремя. Именно тогда, когда поняли, что никто другой помочь вам в этом вопросе не сможет.

– Значит, вы были близко знакомы с Черным Магистром?

– С Гансом Дольгером? Я бы не назвала это близким знакомством в обычном понимании.

– То есть?

– В реальной жизни мы виделись только дважды. Но он путался у меня под ногами во время моих сеансов с Высшими Неизвестными. Которые использовали его как своего информатора и агента влияния.

– Даже так? У них тоже есть агентурная сеть?

– Вы даже не догадываетесь, насколько мощной эта сеть является. Причем в большинстве своем она состоит из агентов влияния, которые очень недооцениваются нашими традиционными разведками. Это агенты влияния дискредитируют в прессе контактеров и медиумов, отрицают существование дисколетов, снежного человека и всего прочего, что могло бы привлечь внимание к параллельным мирам и к проявлениям земной деятельности инопланетных цивилизаций, целеустремленно и неуклонно оккупирующих нашу планету. Все это настолько очевидно, что…

– Вам известно, кто и почему убил Ганса Дольгера? – прервал ее рассуждения Отто Скорцени.

– Имен не знаю. Но предполагаю, что в его судьбу вмешались «Стражи Земли»[10].

– Мне приходилось слышать о них. Некое влиятельное международное тайное общество.

– По структуре своей напоминающее тайный рыцарско-монашеский орден, наподобие ордена иезуитов или ордена Сиона. Орден Стражей Земли, несомненно, является одним из наиболее древних, тайных и агрессивных. Адепты его уверовали, что являются спасителями планеты, поскольку всячески мешают техническому развитию цивилизации, пытаясь направить это развитие в русло оккультизма и высшей, некими таинственными учителями освященной, духовности. Кстати, объективности ради должна заметить, что этот Орден действительно обладает какими-то древними летописями и какими-то тайнами предыдущих цивилизаций; он накопил немало сведений, касающихся контактов наших предков с космосом, и технических достижений предыдущих земных рас.

– Тогда понятно, какова его ритуальная основа.

– Вот только долг свой стражи видят в том, чтобы скрыть все эти сведения от нынешних ученых, затормозить прогресс; выкрасть, дискредитировать или уничтожить все рукописи, чертежи, технические обоснования, диссертационные работы, которые способствуют прогрессу науки и техники, в том числе и в области вооружений.

– Вы знакомы хотя бы с одним из таких стражей?

– Я веду довольно замкнутый образ жизни, что вполне оправдано родом моих занятий.

– Однако вы знаете имя человека, который способен вывести гестапо на след адептов ордена Стражей Земли.

– Я действительно «осчастливила» бы гестапо одним таким именем, но дело в том, что группенфюрер СС Мюллер знает его лучше меня.

– Зачем прибегать к помощи Мюллера, если имя знакомо вам? Кто этот человек?

– Фюрер. – Прошло несколько томительных секунд, прежде чем Неземная Мария, насладившись растерянностью Скорцени, великодушно уточнила: – Говоря «Фюрер», я не имею в виду Адольфа Гитлера. Речь идет о его личном и тайном астрологе, чья, как это ни странно, настоящая фамилия – Фюрер[11].  Вы, очевидно, не знали о существовании такого тайного звездочета фюрера.

– Признаюсь, что не знал.

– Нет, сам Фюрер-звездочет к ордену Стражей не принадлежит, для этого он слишком, ну, скажем так, простоват. Но кое-что ему может быть известно. Во всяком случае, кто-то из стражей вполне мог выходить на связь с фюрером благодаря его Фюреру-звездочету.

– Даже так?!

– Только мой вам совет, Скорцени, не вмешивайтесь в эти сферы, у вас и так полно всевозможных заданий и поручений фюрера. Так что пусть Фюрером фюрера занимается гестапо, которое, конечно же, заниматься этим не станет. И еще одно, – поспешно добавила Мария, опасаясь, как бы Скорцени не перехватил инициативу в этом общении. – После этого телефонного разговора особой надобности в нашей послезавтрашней встрече уже нет.

– Но я хотел…

– Не надо объяснений, штурмбаннфюрер. Да, я говорила, что эта встреча предначертана, однако не следует забывать, что судьба состоит из роковых и нероковых встреч и событий. Нероковые отличаются тем, что они допускают вариантность событий. Если человек предупрежден о таком событии, он способен повлиять на его ход. Так вот, считайте, что я вас предупредила и тотчас же освободила от рокового приговора судьбы. Тем более что вам предстоит встреча с женщиной, которая вам по-настоящему нравится и которая доставит вам немало прекрасных минут.

– Вам известно имя этой женщины?

– Постыдитесь, Скорцени! Зачем оно мне? Да и вообще, этой вашей женщине имя не нужно, потому что это Ваша Женщина. И не спрашивайте, почему я знаю об этой встрече. В таких случаях я отвечаю фразой моей подруги, картежной гадалки: «Так легла ваша карта!»

– Этот ответ меня вполне удовлетворяет.

– Приглашение на охоту в Пенемюнденские болота вы, надеюсь, уже получили?

Скорцени помнил, что в прежние времена Пенемюнденские болота действительно славились свой охотой на уток, в сезон которой туда съезжались аристократы-охотники не только со всей Бранденбургской земли, но и со всего Поморья. Во всяком случае, до сих пор все в принципе, в сути своей запретные разговоры о Пенемюнде и делах Пенемюнденского исследовательского центра Ракетный Барон фон Браун благополучно сводил к теперь уже тоже для всех, кроме него самого, запрещенной утиной охоте. С которой он связывал даже само появление на острове Узедом ракетного центра.

«Когда остро встал вопрос об испытательном ракетном полигоне, – рассказывал как-то Браун в узком кругу офицеров СД, – который бы находился где-то на побережье, чтобы осколки ракет не поражали населенные пункты, я отправился в свое имение в Силезии. При первом же упоминании о том, что я ищу для своей испытательной станции подходящее место, моя мать вспомнила о Пенемюнде, где любили охотиться на уток еще ее отец и дед. До этого в районе деревушки Пенемюнде я никогда не был, но, побывав в охотничьих местах Узедома, понял: лучшего места, чем этот малозаселенный полудикий островок, мне не найти!»

– Вы оказались правы, госпожа Воттэ, приглашение на охоту я действительно получил, – признал теперь Скорцени. – И это сильный аргумент в вашу пользу.

– Но только помните, что я об этой «поднебесной забаве» говорила.

Скорцени помнил: Неземная Мария предвещала этой страшной «поднебесной забаве» очередную неудачу.

7

К тому моменту, когда начальник Главного управления имперской безопасности Эрнст Кальтенбруннер и обер-диверсант рейха Скорцени прибыли в Пенемюнде, пилоты-смертники уже находились на ракетной площадке испытательной станции «Вест» и ждали команды «На вылет».

– Господин обергруппенфюрер, господин штурмбаннфюрер СС, господа генералы и офицеры! – бросился к ним с докладом гауптштурмфюрер, командир отряда Карл Вейзе. В обычной обстановке Скорцени прерывал обстоятельные доклады, поскольку о ракетчиках своих знал буквально все, а еще потому, что терпеть не мог «плацевых церемониалов». Но теперь «выход на сцену» командира отряда ракетчиков, бывшего геринговского аса Вейзе, был рассчитан не на него, а на Кальтенбруннера да неспешно подтягивающихся вслед за ними: генерала артиллерии Брандта, начальника центра генерал-майора Дорнбергера и каких-то офицеров из штаба люфтваффе. – Пилоты самолетов-снарядов обершарфюрер СС Грешнер и гауптшарфюрер СС Рудель прошли спецподготовку на курсах Ракетного училища СС и готовы к выполнению задания.

– Они проинструктированы об особенностях этого задания и их собственной миссии? – спросил Скорцени, который был начальником этих ускоренных курсов и в свое время лично контролировал набор отряда ракетных камикадзе, состоящего теперь из сотни добровольцев. Такие же отряды были набраны для пилотов самолетов-снарядов «Fzg-76»[12], которые еще именовались летающими торпедами и настоящих, только пилотируемых, морских торпед.

– Так точно, оба пилота проинструктированы и подтвердили свою готовность пожертвовать жизнью во имя фюрера и победы Германии! Сегодня предстоит вылет обершарфюрера Грешнера. Гауптшарфюрер Рудель является пилотом-дублером и одновременно стажером.

И Скорцени, и Кальтенбруннер знали, что дублер нужен был на тот случай, если бы с первым пилотом случилась истерика, он бы струсил и запаниковал. Но, похоже, что пока что Грешнер держался.

Скорцени помнил, что эти двое парней были взяты из госпиталя, где они лечились после ранений, полученных на Восточном фронте. Они первыми приняли специальную присягу пилотов-ракетчиков, то есть пилотов-смертников, и дали согласие первыми сесть за штурвалы нового вида «летающих машин, именующихся оружием возмездия, как это, в целях сохранения секретности, именовалось в тексте данной присяги. И вот сейчас такое право фельдфебелю и оберфельдфебелю войск СС было предоставлено.

Кстати, рейхсмаршал Геринг добился того, что офицеров-пилотов, прошедших подготовку в летных училищах, в команду смертников зачислять было запрещено, хотя кандидаты появились. Так уж случилось, что первым впал в истерику и запаниковал именно главком люфтваффе, которому и так погибельно не хватало пилотов для бомбардировочной, а тем более истребительной авиации.

Поговаривали, что Геринг пришел в ярость, позвонил руководителю центра, генерал-майору доктору Дорнбергеру, и орал, что он прикажет его самого запустить в первой же пилотируемой ракете и при этом позаботится, чтобы она обязательно взорвалась прямо на стартовой площадке, как взорвались десятки других. И что он не позволит взять из рядов ВВС ни одного пилота, которых – настоящих пилотов-асов – у него и так уже почти не осталось. Что его пилоты, особенно на Восточном фронте, и так уже давно являются смертниками, потому что, как правило, только на один вылет их и хватает.

Однако все закончилось благополучно: в критический момент в ситуацию вынужден был вмешаться Гиммлер, а создавать команды смертников поручили Скорцени, орать на которого – рейхсфюрер СС знал это точно – не решался даже Гитлер, потому что откровенно побаивался этого «самого страшного человека Европы».

Пилоты во время доклада гауптштурмфюрера Вейзе не присутствовали. Они сидели в отведенной им комнатке, и перед каждым из них лежала плитка шоколада и стояла чашка кофе, к которым они так и не притронулись.

– Уже пора? – слегка дрожащим голосом спросил Грешнер, увидев на пороге Скорцени и командира своего отряда. Оба пилота-гладиатора, как они сами себя называли, поднялись и, поприветствовав офицеров, стояли навытяжку.

– Пока нет. Но вы получите приказ. Если только вы готовы к его выполнению.

– Я готов, господин штурмбаннфюрер.

– Самолет-снаряд, которым вам надлежит управлять, слишком дорогое и грозное оружие, чтобы его можно было отдавать в руки труса или человека, не уверенного в себе, не готового отдать жизнь за фюрера и Германию.

– Мы с Руделем, – оглянулся Грешнер на своего друга, – прошли через сотни боевых вылетов, каждый из которых мог стать последним. Нас дважды сбивали.

– Это так, – подтвердил Рудель, до этого почти два года сражавшийся на Восточном фронте в ипостаси стрелка тяжелого бомбардировщика.

– Вы имеете право раскусить ампулу с ядом, который действует почти мгновенно, однако сделать это должны не раньше, чем наведете свою «летающую торпеду» на цель, и сообщите об этом по радиосвязи.

– Я решил для себя, что не стану пользоваться капсулой, дабы не терять контроль над торпедой, – твердо заявил Грешнер.

– Он способен на такое, – поручился за товарища Рудель. – Он по-настоящему волевой. Я знал его таким, еще когда мы были студентами.

– В таком случае вы настоящие гладиаторы, – молвил Скорцени. – Мы с вами – германцы и умирать должны, как подобает воинам-германцам. Ну а приказ на вылет… Он вскоре поступит.

Эти парни даже не догадывались, что, произнося все это, Скорцени уже твердо решил для себя: добиться, чтобы самолет-снаряд, или как его называл сам Вернер Браун, воздушную торпеду, испытывали в беспилотном режиме.

Улучив момент, он отозвал Брауна чуть в сторонку и сказал:

– Вы, доктор Браун, как угодно можете относиться к провидческим способностям Неземной Марии, но она дважды предупредила меня, что запуск окажется неудачным, то есть я так понимаю, что ракета должна взорваться то ли прямо на стартовой площадке, то ли сразу же после взлета.

– Слишком много провидцев развелось в этой гибнущей стране – вот что я вам скажу, Скорцени! – раздраженно отреагировал штандартенфюрер Браун. – Теперь я понимаю, почему короли так благосклонно относились к инквизиторам. Эту ведьму давно следовало бы сжечь.

– Причем в пламени вашей стартующей ракеты, – поддержал его Скорцени. – Но дело в том, что она не накликает, а лишь предугадывает. И в этом ее прелесть.

– Мы оба знаем, в чем ее прелесть, штурмбаннфюрер, – огрызнулся Ракетный Барон, намекая на то, что видел, как обер-диверсант любезничал с Марией. – Мне непросто было добиться разрешения на пилотируемый полет самолета-снаряда, но я его получил. Так что пусть теперь кто-то из ваших «бессмертных» жертвует собой.

– Не торопитесь, Браун. Для взлета летающей торпеды пилот не нужен, ее запускают с помощью специального электрического устройства, такой себе электрокатапульты, – я все верно понимаю?

– Предположим.

– Направление, скорость и точку поражения вы определяете еще при запуске. Пилот вам нужен только для того, чтобы исключить отклонение от объекта, то есть погасить рассеивание, из-за которого ваши торпеды порой отклоняются от точки поражения до пятнадцати километров. Но если сегодняшняя торпеда взорвется на старте и пилот заживо сгорит на глазах у десятков генералов и представителей нескольких концернов…

– Да, они присутствуют здесь, – удрученно подтвердил фон Браун. – В частности, один из директоров концерна «Хейнкель», с самолетов которого тоже планируется запускать определенный тип ракет; а еще представители «Фоке-Вульфа» и «Блом унд Фосса». Все они финансируют наши проекты.

– Вот видите. А теперь представьте себе, как будет злобствовать рейхсмаршал Геринг, узнав об этой «публичной казни» своего люфтваффовца. Он, конечно же, позвонит фюреру или Гиммлеру и вновь потребует, чтобы две сотни подготовленных нами пилотов-смертников вернули в его авиачасти. Они там сейчас крайне нужны, а гибель в бою он им гарантирует.

– К чему вы ведете, Скорцени? Хотите, чтобы я объявил собравшимся, что нам стало жалко пилота, а посему испытание отменяется?! Вы этого хотите?!

– Мы ничего не будем им объявлять. Присутствующие будут считать, что пилот занял свое место в кабине. Если самолет-снаряд достигнет берегов Англии, то судьба пилота их интересовать уже не будет. Если же ракета взорвется на старте, мы предъявим им живого пилота. Хотя сомневаюсь, что кому-либо понадобится видеть его.

Фон Браун покусывал нижнюю губу и молчал. Он понимал, что Скорцени предлагает ему вполне джентльменский выход из создавшейся ситуации, однако признать это и отказаться от пилота-смертника не решался.

– Позволю себе напомнить вам, дорогой доктор Браун, что отвечать за безопасность ваших проектов фюрер поручил мне. И отвечать за набор и подготовку смертников фюрер тоже почему-то приказал именно мне. Не догадываетесь, почему? Объясняю: потому что, когда надо принимать волевое решение, я его принимаю, не задумываясь над тем, кому из высокого руководства мое решение понравится, а кому нет. Поэтому всю ответственность за решение относительно пилота я беру на себя. Все, приглашайте гостей в отведенный для них бункер. А бывший геринговский ас Вейзе поведет пилотов к площадке, но спрячется с ними в бункере для техперсонала.

* * *

В бункер для гостей Скорцени прибыл уже тогда, когда все были в сборе.

– Опять что-то не ладится? – вполголоса поинтересовался его шеф Кальтенбруннер.

– Да нет, пока все нормально.

Обергруппенфюрер проницательно всмотрелся в лицо своего подчиненного и не поверил ему.

– Что, барон слишком нервничает?

– Слишком, – едва слышно произнес Скорцени, понимая, что этот вопрос шефа РСХА оказался очень кстати. – Не уверен он в этой своей ракете. Но понимает, что отступать поздно.

– А как ведет себя пилот?

– Да пилот, в отличие от конструктора, держится – дай Бог каждому смертнику.

– Вы встретились с ним?

– И уверен, что он готов умереть, как подобает солдату.

– Хорошо, что хоть Бог все еще посылает нам таких солдат, – простудно прохрипел генерал артиллерии Брандт. – Потому что с техникой у нас почему-то никак не ладится. Единственным оружием возмездия, которым мы можем похвастаться перед русскими и англичанами, остается все тот же саксонский или померанский новобранец.

Следующие две-три минуты прошли в томительном ожидании. Наконец появился Дорнбергер и предложил всем надеть защитные очки, чтобы обратить свои взоры на смотровые щели, защищенные толстыми пуленепробиваемыми стеклами. Еще через какое-то время в бункер вошел заметно нервничающий барон фон Браун. Напомнив присутствующим основные характеристики пилотируемого самолета-снаряда, он объяснил, что запускать его будут с бетонной площадки (до этого некоторые летающие торпеды запускали со специальных металлических конструкций) и что в качестве топлива используются водород и жидкий воздух.

А еще он сообщил, что взлетает такая торпеда почти вертикально, чтобы затем, спустя несколько секунд, перейти на горизонтальный полет. При этом барон обратил внимание «пенемюнденских туристов» на одну, теперь уже сугубо психологическую, новинку: для устрашения врага на корпусе ракеты-торпеды установлена система специальных вибрирующих пластинок различных размеров и конфигураций, создающих угрожающий шумовой эффект, который сеет во вражеских рядах панику.

Оставшись довольным своим исчерпывающим рассказом, Ракетный Барон уединился в командном отсеке, в котором располагался напичканный всевозможными приборами пульт управления полетами, и, выслушав по телефону доклад о готовности аппарата, повернул ручку стартового рубильника.

Все, что смогли увидеть присутствующие после этого его решительного и властного движения руки, они передавали потом, в своих впечатлениях, несколькими рублеными словами: «Сильнейший рев, мощное пламя и оглушительный взрыв!»

Как только град осколков прекратился, представители концернов сразу же, не прощаясь и ничего не комментируя, поспешили к выходу, подальше от этого огненно-осколочного ада. Оставшиеся военные старались не смотреть друг другу в глаза и, проходя мимо застывшего в двери своего отсека барона фон Брауна, разочарованно-понимающе молчали.

– Передайте своей провидице, что она может ликовать, – процедил творец Фау и прочих ракет фон Браун.

– Думаю, что она уже обо всем знает.

– Так что, она и в самом деле способна все предугадывать? Тогда, может быть, мне пора зачислять ее к себе в штат?

– Вот видите, барон, даже на этот шаг вы так до сих пор и не решились! – прошел мимо него Скорцени, направляясь к выходу из бункера. – Вы меня разочаровываете. Кстати, – остановился уже в двери, – в своем отчете, который, конечно же, ляжет на стол Гиммлеру и фюреру, вам не придется упоминать имя погубленного вами пилота[13].  На вашем месте, барон, я бы поблагодарил меня за столь смягчающее вашу вину обстоятельство.

Приближение Скорцени к домику администрации испытательной станции «Вест» двое пилотов-смертников и их командир наблюдали, стоя у небольшого, коттеджного окошка.

– Помолись на этого человека, Грешнер, – произнес гауптштурмфюрер Вейзе. – Это лучший диверсант страны и лучший диверсант этой войны. Говорят, что в бою этот человек жалости не знает. Но именно он настоял сегодня, чтобы тебя не загоняли в кабину этого адского снаряда. Причем действительно настоял, несмотря на то, что в бункере для гостей находилось с десяток генералов и высших офицеров.

– Обязательно помолюсь, – едва шевеля непослушными, побледневшими губами, проговорил пилот-гладиатор. – Я, конечно, все равно умер бы, но зачем же так страшно и бесполезно?

– Тут уж кому какая судьба выпадет, – мрачно вздохнул гауптштурмфюрер, которому трижды пришлось прыгать с пылающего самолета, а в последний раз он едва успел выбраться из горящей машины, посаженной на шоссе, в двух километрах от аэродрома.

Каким образом он уцелел в своем наполненном талой водой придорожном овражке после взрыва баков и боезапаса, когда все вокруг было вспахано осколками и сожжено, – этого он объяснить так и не смог.

– Все, что происходило на стартовой площадке, – решительно ворвался в комнатку Скорцени, – вы прекрасно видели. Но это еще не повод для сантиментов и стенаний. Обоим пилотам объявляю благодарность за мужество. Вам, гауптштурмфюрер, как командиру отряда – тоже. Подготовьте представление на присвоение Грешнеру чина унтерштурмфюрера, то есть младшего лейтенанта войск СС, и завтра же отправьте в ту часть, в которой он воевал. Пусть в дальнейшем испытывает свою судьбу там. И никаких псалмопений по этому поводу, Грешнер, – избавил он новоиспеченного офицера СС от излишних словоизлияний, – никаких псалмопений!

Как только Скорцени вошел в свой кабинет, на столе его ожил городской телефон.

– И как же зовут того пилота, которому вы спасли сегодня жизнь? – без всяких вступительных фраз поинтересовалась Неземная Мария.

– Грешнер, обершарфюрер Грешнер.

– Грешнер, говорите? Вряд ли я стану запоминать эту фамилию, а вот вам… вам советую запомнить, поскольку может случиться так, что этот спасенный вами человек еще встретится на линиях вашей руки.

– Ну, тут уже следует быть справедливым: спасли его вы, а не я.

– Если бы я предложила Брауну отказаться от пилота-смертника, он приказал бы сжечь меня вместе с ним. Прямо на старте, в пламени, вырывающемся из ракеты…

Скорцени вспомнил, что она почти дословно воспроизводит слова, которые он сказал сегодня в Пенемюнде барону фон Брауну, и поневоле вздрогнул.

– Браун уже что, звонил вам?

– Нет, конечно.

– Кто-нибудь другой?

– Да никто мне не звонил! Вам напомнить мой скромный чин?

– Тогда вас действительно пора сжигать на костре инквизиции, Мария.

– И непременно сожгут. Хотя я предпочитаю, чтобы меня сжигали на кострах любви, Скорцени. Причем делали это как можно чаще. Впрочем, к вам это уже не относится. Завтра же вам суждено сжигать в своих объятиях другую, свою женщину.

8

– Это наши владения, Отто: наш парк, наш старинный рыцарский замок… Вы же – мой повелитель, только что вернувшийся из крестового похода. Да-да, вы – тот самый маркграф фон Скорцени… Достойнейший из германских рыцарей, сумевший довести свои отряды до Палестины, защитить Гроб Господний и вернуться в свою благословенную Баварию с чашей святого Грааля.

Слушая милый бред Лилии, Скорцени молитвенно наслаждался ее телом, как бы заново открывая его для себя, словно никогда раньше они не предавались этому библейскому греху. Словно все это – губы, шея, грудь, атласная упругость живота – познавалось им впервые, а потому открывалось как великое таинство ласки, великое таинство любви.

– Мы ласкаем друг друга уже целую вечность. Мы обречены на эти поцелуи, эти ласки. Мощные стены «Вольфбурга» навечно оградили нас от остального мира; чаша Грааля одарила бессмертием, а вечная страсть погрузила в объятия, вырвать из которых не способна уже никакая сила…

– Кто бы мог предположить, что вам ниспослан величайший из земных талантов, Фройнштаг, – попытался Скорцени хоть как-то присоединиться к потоку ее чувственного полубреда. – Вы обладаете способностью жить в том мире, который порождаете собственной фантазией.

– Но это же прекрасно! Всем бы такую способность. Очевидно, мне придется создавать специальную школу, которая будет называться «Школой сотворителей миров». Вам предоставляется возможность стать первым моим учеником.

– Выслушивая вас, я понимаю, что всякий раз топчусь у входа в этот ваш мир, так ни разу и не решившись переступить его порог.

– Это ваши собственные иллюзии, Отто. Не приписывайте их мне. На самом же деле я обладаю совершенно иным талантом.

– Сгораю от любопытства.

– …Только мне одной по-настоящему подвластным талантом великого порабощения мужчины. Который в то же время является самым тяжким на этой земле смертным грехом женщины, – с томным придыханием просвещала его Фройнштаг, впиваясь пальцами одной руки в его волосы, а второй – следуя за скитающейся по ее телу рукой Отто. – Кое-кто считает это талантом любви. Но зачем фарисействовать? Никакой любви отныне не существует.

– И никогда не существовало, – отчаянно покачал головой Скорцени.

– Ни-ког-да!

– На самом деле было, есть и всегда будет только великое порабощение мужчины.

– При котором мужчина фанатично отдает себя в руки Женщины и ее воле. Как монах-затворник, предающий себя телесным и сексуальным мучениям, сознавая, что только таким образом он по-настоящему полагается на волю и ласку Божью.

– Подобных откровений философия бытия еще не знала, – молвил Отто, припадая к груди девушки, как измученный песками пустыни странник – к божественному роднику, дарующему живительную влагу лишь до тех пор, пока перед ним стоят на коленях.

– Знала, Скорцени, знала. Она, эта ваша философия бытия, уже все давным-давно познала.

– И все же… эти откровения…

– О да! Я все еще позволяю вам восхищаться собой.

«А ведь у этой женщины воистину божественная грудь, в которой сокрыта вся астральная тайна Фройнштаг, вся та бездна соблазна, в который Лилия время от времени ввергает тебя, заставляя забыть о том, кто ты, каково твое предназначение в этом мире и что происходит за приютившими нас стенами».

– Прекратите, Фройнштаг. Кончится тем, что вас сожгут за них на костре. – Он вдруг вспомнил Неземную Марию и понял, что предназначались эти слова ей.

– За откровения? На костер – за свои откровения?

– При чем здесь откровения? Какие еще откровения?! За эти перси, – алчно впился в них руками Скорцени. – За это колдовство. За это безумие.

– За них – да, ибо они вещественны. Что же касается слов… Какими бы вещими они нам ни казались, – они недостойны костра инквизиции. Все еретички, которые были сожжены за свои прорицания и откровения, взошли на них невинно. Очистительному огню Божьему женщин следует предавать только за красоту их груди.

– Но тогда мы сожгли бы всех самых красивых.

– Так оно и происходит: во все века сжигали самых красивых.

– Ну, если бы так было на самом деле…

– О, если бы так было на самом деле! Ты даже не представляешь себе, какая огромная масса женщин со всего мира ринулась бы к судам инквизиции!

– Так, так, так! – заинтригованно оживился Скорцени. – Почему эта масса женщин ринулась бы к судам инквизиции?

– А ты не догадываешься, почему? В надежде доказать, что их, именно их, и только их, грудь – самая величественная и самая порочная! Что только им, и ни одной другой женщине, место на очередном костре.

– Потрясающая логика! – уселся Отто в постели с широко открытым от удивления ртом. – Ничего подобного даже предположить не мог.

– О, с каким яростным вызовом, с каким наслаждением они восходили бы на эти огневища! – продолжала свою «инквизиторскую сагу» Лилия Фройнштаг, вновь насильственно укладывая мужчину в постель. – Как они торжествовали бы, видя перед собой толпы недостойных и отвергнутых соперниц, которым не оставалось бы ничего иного, как с ненавистью в глазах и душах подбрасывать в огонь сладострастной победы этих мучениц свой чахлый, отсыревший на слезах женских обид и разочарований, хворост!

Скорцени оставил в покое по-девичьи налитую грудь Фройнштаг и, опять широко открыв рот от удивления, уставился на Лилию. Ему не верилось, что подобные слова способны зарождаться из уст этой порочной женщины. Что они вообще способны зарождаться в устах любой из ночных грешниц, пусть даже эти грешницы будут прекраснейшими и достойнейшими из некогда изгнанных из рая вместе со своими Адамами…

– Кажется, я увлеклась и увлекла, – еще более томно вздохнула Лилия и, захватив Отто за загривок, решительно ткнула его лицом в свою грудь. – Со мной, штурмбаннфюрер, – по складам произнесла она чин Скорцени, – это иногда случается. Но вы-то все равно этого не поймете.

– Знаете, Лилия, вы совершенно не та, кем предстаете перед людьми средь бела дня.

– Не огорчайтесь, мой крестоносец. И помните: при свете солнца ведьмы всегда предстают в обличье прекрасных искусительниц. Поэтому-то и познавать их следует только ночью.

«Но я-то имел в виду нечто иное, – мысленно возразил Отто. – Эсэсовка, бывшая охранница женского концлагеря, диверсантка… И вдруг такой эмоциональный взрыв, такое извержение женственности!..»

– Только не вздумайте произносить все это вслух! – с сатанинским провидчеством предупредила его Фройнштаг. – Боже упаси вас решиться на такое!

– Мысли читаете? Это уже нечестно.

– Потому и говорю: женщину следует познавать ночью. Ибо днем все мы в той или иной степени ведьмы.

«Интересно, знает ли Неземная Мария, где я сейчас и чем занимаюсь? – подумалось Скорцени. – Наверняка знает. Эта “белая ведьма” знает все. Не зря мне порой кажется, что устами Лилии Фройнштаг глаголет Мария Воттэ. Интересно, что бы она сказала, если бы я сейчас позвонил ей? Вдруг начала бы повторять слова Лилии, как повторила мои, сказанные барону фон Брауну!»

– О чем вы думаете, Скорцени? – заподозрила что-то неладное Фройнштаг.

– О судьбе рейха, – ответил штурмбаннфюрер первое, что пришло ему на ум, однако ответ ему понравился: универсальный и, если учесть характер его службы в Главном управлении имперской безопасности, во многих случаях очень близкий к правде.

– Почему бы вам не предоставить это право фюреру, мой дорогой штурмбаннфюрер? Тем более что так глубинно и безотрадно задумываться, как это делаете вы сейчас, можно только тогда, когда в мыслях – коварная женщина. Будем признаваться, Скорцени?

– Не виновен я, Лилия, не виновен.

– И в этом вся твоя вина.

«И все же, кто способен поверить, что эта женщина долгое время была охранницей женского лагеря?! Чертова война! Такая потрясная женщина – и вдруг!»

Они лежали на необъятном ложе посреди огромного зала. В низко опущенном бронзовом светильнике мерцала одна-единственная, забытая ими, свеча, зажженная по их страхам, их окутанному любовными ласками одиночеству…

– Если вы еще хоть раз повторите мысленно или вслух то, что только что подумали обо мне, нам с вами никогда не забыть, что эта война действительно была, и все, что происходило на ней, происходило и с нами.

– Но это была наша война. Почему мы должны отрекаться от нее? Ведь это мы с вами творили все эти «дранг нах Осты» и «дранг нах Весты»; мы формировали отряды доблестных, да что там – доблестнейших из рыцарей…

– И за это будем прокляты. Причем совершенно справедливо. Только мне не хотелось бы, чтобы все грехи человеческие, отголоски всех страданий этой войны пали на нас двоих. Только на нас. Если мне и предстоит за что-то гореть на кострах – на этом или том свете – предпочитала бы гореть за свою самую красивую в Европе грудь, если только она будет признана таковой. И за бесстыжее, безжалостное порабощение любимого мужчины.

Скорцени в последний раз припал губами к нежности не освященного материнским молоком соска и, откинувшись, обессиленно лег на спину. Мрачные своды зала напоминали своды склепа. Он лежал, погребенный войной и собственными страхами. Всеми проклятый и всеми забытый.

Пока речь шла о войне, Скорцени обычно чувствовал себя уверенно. Он знал, как убить страх в своей душе и породить его в душе врага; знал, как нужно действовать, чтобы спастись самому и убить всех, кто явился на поле брани, надеясь на его гибель. Он познал цену риску и цену отчаянной храбрости.

Однако все это укрепляло дух Скорцени лишь до тех пор, пока он чувствовал себя воином. И тотчас же предавало его, как только пытался представить себя вне войны, посреди оазиса мирной жизни.

«Война и есть твое предназначение, – сказал себе Скорцени. – Ты рожден войной и для войны. В тебе живет слитый воедино дух всех твоих предков-воинов. Твоя молитва – меч. И крест твой – тоже меч. И священный посох, ведущий тебя через сотворенную войнами пустынь Европы, – меч. Ибо мечом тебя крестили и мечом станут отпевать. (А ведь так оно на самом деле и было в рыцарские времена: мечом крестили, мечом посвящали в воины и рыцари и мечом отпевали.) Так в чем же твоя вина перед миром? Не ты был первым, кто выковал меч, и не тебе быть последним, кто его держит в руке. И кто, следуя библейскому завету, перекует его на орало. Ты – воин. И ты выполняешь свой долг перед соратниками твоими, Германией, фюрером».

Отто вдруг вспомнились слова, которые он услышал от русского белогвардейского офицера Розданова.

– «Без войны человек деревенеет в комфорте и богатстве, и совершенно теряет способность к великодушным мыслям и чувствам, и неприметно ожесточается и впадает в варварство»[14], – процитировал он вслух и, немного выждав, не последует ли реакция Фройнштаг, объяснил: – Эти слова принадлежат величайшему из русских писателей – Федору Достоевскому.

– Странно. Он был военным?

– Да нет.

– Так мог говорить только человек, всю свою жизнь посвятивший войнам. Можете считать, Скорцени, что Достоевский украл эти слова у вас. Или же специально для вас сформулировал эту мысль.

– Причем самое удивительное, что появились эти слова из-под пера русского как раз в то время, когда он пребывал в Дрездене.

– Тогда понятно, – многозначительно молвила Лилия. – Наверняка в него вселился дух какого-то странствующего рыцаря.

– Что еще раз подтверждает, что сама атмосфера Германии пресыщена величием рыцарства и воинственного бесстрашия, – согласился с ней Скорцени.

– Но если не ударяться в мистику, а судить Достоевского «по словам его», то получается, что он был убежден: как только человечество прекратит воевать, оно сразу же начнет впадать в варварство! Но что же тогда война? Очищение от варварства?

– Рулетка, во время которой одни впадают в варварство и мечтают о варварском мире, другие – гибнут на фронтах, вознося свои подвиги к величию бесстрашия, самопожертвования, служения… Пусть найдутся мудрецы, которые истолкуют сущность войны иначе.

– Но после этого им придется объяснять, с какой это стати именно эти праведники-войноненавистники сами вновь и вновь затевают войны; кто и зачем развязывал все эти тысячи великих и малых войн. И тем не менее, Отто… Как мы с вами будем после войны?..

– Мне иногда кажется, что миллионам мужчин по-настоящему страшно станет только тогда, когда они поймут, что прозвучал последний залп войны и им навсегда придется расстаться с оружием.

– И как они пожалеют тогда, что, стремясь к убийству, так мало думали о любви.

– А когда все же предавались любви, никак не могли отречься от сознания того, что, вольно или невольно, становились убийцами.

* * *

Багрово-серебристая луна восходила как озарение, способное вывести из мрачных мыслей и еще более мрачных предчувствий. Это восходила луна войны, и признавала она только войну и любовь.

Все остальное, что творилось в ее подлунном мире, не стоило ни таинственного мрака ночи, ни ее упоительного света. Оно вообще ничего не стоило, поскольку не подлежало ни войне, ни любви.

– …Ни войне, ни любви, – забывшись, произнес он вслух.

– Это вы о чем, наш обер-диверсант? – насторожилась Фройнштаг.

– Да так, некая непостижимая философия жизни.

– Вот видите, и вы тоже начали размышлять о философии жизни, а воину следует размышлять только о философии войны. Иначе он перестает быть воином. Опять вы маетесь, Скорцени! А все ваши метания происходят оттого, что совершенно забыли обо мне. Совершенно, а главное, очень не вовремя.

– Наоборот, начинаю грезить тобой, – нежно дотронулся пальцами до ее груди. Самой красивой груди, какую только способна была создать природа на всем пространстве от оставленных врагу прибрежных рубежей Нормандии до так и не возведенного воинским гением где-то в безбрежных степях Поволжья Восточного вала.

Самой прекрасной груди из всех, которые когда-либо удавалось заклеймить и вознести на свой костер безбожной инквизиции, судьи которой так никогда толком и не научились ни любить, ни ненавидеть.

9

В своем белом одеянии вождь вождей аль-Сабах был похож на римского патриция.

Вряд ли ему перевалило за сорок, однако пустыня не щадила шейха: жара, песок и знойные ветры иссекли его лицо, превратив в загрубевшую, испещренную морщинами ритуальную маску.

– Я приветствую тебя, великий воин пустыни! – произнес он по-немецки, жутко коверкая при этом слова.

– И я приветствую вас, шейх, – Роммель терпеть не мог дипломатических церемоний, но прекрасно понимал, что сейчас без них не обойтись.

Приказав адъютанту принести бутылку вина, он усадил Сабаха за низенький, щедро инкрустированный драгоценными камнями походный столик.

– Какая благородная вещь! – сразу же восхитился вождь вождей, протирая куском своего пустынного балахона узоры на поверхности столика. – Сколько в ней высокого благородства!

Фельдмаршала поразило, что, при всем своем очевидном незнании германского языка, вождь умудрялся находить очень точные выражения. О журнальном столике, который разделял их, нужно было говорить именно так: «Сколько в нем высокого благородства!»

Только теперь, когда, не удержавшись, шейх провел рукой по поверхности столика и жадным взглядом прошелся по его росписям, фельдмаршал по-настоящему поверил, что перед ним – действительно произведение древних мастеров и что камни в этих инкрустациях подлинные. Именно поэтому он не спешил отрывать аль-Сабаха от созерцания столика, сейчас он чувствовал себя коллекционером, которому удалось поразить одним из раритетов своего многоопытного коллегу.

Этот столик добыл его «спецотряд по сбору драгоценностей», как теперь деликатно именовалась зондеркоманда, возглавляемая подполковником фон Шмидтом и в задачу которой входило то, что уже в открытую называлось «созданием сокровищ Роммеля».

Вино оказалось теплым, ибо о запасах льда здесь приходилось лишь мечтать, однако вождь почти залпом опустошил свой бокал, хотя по опыту Роммель знал, что обычно арабы от спиртного отказываются.

– Жидкость, – лаконично объяснил вождь, перехватив его удивленный взгляд. – Жажда. – И тотчас же вожделенно взглянул на фигурную бутылку бордо.

– Что привело вас ко мне? – на сей раз уже не спешил браться за «источник жизни» Роммель. – И кого, каких людей, какие силы вы представляете?

– В моем подчинении находятся пять племен.

– Вот как? – безынтонационно произнес фельдмаршал, берясь рукой за бутылку вина. – Что из этого следует? В чем выражается эта подчиненность? Вы пытаетесь создать свое независимое государство? Возродить древнюю империю? Объединить несколько племен в единый народ, пусть пока что и без своего собственного государства? Наконец, сотворить новый Карфаген?

– Это значит, что по существу я – вождь вождей этих пяти племен, – шейх выдержал паузу, наблюдая за тем, какую реакцию вызовет его сообщение у фельдмаршала. Но тот сделал вид, что вообще не обратил внимания на названное им количество племен. И «вождь вождей» вынужден был продолжать: – Мы хотим знать, что произойдет после того, как германская армия победит не только в Европе, но и здесь, в Пустыне Пустынь.

Роммелю уже не раз приходилось слышать, как Ливийскую пустыню уважительно называли Пустыней Пустынь, и если ему это название и нравилось, то только потому, что сам он в фольклоре бедуинов должен был представать в облике завоевателя Пустыни Пустынь. Или же Великого Воина Пустыни Пустынь. Что его вполне устраивало. Слишком свежи были в его памяти стремление рейхсминистра пропаганды Геббельса создать из него образ непобедимого, истинно народного маршала. Когда почти все германские газеты пестрели с его фотографиями, снабженными подписями: «Yolksmarschall Erwin Rommel».А все военные сообщения начинались с «африканских сводок» о победных боях Африканского корпуса Роммеля с английскими войсками.

«Роммель атаковал английские позиции в районе Мерса Брега!» «Войска германского Африканского корпуса захватили Бенгази!» «Батареи 88-мм орудий Роммеля, врытых в дюны, истребляют крейсерские английские танки!» Да, это были времена его полководческого восхождения к вершинам славы. Но затем пришли поражения: под Киренаикой, под Тобруком, под Эль-Аламейном. И был героический, но в то же время бесславный рейд по тылам англичан в районе хребта Аллам Халфа, когда его войска оказались без какого-либо снабжения и выживать приходилось исключительно на трофеях.

Поначалу, когда Восточного фронта еще не существовало, вся Германия радовалась тому, что войска Роммеля перемалывают военную мощь Англии на далеких африканских берегах Средиземноморья. Но уже к поздней осени сорок первого о Роммеле почти забыли, причем забыли все: газетчики, министерство пропаганды, армейские снабженцы, ставка Верховного главнокомандования, фюрер! Всем было «не до какого-то там Роммеля!» Германия жила войной с русскими, и эта война постепенно поглощала все ее силы.

– Так зачем вам понадобились эти сведения, позвольте узнать? – поинтересовался фельдмаршал, после того как разрешил аль-Сабаху еще какое-то время полюбоваться узорами столика.

– Вот именно, – подался вперед адъютант, доселе довольно безучастно дремавший в кресле у выхода из шатра. – Кому нужны эти сведения?

Шейх лишь слегка скосил взгляд на полковника, чье присутствие его явно не вдохновляло, и вновь уставился на бутылку бордо.

– Когда мы будем знать, что собирается предпринять Великий Воин Пустыни, тогда мы будем знать, как нам к нему относиться и чем мы можем помочь ему уже сейчас.

Чувствовалось, что шейх действительно обладает довольно большим запасом германских слов, но тем страннее выглядело то, как безбожно он их коверкал. Можно было подумать, что учителем его был человек, который сам тоже имел довольно смутное представление о берлинском или каком-либо ином истинно германском произношении.

– Сколько всадников вы можете выставить? – Только теперь фельдмаршал вновь взялся за бутылку и наполнил бокал «бедуина бедуинов».

Сделав несколько глотков, Сабах поставил бокал на столик и, молитвенно вознеся руки, проговорил:

– Почти тысячу сабель.

– А если по правде, – пробубнил адъютант, – то едва наберется пять сотен.

– Во всяком случае восемьсот я могу созвать хоть сейчас, – решил подстраховаться Вождь Вождей, почти злобно взглянув при этом на Герлица. Наверное, он так и не смог понять, кто этот человек на самом деле, и если он действительно всего лишь адъютант, то почему фельдмаршал позволяет ему вмешиваться в их разговор. – Правда, ружей у нас наберется не более сотни.

– Да и те старые, – продолжал комментировать Герлиц. – Мушкеты времен короля Людовика ХV, собранные по провинциальным театрам, – вот что это за ружья!

– И очень мало патронов, – почти с вызовом продолжил свой рассказ шейх. – В той войне, которую ведете сейчас вы, господин фельдмаршал, и англичане, мое войско действительно ровным счетом ничего не значит. Но мы и не собираемся принимать участие в этих боях.

– А я-то думал, что мне удастся использовать вашу верблюжью конницу в боях против английских танков! – иронично улыбнулся Роммель.

– Зато наша сила, – простил ему этот оскорбительный юмор шейх аль-Сабах, – проявится тогда, когда вы, господин фельдмаршал, решите создавать в Пустыне Пустынь свое королевство, свой, как это… – пощелкал он пальцами, – как по-германски называется империя?

– Свой рейх, – иронично подсказал Герлиц, который вел себя как артист, которому выпало выступать в роли суфлера; вот только подсказывать приходилось своему главному сопернику по сцене.

– Да, свой рейх. И тогда вы станете добиваться дружбы каждого нашего вождя, тогда на счету будет каждый мой воин.

– Почему вы так решили? – резковато спросил Роммель. – Если мы победим, нам и своих воинов будет хватать.

– Но вы не сможете построить здесь свою империю без нас. Принцип останется тот же: вам, европейцам, – города, нам – пустыня. При любом белом правителе здесь все равно будет существовать Страна Пустыни, а не Страна Городов.

– Оставим этот вопрос на рассмотрение наших архитекторов. Если я верно понял, вы хотите знать, намерен ли фюрер включать эту территорию в состав Великогерманского рейха.

– Мы знаем, что намерен, иначе зачем бы он терял здесь столько солдат. Но сумеет ли фюрер устоять в войне против русских и англичан там, в Европе? И если не сумеет, то как будете вести себя вы, находясь со своими войсками в нашей пустыне?

Роммель беспомощно взглянул на Герлица, ожидая, как он прокомментирует этот поворот в их переговорах, однако на сей раз адъютант предательски молчал.

– Пока что мы исходим их того, что войска фюрера сумеют переломить ход войны и для нас она будет победоносной.

– Извините, фельдмаршал, но мы в этом не уверены. События в Европе складываются не так, как это виделось фюреру и вашему генералитету.

– Просто сведения вы получаете не из наших, а из английских источников.

Наступила неловкая пауза. Шейх не стал отрицать того, что отрицать было просто бессмысленно.

– Мы получаем их из разных источников, фельдмаршал, – молвил Вождь Вождей, поднимаясь и давая понять, что встреча завершена. – Сейчас это не имеет принципиального значения. Важно то, что мы, бедуины, никогда не следуем за миражом. Кто идет за миражом – тот погибает, ибо это пустыня, фельдмаршал.

– Фельдмаршал терпеть не может, когда с ним начинают говорить восточными загадками, – наконец напомнил о себе Герлиц. – Поэтому мой вам совет: объясните четко и ясно, что именно привело вас сюда.

– Нас интересует, намерены ли вы, лично вы, господин фельдмаршал, создавать здесь свой собственный рейх.

– Но я не могу создавать свой собственный рейх, – почти прокричал Роммель, очевидно, испугавшись самой постановки вопроса. – Я ведь не фюрер!

– Это исправимо. Когда Гитлер решил создавать ваш Третий рейх, он ведь тоже не был фюрером. Потому что фюрером становится только тот, кто по воле богов решится создавать свой рейх.

– Логично, – почти непроизвольно изрек Герлиц, но, встретившись с суровым взглядом командующего Африканским корпусом, поспешно уточнил: – Однако окончательного решения фельдмаршал еще не принял.

Шейх поднялся и едва заметно склонил голову перед фельдмаршалом.

– Мы хотели бы знать, когда это решение будет принято. Поймите, это очень важно.

– Попытаюсь понять.

– Возглавляемый мною совет вождей готов будет поддержать вас независимо от того, победит ли ваша армия в Европе или нет и останется ли фюрер у власти. В свое время я учился в Швейцарии и жил в кантоне, в котором преобладает германский язык. А еще я был свидетелем того, как именно Гитлер приходил к власти, и неплохо знаком с его программой. Многое из того, что он пропагандировал и чего добивался, мне нравилось. А то, что мне и многим другим в нашей стране сейчас не нравится в его программе, – появилось значительно позже, следовательно, его изначально можно избежать.

Шейх уже направился к выходу, но перед ним вдруг предстал Герлиц.

– Если предположить, что фельдмаршал решится создать здесь рейх Пустыни Пустынь, я сказал: Если предположить… Кем в этом рейхе хотели бы видеть себя вы?

– Председателем парламента или как он там будет называться.

– Вот теперь ситуация проясняется.

– Притом, что всеми высшими полномочиями, – поспешил уточнить шейх, – как и в современной Германии, будет обладать фюрер. В данном случае – Фюрер Пустыни Пустынь. Кажется, я ответил на все ваши вопросы. Встретимся через месяц. Если вы, фельдмаршал, – оглянулся на Роммеля, – примете решение раньше, вы найдете способ связаться со мной… мой Фюрер Пустыни.

* * *

Когда аль-Сабах ушел, Роммель молча наполнил свой бокал и залпом выпил. Он вдруг почувствовал себя таким уставшим и внутренне опустошенным, словно беседовал не с реально существующим шейхом, Вождем Вождей, а с пришельцем из иных миров.

– Почему вы молчите, Герлиц? – поинтересовался он после того, как несколько раз прошелся по шатру.

– Я не молчу, я размышляю.

– Тогда, может, хоть вы, великий мыслитель, объясните мне, как расценивать этот визит?

– Перед вами предстал человек, который пытался подтолкнуть вас к тому решению, к которому рано или поздно вы должны были прийти. Или уже пришли, но пока что предпочитаете не посвящать в свои планы никого, даже своего верного адъютанта Герлица.

– Если вы имеете в виду создание Великого рейха Великой Пустыни, то не темните, а называйте вещи своими именами.

– Уже назвал.

– Так вот, я не приходил к подобному мнению, Герлиц. И не мог прийти.

– Вождь Вождей ушел отсюда с тем же мнением, – уклончиво согласился адъютант.

– Я не мог к нему прийти, Герлиц, – еще жестче повторил фельдмаршал.

– Потому что вы не фюрер?

– Потому что у нас уже есть фюрер. Все еще есть фюрер, если быть точнее.

– Но ведь шейх говорил о Фюрере Пустыни, – напомнил ему адъютант, – которым тому, берлинскому, фюреру,именуемому, следует полагать, Фюрером Европы, никогда не стать.

– А что, если предложить этот вариант Гитлеру? – вдруг оживился Роммель. – Почему бы Германии не иметь здесь, в Пустыне Пустынь, свое марионеточное государство?

– Гитлер не потерпит появления еще одного фюрера, – резко отреагировал Герлиц. – Как бы этот новый фюрер ни называл себя.

– Но руководитель этой страны может называть себя не фюрером, а как-нибудь иначе, объявив себя подданным фюрера. И тогда, может быть, Гитлер, наконец, подбросит нам хотя бы несколько свежих, боеспособных дивизий.

«И все? – разочарованно уточнил про себя полковник. – Затевать создание рейха Пустыни Пустынь только для того, чтобы выпросить у Гитлера несколько свежих дивизий?! Нет, мой фельдмаршал, вам никогда не стать фюрером, ибо прав был шейх аль-Сабах: фюрером становится только тот, кто решится создать свой собственный рейх».

– Если вы изложите Гитлеру тот план, который только что изложили мне, он обязательно захочет обсудить его с Борманом и Герингом. Борман, конечно же, начнет вилять и дипломатничать, а вот маршал Геринг…

– А что маршал Геринг?..

– Он обязательно посоветует перебросить сюда несколько свежих дивизий, но вместе со свежим командующим корпусом, поскольку сейчас ему буквально во всем видятся нити заговора против фюрера. И на всякий случай посоветует усилить приписанное к корпусу управление СД.

– В таком случае пока что нам выгоднее воздерживаться от каких-либо революционных идей и помалкивать.

– Но это уже должно быть молчанием Фюрера Пустыни Пустынь, мой фельдмаршал, – назидательно изрек Герлиц и, как показалось Роммелю, даже попытался подражать произношению шейха.

10

Теперь в распоряжении Германа Шернера были доклад специальной комиссии, исследовавшей причины и последствия катастрофы летающего диска в районе города Фрейбурга[15], и техническая информация, полученная Марией Воттэ во время сеанса с кем-то из Высших Неизвестных.

Важно, что у него были оба эти документа, поскольку многое из того технологически важного, что ему удалось извлечь, прояснялось только благодаря их сопоставлению. К тому же, он внимательнейшим образом изучил принцип работы электродинамических машин доктора Шума, сверхбыстрое вращение которых позволяло этим машинам парить в воздухе, создавая вокруг себя особое электромагнитное поле и даже изменяя течение времени; проанализировал все то, что предлагали миру в своих разработках конструкторы дискообразных самолетов Циммерман, Габермоль и Шривер[16].

Прибыв в Ракетный исследовательский центр СС, в котором Шернер работал после того, как более 600 англо-американских «летающих крепостей» буквально стерли с лица земли большинство лабораторий, жилых помещений и стартовых площадок центра в Пенемюнде[17], барон фон Браун буквально ворвался в его коттедж.

– У меня ужасно мало времени, доктор Шернер, – начал он без всякого вступления, – а поговорить нам следует основательно. О чем говорит вам вся эта ваша полумистическая канцеляристика? – до оскорбительности небрежно захватил он несколько листиков, которые главный дисколетчик рейха тотчас же вырвал у него.

– Она свидетельствует, барон фон Браун, о том, что в принципе я был на верном пути. – Шернер медленно поднялся из-за стола и остановился так, чтобы во второй раз Браун не смог прорваться к его бумагам. Теперь, пребывая в ракетном центре СС под патронатом его шефа, штурмбаннфюрера СС Эйнгеля, а главное, под личным кураторством Отто Скорцени, Шернер наконец по-настоящему почувствовал, что в действиях своих он свободен. Слишком уж навязчивым было попечительство со стороны Брауна там, в Пенемюнде, слишком уж Ракетный Барон давил на него своим авторитетом, а главное, своим невосприятием идеи создания дисколетов. – Осталось выяснить несколько принципиальных деталей.

– Каких именно? Не бойтесь, Шернер, я вам не конкурент. Как видите, я летающими дисками не увлекаюсь.

– Например, уже сейчас ясно, что фрейбургский диск принадлежит то ли к иной, довольно устаревшей модели дисколета, созданной той же цивилизацией, с которой удалось установить контакт Неземной Марии, то ли речь идет о творениях разных цивилизаций, пришедших к принципиально одинаковому решению своей транспортной проблемы.

– Понятно, в любом случае вы получили нужную вам подсказку и готовы работать над новым проектом своего «шернеролета», как его окрестил Скорцени.

– В любом случае я пришел бы к тому же решению, к которому пришли разработчики этого аппарата где-то там, в иных мирах.

– Не уверен, но допускаю. – Шернера эта фраза могла бы ранить значительно больнее, если бы он не знал, что пользуется ею Ракетный Барон довольно часто, даже оценивая свои собственные проекты.

– Придется соглашаться, – как можно тверже заявил Шернер.

«Не уверен, но допускаю», – ему уже не раз приходилось выслушивать эту присказку барона, однако всякий раз она на какое-то время выбивала его из рабочего ритма, вот почему Шернер так опасался ее и вот почему так избегал встреч с самим Брауном. Было в этом человеке что-то такое, что после каждой встречи с ним заставляло Шернера вспоминать все, что он знал об энергетическом вампиризме. Вспоминать-то он вспоминал, однако противостоять брауновскому вампиризму так и не научился.

– Поймите, Шернер, я не возражаю против разработки проекта дисколета, мало того, я считаю его очень перспективным. Но вы сами могли убедиться, как трудно его финансировать. Неминуемо возникает дилемма: ракеты или дисколеты? Но индустрия дисколетов – это в будущем, довольно далеком будущем, а ракеты Германии нужны сейчас, уже завтра, в огромном количестве, причем такие, которые бы достигали Лондона, Москвы и Нью-Йорка. С такой постановкой проблемы вы согласны?

– В принципе согласен, однако наука не может…

– Никаких «однако», Шернер! Будем считать, что мы уже пришли к единодушию. Вы сворачиваете проект своего «шернеролета» и продолжаете работать над ракетной программой, над которой уже работали.

– А если я не вернусь в эту программу?

– Но почему? Существуют интересы Германии, которые, конечно же, должны быть выше ваших собственных амбиций.

– Это уже демагогия, барон, которая ко мне никакого отношения не имеет. Работая над проектом дисколета, я точно так же забочусь об интересах Германии, как и вы. Но если ваши боевые ракеты так и останутся боевыми и будут служить только войне, то дисколеты – это еще и универсальное средство межконтинентального и межпланетного сообщения. Это соединение самолета, космического корабля и субмарины, поскольку среда передвижения для моих дисков не будет иметь никакого значения.

– Вы ждете, что я стану полемизировать с вами? Нет. Хотя замечу, что первые космические полеты человечество будет осуществлять не на ваших «шернеролетах», а на ракетах Брауна. В космос человек прорвется на той многоступенчатой ракете, которую я пока что готовлю для атаки американских берегов. Специальная кабина для астронавтов, установленная на такой мощной ракете, способна позволить человеку проинспектировать орбиту Земли. Благодаря этим ракетам мы сможем создавать орбитальные станции, которые будут без всякого горючего в течение многих месяцев летать на околоземной орбите. Благодаря ракетам мы достигнем Луны и создадим там базу землян, со стартовой площадки которой наши корабли будут уходить в сторону Марса и Венеры.

Дождавшись, пока барон умолкнет, Шернер самодовольно улыбнулся и, только теперь жестом предложив гостю кресло, сам тоже вернулся к столу.

– Вот видите, как все просто, господин Браун: вы требуете свернуть космическую программу создания дисколетов ради того, чтобы полномасштабно развернуть космическую программу ракетостроения. Вы навязываете нам ракетную идеологию освоения космоса в противовес, условно говоря, дисколетной и при этом, глядя мне в глаза, заявляете, что не собираетесь полемизировать со мной.

Браун удрученно молчал, он был крайне разочарован их встречей и даже не пытался скрывать этого.

– В науке, в исследовательских работах своих, Шернер, мы неминуемо будем полемизировать. И это совершенно естественно. Однако не надо быть провидцем, чтобы предвидеть, что эта война закончится не только крахом германской армии, она завершится крахом самой Германии как государства. Нас буквально разорвут на части, затопчут и выжгут, а всех тех, кто создавал оружие возмездия, то есть таких пенемюнденских умников, как мы с вами, скорее всего, перевешают. То ли враги наши, из чувства мести, то ли наши нынешние покровители – чтобы наши мозги и наши идеи не достались врагу.

– Так что вы предлагаете? Уже сейчас, еще до краха Германии, бежать в Англию вслед за Гессом?

– Я не предатель и не безумец, маркграф Шернер. Существует и более близкая и реальная угроза. Если вы потребуете солидного государственного финансирования своих разработок – а вы их, конечно же, потребуете, – то в конечном итоге денег не хватит ни на ракетную, ни на дисколетную программы. Мы с вами окажемся не в состоянии решать военные проблемы страны, а значит, дадим проглотить себя тем, кто и сегодня уже неплохо зарабатывает на строительстве самолетов, танков и субмарин. Геринг, Дениц и танковые генералы только и ждут, чтобы наброситься на нас, как на бездарей и расхитителей народных денег, которые только и способны, что убаюкивать фюрера и весь германский народ баснями о создании некоего оружия возмездия. А такие обвинения в нашей стране обычно заканчиваются концлагерем или петлей во дворе гестаповской тюрьмы. Я достаточно ярко обрисовал вам нашу общую перспективу, Шернер? Подчеркиваю: общую!

– Ярко, но не очень убедительно.

– То есть вы ждете, когда я стану вам угрожать… – констатировал Браун, давая Шернеру возможность возродить в своей памяти пенемюнденскую молву о жестокой мстительности Ракетного Барона и о его особом умении убирать со своего пути каких угодно конкурентов и недоброжелателей. Браун прекрасно знал об этих слухах, однако не только не пресекал их, но, наоборот, всячески поддерживал, исходя из принципа римских цезарей: «Пусть ненавидят, лишь бы боялись!»

– А вы действительно решитесь угрожать мне? – сделал Шернер ударение на слове «решитесь», и при этом оба конструктора возродили в памяти облик одного и того же человека – личного агента фюрера по особым поручениям, обер-диверсанта Отто Скорцени.

– Нет, я дам вам время подумать, – медленно выдавливал самого себя из кресла Ракетный Барон, пристально, испепеляюще глядя при этом в глаза Шернеру.

Но именно в эту минуту на столе маркграфа ожил телефон, и первыми словами, которые фон Брауну пришлось услышать, были:

– Да, господин Скорцени, я узнал вас по вашему своеобразному голосу.

Поняв, что на этом этапе космического марафона он проиграл, Браун воинственно набычился и, выходя из коттеджа Шернера, хлопнул дверью так, что все это дощато-бревенчатое строение заскрипело, словно под ударами ураганного морского ветра.

11

Уже перед отъездом в Берлин оберштурмбаннфюрер СС Фридрих Шмидт настиг кочевой лагерь командующего неподалеку от Эс-Саллума.

Пока он отсутствовал, занимаясь «сокровищами Роммеля», здесь двое суток бушевала песчаная буря, затем двое суток – сражение, которое прекратилось из-за… новой, еще более сильной песчаной бури.

Эту исчерпывающую информацию он получил на полевом аэродроме близ Тобрука, от словоохотливого ефрейтора из команды технического обслуживания, и решил, что ничего не потерял бы, если бы его командировка в рейх продлилась хотя бы суток двадцать. А не жалкие трое суток, которые ему были отведены приказом начальника штаба корпуса.

– Теперь командующий уж точно возьмет Каир, – пророчествовал аэродромный ефрейтор.

– Почему вы так решили? Хотя Каир, замечу, самое настоящее африканское дерьмо.

– Видел, как фельдмаршал метался по аэродрому, проклиная эту страну и угрожая зарыть в пески всю армию англичан. Живьем – в пески. А что вы хотите, это ведь не кто-то там, это – Роммель!..

– Всего лишь Роммель, – холодно заметил оберштурмбаннфюрер.

– Простите?.. – с интеллигентской вежливостью переспросил ефрейтор и был немало удивлен тем, что офицер СС ничуточку не смутился, наоборот, ответ его был таким же, только еще более резким:

– Я сказал, что это всего лишь Роммель, – почти прорычал оберштурмбаннфюрер, вспоминая при этом о ревниво-высокомерном отношении к командующему «африканцами» рейхсфюрера СС Гиммлера. – И не более того.

– Вам виднее, – сник ефрейтор, как бы говоря: «С эсэсовцами разве поспоришь?» Но даже в состоянии полного смятения нашел в себе мужество возразить: – И все же согласитесь: Роммель – это Роммель… По Ливийской пустыне он прошелся, как Наполеон. Так что впредь полководцы грядущих войн будут проходить по ней уже как Роммель!

– Прикусите язык, ефрейтор, – снисходительно процедил барон.

– Так говорит генерал, – с вызовом человека, глубоко оскорбленного недоверием, заявил аэродромщик.

Шмидт не стал отвечать ему. Дождавшись вместе с двумя другими офицерами из штаба Роммеля попутной автоколонны, он отправился навстречу палящему ветру, все увереннее прорывающемуся из глубин безжизненного пустынного нагорья.

«Все они здесь свихнулись на Роммеле… – яростно взвинчивал себя оберштурмбаннфюрер СС. – На Роммеле и Бонапарте. Весь африканский легион этот мясник, Лис Пустыни, сумел превратить в бонапартистский; не солдаты рейха, а корпус свихнувшихся бонапартистов», – ворчал он про себя, осматривая из кабины грузовика открывавшуюся голубовато-белую полосу Средиземного моря.

Если бы еще несколько дней назад он услышал подобное ворчание из уст любого из офицеров, наверняка съездил бы ему по физиономии. У Шмидта, бывшего боксера, это как раз получалось неплохо. Тем более что он редко сдерживался в тех случаях, когда считал, что пора пускать в ход «наиболее веский» из аргументов.

Но эта поездка в Берлин должна многое изменить. Собственно, многое начало меняться уже с той поры, когда Гиммлер назначил его командиром «золотого конвоя», под охраной которого находились машины с картинами и драгоценностями. Шмидт так и не понял, почему Роммель остановился именно на его кандидатуре. Уж кто-кто, а его, прирожденного, как считал тренер, боксера, трудно было заподозрить в любви к искусству, а тем более в знакомстве с ним.

«Впрочем, – вдруг поймал себя на этой мысли отставной боксер, – может быть, именно потому и была избрана твоя кандидатура, что Роммель знал: ты на какое-либо произведение искусства не позаришься, поскольку ни черта в нем не смыслишь! Если он рассуждал именно так, тогда все логично. Иное дело, что сама логика эта сомнительная, поскольку под рукой у меня всегда есть несколько очкариков, способных отличить произведение искусства от поделки ремесленника, – тем не менее ответ на свой вопрос ты получил».

А спустя несколько дней после этого назначения со Шмидтом возжелал встретиться начальник службы СД и гестапо при Африканском корпусе штандартенфюрер СС Цольке. Поначалу беседа вроде бы не ладилась. Штандартенфюрер говорил как бы ни о чем, а значит, ясно было: знакомится, прощупывает, выясняет его взгляды и проверяет на «устойчивость». Понадобилось минут десять разговора впустую, чтобы Цольке, наконец, заявил, что утром он связался с Гиммлером и что Гиммлер лично заинтересовался его, Шмидта, персоной.

– Чем это может кончиться для меня? – прямо спросил тогда барон гестаповца.

– Всем самым хорошим, если вы сегодня же дадите письменное согласие сотрудничать с нами. И подадите рапорт о переводе вас в войска СС.

– Но в таком случае мне трудно будет убеждать кого-либо, что я давно мечтал об этом.

– Мечтали, подполковник, мечтали. И даже высказывались по этому поводу вслух в кругу офицеров. Почему вы этого стесняетесь?

Шмидт мог поклясться, что никогда ничего подобного в кругу офицеров не говорил. Но сейчас это не имело значения. Он понимал Цольке: эта легенда об офицере вермахта, страстно желавшем стать членом ордена СС, нужна была сейчас им обоим, она нужна была для всех, кто знал Шмидта. Но главное, что она создавалась для Роммеля, а возможно, и для Гиммлера.

– Но чтобы вступить в СС, мне понадобится побывать в рейхе.

– Фронтовиков мы принимаем в СС прямо здесь, в Африке. Но в рейхе вы, конечно же, побываете. Как только это понадобится рейхсфюреру.

– Может быть, вы еще и объясните, почему рейхсфюрер заинтересовался моей особой?

– Потому что еще раньше вами заинтересовались мы, гестапо. Лично я. Вы не спрашиваете, почему вами заинтересовался я? – Африканская жара никак не воздействовала на этого толстяка. Он раздавался вширь так, словно пребывал на южном курорте.

Правда, он и направлен-то был сюда лишь месяц назад, и как по нынешним временам на почти что курортную должность. Но уже чувствовал себя старым фронтовиком. И всячески подчеркивал это.

– Следовательно, ваш интерес связан с моим новым назначением?

– Вы догадливы, подполковник.

– При этом вы не желаете, чтобы о проявлении вашего интереса узнал фельдмаршал Роммель.

– На этот вопрос я отвечу вам так: для меня куда важнее, что интерес к вашей особе рейхсфюрера Гиммлера тоже связан с вашим новым назначением. Такой ответ вас устроит? А теперь подумайте, стоит вам портить настроение сразу двум маршалам и одному скромному служащему гестапо?

– Пожалуй, вы правы.

– Не скрою, ответом вашим я удовлетворен. И пусть вас не пугает то, – слегка понизил голос штандартенфюрер, – что очень скоро придется выбирать между Роммелем и Гиммлером.

– Не приведи Господь, – вполне естественно ужаснулся Шмидт, – оказаться перед таким выбором!

– Но вы уже оказались перед ним.

– Для меня это ошеломляющая новость.

– А посему мой вам совет: не изнуряя себя лишними размышлениями, выбирайте Гиммлера.

– Но ведь рано или поздно фельдмаршал узнает об этом.

– Он и должен будет узнать об этом.

– Трудно предугадать, каковой будет его реакция.

– Роммелю это не понравится.

– А раз не понравится, он меня сместит с этой странной должности – начальника «золотого конвоя Роммеля».

– Захочет сместить, но побоится. А посему вынужден будет смириться. А то, что как офицер СС вы привержены своему рейхсфюреру… Кто посмеет обвинить вас в этом? Тем более что формально этот выбор ни к чему вас не обязывает. Иное дело, если бы вам пришлось выбирать между Германией и Великобританией. Или такой выбор тоже возник? – вдруг резко повысил тон Цольке.

– Не понимаю, о чем вы, господин штандартенфюрер.

– Что тут понимать? С той поры, как вы оказались носителем тайны «золотого конвоя Роммеля» – вам цены нет. За вами будут охотиться все: от разведок арабских стран, хотя я сомневаюсь, что таковые у них наличествуют, до сицилийской мафии. Поэтому я и спрашиваю: английская разведка на вас уже выходила?

– Нет, не выходила. В связи с чем появилось это подозрение?

– Слишком неуверенно вы произносите это свое «не выходила».

– Никто из англичан на меня не выходил, – попробовал барон произнести уже более уверенно.

– Когда вы лжете на исповеди у пастора, – бульдожьей хваткой вцепился в него офицер службы безопасности СС, – Господь вам это простит, ибо Он к этому привык. Но когда вы решаетесь лгать СД или гестапо!.. Тут уж Господь бессилен. Не мямлите, Шмидт, не мямлите! С английской разведкой мы как-нибудь разберемся, а тот выбор, который вам предстоит сделать сейчас, как я уже сказал, ни к чему не обязывает.

Шмидт не поверил ему. Знал, что обязывает. И что, потеряв к нему доверие, фельдмаршал Роммель сделает все возможное, дабы избавиться от него. Причем самым радикальным образом.

Все это так, но ведь и Гиммлер тоже не станет уговаривать его. И на силы небесные оглядываться не будет – не таков этот человек.

– Учтите, что, вступив в ряды СС, вы тем самым, по существу, выйдете из прямого подчинения Роммелю, – попробовал успокоить его штандартенфюрер, тонко уловив, какие страхи гложут сейчас душу бравого «хранителя сокровищ Роммеля».

– Можете считать, что выбор я уже сделал, – ответил Шмидт, прежде чем действительно сделал его… этот выбор.

12

Шум от удара дверью, которым Ракетный Барон фон Браун завершил свой неудачный визит к упрямому и явно зазнавшемуся творцу «шернеролета», донесся и до слуха Скорцени.

– У вас там что, штормит, а вы забыли закрыть дверь? – спросил он.

– Можно сказать и так. – Молвив это, маркграф фон Шернер поначалу решил было этим и ограничиться, но, подумав, что самое время открыть глаза своему патрону на взаимоотношения с руководителем Пенемюнденского центра, с нескрываемой иронией добавил: – На самом же деле это разбушевался Вернер фон Браун. Поэтому здесь были настоящие порывы урагана, по принципу «буря и натиск»!

– Он все еще где-то рядом?

– Вряд ли. Наверняка уехал. Разговор выдался тяжелым, а точнее, вообще не сложился.

– И что же привело его к вам? – насторожился Скорцени.

– Не знаю, стоит ли рассказывать об этом, – явно лукавил Шернер, зная, что на самом деле стоит. Он прекрасно понимал, что Браун на этом не остановится и действия его следует тактически упреждать.

– Выкладывайте, причем очень быстро. Хотя нет, не по телефону. Нам все равно нужно встретиться. Обнаружились следы фрейбургского дисколета.

– Неужели?! Так это же прекрасно! – возликовал Шернер, давая понять, что о Вернере, с его «бурей и натиском», окончательно забыто; для общения со Скорцени существуют темы поважнее.

– Увы, самого дисколета уже нет.

– Но он был?!

– Вне всяких сомнений!

– Куда же он девался? Куда он вообще мог деваться в этой стране?

– По этому поводу можно выражаться и похлеще, но… Минут через двадцать на вашей посадочной площадке приземлится «Физелер Шторьх», который доставит вас во Фрейбург, откуда я, собственно, и звоню. Мы побываем на месте, где этот аппарат хранили, точнее, скрывали, а главное, у вас появится возможность встретиться с местным инженером, принимавшим участие в восстановительных работах этого, как они здесь называют, звездолета.

– Это очень важно, господин Скорцени, – еще больше заволновался Шернер. – Ничто не может заменить рассказ очевидца, тем более – инженера.

– Заодно поговорим о некоторых любителях «бури и натиска».

Самолетика он дожидался, уже стоя у посадочной полосы. Пролетая над руинами городов, пепелищами сел и забитыми воинскими эшелонами железнодорожными станциями, Шернер благодарил судьбу, что она не швырнула его в крематорийную топку «восточной бойни» и что даже те аппараты, которые он пытается создавать, в этой войне – по крайней мере, в этой – задействованы не будут.

В отличие от Брауна, который давно и безнадежно увяз в военных заказах и фронтовой истерии, Шернер стремился дистанцироваться от всего, что происходило на фронтах, убеждая себя, что занимается чистой наукой. И что плоды этих занятий одинаково важны для человечества по обе стороны Ла-Манша, Атлантики и даже Уральских гор, к которым еще недавно фюрер так фанатично стремился.

– Звездолет приземлился вон там, в этой низине между холмами, – указал инженер Раднер на живописный лужок, с двух сторон к которому дотягивались подножия холмов, а с третьей подступал небольшой лес. – Судя по тому, что аппарат не стоял на колесах или каких-то ножках, а лежал на «пузе», одной стороной зарывшись в грунт, приходим к выводу, что он потерпел катастрофу. Однако, терпя бедствие, экипажу все же удалось более или менее удачно спланировать и аварийно приземлиться. Что случилось с пилотами, я не знаю. Они то ли ушли в лес, а оттуда были эвакуированы некоей инопланетной спасательной командой, то ли арестованы полицией или гестапо, – вопросительно взглянул он на невозмутимо стоявшего рядом, на небольшом валуне, Отто Скорцени.

– Выяснял. Экипаж исчез. Комиссия пришла к выводу, что он состоял из трех пилотов. Сам аппарат был обнаружен спустя почти двое суток после его приземления, однако никто никаких странных особей в окрестностях не видел. Звездолет никуда отсюда не увозили. Это была огромная махина, радиус которой достигал семи метров, а высота шести метров, и весила она, по прикидкам, порядка двадцати тонн. Решено было никуда не перемещать ее, а прямо здесь укрыть, в дощатом ангаре. Местность тут же оградили и выставили охрану.

– Я тогда выдвинул версию, – вновь заговорил Раднер, – которая, правда, была осмеяна другими членами комиссии…

– Так-так, – оживился Шернер, – что за версия? Не волнуйтесь, я готов к рассмотрению любого предположения.

Прежде чем ответить, инженер вновь вопросительно взглянул на Скорцени.

– В этом кругу – можно, – обронил тот, давая понять, что запрет на разглашение государственной тайны, которую инженер клятвенно обещал хранить, на время снят.

Раднеру уже было под пятьдесят. Это был тщедушный мужичок с запавшей грудью и изможденным лицом человека, страдающего какой-то неизлечимой болезнью. А еще Шернер успел узнать, что почти год инженер провел на Восточном фронте, где и лишился кисти левой руки: хирургам пришлось ампутировать ее после обморожения.

– Я предположил, что пилотируют подобные аппараты не люди, то есть, вернее, не сами инопланетяне, а биологические куклы, искусственные биологические создания[18], создавать которых мы с вами пока еще не научились.

– Вполне допускаю, – согласился Шернер. – При их-то уровне развития науки… Но что из этого следует?

– А то, что, в случае аварийной посадки или угрозы пленения, эти искусственные космочеловечки запрограммированы на самосожжение. Если мы своим разведчикам вручаем капсулы с цианистым калием, заранее программируя их на самоубиение, то почему бы не допустить, что точно так же, только на генетическом уровне, программируются и эти космочеловечки?

– Только у них задача посложнее: самоликвидироваться следует таким образом, чтобы землянам не доставались даже тела погибших, – поддержал его Скорцени. – Инопланетянам очень не хочется, чтобы мы знали их технику и даже строение их тел.

– В данном случае – строение искусственных тел. Это секрет их генетиков. То есть я предполагаю, что космочеловечки попросту самосожглись.

– Пепел кто-нибудь видел, его исследовали? – поинтересовался Шернер.

Скорцени и инженер переглянулись.

– Не видел, не исследовал. Сейчас, в управлении СД, вы ознакомитесь с актом комиссии, копию которого мне еле удалось вырвать из архива «Аненербе», а точнее, из архива общества «Врил». Но я внимательно прочел: о пепле там ни слова. Может, самосожжение происходило где-то вдали отсюда, после того как пилоты попытались вызвать спасательную команду.

– А анализ грунта на месте падения сделали? Возможно, там оказались остатки какого-то горючего, какие-то вещества неземного происхождения.

– Упоминается, что делали, однако результатов этого анализа нет. Следует понимать так, что ничего важного не обнаружили.

Они обошли место падения дисколета, на котором даже вмятина от корпуса аварийной машины давно заросла травой; осмотрели ближайшие валуны, торчащие из холма, едва заметную тропинку, уходящую в сторону леса.

– Конечно, столько лет прошло… – понимающе молвил инженер, чувствуя, что конструктор осмотром разочарован. – Тем более что делалось все это в какой-то – вы уж извините за откровенность, господин Скорцени, – дичайшей секретности.

– Вы, Раднер, пытались разобраться в энергосистеме дисколета? Я верно понял?

– В электросистеме, – уточнил Раднер. – Подчеркиваю, в электро…

– Какое это имеет значение? – недовольно проворчал штурмбаннфюрер. – Вы же инженер-энергетик.

– Элетроинженер. Те, кто поручал мне исследовать кабину, тоже считали, что это не имеет значения – по какому виду энергии я специалист. Но единственное, что я способен был установить, – что никаких следов источника электроэнергии, электропроводки и электроприборов в кабине этой машины не было. Поэтому я представления не имею, какую энергию они использовали, скажем, хотя бы для освещения кабины ночного пространства вокруг диска. Очевидно, каналы прохождения энергии были в самом корпусе машины и проходила она, скажем, по серебряным или из какого-то иного металла сделанным нитям.

– Хорошо, а внутри двигателя?

– При мне члены комиссии так и не смогли попасть в саму машину. Там все было упрятано в коробки из сверхпрочного металла, и капота как такового, чтобы можно было открыть и покопаться в моторе, там не было. То есть он, естественно, где-то был, однако при мне эти мудрецы из какого-то тайного общества обнаружить его так и не сумели. Или же не сумели открыть. А потом он исчез.

– Каким образом?

– Это уже вопрос к нашей службе безопасности, – пожал плечами Раднер.

Скорцени остановился возле обугленного пенька, все еще выступавшего на том месте, где в землю была врыта одна из несущих опор деревянного гаража, попинал его носком сапога, что-то проворчал про себя, философски осмотрел поднебесье над холмами, словно ждал, что из него вот-вот появится кем-то угнанный дисколет… И, только убедившись, что небеса и впредь намерены безмолвствовать, признал:

– Да, действительно, исчез. Произошло это под утро. Пришла смена караула и видит: вместо гаража – пепелище, машины нет, двух часовых – пост был усиленным – тоже нет. Комиссия утверждает, что гараж был сожжен мгновенно, каким-то неведомым нам пучком энергии, выпущенным, очевидно, такой же мощной машиной, как и та, что потерпела аварию. А наш дисколет инопланетяне попросту унесли в небо.

– Или, может быть, сожгли? – спросил инженер.

– Остатки сожженных опор виднеются до сих пор, – заметил Скорцени. – Пепел был. Даже от древесины. Не много, правда, но все же обнаружили. Значит, от такой махины, как дисколет, от этой огромной массы металла, состоящего из неизвестного нашим металлургам сплава, тоже должно было что-то остаться. Однако ничего тогда эксперты так и не нашли.

– Тогда надо бы встретиться с членами комиссии, – сказал Шернер.

– Не советую, – сухо ответил Скорцени. – Для этого вам придется отправиться на небеса. Комиссия состояла из пяти человек. Двое из них погибли в концлагере, двое умерли своей смертью. Один, руководитель комиссии, попал в психиатрическую лечебницу и там покончил жизнь самоубийством.

– Словом, случай подбросил нам машину из нашего будущего, однако мы им так и не воспользовались.

– Почему же, частично сумели. В докладе говорится о том, что принцип работы двигателя удалось разгадать. То есть следует полагать, что в общих чертах в принципе работы двигателя наши мудрецы вроде бы разобрались. Увидим, что вам, Шернер, удастся выудить из их доклада. Делать нам здесь больше нечего: поехали, ознакомитесь с выводами комиссии, исследовавшей диск.

13

Формальности, связанные с приемом в ряды СС, много времени не заняли. Тем более что, вопреки опасениям Шмидта, никто в его родословной копаться не стал. Или же, наоборот, еще до беседы с ним Цольке в ней покопались настолько основательно, что, ознакомившись со всем нарытым его подчиненными, Гиммлер приказал выводы соответствующей комиссии штаба СС сжечь и забыть.

Как бы там ни было, а в Берлин Шмидт прибыл в приподнятом настроении. И все было бы хорошо, если бы не люди, предусмотрительно посланные по его следу самим фельдмаршалом. Оказывается, они тоже успели кое-что нарыть, поэтому не было ничего удивительного, что перед вылетом Роммель, узнавший о скором перевоплощении «хранителя сокровищ» в офицеры СС, потребовал его к себе. И хотя командующий вел себя довольно сдержанно, все равно, вспоминая об этой встрече, барон до сих пор нервно вздрагивает.

…Фельдмаршал только что вернулся из танкового полка, находясь в котором, оказался в центре боя с заблудившейся бронетанковой колонной англичан. В штаб он прибыл в одежде обычного танкиста, с грязным от копоти лицом и в кровь исцарапанными и такими же грязными руками.

Шмидт знал, что фельдмаршал уже несколько раз оказывался в самой гуще боя, при этом не только не выказывал штабистской робости, но и, наоборот, впадал в солдатский азарт, порождая затем в солдатской среде легенды о своей храбрости и неуязвимости, которые очень импонировали Лису Пустыни.

– Так до меня дошли слухи, что вы вступаете в СС? Или даже вступили в ряды доблестных «отрядов охраны партии», – прохрипел Роммель, едва Шмидт переступил порог особняка, принадлежавшего некогда местному сборщику податей.

– Я давно ходатайствовал об этом, – ответил барон именно так, как того требовал, прослышав о его визите к фельдмаршалу, штандартенфюрер Цольке.

– Вы меня страшно удивили, «ходатай», – иронично заметил Роммель, прямо из горлышка попивая охлажденное вино.

– Был уверен, что вам давно известно об этом, и, зная ваше благосклонное отношение к войсковой элите СС…

Услышав о своей благосклонности «к войсковой элите СС», Роммель брезгливо повел рукой, словно отмахивался от тучи саранчи. Фельдмаршал не сомневался, что в СД ни для кого не секрет, как именно он относится ко всей этой показухе с созданием неких элитных дивизий так называемых «зеленых СС», однако разуверять Шмидта не стал.

– Мы не будем обсуждать сейчас степень моей благосклонности к СС, подполковник, – упорно не желал фельдмаршал признавать его эсэсовского чина.

– Как прикажете.

– А теперь, значит, отправляетесь на прием к Гиммлеру?

– Как мне было приказано рейхсфюрером.

– И что еще вам было приказано рейхсфюрером, подполковник?

С ответом Шмидт не спешил. Он понимал, что фельдмаршалу следует дать или выговориться, или опомниться и признать реальность происходящего.

Удивленный его упрямой паузой, Роммель тоже умолк. В общем-то, Шмидт уважал этого человека. Несмотря на свое увлечение боксом, Шмидт еще в школе решил, что станет офицером, то есть пойдет по стопам многих в его баронском роду. И фельдмаршалу прекрасно было известно, что в свое время он, барон Фридрих Шмидт, закончил ту же Дрезденскую пехотную школу, в которой какое-то время служил инструктором он, Роммель.

Правда, к тому времени, когда Шмидт был ее кадетом, Роммель уже преподавал в Потсдамской военной академии, однако Шмидт, как и многие его сверстники, был наслышан об этом суровом боевом офицере, получившем в годы Первой мировой два Железных креста. А когда молодой обер-лейтенант Шмидт зачитывался по-солдатски увлекательной книгой Роммеля «Пехота атакует»[19], сам будущий фельдмаршал, уже в чине генерал-майора, командовал батальоном личной охраны Гитлера.

– Все равно ценности придется переправлять в рейх, – сказал он Роммелю уже тогда, когда фельдмаршал сам не знал, как ему продолжить этот разговор с человеком, который уже завтра будет принят рейхсфюрером СС Гиммлером.

– Мы найдем способ спрятать их.

– Но ведь не собираемся же мы зарывать их где-то здесь, в африканских песках? Поэтому без СС, без покровительства Гиммлера, нам в любом случае не обойтись, – твердо заявил «хранитель сокровищ». Уже полупредавший его, фельдмаршала Роммеля, «хранитель».

– Почему вы вдруг решили, что не обойтись? Это вам Цольке внушил такую чушь?

– Дело не в Цольке. Если мы попытаемся обойти Гиммлера, тогда нам придется защищаться не только от него, но и от гросс-адмирала Деница, на корабле которого мы будем переправлять эти сокровища; и от рейхсмаршала Геринга, на самолете которого вам придется возвращаться в рейх; и от Бормана, не говоря уже о шефе гестапо Мюллере.

– Стоп-стоп, барон, ну-ка, повторите, что вы там сказали о сокровищах Роммеля, зарытых в африканских песках? Вы хоть догадываетесь, подполковник, что подали прекрасную идею? Представляете, сколько романтических легенд будет сложено о «зарытом в Ливийской пустыне золоте Роммеля»?! О кладах известнейших морских пиратов древности просто забудут!

– Да уж, – скептически «поддержал» его барон.

– А скольких авантюристов поглотят пески этой великой пустыни, прежде чем будут обнаружены хоть какие-то следы роммелевского клада! – наслаждался собственными фантазиями фельдмаршал, не придавая значения реакции начальника «золотого конвоя Роммеля».

Пока что фельдмаршал говорил это шутя, он всего лишь предавался фантазиям старого неисправимого авантюриста. На самом же деле в душе он уже соглашался со Шмидтом, что «золоту Роммеля» срочно понадобился высокий покровитель в рейхе. То есть по существу Шмидт прав: обойти Гиммлера, а следовательно, обойтись без него в такой масштабной операции вряд ли удастся.

– Значит, вы тоже уверены, что не обойтись… – не спрашивал, а скорее констатировал командующий. И на сей раз тон его был спокойным и примирительным.

– Любой скандал, связанный с «золотом Роммеля», для нас будет крайне опасен – вот в чем я абсолютно уверен.

Роммель на минуту задумался, не забывая при этом о вине. Но если до сих пор фельдмаршал потягивал его в одиночку, то теперь расщедрился на стакан и для оберштурмбаннфюрера.

– А что, может, это и есть тот выход, которого я давно искал! Объединить наши с вами усилия – с возможностями рейхсфюрера…

– Более надежного патрона нам все равно не найти, господин фельдмаршал. Если же мы попытаемся действовать в одиночку и рассматривать сокровища как наши личные, Гиммлер, Геринг или командование Военно-морскими силами, к услугам которых мы так или иначе вынуждены будем прибегнуть, попытаются втравить в эту историю самого фюрера.

– Фюрера? Ну, это уж вряд ли.

– Почему?

– Да потому, что фюрер тотчас задастся вполне справедливым вопросом: «А почему я узнаю об этой операции последним?»

– И тогда Гиммлер объяснит, что сам лишь случайно узнал о коварных замыслах фельдмаршала Роммеля. После чего мы вообще можем лишиться всех сокровищ.

– Согласен, вы отправитесь на свидание с Гиммлером, – молвил Роммель таким тоном, словно и в самом деле мог решиться воспрепятствовать его отлету. – Но с условием, что будете выступать в роли моего личного представителя.

«И прекрасно! – мысленно возликовал барон. – Я и так намеревался делать вид, что являюсь вашим представителем, Роммель. Но теперь мне уже не придется лгать». А вслух произнес:

– Именно об этом, о таком статусе, я и намеревался просить вас, господин фельдмаршал.

– Следовательно, говорить вы будете от моего имени. А то я ведь запросто могу растерять все эти сокровища по ливийским пескам.

– Возможно, это было бы наиболее благоразумным из всего того, что мы можем предпринять.

Роммель взглянул на подполковника с нескрываемым любопытством. И Шмидт понял, что именно это его предположение окончательно развеяло подозрение фельдмаршала в измене.

– Вы, лично вы, уже попытались делать это? Только правду.

– Пока нет, – уверенно солгал подполковник. Он и в предсмертном бреду сумел бы вспомнить ту небольшую пещерку в скале, в тайнике которой припрятал несколько золотых безделушек, утаенных от личных шпионов Роммеля, имевшихся в его команде. – Но, очевидно, это тоже имело бы смысл.

– Захватывающая мысль. Однако боюсь, что после войны очень трудно будет воспользоваться этими кладами. Визы, досмотры в таможнях. Куда разумнее позаботиться о нашем благополучии уже тогда, когда сокровища окажутся в Германии. Я что, опять несправедлив? Кто-либо попытается осудить нас?

– Никто. Не посмеют. И когда мы, наконец, доставим сокровища в Европу, никто не помешает нам позаботиться о себе.

– Никто, – поддержал его Роммель. – Я что, несправедлив?!

– Но их еще нужно доставить туда, – резковато проговорил оберштурмбаннфюрер, в то же время напоминая фельдмаршалу, что доставлять все же придется именно ему, Шмидту. И рисковать тоже придется ему.

А когда начальник «золотого конвоя Роммеля» уходил, фельдмаршал неожиданно вновь вспомнил о песках Ливийской пустыни.

– Вот что, барон, – молвил он, – как бы ни складывалась ситуация, вы в любом случае должны распустить слух о том, что клады Роммеля приказано прятать в песках. Это хоть в какой-то степени будет отвлекать внимание искателей кладов от тех мест, где они в самом деле будут спрятаны.

* * *

…Однако все это, в том числе и поездка в Берлин, уже принадлежало прошлому, и с воспоминаниями покончено.

Часовой задержал оберштурмбаннфюрера у наспех выложенной каменной ограды, наподобие той, что была сооружена здесь когда-то давно кочевниками. За такими ограждениями, предстающими в форме четырехугольника, они устраивали себе привалы, спасаясь тем самым и от хищников, и от внезапного нападения пустынных разбойников.

– Командующий никого не принимает, – заявил он и сделал вид, что сразу же потерял к оберштурмбаннфюреру всякий интерес.

– В таком случае позовите адъютанта фельдмаршала. Скажите, что здесь его ждет оберштурмбаннфюрер фон Шмидт и что это срочно.

Часовой еще только решал, каким образом отделаться от назойливого эсэсовца, когда из ближнего шатра вдруг вышел тот, кто сейчас более всего нужен был Шмидту, – полковник Герлиц.

– Вы очень кстати, полковник.

– Я всегда кстати.

– Мне нужно увидеться с Роммелем.

Адъютант командующего подозрительно как-то осмотрел оберштурмбаннфюрера, словно видел его впервые, и процедил:

– Командующий приказал: «Никого»!

– Передайте, что здесь оберштурмбаннфюрер Шмидт.

– Вижу, что уже оберштурмбаннфюрер. Однако при всем том почтении, с которым фельдмаршал относится к мундиру офицера СС.

– Я прекрасно знаю, с каким «почтением» он относится к мундиру офицера СС, господин Герлиц, поэтому прекратите паясничать. Перед отлетом в Берлин я встречался с фельдмаршалом. У нас был длительный разговор…

– …Произведший на фельдмаршала неизгладимое впечатление.

– …И что я только что прибыл из Берлина. Есть важное сообщение.

– Наслышан, что уже из Берлина, о котором нам, забытым в песках Ливийской пустыни, приходится только мечтать.

– Вы теряете время, полковник. Свое и мое. Передайте фельдмаршалу, что беседа с Гиммлером – та беседа, в которой он был так заинтересован, – у меня все же состоялась. После этого все его запреты отпадут.

– Сообщив ему об этом, я поражу воображение командующего, – еще более саркастически объявил этот худощавый нагловатый щеголь, который за все время их пребывания в Африке так и не снизошел до того, чтобы познакомиться со Шмидтом поближе, и на которого форма эсэсовца производила не большее впечатление, нежели балахон местного туземца.

– Вполне возможно, что и поразите.

– Фельдмаршал уже наслышан о вашем прилете и велел передать, что сможет принять вас в лучшем случае завтра. В лучшем… случае. А пока идите и занимайтесь подготовкой конвоя к отправке.

– Конвой – это дерьмо!

– Не скажите.

– Разве он уже готов?

– Естественно. Тем временем мы уже допустили утечку информации о том, что, дескать, германское командование спешно прячет в ливийских песках конфискованные у враждебных Германии шейхов и купцов драгоценности. Одному пленному английскому офицеру-интенданту, случайно подслушавшему разговор офицеров штаба Роммеля, мы даже позволили бежать.

– Чем сразу же натолкнули английскую контрразведку на мысль о грубо сработанной германцами дезинформации. Ну да что уж тут.

– Были и другие источники.

– Меня они не интересуют, полковник. Лучше скажите, куда намечено отправлять «золотой конвой Роммеля»?

– Поначалу в Тунис, затем – куда будет приказано. Ваша команда, господин оберштурмбаннфюрер, находится в пяти километрах отсюда, в поселке Мардун, что на берегу моря.

– Вернемся к моему сегодняшнему визиту к Роммелю. Скажите прямо: завтра я все же могу рассчитывать на тот, лучший, случай?

– Завтра – возможно, да. А вообще-то наши офицеры стараются как можно реже попадаться на глаза командующему, – смерил его насмешливым взглядом адъютант Роммеля. – И, поверьте моему опыту, поступают очень мудро.

Шмидт покачался на носках пожелтевших сапог, отглотнул из фляги воды и, промочив горло, выплюнул ее прямо под ноги полковника Герлица.

– Поселок Мардун, говорите? Этот поселок – дерьмо!

– Можете в этом не сомневаться.

– Как и все в этой одичавшей, выжженной стране, – поиграл желваками барон фон Шмидт.

14

Ванна была похожа на небольшой бассейн. Она охватывала почти весь зал, оставляя лишь узкую полоску ослепительно-белого кафельного помоста, на котором вдоль стен чернели несколько кресел, столик и два лежака.

Золотистые стены, золотистая латунь ванны, золото огромных старинных подсвечников, в которых тускло мерцали теперь электрические лампы-свечи. Их было слишком много, чтобы создавать в ванной интимный уют, и слишком мало, чтобы в достаточной мере осветить абрис утонченно скроенного тела женщины, медленно выходящей по ступенькам из воды.

Отто и Лилия стояли за дверью, сквозь стекло которой могли спокойно наблюдать за купающейся Альбиной Крайдер, в то время как она видеть их не могла. Фройнштаг подвела его сюда слишком рано, считая, что двойник Евы Браун уже вышла из ванны, и теперь Скорцени приходилось отводить взгляд, чтобы не казаться подглядывающим. Но в том-то и дело, что внезапно одолевшее любопытство не позволяло ему сделать этого.

– А женщина ничего… Красивая… – поиграла ему на нервах Лилия.

– Не нахожу.

– Он, видите ли, не находит… Фюрер находит, а штурмбаннфюрер Отто Скорцени – нет! Это как понимать?

– Для нас куда важнее выяснить, соответствует ли эта Лже-Ева Браун своему оригиналу.

– Как вы собираетесь это выяснять? Сравнительным методом? Ночь со Лже-Евой я вам, конечно, гарантирую, а вот с самой Евой Браун могут возникнуть определенные трудности.

– Я даже догадываюсь, какие именно. Однако метод остается тот же – сравнительный. Исключая постельные подробности. Поэтому меня интересуют сейчас не прелести Альбины Крайдер, а ее способность проникнуться идеями… м-м… – замялся Скорцени, не зная, как бы поделикатнее определить статус Евы Браун, – ну, скажем так, соратницы фюрера; ее мыслями и чувствами, ее фанатичной верой в идеи вождя всего воюющего человечества.

– А вы в этом уверены, мой штурмбаннфюрер?

– В чем?

– Ну, в том, что наш оригинал, то есть Ева Браун, проникнута фанатичной верой в фюрера?

– Вы хотите сделать заявление для службы безопасности СС? Обладаете фактами?

– Чисто женская интуиция.

– Или ревность. Как у тех ариек, которые бросаются буквально под колеса лимузина фюрера с криками: «Фюрер, я хочу родить от вас сына! Подарите мне истинного арийца!» и так далее, в том же духе.

Лилия Фройнштаг едва заметно улыбнулась, однако Скорцени так и не понял, что именно скрывается за этой глубокомысленной ухмылкой. Хотелось бы ему верить, что не воспоминания о том, как она сама бросалась под эти же колеса национал социалистического шовинизма.

– Не надейтесь, мой штурмбаннфюрер, – это ее «мой штурмбаннфюрер» звучало как-то по-особому призывно, словно команда генерала, бросающего свои полки на штурм очередной крепости, – исповеди в духе фанатичной арийки не последует.

– Это облегчает мою собственную участь.

– Не спешите облегченно вздыхать, ибо то, что вы сейчас услышите, может несказанно удивить вас. Это не я – фюрера, это фюрер просил меня родить ему этого самого… истинного арийца.

– Опасно шутите, Фройнштаг.

– Опасно, согласна. Но не шучу.

– Неужели?

– Не ради хвастовства. Просто так, к слову пришлось. Поэтому можете верить.

– Вот уж не ожидал услышать нечто подобное! – осипшим голосом проговорил Скорцени.

– Извлекайте из этого урок: никогда не провоцируйте любимую женщину на какие бы то ни было откровения! Никогда не делайте этого. Не решайтесь рисковать подобным образом!

Скорцени нервно подергал своей искореженной шрамом левой щекой, как это делал всегда, когда попадал в неловкое положение, и промолчал.

– Вот только я вам о просьбе фюрера никогда не говорила, – запоздало всполошилась Лилия Фройнштаг. – И подробностей от меня не ждите, – скороговоркой изымала эту тему из их разговора. – А что касается Альбины Крайдер, то уж поверьте мне, мой штурмбаннфюрер: если бы мы могли поменять оригинал и копию фюрер-Евы местами, от этого выиграли бы все: и фюрер, и все его окружение, а возможно, и вся Германия.

– Взять и подменить Еву Браун ее двойником Альбиной Крайдер?

– Уверена: Германия получила бы совершенно иного фюрера. И очень скоро поняла бы, кто же действительно правит рейхом. Причем все остальные, кто сегодня пытается управлять действиями и ходом мыслей Гитлера, в течение месяца были бы избавлены от этих хлопот.

– Считаете, что все настолько серьезно? – искренне удивился Скорцени.

– Вы же знаете, что такое мудрая женщина рядом с влиятельным, неуемно жаждущим власти правителем.

– И вы действительно считаете, что замена могла бы оказаться полноценной? – они встретились взглядами, и это уже были взгляды заговорщиков.

– Если бы так сложилась ситуация.

– Но если бы действительно сложилась?

– Отдаю себе отчет в том, что это тоже можно было бы истолковать как своеобразное покушение на фюрера, – вновь загадочно улыбнулась Лилия. – Но, кто знает, возможно, фюрер сам согласился бы на такую замену. Если с ним провести соответствующую работу. И поручить ее, скажем, Геббельсу.

– В любом случае вы ни с кем больше такую возможность обсуждать не должны.

– Естественно, мой штурмбаннфюрер. Но, чтобы больше не возвращаться к этой теме… Может, посмотреть на эту проблему глубже – и начать с замены самого фюрера на… Лжефюрера? И тогда уже проблема замены Евы решится сама собой. Или, наоборот, сначала заменить Еву, а уж Лже-Ева будет горячо узнавать и признавать Лжефюрера.

– У вас потрясающая фантазия, Фройнштаг. Жаль, что обликом своим вы не похожи на Еву и Лже-Еву. Вот когда Германия по-настоящему содрогнулась бы.

– И можете не сомневаться: действительно содрогнулась бы. Однако оставим наши прожекты. Для начала хотелось бы взглянуть на Лжефюрера. Что он собой представляет? Или, может, вы думаете, что нам пока что не стоит сводить их вместе?

Скорцени устало провел ладонью по лицу, помассажировал пальцами виски и настороженно взглянул на дверь, за которой все еще скрывалась от них, от фюрера и всего рейха новая, никому пока что не известная Фюрер-Ева – очень уж понравилось ему это определение Фройнштаг: Фюрер-Ева!

– Сейчас я жалею только об одном: что никогда не смогу заменить ту, настоящую Фюрер-Еву на самую достойную из возможных копий, в облике которой вижу только вас, моя штурмбанн-Лилия.

– А почему вы так безнадежно отбрасываете подобный ход? – без какого-либо кокетства осадила его Фройнштаг. – Еще все может быть. И внешность еще не самое главное. Главное заключается в том, чтобы, увидев меня, фюрер вновь воспылал страстным желанием заполучить наследника престола Третьего рейха в образе истинного арийца. Чтобы он воспылал этим желанием, увидев именно меня.

– Не доведи Господь.

– …И не сомневайтесь: воспылает, – не собиралась щадить его мужские чувства Лилия. – В конечном итоге окружению фюрера совершенно безразлично, кто там предстает в ипостаси Фюрер-Евы. Или же, наоборот, совершенно небезразлично. В любом случае они вынуждены будут признать, что рядом с фюрером давно должна была оказаться именно такая женщина… в мундире офицера СС.

15

Ознакомившись с небольшим, всего на десяти страничках, докладом комиссии, Шернер мог лишь пожалеть о том, что все пятеро ее членов уже в потусторонних мирах, а то бы он задал им с десяток-другой наводящих вопросов.

– Эти аненербисты все начали сводить к мистике, – возмутился он, возвращая Скорцени копию, которая тоже подлежала особому хранению. – Среди них не было ни одного настоящего технаря, который бы понимал, что он имеет дело с техникой и технологией высшего порядка, и сумел бы нацеливать работу комиссии. Диск, конечно же, нужно было перевезти в какой-нибудь надежный бетонный бункер, который пришельцы не смогли бы сжечь; к нему следовало допустить широкий круг специалистов: химиков, металлургов, энергетиков, знатоков двигательных установок.

– Но хоть что-нибудь полезное для себя извлечь отсюда вы сумели? – помахал штурмбаннфюрер папкой с бумагами.

– Какие-то элементы – да. Причем еще раз убедился, что в своих поисках я иду тем же путем, которым шли конструктора пришельцев.

– Вот и прекрасно, Шернер! Творите свой «шернеролет», ваши фантазия и инициатива ничем не скованы. Кстати, чего добивался от вас барон фон Браун?

– Чтобы я отказался от разработки проекта дисколета и вернулся к нему в конструкторское бюро ракетчиков.

– Вы ни в коем случае не должны делать этого, Шернер!

– Хотя он в чем-то прав: мой проект уже не вписывается в потребности армии, я не успею создать свой дисколет до того, как завершится война. К тому же для Германии она, скорее всего, завершится трагически. И тогда неизвестно, кто сумеет воспользоваться моим проектом: англичане, русские или американцы. Но, кто бы им ни воспользовался, это грозное оружие будет направлено прежде всего против Германии, на подавление арийского духа.

– Вот об этом я и хочу поговорить с вами, маркграф фон Шернер, более основательно.

Они нашли небольшой пивной подвальчик недалеко от исторического музея, в котором хозяйничал старик баварец, на лацкане пиджака которого красовался Железный крест первой степени, добытый им в боях еще Первой мировой.

Он оценивающе осмотрел двух молодых людей и проворчал: «Не моего, унтер-офицерского, ума это дело, но в таком возрасте, и не быть в мундирах армии фюрера!» А ставя на их стол кружки с пивом, демонстративно пожимал плечами, продолжая мысленно рассуждать с самим собой.

– Вот он – неистребимый германский дух, круто замешанный на неугасимой баварской воинственности, – проговорил Шернер. – То, что он ставит нам на стол отвратительное пиво, – его не волнует, а то, что мы не в мундирах, – возмущает. Не понимая того, что каждый должен делать свое дело. Вы были на фронте, Скорцени?

– На Восточном. Чуть было не вошел в Москву.

– А я боюсь не столько фронта, сколько того, что вместе со мной погибнут мои идеи.

– Всякий творец должен думать не столько о своей собственной судьбе, сколько о судьбе своих творений.

– Но точно так же о судьбе его творений должна думать и родина творца.

– Вот видите, маркграф, вы сами подвели меня к тому разговору, ради которого я и наметил встречу с вами. Протоколы фрейбургской комиссии – всего лишь повод. Вы слышали о Рейх-Атлантиде, о том грандиозном строительстве, которое разворачивается сейчас во Внутреннем Мире Антарктиды, в ее огромных пустотах – с прекрасным, постоянным климатом, богатейшими залежами полезных ископаемых и полном отсутствии традиционных врагов Германии?

– Так, в общих чертах.

– Правильно, в общих. Поскольку строительство это ведется в обстановке строжайшей секретности. Часть этого Внутреннего Мира уже обжита потомками атлантов, уцелевших после гибели Атлантиды. В своем развитии атланты оторвались от нас на несколько столетий. В частности, они обладают дисколетами и иной, пока что недоступной нам техникой. Атланты помнят, что они арийцы, и готовы помочь нам создать в глубинах Антарктиды Четвертый рейх[20]. Страну, в которой будет царить арийский дух, арийская кровь и арийская философия. Они заинтересованы в нашей, свежей и благотворной для них, арийской крови; в наших воинах, в наших интеллектуалах и, конечно же, в наших ведущих конструкторах. Сейчас мы перебрасываем в Рейх-Атлантиду тысячи рабов – военнопленных и много истинно арийской молодежи.

– Много молодежи – это правильно, – механически как-то произнес Шернер. Все это время он слушал Скорцени, так и не донеся кружку с пивом до рта. На какое-то время он попросту забыл о ней. – Я так понимаю, что вы станете фюрером Четвертого рейха?

– Я – фюрером?! Почему вы так решили?! – искренне удивился Скорцени. – Мне такое и в голову не приходило. Ни мне, ни Гитлеру, вообще никому.

– Напрасно, господин Скорцени. Вы – кумир молодежи. О вас много пишут в газетах и говорят по радио. Вы решительный и волевой человек. Молодежь пойдет за вами. У Третьего рейха есть свой кумир и свой фюрер. Такой же свой кумир и свой фюрер должен появиться и у Четвертого, последнего, действительно Тысячелетнего рейха.

Скорцени покачал головой, смерил Шернера почти таким же взглядом, каким баварец-бармен только что смотрел на него самого, и, вновь удивленно качнув головой, улыбнулся.

– Может быть, мы когда-нибудь вернемся к этой теме. А то я уже перестал понимать: кто кого агитирует за Рейх-Атлантиду. А реальность такова, что пока что наш фюрер Адольф Гитлер поручил мне отвечать за безопасность операции «База-211», как мы условно называем Рейх-Атлантиду. Поэтому я совершенно официально предлагаю вам дать свое принципиальное согласие на отбытие в Четвертый рейх, где вы сразу же становитесь ведущим авиаконструктором, а также основателем и руководителем Академии наук этого нового государства.

– То, что вы только что сказали об Академии наук, – это серьезно?

– Естественно.

– Почему не Вернер Браун?

– Мы оставим его американцам.

– Как это возможно?! – поразился услышанному доктор Шернер.

– А вы, естественно, хотели бы, чтобы Браун, наш Ракетный Барон, достался русским? Нет уж! Вместе с несколькими другими конструкторами, инженерами, техниками мы сдадим его американцам. Кое-кто, правда, достанется англичанам и русским. После чего все они решат, что захватили весь наш научно-технический потенциал рейха. Им и в голову не придет, что все самое талантливое научное ядро собрано у нас в Антарктиде. А значит, они подарят нам несколько десятилетий спокойной жизни и работы. Как видите, я с вами предельно откровенен.

– Благодарю за доверие, штурмбаннфюрер.

– Кстати, кроме всего прочего, атланты согласились поделиться с нами эликсиром долголетия, позволяющим жить до пятисот лет. Ну, нам с вами пятьсот уже не протянуть, это – для будущих поколений, но то, что лет двести нам будет отведено – несомненно.

– Отбывать туда нужно прямо сейчас? – встревоженно спросил Шернер.

– Нет, думаю, что через несколько месяцев, когда угроза рейху станет еще более очевидной. А главное, мы хотим, чтобы вы прибыли в Рейх-Атлантиду, когда уже будет построена ее столица, создан испытательный авиационный центр, будет красоваться здание Академии наук. Зачем вам терпеть неудобства?

– Вы правы: ничто так не выбивает из колеи, как житейские неурядицы.

– И поймите: мы ведь уходим во Внутренний Мир не навсегда. Просто там мы создадим такую мощную страну и такую мощную, монолитную нацию, которая в любое время сможет вернуться на поверхность Земли, чтобы полностью завоевать все ее континенты.

Несколько минут они провели в молчании. Пиво действительно было отвратительным – теперь Скорцени убедился в этом. Оно казалось слишком горьким, с привкусом прелого зерна и еще чего-то такого, что смахивало на вкус пережаренных бобов.

– Не моего унтер-офицерского ума это дело, но все же я доложу вам: я тоже считаю, что это пиво недостойно истинного баварца, – неожиданно появился рядом с их столиком кельнер. – Но что поделаешь: все лучшее, что имеется из зерна, идет на хлеб. Теперь нам еще долго не знать вкуса ни хорошего пива, ни хорошего хлеба.

– И что вы предлагаете? – довольно мягко поинтересовался штурмбаннфюрер СС.

– Не моего унтер-офицерского ума это дело, но все же я вам доложу: учиться воевать – вот что я предлагаю. По-настоящему учиться воевать.

Скорцени и Шернер переглянулись. Они ожидали услышать все, что угодно: что старик станет жаловаться на суровые будни военного времени; на то, что из оккупированных стран приходит слишком мало зерна и прочих продуктов, что в окрестностях не осталось трудоспособных молодых мужчин, а потому сеять хлеб скоро будет некому. Действительно, все, что угодно, только не то, что он сказал.

– А я-то думаю: чего-то не хватает для полного восприятия вашего Железного креста, – саркастически молвил Скорцени. – Теперь понял: мундира солдата вермахта.

– Извините, господа, за назойливость, но все же скажу: надо очень хорошо думать, прежде чем начинать любую войну, а тем более – войну с Россией. Это я вам говорю как унтер-офицер Первой мировой, командир отделения артиллерийской разведки. Не моего унтер-офицерского ума это дело, но все же доложу: если уж ввязались в такую войну, то воевать надо так, чтобы мир содрогался не от наших поражений, а от наших побед.

– Мы запомним эти слова, господин унтер-офицер.

– А еще мне известно, что прибыли вы сюда, чтобы наконец разобраться с той машиной, которая когда-то грохнулась недалеко отсюда, между Готскими Могилами, как у нас называют эти холмы.

– И вы хотите нам в связи с этим что-то сообщить? – вмешался в их разговор Герман Шернер.

– Я живу на самой окраине городка, на четвертом этаже дома, в котором живут многие отставные офицеры. Так вот, со своего четвертого этажа я прекрасно наблюдаю вершины этих холмов. Не моего унтер-офицерского ума это дело, но все же доложу: мне кажется, что все дело в этих холмах. Слишком уж часто диски и прочие штуковины зависают над той ложбинкой, в которую упал тогда интересующий вас диск. Значит, что-то их здесь привлекает.

– Возможно, возможно… – поддержал его Шернер. – Но как вы думаете, что именно?

– Какая-то неведомая сила.

– Должны же у вас существовать какие-то легенды? Такие места всегда окутаны поверьями, легендами и всевозможной мистикой.

– Не знаю, никаких легенд слышать мне не довелось. А вот то, что слава у этих холмов дурная и что когда-то в долине между холмами собирались ведьмы со всей округи, – это у нас известно каждому.

– Ну вот, видите, уже кое-что, – подбодрил его Скорцени.

– А еще известно, что в средние века на этих холмах инквизиция сожгла добрый десяток ведьм. Их привозили сюда со всей округи и на вершинах холмов разводили костры. Всегда по два, на обеих вершинах. И сжигали по две ведьмы. Правда, меньше их от этого в наших краях не стало.

– Ладно, Бог с ними, с ведьмами! – молвил Шернер. – Я так понимаю, что вы жили в этом городке, когда один из дисков потерпел катастрофу?

– Жил.

– И бывали возле этого небесного диска?

– Тогда, когда полиция опрашивала местных жителей, я в этом не признался. Но теперь скажу: был. Уже после того, как пилоты оставили вершину холма и куда-то исчезли.

– Так вы видели пилотов?! – дуэтом закричали Скорцени и Шернер.

– Мельком, случайно. Это было в воскресенье. Утром я, как всегда, вышел на балкон, чтобы сделать зарядку, – армейская привычка. Тогда я еще не знал о падении дисколета и не видел его. Зато видел троих людей в каких-то странных серебристых костюмах. Я еще подумал: «Ты смотри, какую странную униформу придумали для наших летчиков! Никогда такой не видел».

– Почему вы сразу решили, что это летчики?

– Не моего унтер-офицерского ума это дело, но все же доложу вам, что здесь, рядом, в тридцатые годы был испытательный полигон, на котором испытывали новейшие самолеты. На нашем городском кладбище даже есть специальный участок – для погибших военных летчиков.

Скорцени и Шернер настороженно переглянулись. Сейчас они оба подумали об одном и том же: «Так, может, пришельцев привлекали не таинственные холмы, а новая техника, которую наши пилоты испытывали на местном аэродроме?!»

– И что произошло дальше? – первым пришел в себя Скорцени. – Куда эти пилоты девались?

– Понятия не имею. Не знаю, сколько они пробыли на этом холме до того, как я их увидел, но при мне они пробыли там минут пять. В это время на холмы нашла какая-то странная розоватая тучка. То ли тучка, то ли туман.

– Так все-таки: тучка или туман? – пытался выяснить Шернер.

– Не знаю, что это было на самом деле, но это был какой-то сиреневый кисель. Никогда ничего подобного я не видел.

– Хорошо, а когда тучка ваша кисельная развеялась…

– Когда она развеялась, пилотов на холме уже не было. Поначалу я думал, что они попросту спустились с холма, и не придал этому значения. Ну а к обеду уже узнал, что между холмами упал звездолет и что пилотов обнаружить не удалось. Я поспешил туда. Местные полицейские знали меня, потому позволили приблизиться почти вплотную, что обошлось мне в четыре кружки пива. Только ничего особенного я там не разглядел. Огромный диск. Из какого-то серого, похожего на старое столовое серебро, металла.

– На столовое серебро? – жадно ловил каждое его слово конструктор «шернеролетов».

– Слегка напоминало его. А сверху на этом громадном диске – нечто похожее на пилотскую кабину, с иллюминаторами, как на морских судах. Ну а потом приехали полицейские откуда-то из Берлина, появилось много сотрудников гестапо. Нас предупредили, чтобы мы держали языки за зубами, а не то все отправимся в концлагеря.

– Нам вас сам Бог послал, – признал Скорцени, заказывая еще по кружке пива.

– А может, вы еще что-нибудь вспомните? – с надеждой спросил Шернер, прежде чем кельнер отправился выполнять заказ.

– Только то, что в это же время у меня снимал комнатку один странный тибетец, который постоянно ходил в зеленых перчатках.

– И это все его странности? – иронично уточнил маркграф.

– Да это же тибетский лама! – воскликнул Скорцени. – В Берлине его так и называли: Человек в зеленых перчатках.

– Точно, он говорил, что приехал из Берлина.

– А теперь попытайтесь вспомнить: он прибыл в городок уже после того, как дисколет потерпел крушение, или до этого падения?

– Тут и вспоминать нечего: дисколет упал ночью, а вечером этот ваш лама уже поселялся у меня.

– Как он объяснил причину своего появления?

– У нас хороший исторический музей. Лама этот назвался профессором и сказал, что будет знакомиться с какими-то очень интересными экспонатами. Потом смотритель сказал мне, что этого тибетца привлекала старинная хроника нашего города.

– Шернер, – многозначительно посмотрел Скорцени на маркграфа. – Хроника города. Очевидно, что-то связанное с Готскими Могилами.

– Понял, займусь.

– И куда этот лама потом девался?

– Не знаю. Очевидно, вернулся к себе в Берлин. Не попрощался, правда, но за комнату заплатил.

– Исчез, он, конечно, в ту же ночь, когда исчез дисколет?

– Как всегда, пообедал у нас, после этого, тоже как всегда, пошел в музей. Больше я его не видел. Да и музейный смотритель сказал, что в тот день лама вообще не наведывался в их заведение. А ночью загорелся гараж и исчез сам звездолет. Но я не думаю, что отъезд ламы и исчезновение звездолета как-то связаны между собой.

– Как знать! – не согласился с ним доктор Шернер.

– Вот и я порой так думаю: «Как знать!» Не моего унтер-офицерского ума это дело, но, доложу я вам, странно все это. Кстати, после исчезновения звездолета аэродром наш испытательный, ко всеобщей радости горожан, перевели куда-то в другое место. Собственно, аэродром остался, но самолеты здесь больше не испытывают.

– Еще одна зацепка, – обратил штурмбаннфюрер внимание Шернера.

Пока кельнер наполнял их кружки пивом, Скорцени и Шернер молча смотрели друг на друга.

– Если то, что мы зашли именно в эту пивную, – всего лишь случай, то очень странный, не находите, Шернер? – оживился штурмбаннфюрер, когда хозяин заведения наконец направился к ним.

– В любом случае нам здорово повезло. По-моему, из рассказа этого некогда бравого унтер-офицера мы узнали значительно больше, нежели из доклада спецкомиссии.

Последних его слов Скорцени почти не слышал. С трудом дождавшись, пока медлительный, слегка прихрамывающий унтер-офицер приблизится к столику, он сразу же спросил:

– А почему вы не сказали нам о главном – каким образом вы узнали, что мы находимся здесь, чтобы выяснить, что произошло с дисколетом? Только не говорите, что вы опять стояли на своем балконе и все видели.

– При чем здесь балкон? – пожал плечами кельнер. – Вчера за этим же столиком и на том самом месте, на котором сидите сейчас вы, восседала сатанински прекрасная женщина по имени Мария. Я начал рассказывать ей ту же историю о пилотах на холме, но она прервала меня: «Завтра сюда прибудут двое господ офицеров, у одного из которых лицо будет разукрашено шрамом, меткой его безалаберной юности, вот ему вы все и расскажете. Только постарайтесь со всеми подробностями. Для них обоих это очень важно».

Скорцени откинулся на спинку кресла и невидящим взором уставился куда-то в потолок.

– Это не та ли Неземная?.. – начал было Шернер.

– Та, маркграф, та. И вся эта чертовщина мне уже начала надоедать. Скажите, унтер-офицер, давно последний раз на этих ваших Готских Могилах зажигали инквизиторские костры?

– Да пару столетий назад.

– Придется зажечь еще один, для поддержания традиции.

– Действительно традиции, – хитровато как-то осклабился кельнер. – И будьте уверены, что, если бы действительно дошло до костра, Мария даже не спросила бы, за что ее сжигают. Она ведь отсюда, из местных ведьм, которых так и не вывели.

– Так вы ее давно знаете?

– Хоть она и значительно моложе меня, но когда-то так влюбился в нее, что чуть в петлю не полез. Но это так, к делу не относится. А что касается костра инквизиции, то из рода Марии как минимум трех женщин на Готских Могилах сожгли – это точно.

– Это уже любопытно! – восхитился его рассказом фон Шернер. – Жаль, что я не знал о ее колдовской династии до «сеанса с богами».

«Нет, все-таки придется еще раз встретиться с этой странной женщиной, – молвил себе Скорцени. – Только смотри, чтобы эти твои визиты не кончились мучительным выбором между страданиями и петлей самоубийцы».

– И можете не сомневаться, что о звездолетах, которые летают над Готскими Могилами и падают на них с небес, эта чертовка знает значительно больше, чем у нее удается выспросить. Уж не пойму: то ли боится говорить, то ли просто по-ведьмовски хитрит. Не моего унтер-офицерского ума это дело, однако доложу вам: у нас здесь всякие есть – одни на картах гадают, другие по рукам, по зеркальцам или на каком-то зелье. А вот как гадает Мария, этого никто понять не может. Но самое удивительное другое – все местные гадалки, ведьмы и чернокнижники боятся Марии, которую у нас так и называют Марией Готской. Причем боятся, но в то же время почитают. Вроде как мастера высшего класса, из высшей касты. Не знаю, чем она сейчас занимается, но два-три раза в год обязательно приезжает сюда и обязательно подолгу бывает на Готских Могилах.

– Так-так, и чем она там занимается? – подался к кельнеру через стол маркграф фон Шернер.

– Откуда мне знать?

– Неужели ни разу не подсмотрели?

– Когда Мария Готская приезжает сюда, все местные чернокнижники затаиваются, а некоторые просто бегут из города и окрестных деревень на несколько дней. И ходить вслед за ней на Готские Могилы никто не решается. Глаз у нее слишком черный. Местный пастор утверждает, что это она ходит туда, чтобы подзаряжаться. Для нее эти могилы – что-то вроде аккумуляторов. Так что рано мы костры эти инквизиторские на Готских Могилах погасили, – злорадно ворчал кельнер, возвращаясь к себе за стойку, – слишком рано.

– Не моего унтер-офицерского ума это дело, – шутя, скопировал кельнера Скорцени, когда они оставили его питейное заведение, – но обязан вам, Шернер, доложить, что придется нам с этой Неземной Марией Готской провести еще один сеанс. Только на сей раз богами и Высшими Неизвестными будем мы, пусть общается с нами.

16

Выглянув из своего штабного шатра, Роммель обнаружил, что адъютант воюет с каким-то прорывающимся к нему офицером, и позвонил на пост.

– К вам пытается пройти оберштурмбаннфюрер СС Шмидт, – доложил часовой, воспользовавшись тем, что офицеры отошли от его палатки, – однако господин адъютант не пропускает его.

– Пусть пока попридержит эту берлинскую выскочку, – проворчал фельдмаршал и положил трубку на рычаг.

Он вернулся в свое кресло за походным штабным столом, налил немного вина и разбавил его водой. То и другое было теплым и противным на вкус, но все же это была жидкость, а всякая жидкость ценилась на этом выжженном африканским солнцем пустынном плато на вес… не золота, нет, а жизни.

В эти дни фронтового затишья, которое одинаково бережно поддерживалось обеими, истощенными боями и жарой, воюющими сторонами, Роммель все чаще обращался в своих воспоминаниях к тем временам его армейской славы, которые были связаны с Седьмой танковой дивизией, с которой в 1940-м он прошел чуть ли не половину Франции.

Седьмая танковая и – Франция! Какие это были трудные, но в то же время прекрасные времена! Начальником личной охраны фюрера он, тогда уже генерал-майор, стал после того, как возглавил военную академию. Поэтому перед ним, фронтовиком, еще относительно молодым генералом, имеющим опыт не только командования боевыми подразделениями, но и преподавания в двух академиях, а еще – автором популярной книги и любимцем, как тогда многие считали, фюрера, – открывались неограниченные возможности.

Когда после завершения польской кампании, фюрер уступил его просьбам и предложил самому выбрать себе должность, Роммель мог вернуться на должность руководителя академии, мог защищать докторскую диссертацию или же попроситься в штаб Верховного главнокомандования вермахта. Но он удивил всех, попросив назначить его командиром одной из танковых дивизий, с которой тотчас же отправился на фронт.

Он словно бы испугался, что и война с Францией тоже завершится без его участия, точно так же, как завершилась война с Польшей. А допустить такого Роммель не мог. Он даже не скрывал, что жаждет наград и повышений, что стремится сделать блестящую военную карьеру. В конце концов не зря же он еще в 1917 году, пребывая всего лишь в чине капитана, был удостоен за свои действия на Карпатском фронте ордена «Pour le Merite», которыми обычно награждали только генералов. Тогда он воспринял эту генеральскую награду как солдатское знамение, как видение маршальского жезла.

Странное дело: он воевал против французов, олицетворением воинской доблести которых был Бонапарт, но чем дольше длилась эта война, тем большим уважением он проникался к Бонапарту, тем более убежденным бонапартистом становился.

В те дни он почти вышел из-под подчинения не только штаба 15-го танкового корпуса, в который входила его дивизия, но и из подчинения штаба вермахта. И поскольку в штабе сухопутных войск уже никто толком не знал, где в то или иное время находится дивизия Роммеля и куда она направляется, то вскоре ее стали называть дивизией-призраком, причем несколько раз ее ошибочно причисляли к погибшим. Комдив умышленно не выходил на связь ни с командованием корпуса, ни даже со своим собственным штабом, чтобы не получать никаких приказов и действовать на свое усмотрение. Скорость и внезапность, поддержанные огнем, броней и гусеницами, – вот то, что позволяло ему творить во Франции чудеса.

Ну а по-настоящему генерал Роммель со своими танкистами прославился в битве под Аррасом. Когда дивизия приблизилась к этому городу с юга, англичане и французы уже успели основательно проредить германскую пехоту и уничтожили почти все противотанковые орудия. Решив, что опасаться истребителей танков им уже нечего, англичане бросили против потрепанной роммелевской дивизии два своих танковых полка, что-то порядка семидесяти машин. Поняв, что танковые батальоны англосаксов сейчас сомнут всю оборону и, при поддержке пехоты, истребят все имеющиеся там германские силы, Роммель сделал то, до чего ранее не додумался ни один генерал.

В его распоряжении было всего несколько 88-миллиметровых орудий «Флак». Орудия эти были зенитными, а в небе вовсю орудовала вражеская авиация. Однако Роммель отдавал себе отчет в том, что если не остановить английские крейсерские танки, то прикрывать этими зенитками уже будет нечего. И тогда он приказал окопать зенитные орудия позади своих танковых порядков и открыть огонь по атакующему противнику.

Англичане, уверовавшие, что противотанковой артиллерии у германцев не осталось, так до конца и не поняли, что же произошло: откуда такой темп ведения огня и такая кучность попадания снарядов? Все открылось после того, как несколько десятков их танков было сожжено или подбито, а остальные с поля боя бежали. Это была не просто победа в бою, это уже была военная классика, которая со временем вошла во все пособия и для танкистов, и для зенитчиков. Кстати, недавно такую же тактику ведения боя Роммель применил и здесь, в Африке, приказав врыть зенитные орудия в дюны, а сверху прикрыть их маскировочными сетями.

Оказавшись перед грядой каких-то странных дюн, англичане попали на песчанной равнине под смертоносный огонь зениток, уже прозванных к тому времени убийцами танков. Эффект оказался еще более разительным, нежели под Аррасом. И что самое странное – учениками оказались все те же нерадивые и ничему не научившиеся англичане.

– Господин фельдмаршал, – услышал он в трубке голос дежурного офицера связи, – вам срочная шифрограмма из Берлина, из штаба Верховного командования Вооруженными силами, за подписью начальника штаба Кейтеля.

– Что там еще? – с хрипотцой в голосе прорычал командир корпуса. – Неужели там все еще помнят, что по африканским пустыням бродит со своими оборванцами некий фельдмаршал Роммель?

– Работают шифровальщики, господин фельдмаршал, – услышал офицер связи только то, что ему положено было слышать. – Через десять минут я вручу вам текст радиограммы.

Он действительно появился через десять минут, а вручая радиограмму, поздравил фельдмаршала с повышением в должности.

– Каким еще, к дьяволу, повышением? – удивился Роммель. Но офицер связи был прав. В радиограмме говорилось о том, что ему приказано принять командование группой армий «Африка», в которую вошли все имевшиеся в Северной Африке германские части. Вернее, все то, что от этих частей осталось.

Офицер уже попросил разрешения уйти, однако фельдмаршал резким тоном приказал ему подождать и карандашом, прямо на приказе Кейтеля, размашисто начертал: «Принимать командование группой армий “Африка” отказываюсь, в связи с тем что сформировать данную боеспособную группу из тех сил, которые имеются сейчас в Африке, невозможно. Командующий Африканского корпуса фельдмаршал Роммель»[21].

– Идите и немедленно передайте в штаб Верховного командования, с меня этого африканского ада достаточно.

– Вы отказываетесь выполнить такой… прекрасный приказ, господин фельдмаршал? – даже сквозь африканский загар проступила бледность на лице майора.

– Из этого еще не следует, что вы имеете право не выполнить мой приказ, любезнейший. Кругом! Шагом марш!

Оставшись наедине, Роммель в порыве отчаяния влил в себя оставшиеся полбутылки вина и, не почувствовав ни опьянения, ни хотя бы утоления жажды, вновь откинулся на спинку кресла. Уже пребывая в позе крайне истощенного человека, фельдмаршал нащупал кобуру с пистолетом и, достав из нее свой именной «вальтер», выложил его на стол перед собой.

Минут пятнадцать он просидел в каком-то полузабытьи, ничего не ощущая, ни о чем не думая и почти ничего из того, что происходило сейчас вокруг него в реальной жизни, не осознавая. Это было прощание с жизнью, в которой он, как вечный солдат, как полководец, сделал все возможное, чтобы мир этот стал еще более ожесточенным, еще более кровавым и страшным, нежели он был до него.

«Так, может, действительно застрелиться? – спросил он то ли самого себя, то ли лежащий перед ним «вальтер». – И каков в этом смысл? Хочешь, чтобы сволочные медики констатировали, что ты пустил себе пулю в лоб в состоянии сильного опьянения? Как и Наполеон, ты прибыл в Африку, по существу, из Франции. Однако он ушел отсюда хотя и разбитым, но непобежденным. Ушел, чтобы стать императором. А тебя даже переправлять в Германию не станут, а зароют где-нибудь посреди Ливийской пустыни, как труса и предателя. Так стоило ли ради такого бесславного конца проходить такой славный и мужественный путь?»

Он еще какое-то время повертел пистолет в руке, почти физически ощущая потребность поднести его ствол к виску и нажать на спусковой крючок. Поднести и… нажать, пусть даже не досылая патрон в патронник. Проклятая магия оружия, магия смерти!

– И потом, – вслух сказал он себе, все же вкладывая пистолет назад, в кобуру, – что за манера – по любому пустячному поводу стреляться? Если бы тебя с позором сняли с должности и разжаловали до лейтенанта, тогда это еще было бы объяснимо. Но пускать себе пулю в лоб как раз в тот день, когда тебя назначают командовать группой армий, самым крупным в вермахте воинским соединением! До такого исхода еще никто не додумывался!

17

Они переговаривались полушепотом, однако Альбина Крайдер все же сумела услышать их, ибо акустика здесь была, как в оперном театре.

– Это вы, Фройнштаг?

– Как вы уже могли догадаться…

– Входите! Омовение блудницы завершено! – Альбина стояла напротив двери, совершенно нагая, широко расставив ноги и положив руки на бедра.

Изнеженно-распарившаяся и блаженственно умиротворенная, она готова была представать в таком виде не только перед опекавшей ее эсэсовкой, но и перед самим дьяволом. Мокрые распущенные волосы ее казались бесцветными, лицо невыразительным, грудь заметно увядшей, но тем не менее Альбина все еще оставалась воплощением германской женственности, упорно сопротивлявшейся возрасту и военной неухоженности.

– Как вы уже могли понять, я не одна, – чуть шире приоткрыла дверь Фройнштаг. – Вы немного подзадержались со своим омовением. Не кажется?

Заметив в просвете двери статную фигуру в черном мундире, Крайдер должна была бы метнуться в сторону, подальше от мужских глаз и поближе к одежде. По крайней мере, сам Скорцени представлял себе реакцию Фюрер-Евы – он так и решил называть ее – именно такой. Каковым же было его удивление, когда Альбина даже не сменила позы, разве что инстинктивно – Отто уловил это – втянула в себя предательски отвисающий живот.

– Этот офицер и есть господин Скорцени? – невозмутимо поинтересовалась она.

– Во всяком случае, он уверяет меня в этом, – неопределенно ответила Лилия, недовольная простодушной наготой Альбины Крайдер.

– Не тушуйтесь, Скорцени. К подобным, алчным взглядам мужчин я привыкла, ибо какое-то время подрабатывала натурщицей у одного художника-швейцарца. Затем у австрийца. Который был еще менее сдержан и еще менее воспитан.

«Какая наглость! – мысленно изумился штурмбаннфюрер. – Ни страха, ни элементарного почтения! Интересно, если бы вместо меня рядом с Фройнштаг оказался сам фюрер, она что, и в его присутствии вела бы себя точно так же раскованно?!»

Нет, это был не гнев, просто Скорцени пытался уяснить для себя, с каким типом женщины он имеет дело. А еще он пытался понять, как далеко зашло сближение копии Фюрер-Евы с ее оригиналом. Правда, он тут же открыл для себя, что не настолько близко знаком с этим самым оригиналом, чтобы делать далеко идущие выводы, тем не менее.

Но если Скорцени заметно стушевался перед наготой Фюрер-Евы и пытался хоть как-то объяснить самому себе причуды ее поведения, то Фройнштаг отреагировала мгновенно.

– Стоит ли так сразу посвящать мужчин во все нюансы вашего «интимного досье»? – не простила ей оплошности Лилия. – Из-за которого у нас с вами и так уже были определенные проблемы.

– Возможно, стоит. Порой это тоже приятно, – спокойно объяснила Альбина. – Все зависит от мужчины, которого посвящаешь. Да-да, Фройнштаг, от мужчины, которого ты посвящаешь в свои тайны, чтобы еще больше привязать к себе, заставить поглубже заглянуть если не в душу, то хотя бы в биографию.

– Мы не будем сейчас выяснять, куда и каким образом мужчины должны поглубже заглядывать в вас, Крайдер. И прекратите эти разговоры.

– А вот господин Скорцени прекрасно понял, что я говорила искренне, – пожала плечами Альбина.

Скорцени заметил, как Фройнштаг вздрогнула. На ее месте он вздрогнул бы точно так же: это уже был вызов. И кто знает, как отреагировала бы на него Лилия, если бы Скорцени вдруг повернулся и ушел.

Однако сама Фюрер-Ева словно бы не догадывалась, в какую безысходность пытается загнать сейчас свои отношения с эсэсовкой. Или же, наоборот, шла ва-банк. Вопрос только: ради чего?

Тем временем Альбина Крайдер демонстративно поиграла бедрами, изобразила некое подобие танца живота и, заметив, что Скорцени вновь вынужден отвести взгляд, направилась к своей одежде.

– Я ведь понимаю, что для вас важно видеть меня всю. Разве не так, господин Скорцени? Иначе вам трудно будет судить, насколько в действительности мои грудь и талия подобны груди и талии фрейлейн Браун. Другое дело, что вам неудобно вот так взять и обнажить меня, в виде приказа.

– Это уже хоть какое-то объяснение, – согласился Скорцени.

– А почему вы вдруг решили, что штурмбаннфюрер – знаток телес Евы Браун? – обожгла ее высокомерием Фройнштаг.

– Я ведь не утверждаю этого при фюрере, фрау Фройнштаг, – успокоила ее Альбина. – И потом, вам ведь нужен идеальный двойник. Конечно, если бы вы свели нас вместе, к тому же в присутствии фюрера…

– Это был бы ваш первый и последний выход на арену имперского цирка, – резко прервала ее мечтания Фройнштаг. – Еве сейчас только вас не хватало… да к тому же в виде двойника.

– Риск есть, согласна, – наконец-то словесно взгрустнула Альбина, промокая свои перси и талию банным полотенцем. – Но ведь, согласитесь, вся эта затея с двойником Евы – тоже преисполнена риска. Поди знай, кто и с какой целью попытается использовать его. Разве не так, мой… простите, господин штурмбаннфюрер?

– Разработка операций, связанных с использованием Лже-Евы в план вашей подготовки не входит, фрейлейн Крайдер, – нерезко, однако довольно жестко напомнил ей Скорцени. – И вообще, не забывайтесь, Крайдер, не забывайтесь. – Произнося эти слова, он боковым зрением наблюдал за Фройнштаг; она должна была понимать, что эта его жесткость порождена желанием поддержать ее авторитет.

– Кстати, хотела бы обратить внимание самой Евы, – как ни в чем не бывало сменила тему Крайдер; казалось, не существует ничего такого, что способно выбить ее из седла, – на то, что я всячески пыталась сохранить фигуру, делала всевозможные упражнения, распинала свои страсти на немыслимо садистских диетах…

– И что из этого следует? – пыталась угомонить ее Фройнштаг, пораженная разговорчивостью Альбины. – Зачем фрау Браун знать об этом?

– Да потому, что сама она вряд ли снисходила до этого. К чему? Женщина способна сознавать себя королевой лишь до тех пор, пока она еще только стремится к трону, только грезит им, пока еще только восходит к его блистательным вершинам. Но стоит воссесть на него, как мир в ее глазах сразу же тускнеет, теряя какие-либо авантюристские черты. Боязнь потерять лидерство, не удержаться в седле… Несметное скопище соперниц и завистниц…

– Вам это пока не угрожает, – сухо прервала ее Фройнштаг, входя в ванную и похлопывая себя по ладони изящным стеком, невесть откуда появившимся у нее в руках сегодня утром. Она словно бы входила в клетку львицы, слишком плохо поддающейся дрессировке.

Скорцени понимал, что знакомство с Крайдер началось как-то слишком уж «не так». Судя по тому, как она ведет себя, вполне можно было предположить, что Лже-Ева представляет себе собственную роль, а следовательно, и участь, в виде некоего забавного приключения.

В том, что по складу характера красотка сия – откровенная авантюристка, сомневаться уже не приходилось; только что она убедительно продемонстрировала это. Но теперь возникал вопрос: как ее авантюрные задатки воплотить в грандиозной авантюре, проходящей в диверсионном отделе СД под кодовым названием «Возвращение в рай», главными действующими лицами которой становятся Лже-Ева и Лже-Адам, то есть, вернее, Лже-Адольф?

Но, может быть, ее неведение как раз и спасает новоявленную Фюрер-Еву от излишних страхов и переживаний, а значит, позволяет спокойно готовить ее к роли двойника, размышлял Скорцени. А вот кто именно «из сильных рейха сего», когда и каким образом сумеет и решится использовать талант и фактурные данные этой Фюрер-Евы – пока что остается загадкой. Но ведь это тоже очень важно, под какого кукловода готовить эту имперскую куклу: под Гиммлера, Геринга, Бормана, Деница? Или, может быть, под самого фюрера?

Он, «самый страшный человек европы», этого не исключал. Вот только подал бы кто-нибудь такой знак. Да хотя бы в общих словах намекнул, следует ли Лже-Еву сводить с оригиналом. Ну и по сценарию пройтись… Хотя бы в общих словах-чертах, в каких-то правдоподобных версиях знать его.

«А ведь какой чудный псевдобиблейский сюжет можно было бы сотворить с двумя этими имперскими лжепредками всех ныне сущих грешников! – мечтательно прикинул Отто, опускаясь за столик, за которым в глубоких раскладных креслах уже восседали дамы. – Интересно только, кто и на каком этапе сей “ветхозаветной притчи” попытается остановить меня. Вот именно, – сказал себе штурмбаннфюрер, – не ее, а тебя… попытается остановить. А главное, каким образом?»

Ведь понятно, что каждый, кто знает о подготовке этих фюрер-двойников, неминуемо задается вопросом: «А зачем они понадобились Скорцени? И кто за ним, черт побери, стоит на сей раз? Следит ли за подготовкой этих людей сам Гитлер, известны ли ему детали, контролирует ли он ситуацию?» Ясное дело, у Скорцени всегда на подхвате версия прикрытия: двойник Евы Браун нужен для того, чтобы в случае опасности спасти жизнь самой Евы. Для подобной же благородной цели нужны и двойники фюрера.

– Надеюсь, дальнейшая моя подготовка тоже будет проходить под вашим крылом, госпожа Фройнштаг? – вдруг занервничала Альбина, возможно, впервые со времени их сегодняшней встречи задавшись вопросом: а что означает появление этих двух людей в бассейне, во время ее купания?

– Поскольку вам, фрейлейн Крайдер, выпало представать перед миром в роли Лже-Евы, мне, по всей вероятности, остается печальная участь змеи-соблазнительницы вашего «фюрера».

– Но поскольку ревности я не опасаюсь, то и поссорить нас эта подлая дама-разлучница не сможет, – опять как-то слишком уж двусмысленно ответила Альбина.

«Напрасно ты так легкомысленна! – не согласился с Альбиной Скорцени. – Когда в облике соблазнительницы появляется оберштурмфюрер Фройнштаг, это должно вас заставить задуматься». Однако все это он произносил мысленно. А выслушивая Крайдер, по-прежнему одобрительно кивал он, поддерживая развитие их знакомства.

Подобной встречи они с Фройнштаг заранее не предусматривали, сценарий ее не обсуждался, место было выбрано случайно. Вот почему встреча в бассейне с купающейся Лже-Евой, и вся эта беседа за столом – выглядели как невинный экспромт. Но, может, в этом и заключалась прелесть его первого знакомства с женщиной, способной – кто знает! – сыграть какую-то, еще никем не определенную, роль в истории рейха?

– …И вообще, если вы, Фройнштаг, считаете свою участь печальной, – донеслись до него слова Альбины, – то как оценивать свое будущее мне, грешной?

Однако Скорцени не стал прислушиваться к дальнейшему обмену ударами словесных клинков этих женщин. Фройнштаг вновь была рядом с ним, поэтому штурмбаннфюреру поневоле вспомнился другой бассейн – в Италии, на вилле архитектора Кардьяни, в те дни, когда он разрабатывал операцию по похищению папы римского[22].

Допрос с лесбиянскими страстями и пристрастиями, который Фройнштаг учинила там итальянскому агенту «призрачной разведки» Риббентропа[23] Марии-Виктории Сардони, еще долго будоражили его воображение, вызывая самые противоречивые, но всегда удручающие эмоции.

Правда, после этого Лилия несколько раз, как бы невзначай, подчеркивала, что это было ее последнее лесбиянское увлечение, да и то оно стало сексуально-ностальгическим бумерангом былых лагерных экзальтаций. «Былых лагерных экзальтаций»!.. Кто мог бы объяснить ему, что скрывается за этими словесами бывшей надзирательницы женского концлагеря смерти?

«Но ведь после этого лесбиянского рецидива отношений с ней ты не порвал, – напомнил себе Скорцени. – И даже не разочаровался – чтобы так, всерьез и надолго. Следовательно, что-то в ней есть, а главное, существует нечто такое, что способно объединять вас, невзирая ни на какие рецидивы вашего сексуального или диверсионного прошлого».

Впрочем, в какое-то решительное «исцеление» Фройнштаг ему, собственно, никогда – ни в шоковые минуты разоблачения, ни после них – не верилось. Иное дело, что ему очень не хотелось, чтобы в Вольфбурге повторилось то же самое, что когда-то произошло на вилле «Карпаро». Простить Фройнштаг очередной лесбиянско-следовательский каприз – или рецидив? – он уже вряд ли сумел бы.

– Не обольщайтесь, Крайдер, – продолжала тем временем оберштурмфюрер Фройнштаг, не ведая о страхах и подозрениях Отто. – Яблоком греха и раздора на сей раз послужит не господин Скорцени.

– Это уж точно, – не задумываясь обронил штурмбаннфюрер.

– Кто же тогда? – призывно улыбнулась Крайдер.

Все же она поразительно была похожа на Еву Браун. Прирожденный двойник. Если бы только не вульгарные манеры уличной проститутки и не эта бесшабашная раскованность. Впрочем… далеко ли ушла от нее в манерах сама рейхс-наложница, бывшая ассистентка и любовница некоего уличного фотографа?

– Видите ли, досточтимая госпожа Крайдер, обстоятельства складываются таким образом, что нам выпала честь подставить вас фюреру.

– Что? – мгновенно побледнела Альбина. – «Подставить» фюреру? Улично шутите, господа?!

– Вас шокирует мое предельно точное выражение?

– Что, действительно фюреру?

– Ах, вам не нравится фюрер? Как мужчина, как вождь? Что вы молчите, Крайдер? Вам не понятен мой вопрос?

– Не увлекайтесь, Фройнштаг, – спокойно вмешался Скорцени, поняв, что Лилия впадает в «горячку допроса» – как любит именовать подобное состояние гестаповский Мюллер.

– Простите, штурмбаннфюрер, – провела ладонью по лицу Лилия. И, немного помолчав, не замечая благодарного взгляда, которым Альбина одарила обер-диверсанта, добавила: – Но все же хотелось бы знать ответ.

– Вы что-то такое говорили о фюрере… – обиженно и в то же время испуганно пролепетала Лже-Ева. – Что-то совершенно непонятное мне. И потом, я должна точно знать: подкладывать меня решили под фюрера или всего лишь под лжефюрера? Для меня это имеет принципиальное значение.

– Вам уже что-то известно о двойнике фюрера? – поинтересовался Скорцени. – Хотя бы то, что такового готовят?

– Если уж так усиленно готовят двойника Евы… Неужели трудно догадаться, что эти же люди трудятся и над образом двойника Гитлера?

Появился с чашечками кофе какой-то человек из охраны. Оказывается, Фройнштаг все же предусмотрела эту встречу, понял Скорцени. Слуга-охранник с кофейным подносом не мог возникнуть здесь случайно.

Уловив смысл его догадки, Лилия высокомерно ухмыльнулась, недвусмысленно давая понять, что руководство операцией она берет в свои руки.

– Давайте уточним. Фюрера, фрейлейн Крайдер, мы вам действительно пока что, подчеркиваю, пока что не гарантируем, – взял одну из чашечек Скорцени. – То есть не гарантируем на данном этапе вашей подготовки. Что сразу же должно успокоить вас.

– Иное дело – лжефюрер, – сладострастно, по-садистски, осклабилась Лилия.

– Надеюсь, оберштурмфюрер Фройнштаг достаточно ясно просветила вас по поводу всего, что происходит в эти дни в замке Вольфбург? – более сдержанно вел свою партию Скорцени.

– Хотелось бы надеяться. Мне кажется, что нам уже пора быть более откровенными друг с другом, по крайней мере в вопросах, связанных с моими перспективами.

«Стерва! – не удержалась Лилия. – Как же нагло она ведет себя! С ее, видите ли, перспективами! Ты кто такая?! Тебя бы на день-другой ко мне в лагерь, в “камеру сексуального блаженства”»!

Хотя произнесено это было мысленно, тем не менее Фройнштаг поняла, что она опять зарывается, погружаясь в свои лагерные рецидивы, и покаянно взглянула на Скорцени. Как бы ей не хотелось сейчас, чтобы он прочел ее мысли!

«А может быть, действительно зашвырнуть ее на месяц в какой-нибудь лагерь смерти?! Пусть даже при щадящем режиме и с гарантией, что ни одна остервенелая надзирательница не пройдется стеком или плеткой по ее лицу. Но пусть бы она прочувствовала, что такое жить в бараке со смертницами, за десять метров или на расстоянии одной предсмертной ночи от крематория! Предложить Скорцени и такой вариант психологической обработки что ли?»

Увлекаясь, Фройнштаг почему-то забывала, что сама-то она прошла через концлагерь в шкуре надзирательницы, а не зековки. Эта деталь почему-то постоянно ускользала из ее сознания. Правда, однажды, поймав себя на этой игре в лагерницу, она честно молвила себе: «До чего ж ты, Фройнштаг, сволочная натура: служила надзирательницей, а психология у тебя отпетой зековки-уголовницы, старшей по бараку политических смертниц!»

– Так вот, со лжефюрером вам все же придется познакомиться. Причем очень скоро. Но для начала вы пройдете курс ускоренной подготовки. – Первый диверсант рейха повелительно взглянул на Фройнштаг.

– Пройдет, пройдет… – многозначительно пообещала Лилия.

– …Фильмы о Еве Браун. Фотографии. Беседы с психологом. Консультации по поводу манер, привычек и все такое прочее…

– Хорошо, пройду я эту ускоренную подготовку, что потом?

Скорцени взглянул на оголенные икры Альбины. Она сидела, забросив ногу на ногу, причем открыла их настолько, что Скорцени пришлось усомниться, удосужилась ли она надеть трусики, и впервые пожалеть, что свидание происходит в присутствии Фройнштаг.

– Не пытайтесь загадывать судьбу, фрейлейн Браун, – сказал он. – В наше смутное время это самое неблагодарное из земных занятий.

18

– Господин фельдмаршал, прибыл барон фон Шмидт.

– Это еще кто такой? – артистично поморщился Роммель, радуясь тому, что наконец-то появился Герлиц, а то его, как закоренелого жизнененавистника, уже опять потянуло к пистолету. Оказывается, стоит один раз подступиться к этой черте, потерять чувство страха перед смертью, и вот они, пошли рецидивы.

– Он только что из Берлина. Просит принять по очень важному делу.

– Я спросил, кто это такой? – повторил свой вопрос Роммель, продолжая возлежать в своем походном «императорском» гамаке.

Адъютант озадаченно помолчал. Он не мог понять: действительно ли Роммель не сообразил, о ком идет речь, или же это его неведение принципиальное.

– Мы говорим об оберштурмбаннфюрере СС Фридрихе фон Шмидте, которого вы назначили командиром специального охранного отряда, занимающегося составлением «золотого конвоя».

– Да, он уже оберштурмбаннфюрер? – В свое время Роммель довольно резко высказался против появления неких особых воинских чинов в СС, особенно в боевых ее частях. И принципиально, откровенно долго путался в их названиях и значениях.

– О чем свидетельствуют его весьма «подходящая» для климата Африки черная форма и ритуальный кинжал.

– И как это следует понимать? Когда моего офицера без моего ведома вдруг облачают в эсэсовский мундир, чтобы затем вернуть мне уже непонятно в какой роли? Или, может, я опять несправедлив?!

– Наверное, это следует воспринимать как личное послание Гиммлера, – лишь из вежливости не позволил себе злорадно ухмыльнуться полковник Герлиц.

У него были свои счеты с Гиммлером и всей его шутцштаффель[24]. Незадолго до отправки в Африку самому ему было отказано в приеме в Черный Орден рейха. И это ему, полковнику Герлицу. Причем стало известно, что отказ происходил именно из приемной Гиммлера.

Мало того, полковник знал, почему этот отказ последовал: Гиммлер или кто-то из очень близкого его окружения так и не могли простить ему преданности Роммелю. А как можно быть адъютантом такого полководца, как Роммель, и не оставаться преданным ему?!

И когда через одного из генералов СС Герлиц попытался выяснить, что же на самом деле произошло, адъютант рейхсфюрера Гиммлера, якобы со слов самого вождя СС, разъяснил: «Вас не посвятили в СС, чтобы не лишать фельдмаршала Роммеля преданнейшего из его адъютантов. Ведь понятно, что терпеть в своей приемной эсэсовца «герой французской кампании» и отпетый бонапартист не станет».

И не лишили Роммеля «преданнейшего из его адъютантов»! Все гиммлеровские штабисты – дерьмо, как выражается в таких случаях подполковник Шмидт!

«А ведь я не помню, – мстительно ухмыльнулся Герлиц, – чтобы когда-либо слишком долго продержал рейхсфюрера СС Гиммлера в приемной фельдмаршала!»

– Мне понятна ваша ирония, полковник. Но из этого следует, что вам придется заняться кандидатурой другого командира конвоя.

– Что совершенно естественно, – аристократически склонил голову Герлиц.

– Под самым благовидным предлогом, конечно же.

– Что совершенно естественно, – повторил полковник, восторгаясь тем, что подбирать кандидатуру нового начальника «золотого конвоя» фельдмаршал доверяет ему.

Это было любимейшим занятием Герлица: тасовать командно-штабную кадровую колоду, осознавая, что судьба того или иного назначения, как и судьба еще одного высокопоставленного офицера из корпуса Роммеля, зависит от него, именно от него, адъютанта Герлица.

– Причем делать это нужно деликатно, – сразу же принялся приземлять его фельдмаршал. – Причина, по которой нам с вами придется освобождать Фридриха фон Шмидта от должности начальника «золотого конвоя Роммеля», должна быть очень веской и безупречно аргументированной.

– Иначе Гиммлер сразу же поймет, в чем тут дело, – продолжил его мысль Герлиц. Конечно, он мог бы предательски заверить фельдмаршала, что Гиммлер в любом случае догадается, в чем дело, независимо от того, какие бы аргументы против Шмидта они ни выдвигали. Но вместо этого лишь пробубнил свое привычное: «Что совершенно естественно».

– Реакция будет самой болезненной, – продолжил тем временем Роммель, и полковник оглянулся на приоткрытый полог шатра, словно оберштурмбаннфюрер уже находился за его спиной. – К тому же не исключено, что Гиммлер уже назначил Шмидта на ту же должность.

– Что совершенно ест… – осекся на полуслове полковник, но, к счастью, фельдмаршалу было сейчас не до словесных нюансов. Да и Герлиц тоже благоразумно умолк.

А еще через несколько мгновений Роммель буквально вывалился из своего гамака и с тоской уставился на красновато-бурый склон плато. Сейчас он с куда большей доброжелательностью встретил бы появление на нем цепей английских пехотинцев, нежели одну-единственную фигуру новообращенного в СС барона фон Шмидта.

– Новообращенного в СС барона! – забывшись, произнес эти слова вслух Эрвин Роммель.

– Простите… – вежливо напомнил о себе адъютант.

– А ведь еще недавно, – не обращал на него внимания фельдмаршал, – аристократы очень стыдливо примеряли мундиры СС, считая, что это ниже их родословного достоинства. Правда, теперь их набралась целая тьма.

– Что совершенно естественно, – настаивал на своем Герлиц. – Кстати, если нам не удастся освободить Шмидта, если нам в этом воспрепятствуют… Существует более интеллигентный метод: подобрать ему надежного заместителя из самых преданных нам офицеров.

– То есть вы считаете, что это единственно приемлемый вариант, или я опять несправедлив?

– Можно считать, что да, единственный.

Роммель покорно вздохнул. Что поделаешь, речь шла об отряде, который будет сопровождать в Германию несметные сокровища. И тут было по поводу чего не только повздыхать, но и поотчаиваться.

Он, конечно, понимал, что без поддержки Гиммлера присвоить себе все собранные им драгоценности и шедевры не удастся. Однако не рассчитывал, что рейхсфюрер начнет вклиниваться в эту операцию со столь откровенной перевербовки командира охраны.

– Но почему Гиммлер лично не связался со мной? – прошелся по шатру Лис Пустыни. – Ведь все можно было бы решить, обо всем договориться.

– Лично – да. Но позволю себе заметить, что вашей аудиенции ждет человек, прибывший от него. Может, это даже к лучшему, что во главе «золотого конвоя» будет стоять подполковник СС, да к тому же человек Гиммлера. У него, конечно же, будет больше полномочий и авторитета, нежели у подполковника вермахта, и… – едва успел прикусить язык Герлиц, чтобы не сказать: «…и человека Роммеля», чего фельдмаршал ему не простил бы. – Надо только распустить слух, что и сам Шмидт – человек Гиммлера, и «золотой конвой» принадлежит Гиммлеру.

– Оставьте при себе ваши идиотские утешения, – несколько запоздало окрысился Роммель. – Хотя, если использовать имя Гиммлера как прикрытие… Или, может, я несправедлив?

– Есть один офицер, – спокойно продолжал излагать свой план адъютант Герлиц, – который способен удачно составить компанию Шмидту.

– И кто этот незаменимый?

– Майор Крон, тот самый, отличившийся в сражении под Тобруком.

– Ваш приятель?

– Давний, – не счел Герлиц необходимым скрывать этот факт. – Есть все основания представить его к чину подполковника, наградить Железным крестом и назначить в помощники Шмидту.

– Почему не ограничиться Железным крестом?

– Его давно не повышали. Человек, поклявшийся дослужиться во время войны до генерал-майора, сумеет оценить вашу щедрость. И не забывайте, что Шмидт – подполковник.

– Тогда завтра же объявите ему о повышении в чине. Завтра же. И сюда его, ко мне. Или, может быть, я несправедлив?

– В вашем решении – высшая справедливость, господин командующий, – вежливо склонил голову адъютант. – И еще… простите, но мы слегка отвлеклись. Вы все же готовы принять оберштурмбаннфюрера Шмидта?

– Видеть его не желаю. По крайней мере, сегодня.

– Ничего экстраординарного, пусть отдохнет с дороги. Но у меня возникло подозрение, что в переманивании Шмидта в СС участвовал – по крайней мере, мог участвовать – и Кальтенбруннер. Очень уж напоминает его стиль.

– Считаете? – проворчал Роммель. – Навлекать на себя гнев начальника Главного управления имперской безопасности – с подвластными ему СД и гестапо – фельдмаршалу явно не хотелось. Гиммлер – тот, ясное дело, занят более высокими идеями и помыслами. А вот Кальтенбруннер снизойдет и до банальной мести.

– Если учесть, что в его подчинении находится личный агент фюрера по особым поручениям Отто Скорцени…

– И вся прочая австрийская свора… – в присутствии полковника Герлица командующий в выражениях не стеснялся. Был уверен, что утечки информации не произойдет.

– Я так понял, что мы готовы принять гостя из Берлина? – язвительно завершил их диалог адъютант.

– Как Наполеон – австрийского императора Франца I под Шенбрунном[25]. Или, может быть, я несправедлив?!

– …Как император Бонапарт – под Шенбрунном, – горделиво подтвердил полковник, умевший воспревать духом всякий раз, когда замечал, что Роммель пытается подражать великому африканскому предшественнику.

Ни для кого не было секретом, что Герлиц, оставаясь неизлечимым бонапартистом, с нескрываемым презрением относился ко всему австрийскому. Причем он даже не пытался объяснить самому себе, откуда, из каких таких корней произрастала эта его ненависть к австрийцам.

Впрочем, кое-какое объяснение все же существовало. Поляки были поляками, французы – французами, их нежелание сливаться с рейхом, с германской нацией было вполне понятным. Но ведь австрийцы одной крови с германцами. Они, собственно, германцы. Так что могло останавливать их на пути слияния с германцами в единой могучей нации?

Вот почему Герлиц считал, что Австрию следовало не воссоединять с Германией, а жесточайшим образом покорить, захватить, самым презреннейшим образом оккупировать. Чтобы навсегда выбить из этих отщепенцев германского рода всякое чувство австрийского национального самосознания.

– Постойте, полковник, а каковым будет кодовое название этой операции? Для депеш, радиосвязи. Я просил вас подумать.

– «Бристольская дева».

– Почему… «Бристольская дева»?

– Романтично и непонятно.

– Но почему именно так?

– Как-то читал книгу о пиратах. Так вот, у них там «Бристольской девой» назывался один из самых быстроходных и хорошо вооруженных кораблей. На котором пираты, уж не помню, то ли увозили свои сокровища на какой-то отдаленный остров, то ли, наоборот, искали на одном из островов припрятанное их предшественниками.

– Все же странные у вас ассоциации, Герлиц: пиратский корабль и все такое… Это что, намек?

– Скорее предвидение.

– Наглеете, полковник, наглеете… Или, может, я опять несправедлив?

– Все оракулы подвергались гонениям, – скромно потупив глаза, произнес Герлиц, – И потом, я ведь не случайно завел речь об острове.

– То есть и мне советуете подыскать таинственный клочок суши, который бы стал островом сокровищ Роммеля?

– Коль сами сокровища уже в наших руках… И потом, это ведь как романтично! Тысячи искателей кладов костьми лягут, чтобы обнаружить его.

19

Не успел оберштурмбаннфюрер фон Шмидт приблизиться к шатру командующего, как в небе появилась тройка английских штурмовиков. «Только не это! – молитвенно всматривался он во все увеличивающиеся очертания черных птиц, стервятниками налетающих прямо на ставку фельдмаршала. – Только не сейчас!»

Несколько минут они сотворяли поднебесную карусель, то налетая на германские позиции, то удаляясь за южные отроги гряды, с трех сторон окаймляющие это пустынное плато. И лишь когда зенитчикам удалось подбить один из них, англичане наконец-то угомонились и, обстреляв при последнем заходе шатерное местечко роммелевского штаба, растворились в песочно-белесом горизонте.

– Англичане… пилоты… дерь-рьмо! – Шмидту всегда с большим трудом давались связные предложения, поэтому он был искренне убежден, что любую мысль можно высказать несколькими совершенно бессвязными определениями, если только вовремя приправлять их этим всепоглощающим и только в его исполнении по-настоящему звучащим: «дерь-рьмо!» – Как и наши зенитки.

Переждав весь этот недолгий и сумбурный налет в отрытой рядом с обиталищем фельдмаршала щели, барон выбрался из нее и, виновато отряхиваясь от песка, побрел к Роммелю, который все это время наблюдал за действиями пилотов, безмятежно стоя у входа. Словно это был не налет вражеской авиации, а воздушный парад.

Барон понимал, что судьба отвела ему для этой встречи самое неудачное время, что он слишком долго засиделся в штабной палатке. Но не мог же он прервать этот свой, уже объявленный полковником Герлицем, визит или отложить его до лучших времен.

– По-моему, вы прибыли, чтобы сообщить мне нечто важное, барон? – одарил его своей жестковатой улыбкой командующий корпусом. Худощавое лицо его было испещрено таким множеством тончайших морщин и так обожжено солнцем, что от былого аристократизма остались лишь увядшие воспоминания.

– Именно поэтому… Все с той же целью я и прибыл, – попытался взять себя в руки РШмидт. – Этот налет… Англичане, скоты… Причем, как всегда, бездарно… и некстати. Не авиация, а дерь-рьмо…

– Вы поражаете меня красноречием, барон. Уж не хотите ли вы сказать, что и вся эта война тоже некстати? – желчно поинтересовался фельдмаршал, снисходительно оглядывая уже порядком порыжевший мундир новоиспеченного эсэсовца.

– Это вопрос философии. А тут – стратегия. И эта проклятая, напичканная англичанами Ливийская пустыня.

– Слава Богу, а то я уже подумал было, что вы привезли из Берлина приказ об отводе моего корпуса в Италию.

– Думаю, что в ближайшие месяцы… – покачал выпяченным, отмеченным небольшим шрамом и почти квадратным подбородком Шмидт, – такого приказа… не последует. Извините, фельдмаршал, однако приказы на войне… дерь-рьмо! Они лишь мешают нам делать свое солдатское дело.

– Убедительно.

– Именно поэтому…

– Прекратите источать свое неуемное красноречие, черт возьми! – взорвался фельдмаршал. – Какого черта вы пришли ко мне? Слушаю вас, обер… штурм… и все такое прочее, слушаю… Весь – внимание. – Барон прекрасно знал, что фельдмаршал всегда оставался противником какой бы то ни было исключительности организации СС и даже не пытался скрывать своего отношения к ней.

– Докладываю: в Берлине меня приняли обергруппенфюрер СС Кальтенбруннер и рейхсфюрер СС Гиммлер. Что явилось для меня совершенно неожиданным. То есть я знал, что меня вызывал Гиммлер, но считал, что все обойдется беседой с кем-то из сотрудников его штаба.

Фельдмаршал невозмутимо пожал плечами, давая понять, что это «сногсшибательное», в понимании самого барона, сообщение не производит на него абсолютно никакого впечатления, словно бы названные фамилии вообще ни о чем ему не говорили, и резко подстегнул барона:

– Дальше.

– Нет, честно, мне казалось, что выше одного из адъютантов Гиммлера мне, фронтовику, не подняться.

– Вот видите, теперь вам есть о чем вспоминать в кругу друзей и внуков, – выплеснул весь свой нерастраченный сарказм Роммель. – А то пришлось бы перебиваться заунывными россказнями об африканских сражениях.

– О нет, этим нашим походом… Как всегда… Внуки могут…

– Как вы оказались в приемной Гиммлера? – на полуслове прервал его фельдмаршал.

– Мне приказано было… Как только я появился в штабе вермахта. О моем прибытии Гиммлер уже был извещен. Как мне казалось, лично вами.

Роммель взглянул на барона, как на ротного идиота, и лишь большим усилием воли заставил себя не ударяться в какие бы то ни было объяснения.

У прохода на оцепленную бронемашинами территорию резиденции командующего появился командир зенитного дивизиона. Очевидно, чтобы доложить, что атака-то отбита, однако снарядов осталось крайне мало, – как докладывал об этом после каждого налета. Но Роммель приказал полковнику Герлицу остановить его и выяснить фамилию командира зенитного орудия, подбившего самолет.

– Напомните, – сказал он, – командиру дивизиона, что, когда у командующего не хватает боеприпасов, в ход идут резервные запасы медалей. Пусть устраивают фейерверки из наград.

– Фейерверки из наград, – проворчал Шмидт. – Весь этот дивизион – дерь-рьмо!

Оберштурмбаннфюрер уловил неприкрытую иронию командующего, но сейчас его волновало не отношение Роммеля к встречам в Берлине, а степень его доверия. Если фельдмаршал решит, что он больше не имеет права возглавлять конвойный отряд, Гиммлеру трудно будет заставить его отказаться от своего намерения. Ведь мотивации, которыми станет оперировать фельдмаршал, могут оказаться самыми беспардонными. Вплоть до того, что за десять минут до звонка из приемной рейхсфюрера СС оберштурмбаннфюрер геройски пал под копытами случайно проходившего мимо верблюжьего каравана.

– Что это вы вдруг растерялись, барон? – упорно не желал обращаться к нему по чину командующий. – Милости прошу в мое Валуево[26].

Оберштурмбаннфюрер не понял, что именно Роммель имеет в виду, о каком таком Валуево идет речь, а потому вопросительно оглянулся на его адъютанта.

– Это значит, – вполголоса объяснил адъютант, как только Роммель скрылся в своем необъятном шатре, – что командующий принимает вас, как принимал бы русского императора Александра под Москвой.

– При чем здесь русский император и русская деревня? – принял почти боксерскую стойку Шмидт. – Выражайтесь яснее. Что вы здесь… словно это не фронт, а балаган?

– …Если тот, конечно, решился бы явиться в ставку фельдмаршала, – все же завершил свою мысль полковник Герлиц.

Так ничего и не поняв, барон остервенело помотал головой. Вся эта история с Наполеоном и его войнами оставалась для него столь же непостижимой, непознанной, как и схватки древних германцев с викингами.

– Русский император – дерь-рьмо. Как и все прочие… императоры.

– Господин фельдмаршал, рейхсфюрер уже знает о том, что мы готовим морской караван, – тотчас же переключил Шмидт свое внимание на командующего. Он давно заготовил эту самую важную в его докладе фразу, поэтому выпалил ее вполне связно и без каких-либо недоговорок. – Он отдаст приказ подготовить корабли и подготовить встречу в Италии, куда будет доставлен наш африканский груз.

– Это все, что господин Гиммлер велел передать мне? – сухо поинтересовался Роммель, усаживаясь за походный столик, но при этом забывая предложить место за ним фон Шмидту.

– Так точно, все.

– И его ничего не смущает в этой акции?

– Гиммлера? – некстати хохотнул оберштурмбаннфюрер, словно бы и мысли не допускал по поводу того, что Гиммлера вообще может что-либо в этом мире смущать. И, в общем-то, фельдмаршал мог согласиться с такой его реакцией.

– То есть он не выдвигал никаких условий?

– Гиммлер? – опять по-идиотски хохотнул Шмидт. – Не выдвигал, господин командующий.

И фельдмаршал вдруг натужно побагровел. «Если этот кретин, – подумалось ему, – с такой наглостью реагирует на мои вопросы о рейхсфюрере СС, то можно представить себе, как он ржал, когда Гиммлер, а особенно его штабисты, интересовались моими мнениями и действиями. И кем я в их глазах выглядел!»

– Он что, не опасался, что, доставив этот груз в Европу, – непроизвольно как-то положил руку на кобуру фельдмаршал, будто по-дружески предупреждал оберштурмбаннфюрера: «И на сей раз хохотнешь – пристрелю!», – я потребую его раздела, причем по-справедливости?

– По-справедливости? Гиммлер? – вроде бы и не хохотнул, но как-то слишком уж подозрительно прокряхтел барон. – Очевидно, он даже не предполагает, что такое возможно. Рейхсфюрер считает эти сокровища средствами партии и СС.

– И все?! И даже о вермахте упоминания не было?

– Извините, господин фельдмаршал, но я повторяю его слова.

– Тем не менее я обязан уточнять, – резко осадил его фельдмаршал. – Существуют нюансы, на которые вы могли не обратить внимания. Кое-что вы попросту могли упустить…

– В таком случае я начинаю понимать… Что, может быть, рейхсфюрер не все… И вам следует лично…

Роммель немного помолчал, отвернув запыленный полог шатра, взглянул на склон плато и с тоской подумал о том, что неплохо бы отправиться в Европу вместе с конвоем. Знал бы кто-нибудь, как ему осточертели эти африканские пустыни!

– В любом случае конвой следует усилить. Принято решение, что у вас появится заместитель. Если вы, конечно, не возражаете?! – теперь уже откровенно хохотнул фельдмаршал.

«Значит, уже не доверяет, – понял Шмидт. – Не доверяет с той самой минуты, когда узнал о переводе меня в войска СС. Не исключено, что в море конвой выйдет уже под командованием того офицера, которого Роммель назовет сейчас в качестве моего заместителя».

– Кто он?

– Подполковник Крон. С десятком своих солдат. Исключительно для усиления охраны, в которой, как вы понимаете, должны быть представлены и вермахт, и СС. Или, может быть, я несправедлив?! – резко повысил тон командующий.

– Не смею возражать, – вытянулся по стойке смирно барон. Что, однако, не помешало ему заметить про себя: «Подполковник Крон – дерь-рьмо! Роммелю его навязал Герлиц. Они с Кроном друзья. Но Крон – не тот офицер, который способен нокаутировать меня по пути к месту захоронения сокровищ. Я избавлюсь от него и его вермахтовцев при первой же возможности. Крон? Дерь-рьмо!»

– В таком случае мы все обсудили. А теперь – приказ: контейнеры должны быть готовыми через неделю. Отправляем из Туниса. О доставке груза к судну позаботится специальная команда. Детали самой операции «Бристольская дева» – а именно таковым будет ее кодовое название – обсудим перед выходом конвоя в море.

И вновь Шмидт обратил внимание, что командующий так ни разу и не упомянул его эсэсовский чин. Не поинтересовался и тем, почему он вдруг оказался в войсках СС. За какие такие заслуги удостоен этого рыцарского вознесения. Так вести себя могут только с человеком, чья судьба уже решена, сказал себе оберштурмбаннфюрер.

«Однако отстранить меня от командования конвоем Роммель все же не решается, – самодовольно подытожил оберштурмбаннфюрер, почти с признательностью вспоминая теперь гестаповца Цольке, который свел его с Гиммлером. – Пока что не решается. Лис Пустыни – он и есть лис. И еще неизвестно, какие именно указания получит перед отходом из Туниса этот их подполковник Крон».

– Так вы действительно ничего не упустили из того, что было сказано рейхсфюрером СС господином Гиммлером? – вдруг спросил Роммель, уже после того как разрешил Шмидту идти.

– Н-нет… – неуверенно ответил тот, мучительно допуская, что, возможно, до командующего дошли какие-то отголоски его встречи с рейхсфюрером.

Он, конечно же, упустил одну маленькую деталь: Гиммлер приказал ему при первой же возможности спрятать контейнеры с золотом так, чтобы до конца войны ни Роммель, ни кто бы то ни было иной из окружения фельдмаршала или из экипажа судна дотянуться до них не смог. Лучше всего – «упокоить» их в море, на каком-нибудь мелководье, у одного из прибрежных островков.

«Картины – на берег, золото – на дно, – жестко определил он поведение Шмидта. – При первом же удобном случае. Особенно если англичанам удастся повредить корабль. В общем, придумайте там что-нибудь, барон, придумайте. Мне не очень хочется, чтобы сокровища оказались в районе Бергхофа, где, даже спрятанные в шахте, станут легкой добычей наших врагов. Так что пораскиньте мозгами, это ведь и в ваших интересах, оберштурмбаннфюрер».

«В море – это будет сложно! – заметил Шмидт. – Найти потом будет сложно. Озеро – более подходящий вариант».

«Вы о чем это, барон? В какое такое озеро способен будет войти ваш морской караван?!»

«Я в принципе. Просто в озере легче было бы искать».

«Вы, очевидно, уже поняли, что командир отряда кораблей будет предупрежден? Мой человек сумеет убедить его, что он обязан выполнить любое ваше приказание. Любое, – повторил Гиммлер. – И пусть наши с вами враги очень сильно огорчатся при этом».

Шмидт так до конца и не понял, кого же имел в виду Гиммлер под «нашими с вами врагами» – англо-американцев и русских или же соотечественников? В том числе и Роммеля. Но запомнил, что рейхсфюрер именно так и сказал: «Наши с вами».

«Теперь появится немало людей, которые пожелают видеть тебя среди своих друзей, – нагадывал свою судьбу барон фон Шмидт. – По крайней мере до тех пор, пока не доберутся до клада Роммеля. А добравшись, тотчас же постараются покончить с тобой. Поэтому поступай так, чтобы хоть часть этих сокровищ уцелела лично для тебя. А для этого должен уцелеть ты сам».

– Ладно, барон, – вырвал его из губительного водоворота воспоминаний командующий Африканским корпусом, – лишь бы поскорее закончилась война, а там у нас будет время разобраться: кому сколько и кто с кем.

«Договариваться вообще-то надо было бы прямо сейчас, – мысленно возразил барон. – Всякое сокровище – дерь-рьмо, если обладатели его не договорятся сразу же и без крови, пусть даже клятвенной». Но вслух осипшим голосом прохрипел:

– Так точно, господин фельдмаршал. Когда-нибудь она все же закончится.

– Или, может, я несправедлив, оберштурмбаннфюрер? – Однако эсэсовский чин барона Роммель все же выговаривал с такой гнусностью в голосе, будто и в самом деле произносил нечто немыслимо презрительное.

20

Вызов в загородную резиденцию премьера не показался полковнику «Сикрет интеллидженс сервис» Альберту О’Коннелу слишком уж неожиданным. В конце концов, рано или поздно Черчилль должен был вернуться к разговору об эпистолярном архиве Муссолини. Полковник прекрасно помнил, как в свое время премьер-министр загорелся идеей ознакомиться с ним. Причем сделать это как можно скорее. Коннелу порой даже казалось, что руководствуется при этом Черчилль не государственными интересами Британии, а собственным любопытством. Именно так: неутолимым великосветским любопытством.

Куда более неожиданным оказалось для полковника то, что при всей той спешке, с которой ему приказано было явиться в резиденцию первого министра, тот более часа продержал его в прихожей, словно бы наказывая его как разведчика за его неповоротливость и бездеятельность.

Зато у полковника было предостаточно времени, чтобы по достоинству оценить совершенно безвкусную обстановку прихожей, увешанной двумя невыразительными коврами и двумя столь же невыразительными морскими пейзажами, очевидно, кисти безвестных мастеров. Правда, ожидание затянулось настолько, что даже злорадное ехидство по поводу этой безвкусицы уже перестало приносить О’Коннелу какое бы то ни было удовлетворение.

– Сэр Черчилль ждет вас, – рассохшейся половицей проскрипел секретарь премьера, когда полковник в третий раз оставил кресло и принялся рассматривать эту бездарную маринистическую мазню.

– У сэра Черчилля кто-то был? – на ходу спросил он секретаря, подразумевая, что его предшественник мог оставить кабинет премьера через другой ход.

– Самые длительные «приемы» у премьера бывают тогда, когда сэр Черчилль остается наедине с самим собой.

– Философски подмечено.

Пергаментное лицо секретаря снисходительно удлинилось. Он принадлежал к тем людям, которые научились прощать посетителям его шефа все, в том числе и похвалу в свой адрес.

– Может, это удивит вас, сэр, но они слишком часто не ладят друг с другом.

– Как жаль, что эти диалоги происходят не на публике и даже без свидетелей.

– Тем более что к концу войны они становятся все обостреннее. – Секретарь прекрасно был осведомлен, кто перед ним, и знал, что с этим полковником из «Сикрет интеллидженс сервис» можно поделиться и такими наблюдениями, какими он, человек по самой природе своей неразговорчивый, обычно ни с кем другим не делился.

– Причем именно к концу войны, – чопорно согласился О’Коннел. – С чем бы это могло быть связано?

Секретарь мельком взглянул на дверь и приглушил голос:

– К сильным мира сего война, как правило, великодушна. В мирные дни судьба обходится с ними значительно суровее. Вот почему многие из них побаиваются прощаться с войной. Особенно те, позволю себе заметить, сэр, кого эта самая война, собственно, и сделала по-настоящему сильными мира сего.

– Я над этим как-то не задумывался.

– Я – тоже. Но сэр Черчилль… он все это прекрасно понимает. Сотворяя сильных мира сего на полях своих сражений, война затем очень неохотно расстается с ними и слишком ревниво относится к их первым мирным шагам и решениям.

* * *

Черчилль сидел в низеньком кресле, между двумя столь же низкими журнальными столиками, посреди сумбурной лавины книг и бумаг. Откинувшись на спинку, он с сонным любопытством наблюдал за тем, как полковник медленно приближается к нему, вырастая из сумрака большого кабинета, словно привидение, и был похож на банкира, который только что, ознакомившись с бумагами, понял, что окончательно разорен.

– Ни на кого нельзя положиться, полковник, ни на кого! – отчаянно молвил премьер, словно бы подтверждая аллегорическое восприятие О’Коннела. – Война и политика столь же преступны и непостоянны, как и все прочее в этом мире.

Полковник нервно прокашлялся, но промолчал. Секретарь, конечно, оказался бы сейчас куда более удачным собеседником, если бы только не это его пергаментное, ничего не выражающее лицо, которое Черчиллю, очевидно, давно осточертело. Тем более что к тем, на кого совершенно нельзя положиться, премьер вполне мог отнести и его, полковника разведки.

Между тем Черчилль указал О’Коннелу на кресло напротив и, выждав, пока тот медленно погрузится в него, открыл сигарную коробку.

– Извините, не терплю, когда в моем присутствии курят, – заметил он при этом, объясняя свое нежелание предлагать сигарету гостю.

«Я – тоже», – чуть не вырвалось у полковника. Что было бы сущей правдой.

– Мне помнится прием у вас на вилле. Вино, богатый стол…

– Припоминаю. Это была прекрасная встреча, сэр.

– Меня так и подмывало наведаться к вам и в этот раз. Воспользовавшись вашим приглашением, естественно.

– Жду в любое удобное для вас время, сэр.

Галантно отделив кончик сигары, Черчилль закурил и почти тотчас же, словно на него мгновенно подействовал ее пьянящий дух, подался к полковнику. Голос его вроде бы остался таким же, каким был до сих пор – спокойным, ровным, аристократически неспешным. Тем не менее в нем появились какие-то нотки великосветской напористости, которая обычно появляется даже у очень воспитанных аристократов, когда они садятся за покерный столик.

– Почему вы не докладываете о том, что произошло с письмами Муссолини[27], полковник? Я понимаю, что они вас больше не интересуют…

– Это не совсем так, сэр.

– Но они интересуют меня.

– Что весьма существенно, сэр.

– Ибо это не просто письма. Это письма Муссолини, полковник. Каждое из которых стоит доброй сотни досье, накопленных вашими агентами за десятилетия работы в ведущих странах мира.

Полковник слегка замялся, давая понять, что он не стал бы столь высоко оценивать эпистолярию итальянского дуче, а тем более – ставя под сомнение профессионализм агентов лучшей разведки мира. Поэтому единственное, на что он согласился, это на весьма скупое и почти оскорбительное для Черчилля признание:

– Согласен, сэр, эти письма представляют собой определенный интерес.

Полковник знал, точнее, догадывался, о чем пойдет речь во время аудиенции у премьера, поэтому встречал его выпады спокойно. Он готов был к ним, насколько вообще можно быть готовым к чему бы то ни было, когда имеешь дело с сэром Черчиллем.

– Тогда где же они, черт побери? Если даже для вас, для разведки, они, оказывается, тоже «представляют определенный интерес», – не упустил возможности отомстить ему премьер.

– Они все еще у дуче, сэр.

Черчилль ошарашенно как-то уставился на полковника, затем, не проронив ни слова, откинулся на спинку кресла и, попыхивая сигарой, какое-то время сидел так, закрыв глаза и, казалось, совершенно забыв о посетителе. Если бы полковник поднялся сейчас и, не привлекая к себе внимания, вышел, Черчилль наверняка обнаружил бы это не сразу. А может быть, и демонстративно не замечал бы его «исхода».

Полковник вдруг почувствовал себя человеком, настолько разочаровавшим хозяина этого кабинета, что теперь в его присутствии здесь никто не заинтересован. Черчилль обладал изысканным искусством самоустранения во время беседы, как-то мгновенно изолируя от себя собеседника. Что уже испытали не себе многие дипломаты, не говоря уже о его непосредственных подчиненных.

– Видите ли, сэр, Муссолини хранит сотни своих писем под надежной охраной, зная при этом, что копии уже у Скорцени. Не знаю, радует ли это Муссолини, но ему прекрасно известно, что, похищая его из отеля «Кампо Императоре» на вершине горы Абруццо, что в горном массиве Гран Сассо, Скорцени не забыл о его чемодане с письмами, который дуче возил с собой, как скупой рыцарь – ржавые остатки своих доспехов.

– Удачно подмечено, господин полковник. Сохраните эту фразу для своих мемуаров, потомки ее оценят.

– После прибытия в Берлин, – попытался разведчик войти в русло своего прерванного Черчиллем рассказа, – этот чемодан на какое-то время таинственным образом исчез. Затем его, правда, «нашли» и с извинениями вернули хозяину, но никто, в том числе и сам Муссолини, не сомневается, что в течение ночи, которую чемодан отсутствовал, с его содержимым профессионально поработало несколько фотокопировальщиков из технической лаборатории Скорцени.

– …И парни этого джентльмена в черном и со свастиками, конечно же, разминаются сейчас где-то поблизости от резиденции Муссолини, надеясь в нужный момент заполучить и сами оригиналы. Причем лично для Скорцени. И теперь уже, конечно, навсегда.

– По всей вероятности, так оно и есть, сэр. Можно не сомневаться, что «джентльмен в черном и со свастиками», как вы изволили выразиться, такой возможности не упустит.

Черчилль не чувствовал себя настолько невозмутимым, чтобы безропотное признание полковником этого факта не задело его за живое.

– Я поручил сию деликатную операцию вам, только вам, мистер О’Коннел, – покачал он головой, стиснув зубы и закрыв глаза.

– Я ценю это, сэр.

– Не прерывайте меня, полковник.

– Извините, сэр.

Когда Черчилль говорил, сигара в его руке двигалась в противоположную сторону от той, куда направлялся подбородок. При этом взгляд его стал мрачным и жестким. Он был зол и не пытался скрывать этого. Скорее, наоборот, старался дать понять своему собеседнику, в каком нервном напряжении он находится.

Но вот что странно: наблюдая это, О’Коннел совершенно не ощущал того первородного страха, с которым выслушивал оскорбленное негодование премьера в ходе минувших встреч. Возможно, ему придавали стойкости слова, услышанные несколько минут назад от секретаря первого министра, там, в приемной, относительно того, что в мирные дни судьба обходится с сильными мира сего более жестоко, нежели в дни войны. Особенно с теми, кого эта самая война сделала… сильными мира сего.

– Я поручил это деликатное дело вам, полковник, и вашим людям. Доверившись при этом рекомендациям профессионалов. Но вы оказались совершенно неспособными на акции, подобные тем, на которые решается Скорцени. Станете отрицать?

– Не в моих правилах отрицать очевидные факты, сэр, – все с той же умилительной обреченностью согласился О’Коннел. Хотя подобное сравнение не могло не коснуться его самолюбия и профессиональной гордости. Тем более что Черчилль был не первым, кто к нему прибегал. Нечто подобное полковнику уже пришлось выслушивать в штабе Королевских Вооруженных сил.

– И мне неприятно думать, что мы так и не сумели подготовить в своей разведке диверсанта, равного тому, которого уже давно заполучил Гитлер, превратив его в своего личного агента для особо важных поручений.

– Но и вы, сэр, не позволите себе отрицать, что с теми людьми, которые имеются в моем распоряжении при проведении данной акции, я не в состоянии предпринимать то, на что решается Скорцени. К тому же сам факт существования писем приходится скрывать не столько от врагов, сколько от своих. Да-да, именно от своих.

– Почему вы считаете это дикостью, полковник? Скорцени, по-вашему, от своих скрывать ничего не приходилось?

– И потом, – не стал оправдываться полковник от разведки, – вы сами всех нас постоянно убеждаете, что, в отличие от германцев, мы все еще живем в демократической стране, в которой всегда все приходится делать с оглядкой на прессу и общественное мнение. Кстати, вы сами просили не привлекать излишнего внимания к чемодану Муссолини.

– В общем-то вы правы: кому-то мешают только враги, с которыми он расправляется уверенно и умело, а кому-то в основном свои, которые куда опаснее тех, естественных врагов, – задумчиво развил его мысль премьер. Сделав еще несколько неглубоких затяжек, он пригасил сигару о пепельницу и выжидающе посмотрел на полковника.

Разговор явно выстраивался не так, как он спланировал. О’Коннел защищался слишком сдержанно и ожесточенно, что само по себе выглядело вызывающе. Еще более досадно, что он, Черчилль, оказался в роли неудовлетворенного, обиженного просителя. И полковник прав: прежде всего, в его, Черчилля, интересах, чтобы об операции знало как можно меньше друзей. Главное, поменьше друзей. Которых с приближением конца войны становится… все меньше. Что же касается врагов, то уж Бог с ними.

– По-моему, нам следует немного успокоиться, как считаете, сэр О’Коннел?

– Вполне согласен с вами, сэр.

– Не стану отнимать у вас время, если удосужитесь вразумительно ответить на два вопроса, ради которых, собственно, вы и приглашены сюда.

– На первый могу ответить сразу же, – неожиданно для самого себя рискнул О’Коннел, поддавшись азарту, понятному разве что неисправимому игроку.

Премьер с любопытством уставился на него. Пауза его свидетельствовала о том, что он готов выслушать.

– Ни одного сообщения, касающегося ваших, лично ваших, сэр, писем, адресованных Муссолини, в германской прессе до сих пор не появилось. Я бы даже сказал, что в данной ситуации Скорцени действительно ведет себя по-джентльменски.

Черчилль ободряюще улыбнулся и вновь взялся за сигару, совершенно забыв, что пригасил ее.

– Действительно не появлялось? Вы можете утверждать это с полной уверенностью?

– Абсолютной. Мой человек в посольстве в Швейцарии получает все, что издается в пределах рейха, а его знание германского языка и нескольких австрийских диалектов столь же безупречно, как и знание английского.

– Кажется, это похоже на правду… Интересно было бы знать, от кого Скорцени получил приказ не обнародовать их? Надеюсь, вы понимаете, что это важно.

– Возможен такой вариант: о копиях писем знает очень ограниченный круг лиц: Скорцени, Шелленберг, Кальтенбруннер… Ну, еще, может быть, Хеттль…

– Хеттль? – споткнулся о неизвестную ему фамилию Черчилль.

– Это один из самых доверенных офицеров Скорцени. Причем, по крайней мере, двоих из этой четверки – Шелленберга и Хеттля – из числа потенциальных носителей этой информационной угрозы без особого риска можно и исключить.

– Вы забыли о Гиммлере.

– Если Гиммлер и знает о наличии копий этих писем, то лишь в общих чертах. О самом факте… Что они существуют. Скорцени не привлекает к ним внимания, он нигде и никогда публично не распространялся о важности информации, которая имеется в письмах дуче. И потом, ни Гитлер, ни Гиммлер или Борман, то есть никто из руководящей верхушки рейха не заинтересован в дискредитации своего, пусть и слишком уж неудачливого, но все же союзника.

Полковник напряженно ждал, когда Черчилль назовет еще одно, самое страшное для себя в этой связи, имя – главного идеолога рейха Геббельса. Однако премьер суеверно обходил его молчанием, словно боялся накликать на себя гнев сатаны.

– Итак, какие у нас перспективы, полковник? – вдруг более оживленно поинтересовался премьер, давая понять, что время, столь щедро отведенное сегодня для беседы с окончательно разочаровавшим его полковником разведки, исчерпывается.

– Сами копии, как я уже сказал, находятся в полном распоряжении Скорцени. Следовательно, приказ молчать мог поступить только от шефа первого диверсанта рейха.

– То есть, от Кальтенбруннера, – решил блеснуть своими познаниями берлинской диверсионно-разведывательной иерархии Черчилль. – Подготовите мне досье на этого человека.

– Или же вообще не поступал. Что вполне допустимо. Сейчас в Берлине не до писем Муссолини. Тем более что Скорцени – не из тех, кто спешит поделиться своими новостями с Геббельсом.

– Боже, покарай Геббельса! – вроде бы и полушутя, но со всеми возможными страстью и суеверием вознес руки к небесам Черчилль. – Не надо всю Германию, ее мы и сами покараем. Для начала – только Геббельса. А вот что касается Скорцени, то, предвидя близкий крах Третьего рейха, он, конечно же, попридержит письма, чтобы потом, уже после войны, выторговывать за них свою свободу. Или хотя бы жизнь.

– Именно так все и следует понимать, сэр. Кстати, Скорцени тоже придется карать нам, сэр, ибо Господу недосуг. А теперь обратимся ко второму вопросу, из тех двух, о которых вы сказали, начиная наш разговор. Но его, я думаю, вам удобнее будет сформулировать самому, сэр. Извините, не решаюсь.

– Что конкретно вы предпринимаете? Я имею в виду – конкретно, – ужесточил тон Черчилль. – И не рассчитывайте, что на поиски собственных писем я брошу всю европейскую агентуру Великобритании. Я не самоубийца.

– Мне уже приходилось докладывать вам о капитане Грегори.

– О Грегори? Об этом «бедном, вечно молящемся монахе Тото»?

– Так точно, сэр.

– Но, надеюсь, он все еще в Италии?

– На берегу Лигурийского моря.

– А копии – в Берлине, сэр О’Коннел.

– Но оригиналы-то все еще в Италии, – позволил себе напомнить полковник.

– В чем я вовсе не уверен, – неожиданно заявил Черчилль, хотя до сих пор, казалось, соглашался с этой версией. – С какой стати было службе безопасности Германии упускать их?

– И все же, по нашим сведениям…

– Надежных сведений на этот счет у вас нет, – все так же обостренно отреагировал Черчилль. – Впрочем, наш спор окажется бездоказательным, поэтому есть смысл прервать его. Считаете, что молитвы «монаха Тото» уже достигают Муссолини?

– Пока только Бога. Оказывается, это значительно проще. Но капитан занят тем, что, находясь в Италии, внедряется в местные круги, в высший свет, готовя для себя подходы и к резиденции папы римского, и к резиденции Муссолини.

– Это отдаленное будущее, – проворчал премьер.

– Не столь уж отдаленное, сэр. Уникальность положения Грегори в том и заключается, что, как только война завершится, он получит совершенно легальный выход на нескольких людей Скорцени, а возможно, и на самого первого диверсанта. Если, конечно, тот уцелеет.

Услышав это уточнение, Черчилль конвульсивно сжал подлокотники кресла и даже слегка приподнялся.

– А я совершенно ничего не имею против того, чтобы он уцелел, полковник.

– Понимаю, – воспринял его слова как шутку О’Коннел.

– Это очень важно, полковник. Предупредите об этом своих людей. Мы с вами не должны предпринимать ничего такого… Пока Скорцени жив, с ним можно вести переговоры. По крайней мере, нам известно, с кем мы должны вести эти переговоры. И я не думаю, что среди личных врагов первого диверсанта рейха имя Черчилля числится в первой десятке. Иначе он уже растрезвонил бы…

– Понял, сэр.

– Поэтому Скорцени пока не трогать. Он нам нужен. Наша разведка и контрразведка получат от меня соответствующие указания.

– Что весьма мудро. Простите, – тотчас же уточнил полковник, – речь идет о высшей государственной мудрости.

– Хвалите, я к этому привык, – со свойственным ему мрачным юмором простил О’Коннела премьер. – Но не забудьте сделать так, чтобы это мое мнение каким-то очень деликатным образом и в очень подходящей ситуации дошло до ушей самого штурмбаннфюрера СС Отто Скорцени. Возможно, через все того же «бедного, вечно молящегося монаха Тото». Но с предельной деликатностью. Чтобы Скорцени смог проследить, кто именно вышел на «монаха Тото», не ставя под подозрение молитвенные страсти самого нашего монаха-капитана. Что же касается мотивов нашего с вами благородного заступничества, то Скорцени, надеюсь, поймет их без излишних толкований.

«А вот и начался торг за письма, – уловил его мысль О’Коннел. – Гарантия в виде жизни – за ничтожные копии. А возможно, в будущем, и оригиналы. Начало солидное».

– Для Грегори это будет несложно.

– В эти дни он в Риме?

Полковник немного поколебался, не зная, как бы поточнее ответить Черчиллю, и вообще, стоит ли посвящать его в подробности операции.

– Скажем, в районе Рима.

– Было бы неплохо, если бы Скорцени понял, что мы, то есть, прежде всего, английская разведка, тоже очень заинтересованы в том, чтобы оригиналы писем оказались именно у него, а не у кого бы то ни было другого. Только у него. Почему бы не подбросить ему дополнительный стимул?

Полковник был поражен. Такого хода он от Черчилля не ждал. Но идея, в общем-то, была гениальной в своей простоте.

– Иначе говоря, мы должны поручить эту весьма деликатную операцию самому… первому диверсанту рейха? – полковник и выговаривал-то эти слова с каким-то странным напряжением, словно опасался, что Черчилль вдруг возьмет и заявит, что он его попросту разыграл.

– А что в этом нашем, – великодушно сделал премьер ударение на слове «нашем»– решении неестественного? Да, мы предложим заняться похищением оригиналов эпистолярии дуче тому, кто уже держал эти письма в своих руках, кто уже обладает их копиями и кто продемонстрировал свое умение не впадать в дешевую пропагандистскую обличительность. Так пусть же старается. Это ведь и в его личных интересах.

– Логично. С вашего разрешения, сэр, я сегодня же приступаю к разработке операции по выходу на контакт со Скорцени.

– Не стану вас больше задерживать.

21

Совещание у Гиммлера было назначено на двадцать ноль-ноль, и это сразу же насторожило Скорцени: обычно рейхсфюрер так поздно встреч со своими подчиненными не назначал. Однако все стало понятно, когда, войдя в кабинет вождя СС, обер-диверсант рейха увидел там руководителя РСХА Кальтенбруннера; технического директора Пенемюнденского центра и ракетного центра «Дора» доктора Вернера Брауна; «румынского немца», доктора Германа Оберта[28] и какого-то подполковника, которого Браун представил как Оскара Альбертса – технического консультанта будущей операции и офицера по связям ракетных центров с возглавляемым Скорцени отделом диверсий Главного управления имперской безопасности.

– Господа, – сразу же открыл совещание Гиммлер, – я собрал здесь только тех, кто непосредственно будет руководить подготовкой сверхсекретной операции, получившей кодовое название, – он вопросительно взглянул на Кальтенбруннера, явно выдавая в нем автора этого наименования, – «Эльстер»[29].

Сказав это, Гиммлер налег грудью и локтями на стол и, опустив голову так, что заостренный подбородок его едва не касался темно-вишневой поверхности стола, впал во многозначительную паузу, словно в реанимационную кому.

Скорцени давно заметил эту привычку рейхсфюрера СС: прежде чем сообщить что-то важное или, наоборот, придать особую важность какому-либо обыденному, вполне рабочему заданию, он всегда вот так вот припадал подбородком к столу и в такой «позе спринтера в ожидании старта» выдерживал свои умопомрачительные паузы.

– Фюрер лично будет осуществлять контроль над этой важнейшей в ходе нынешней войны операцией, в ходе которой решено нанести ракетный удар по Соединенным Штатам. Впервые, напоминаю, по Соединенным Штатам. Как вы понимаете, таких ракет у нас мало; собственно, к полету через Атлантику у нас готов только один такой снаряд. Я прав, господин Браун?

– Да, пока что один, но мы с профессором Обертом, – скороговоркой начал обрисовывать он техническую основу операции, – уже провели все необходимые расчеты и готовы…

Однако Гиммлер холодно прервал его:

– Подробности, доктор Браун, потом. Обращаю особое внимание на два исключительно важных момента этой операции. Первый: она должна соединять в себе секретный и публичный аспекты. Публичность будет заключаться в том, что фюрер намерен выдвинуть ультимативное требование к президенту США Рузвельту: прекратить сначала налеты американской авиации на города Германии, а затем и само участие США в войне на стороне Англии и России. По истечении срока ультиматума фюрер лично назовет конкретную цель в Нью-Йорке, по которой будет нанесен удар новой, сверхмощной ракетой, подобной которой ни у американцев, ни у англичан нет. Он даже укажет день и, с точностью до нескольких минут, время нанесения этого удара. Мы в состоянии определить это время, скажем, хотя бы с точностью до десяти минут, профессор Оберт? Насколько мне известно, это вы занимались расчетными данными.

– Даже в пределах пяти минут. Если только погодные условия и агенты наведения ракеты…

– Руководство рейха, – безжалостно прервал Гиммлер и этого ракетчика, – не приемлет никаких оговорок. Для того мы сейчас и собрались здесь, чтобы отработать все основные детали операции.

– Простите, рейхсфюрер, – побагровел от волнения Герман Оберт.

Ему уже не раз напоминали о судьбе его коллеги, конструктора ракетного двигателя Рудольфа Небеля, которого, невзирая на его талант, личный вклад в разработку оружия возмездия и все прочие заслуги, загнали в концлагерь. Туда вскоре отправили и его жену.

Оберт знал, что такое доверие и благосклонность рейхсфюрера и самого Брауна и во что воплощается их подозрение в нелояльности.

– Но вы так и не назвали время, – еще резче напомнил ему Гиммлер.

– Останавливаемся на десяти минутах.

– Ну вот, это уже ясность, – суть смягчил тон рейхсфюрер. – Внешне наше предупреждение будет свидетельствовать о высшем проявлении гуманности по отношению к американцам. Объявив конкретную цель и точное время нанесения удара, мы, таким образом, даем американским военным возможность подготовиться к уничтожению нашей ракеты, а гражданским лицам – покинуть район удара. Разве это не по-рыцарски?

– Слишком по-рыцарски, – с солдатской простотой рубанул Кальтенбруннер. – Они этого не заслуживают.

– Но, с другой стороны, нам известна спесь американского руководства и командования, которые не верят в существование у нас ракеты такой дальности. Они будут убеждать своих граждан, что фюрер блефует. Тем разительнее будет психологический шок, вызванный в Америке нашим точным и очень разрушительным ударом. Поэтому, Браун, и вы, Оберт… Я предупреждаю вас о личной ответственности перед фюрером и рейхом за технические гарантии операции. Когда ультиматум будет предъявлен, никакой речи о переносе срока нанесения удара, а тем более – об отмене операции быть не может. И никакие оправдания приниматься не будут. Надеюсь, это вы понимаете?

Браун и Оберт молча кивнули и опустили головы, словно уже сейчас сложили их на плаху рейхсфюрерского жертвенника.

– Цель, господин Браун, мы с вами уже определили, – Гиммлер обвел взглядом присутствующих, каждого персонально «расстреляв» поблескиванием свинцово-матовых стекол своих очков-велосипедиков в тонкой металлической оправе, и продолжил: – Им станет самое высокое и самое приметное здание Нью-Йорка, именуемое американцами… – Название Гиммлер забыл и обратился к своим запискам, однако Вернер Браун, неплохо владевший английским, подсказал:

– Эмпайр Стейт Билдинг.

– Вот именно, – не решился повторить это название рейхсфюрер. – И я хочу, Скорцени, чтобы вы это название запомнили, поскольку непосредственное руководство подготовкой диверсионного акта в США поручено вам.

Скорцени склонять голову не стал и внешне вообще никак не отреагировал на слова рейхсфюрера, но понял, что в ближайшие недели ему предстоит очень ответственная операция, участие в которой, увы, не освобождает его от выполнения ранее данных заданий. Зато Браун, Оберт и подполковник Альбертс, кто с любопытством, а кто и с опаской, взглянули на гиганта со свирепым лицом, искореженным глубоким рваным шрамом.

– Вы слышите меня, Скорцени? – кольнула рейхсфюрера такая невозмутимость личного агента фюрера.

– Будет выполнено, рейхсфюрер, – проскрежетал своим камнедробильным голосом обер-диверсант рейха. И, в свою очередь, тяжелым, оценивающим взглядом прошелся по Гиммлеру.

– Не позволю себе усомниться в этом, штурмбаннфюрер. А теперь доктор Браун кратко и внятно изложит нам суть технической проблемы этой операции и выскажет свои пожелания диверсионной службе СД.

– Благодарю, господин рейхсфюрер. – Браун прокашлялся и, волнуясь, заговорил неожиданно высоким, срывающимся голоском нашалившего гимназиста:

– К этому удару ракетный центр готовился давно. Еще в начале 1941 года, задолго до начала русской кампании, у нас появился проект обстрела США трансатлантическими двух– или даже трехступенчатыми ракетами. Исходя из этого проекта, я поручил профессору Оберту сконструировать такую ракету, которая могла бы достичь Нью-Йорка, а также определить, какое количество и какого именно горючего ей понадобится и каковой будет хотя бы приблизительная стоимость подобного снаряда.

«По крайней мере, не пытается приписать себе заслуги подчиненного, – резюмировал Скорцени, – что уже делает ему честь».

– В октябре того же года основные расчеты были готовы, – продолжил тем временем Ракетный Барон, – о чем я немедленно доложил вам, господин рейхсфюрер, а затем, уже вместе, мы докладывали фюреру.

– Фюрер идею одобрил, – подтвердил Гиммлер, – и приказал приступить к созданию такого оружия возмездия. Непонятно только, почему нашим конструкторам понадобилось почти три года для того, чтобы этот приказ вождя выполнить.t

Это уже был удар ниже пояса. Браун и Оберт переглянулись, а затем спасительно, но слишком уж преждевременно перевели взгляды на Скорцени, который слышал об этом проекте впервые.

– Признаю, господин рейхсфюрер, – нашел в себе мужество Герман Оберт, – что первоначальный проект оказался несовершенным. Скорее, он был лишь базовым, основываясь на котором, с участием господина Брауна и других инженеров-машиностроителей[30] была сконструирована «Америк-ракета, А-9, А-10», которую мы готовим сейчас к запуску. В техническом плане это значительно усовершенствованная ракета Фау-2, – явно увлекся Оберт, перенимая у Брауна инициативу. – Чтобы вы представляли себе, что это за грозный снаряд, укажу, что длина его достигает 29 метров, она загружается тонной взрывчатки и дальность полета ее – пять тысяч километров, что соответствует расстоянию до Нью-Йорка. У меня все, извините.

Браун выжидающе взглянул на Гиммлера, но тот продолжал смотреть куда-то в окно, словно ожидал, что «Америк-ракета» стартует прямо сейчас, из внутреннего дворика этого старинного здания.

– А теперь то главное, что вынуждает нас обратиться к отделу диверсий службы безопасности СС, то есть к вам, господин Кальтенбруннер, – отдал он должное чину и должности обергруппенфюрера, – и к вам, господин Скорцени.

– Излагайте, – наконец-то ожил доселе безучастно наблюдавший за всем происходящим Эрнст Кальтенбруннер. И, решив, что его миссия на этом совещании завершена, вновь ушел в глубинное молчание, словно залегшая на грунт субмарина.

– Особенностью этой трансатлантической ракеты является то, что она подлежит радионаведению на конкретную цель. Причем наведению не с места запуска, а из района заданной цели. К такому решению, насколько мне известно, конструкторы никогда ранее ни в одной стране не приходили. С устройством специальной портативной радиоаппаратуры мы познакомим агентов, которые будут выполнять это задание в Штатах. Поэтому я не стану утомлять вас техническими выкладками, а скажу: ракета – в стадии готовности, радиомаяк изготовлен.

– Вот как! – совершенно некстати, но зато достаточно глубокомысленно изрек Кальтенбруннер, заставив всех, включая и самого Гиммлера, насторожиться. Все ждали, что вслед за этим изречением последует какое-то объяснение, однако начальник полиции безопасности и службы безопасности даже не заметил, что привлек к себе всеобщее внимание.

«Это свидетельствует о том, – не менее глубокомысленно извлекал урок из данной ситуации Скорцени, – что нельзя приглашать на подобные совещания людей, которые к разрабатываемой операции никакого отношения не имеют. – Но тотчас же уточнил: – Впрочем, переправлять наших агентов, скорее всего, придется на субмарине, и тут уж пригодится знакомство обергруппенфюрера с главкомом ВМС гросс-адмиралом Деницем».

– От вас, господа диверсанты, – продолжал барон фон Браун развивать сюжет операции, – требуется: подготовить нужных агентов и переправить их в Нью-Йорк. Там они должны будут установить радиомаяк в здании Эмпайр Стейт Билдинг, причем сделать это буквально за несколько минут до ракетной атаки, чтобы американцы не успели запеленговать и обезвредить его.

– Конкретно и доходчиво, – молвил Скорцени

– Во время приближения ракеты к Нью-Йорку этот радиомаяк захватит ее радиосигналами и наведет на себя, а значит, на цель. Для поднятия духа ваших сотрудников уточню, что присутствие в здании-цели во время ракетного удара самого агента – не обязательно, поскольку фактор его присутствия ничего не меняет. С вашего позволения, господин Скорцени, подбором агентов и их подготовкой вместе с вами будет заниматься присутствующий здесь наш эксперт по военной радиоаппаратуре подполковник Альбертс. Он же и будет координатором наших действий.

Браун осмотрелся, будут ли у кого-то из присутствующих вопросы, при этом дольше всего задержал свой взгляд на Кальтенбруннере. Было очевидно, что его реакции он ждал с явным опасением. И реакция последовала.

– Что вы на это скажете, Скорцени? – пробубнил обергруппенфюрер СС. Говорил он, как всегда, резко и невнятно.

– Действительно, каковы ваши соображения? – поддержал его Гиммлер.

Скорцени не думал, что суждения его потребуются прямо сейчас, поэтому, медленно поднимаясь с места, он выигрывал секунды, необходимые для осмысления ситуации.

– Полагаю, что двух агентов будет достаточно. Перебрасывать их следует на субмарине, с тем чтобы у побережья они воспользовались надувной лодкой. Высадиться они должны будут хотя бы недели за две, чтобы осмотреться и адаптироваться. Понятно, что это должны быть агенты, уже имеющие опыт работы в Америке и владеющие языком. Вряд ли американцы сразу же догадаются, что ракету навели радиомаяком, поэтому искать диверсантов не будут. Кстати, было бы хорошо, если бы после нанесения удара этот радиомаяк по радиосигналу самоликвидировался. А то ведь его могут обнаружить при разборке руин. Но это – в порядке пожелания. Предполагаю, что мои люди останутся в Штатах, и мы будем использовать их и для разведывательной работы, и при нанесении повторных ударов.

– Ну вот, видите, – самодовольно выпятил грудь Кальтенбруннер, обращаясь к Гиммлеру, а затем и к Брауну. – По нашей части операции лишних вопросов возникать не будет.

– Именно об этом я и доложу фюреру, – заверил Гиммлер, закрывая совещание.

22

Полковник вежливо поблагодарил премьера за радушный прием и направился к двери. Заслышав его шаги, появился секретарь. Он уже открыл дверь и, изобразив на своем лице полное безучастие, хотел пропустить полковника мимо себя. Но в это время выстрелом в спину полковнику от разведки прозвучал тот, настоящий, «второй вопрос», ради которого сэр Черчилль, собственно, и приглашал его.

– Сэр О’Коннел, кажется, вы забыли объяснить мне роль во всей этой истории княгини Марии-Виктории Сардони[31].

Полковник поворачивался с такой же медлительностью, как если бы выстрел действительно прозвучал. За этими дверьми он ожидал услышать какое угодно имя, но только не имя княгини Марии-Виктории.

– Простите, сэр, не догадывался, что вам известно имя княгини. А потому не стал утруждать подробностями – как вы и просили об этом, – подстраховался О’Коннел.

– Вы всегда прибегаете к объяснениям именно в те минуты, когда в них нет никакой необходимости, – сухо заметил Черчилль. – Боюсь, что это не единственный ваш недостаток, сэр.

– Простите великодушно, однако…

Черчилль вернулся к столу, выложил на него фотографию графини и, постучав по ней указательным пальцем, по слогам спросил:

– Кто эта княгиня?

– Мы многое выиграем, если она останется нашей союзницей.

– Вы хотели сказать: «Если она станет любовницей капитана Грегори». Нашего «бедного и вечно молящегося монаха Тото».

– Но это, как вам известно, обычный прием разведки.

– Мне представили фотографию этой синьоры. Приходится только завидовать капитану.

– А Скорцени еще и ревнует.

Черчилль удивленно повертел головой и промычал что-то нечленораздельное.

– И это все, что вы можете сказать?

– В свете всего ранее нами сказанного, – прикрыл за собой дверь перед носом у секретаря полковник, – это тоже существенная деталь. Ревновать он может только к женщине, которую очень близко знает.

«Какая черная неблагодарность! – мысленно вскипел О’Коннел. – Ему сообщают о том, что разрабатывается почти идеальный выход на Скорцени, без которого к письмам попросту не подступиться, а он позволяет себе делать вид, что на самом деле его интересует некая любовница нашего агента».

– Значит, по-настоящему доступ к Скорцени будет иметь не капитан-монах Тото, а княгиня Мария-Виктория Сардони.

– Если конкретизировать ситуацию, то да.

– А ее следует конкретизировать, полковник. Мы с вами должны знать о каждом человеке, который окажется сейчас в сфере операции, связанной с письмами Муссолини. И появление в этом кругу некоей леди, пусть даже весьма привлекательной, энтузиазма у меня не вызывает. Только женщин в этой, и без того пошлой, истории нам и не хватает. Впрочем, не исключено, что и они тоже появятся. Из писем. Которые этот кретин Муссолини таскает за собой по всей Европе, вместо того чтобы, как и подобает истинному джентльмену, взять и сжечь их.

– Муссолини – и такое понятие, как «джентльмен»! – сочувственно поддержал Черчилля полковник. А что у него еще оставалось в арсенале, кроме сугубо мужского сочувствия? – Конечно же, письма ему следовало бы давно сжечь.

– Их нужно сжечь, – уточнил Черчилль.

– Захватить, а потом сжечь, не использовав их потенциал? – несказанно удивился полковник.

– Причем сжечь желательно вместе с самим Муссолини.

Полковник понимал, чего стоило Черчиллю это заявление. Чего он стоило ему, человеку, который еще недавно открыто и безоговорочно восхищался Муссолини как вождем нации. Причем не стеснялся заявлять об этом в кругу своих друзей и даже признаваться в этой любви в письмах к самому дуче.

Понятно, что теперь Черчилль, как вождь Англии, стыдился этих признаний, как стыдятся своей унизительной слабости. И, конечно же, он дорого заплатил бы, чтобы его письма действительно оказались сожженными, причем лучше всего вместе с намеревавшимся спекулировать ими дуче.

– Поведение дуче в этой ситуации с письмами не выдерживает никакой критики, – молвил полковник, однако Черчилль безнадежно махнул рукой:

– Не будем о нем. Так что все-таки представляет собой эта ваша княгиня Сардони?

– Мы основательно проверяем ее.

– Еще только проверяете?!

– Смею заметить сэр, – сорвался полковник, – что в разведке этот процесс нескончаем. Чем дольше агент работает на нас и чем более безупречной кажется его работа – тем большее подозрение он начинает вызывать. Извините, таковы реалии.

– Просто мне хотелось бы знать, на какие еще разведки, кроме нашей и германской, она работает? Вот и все.

– Ну, что касается германской разведки, то у нас нет… – начал было свою адвокатскую речь в защиту княгини полковник, однако Черчилль по-прокурорски жестко прервал его.

– А главное, каким образом она появилась в нашей орбите? Чья разведка подарила нам эти прекрасные телеса?

– Это длинная история, сэр. Длинная и необычная. Дело в том, что княгиня – личность уникальная…

– Мне некогда выслушивать ваши длинные истории, полковник.

– Понимаю, но в разведке часто случаются персонажи, восприятие которых требует от нас умения выслушивать по их поводу всевозможные длинные истории.

– Не надо объяснять мне, что такое разведка, полковник. Однако же и не стану упрекать вас в том, что вы не готовы к четкому ответу, – окончательно добил его Черчилль. – И будьте готовы к тому, что разговор о княгине мы продолжим спустя несколько дней, уже после того как я вернусь в Лондон.

– Я буду готов, сэр.

– Но уверен, что, готовясь к нему, вы учтете: меня интересует отнюдь не описание внешних достоинств этой леди, – непроизвольно засмотрелся он на почти библейский лик княгини Сардони. – Хотя, – развел руками, – они, естественно, тоже не могут не интересовать… истинного джентльмена.

23

Утром Скорцени вызвал своего адъютанта, гауптштурмфюрера СС Родля, и приказал ему срочно подобрать агентурную картотеку потенциальных «американцев». Условия отбора были жесткими и конкретными. Это должны быть люди, свободно владеющие английским, имеющие представление об Америке и хоть какие-то познания в радиотехнике. А еще это должны быть агенты, то ли пребывающие сейчас на отдыхе в Германии, то ли занимающиеся такими заданиями, «из которых их безболезненно можно выдернуть».

– Они нужны нам для того, чтобы длительное время работать в Штатах? – попытался конкретизировать задачу Родль.

– Или хотя бы готовы совершить туда увлекательную туристическую поездку.

– Но вы не сказали об их летной и парашютно-десантной подготовке.

– Угомонитесь Родль. Вы, конечно же, решили, что мы с вами отправляемся похищать президента Рузвельта!

– Когда я впервые услышал, что мы собираемся похищать папу римского, мне тоже показалось, что кто-то из нас двоих сходит с ума. И если бы в последнюю минуту фюрер не помешал нам, теперь папа римский тосковал бы в одном из берлинских пригородов.

– Не исключено, – признал Скорцени.

– Или, может, в одном из концлагерей? – вдруг вполне серьезно спросил Родль. А не получив ответа, понял, что вторгается в ту сферу высокой политики, вторгаться в которую адъютанту не положено. – Впрочем, понимаю: к похищению Рузвельта это отношения не имеет, – признал он.

Пока Родль занимался картотекой, Скорцени знакомился с небольшим отчетом, который, после совещания у Гиммлера, сунул ему в руки подполковник Оскар Альбертс. В этом, специально для высокого руководства составленном документе очень популярно объяснялось, почему разработчики «Америк-ракеты» вынуждены были отказаться от радионаведения с места запуска.

Оказывается, англичане научились взламывать систему радионаведения ракет Фау, заставляя их отклоняться от курса и падать в морские воды. Но даже если ракеты и не попадались в английскую радиоловушку, то очень часто, не долетая до Лондона, они сами по себе падали в Ла-Манш или же сильно отклонялись от курса.

«И при такой средней неточности Браун и Оберт хотят поразить американский небоскреб?! – изумлялся Скорцени, просматривая последние страницы этого печального отчета. – Они уверены, что радиомаячок, которого мои агенты спрячут где-то там, в одной из подсобок или в одном из туалетов Эмпайр Стейта, поможет им всадить свое чудовище прямо в это здание?!»

Теперь, когда обер-диверсант узнал о реальном положении вещей в ракетостроении, о том, сколько сотен ракет взорвалось на старте, погребено под волнами Балтики и Северного моря и сколько их покоится в одних только прибрежных водах острова Узедом, он потерял всякую уверенность в выполнимости задачи, поставленной перед собой и Германией Брауном и Обертом. Так что лучше уж Альбертс не подсовывал бы ему эти «ракетные похоронки».

– Послушайте, подполковник, – так прямо и спросил Скорцени, когда Альбертс позвонил, чтобы выяснить, нужен ли он со своими консультациями уже сегодня. – Вы-то сами этот отчет читали?

– Вас там что-то смущает?

– Меня смущает все, что свидетельствует об убийственном несовершенстве ваших ракет.

– Согласен, на всякого, кто сталкивается с подобными цифрами впервые, они производят жуткое впечатление. Но ничего не поделаешь, при создании любого принципиально нового оружия приходится мириться со значительными потерями, – спокойно, размеренно, абсолютно невозмутимо объяснял ему подполковник.

– И вы решаетесь показывать подобные отчеты высшему руководству?

– Эти – да, решаемся, – все так же медлительно, тоном психиатра, беседующего с возбужденным пациентом, признал Альбертс.

Услышав это, Скорцени на несколько мгновений оторопел.

– А что, существует еще один отчет, который вы даже не решаетесь класть на столы Гиммлера, фюрера и Геринга?

– Конечно, существует. И было бы странно, если бы его не существовало.

– Но ведь такое просто невозможно!

– Зачем раздражать людей, у которых и без нашего ракетного центра проблем хватает? Тем более что того, совершенно реального, отчета, не желает видеть даже сам доктор Браун, поскольку вся эта жуткая цифирь выбивает его из творческого ритма. Впрочем, я не уверен, что он вообще существует в природе – этот правдивый отчет.

Положив трубку, Скорцени швырнул отчет в тумбочку стола и несколько минут сидел, отрешенно глядя прямо перед собой. А ведь до сегодняшнего дня он воспринимал Геринга, Деница и генералов-танкистов как неисправимых ретроградов, которые, ради количества своих боевых машин и судов, готовы стереть с лица земли Пенемюнде вместе со всем его научно-техническим персоналом.

Не зря в порыве гнева Геринг как-то воскликнул: «Если они не прекратят клепать свои ракеты в ущерб моей авиации, я сам когда-нибудь напущу на Узедом один из своих авиаполков, не дожидаясь, когда на него нападут англо-американцы».

Причем, странность этого высказывания заключалась в том, что оно прозвучало буквально за несколько дней до массированного налета вражеской авиации на Пенемюнденский ракетный центр.

Теперь Скорцени понял, что он даже представить себе не мог, какие огромные средства уходят на этих ракетодромах в пустоту, в амбиции, в небрежность конструкторов и заводских инженеров.

Из тех девятнадцати более или менее подходящих, карточки которых принес ему адъютант, один диверсант нашелся сразу же. Это был Уильям Колпаг, который проходил по агентурной картотеке СД под псевдонимом Билли. Скорцени был поражен: если в мире и существовал идеальный агент для выполнения операции «Эльстер», то он, конечно же, скрывался именно под этой кличкой.

– Нет, Родль, вы только взгляните на послужной список этого красавца, которого нам предстоит переправлять на субмарине через океан, для того чтобы он установил секретную радиоаппаратуру. Он в США окончил военно-морской колледж, из которого вышел в звании мичмана, а прежде чем превратиться в морского волка, получил диплом электротехника в Массачусетском технологическом институте! Какое удивительное сочетание! Он просто-таки просится превратиться в нью-йоркскую «сороку».

– Если к этому добавить, что по крови он полугерманец-полуамериканец, родился и долгое время жил в США и имеет достаточный опыт агентурной работы на нашу разведку… – поддержал его выбор адъютант. – Да к тому же явно засиделся в Германии, после того как, спасая его от ареста, абверу удалось переправить Колпага через Аргентину и Португалию в Берлин. Не зря же я положил его карточку первой.

– Вы настолько талантливы, Родль, что я начинаю задаваться вопросом: «А не послать ли вторым номером в Нью-Йорк вас?»

– Сжальтесь над американской контрразведкой, штурмбаннфюрер! Я, более десяти слов не знающий по-английски, —и янки! Давно решил для себя, что я – не разведчик: долго вживаться в образ, годами жить с чужими документами, по чужой легенде. Если я мыслю себя на земле врага, то только в его прифронтовом тылу: напасть, разгромить, взорвать…

Если бы Скорцени понадобилось охарактеризовать Родля как офицера СД, он наверняка почти слово в слово повторил бы то, что только что произнес сам гауптштурмфюрер. Он не первый год знаком был с этим коренастым широкоскулым крепышом, с лицом, на котором не было и тени аристократизма, поскольку все приличествующие этой части тела черты словно бы специально были округлены, искажены, а то и откровенно спародированы. Однако для обер-диверсанта не было тайной, что человек этот обладал завидным хладнокровием, умел держать слово и, вообще, рядом с ним любой психологически слабый человек мог чувствовать себя защищенным.

– Если уж позволите мне изложить свой взгляд со стороны, то вы даже не диверсант, а загрубевший в своих чувствах и в собственном нордическом хладнокровии армейский фронтовой разведчик: пройти через линию фронта, снять часового, ворваться в дот и под утро вернуться к своим.

– Не стану возражать. Именно в такой ипостаси я порой и вижу себя в фронтовых условиях: нож за голенище – и за линию фронта, в ближайший тыл врага.

– Я рад, что мы сошлись во мнении. А теперь представьте себе, что нож уже у вас за голенищем. Идите и хоть из-под земли добудьте мне этого американского полукровка Уильяма Колпага. Доставьте его сюда, как самого ценного языка.

Из трех претендентов на роль второго участника группы «Эльстер», Скорцени в конце концов остановил свой выбор на опытном агенте службы безопасности СС Эрихе Гимпеле, закодированном в картотеке СД как агент № 146, завербованном еще в 1935 году. Диплом радиоинженера позволял Гимпелю представать перед полицией и службой безопасности Перу в роли владельца скромного магазина радиотоваров в столице этой страны – Лиме. Но именно благодаря скромности этой должности Гимпелю нетрудно было вот уже в течение почти шести лет оставаться резидентом германской разведки в Перу, а его магазин давно превратился в надежный явочный пункт для любителей радиоаппаратуры от абвера и СД. Кроме того, торговец Гимпель хорошо владел американизированным английским и ему дважды посчастливилось побывать в США.

Связавшись с управлением военной разведки, Скорцени выяснил, что Гимпель все еще противостоит американской разведке в районе Лимы. Однако обер-диверсант не счел это обстоятельство серьезным. В тот же день Кальтенбруннер отдал приказ Шелленбергу, который теперь, после отстранения от дел адмирала Канариса[32], курировал военную разведку, – срочно перебросить Гимпеля в Германию.

А три дня спустя агент № 146 уже находился под опекой службы СД в Северной Италии. Убедившись, что его отзывают не в связи с арестами, вызванными покушением на фюрера, а для того чтобы переправить для работы в США, Гимпель буквально возликовал. Правда, радость сразу же поугасла, когда он понял, какого характера задание получит. Он прекрасно понимал, что уничтожение Эмпайр Стейт Билдинга, которое повлечет за собой огромные жертвы среди мирного населения, американцы ему не простят. Никогда. Даже если ему и удастся вернуться после этого задания в Германию.

Однако Гимпель прекрасно понимал, что ему сделали предложение, от которого невозможно отказаться. И к тому моменту, когда он и Колпаг оказались в специальной «радиогруппе» разведывательной школы в замке Фриденталь[33], спецотдел документации РСХА уже готовил для них фальшивые паспорта. Отныне Колпаг перевоплощался в капитана американских ВМС Эдварда Грина, а Гимпель – в мелкого американского бизнесмена Джека Миллера. Ну а главным их инструктором стал подполковник-ракетчик Оскар Альбертс.

Как раз в те дни, когда началась диверсионная подготовка этих агентов, Скорцени был вызван к фюреру. Нет-нет, подготовка к акции в Нью-Йорке его интересовала сейчас мало. Советские войска приближались к территории Венгрии, и фюрер опасался, как бы эта страна не вышла из-под его контроля и союзнического лагеря точно так же, как в свое время вышла Италия. Поэтому приказ был четким: арестовать правителя этой страны адмирала Хорти и доставить его в Берлин! Ситуация в Венгрии усугублялась еще и тем, что, потеряв значительную часть своих войск в Ясско-Кишиневском сражении, соседняя с ней Румыния вышла из числа союзников Германии и даже объявила рейху войну. Таким образом, Венгрия осталась единственным союзником, потерять которого Гитлер попросту не имел права.

– Но приказ о подготовке ракетной атаки на Нью-Йорк не отменяется? – на всякий случай уточнил Скорцени, уже прощаясь с фюрером в его ставке «Вольфшанце» в Восточной Пруссии.

– Наоборот, Скорцени, эта атака приобретает еще большее значение для нас. Но пока что вы должны доставить мне в Берлин этого негодяя Хорти, который уже пытается вести переговоры со Сталиным о некоей почетной капитуляции. Как вы понимаете, вводить в Венгрию войска, чтобы оккупировать ее, мы не можем. Врагов у нас теперь и так хватает.

– Хорти я вам доставлю, мой фюрер[34], – спокойно молвил Скорцени. – Много времени это не займет.

– Если операция будет осложнена и вы поймете, что Хорти решительно настроен на то, чтобы нарушить свои союзнические обязательства, подготовьте захват городской крепости в Буде. Добудьте ее любой ценой и установите контроль над резиденцией правительства, которое мы вынуждены будем сменить.

– Приказ мне ясен, мой фюрер.

– Чтобы облегчить задание, я выдам вам письменный приказ, в котором будут засвидетельствованы ваши самые широкие полномочия в Венгрии.

– Завтра же приступаю к операции.

Уже в самолете, который уносил его в Берлин, Скорцени вновь развернул этот письменный приказ фюрера, твердо решив, что обязательно сохранит его в своем домашнем архиве, для истории. «Штурмбаннфюрер СС Отто Скорцени, – говорилось в нем, – действует во исполнение личного, строго секретного приказа чрезвычайной важности.

Предписываю всем военным и государственным органам оказывать Скорцени всяческое содействие и идти навстречу его пожеланиям. Адольф Гитлер».

Несмотря на спешность нового задания, Скорцени все же решил встретиться со своими агентами-американцами. С борта самолета он связался с отделом диверсий и приказал адъютанту Родлю встречать его на аэродроме вместе с командиром подводной лодки «U-1230» капитан-лейтенантом Ральфом Штанге, который, Скорцени знал это, уже вызван из Киля в Берлин. Прямо с аэродрома обер-диверсант рейха намеревался отправиться в замок Фриденталь.

24

Под вечер подполковник Белой армии Курбатов[35] со своей походно-диверсионной группой вышел к тылам пехотной дивизии красноармейцев, которая стояла во втором эшелоне и, как явствовало из разговоров, завтра должна быть переброшена на передовую.

Пользуясь обозной суетой, диверсанты довольно храбро бродили между полевыми кухнями и расположившимися в небольшой полусожженной деревушке штабами; кокетничали с двумя медсестричками – плохо владевший русским капитан фон Бергер хранил при этом целомудренное молчание – и пытались разжиться на продукты у заблудившегося с подводой американских консервов старшины.

– Вы что, подполковник, в самом деле решили влиться в ряды этих храбрецов? – поинтересовался фон Тирбах, когда они вырвались, наконец, из пехотной гущи и оказались в расположении приданного дивизии танкового батальона.

– Если не представится никакого иного случая. Однако предпочел бы идти на передовую в одной из этих бронемашин, – кивнул в сторону запыленных танков.

– Тридцатьчетверки, – как можно тише уточнил капитан Бергер, чтобы кто-либо случайно не расслышал его немецкого. – Лучшие машины русских. – Но, вспомнив, что рядом с ним тоже русские, добавил: – Красных то есть. – А заодно перешел на русский язык, которым в последнее время, по просьбе поручика Тирбаха, почти не пользовался. Ничего не поделаешь, барон решил основательно попрактиковаться в языке, который вот-вот должен был стать языком его родины.

– Смогли бы повести один из них?

– Садился как-то на место водителя. Но было это еще в начале сорок третьего.

– Так вы просто посидели на месте водителя или все же имели удовольствие водить его? Вопрос принципиальный.

– Танк попался трофейный, подбитый. Водить его было невозможно. Но я успел присмотреться, разобраться, что к чему. Принцип вождения у всех танков мира одинаковый. Разница в толщине брони, в мощи орудия и мощности мотора, в весе и маневренности. А что вы, собственно, надумали?

– Осмотреть лучшую машину красных изнутри. Не одного вас, капитан Бергер, одолевает любопытство.

– Это не ответ. Нельзя ли поконкретнее?

– Почему бы на одном из этих танков не поутюжить окопы немцев?

– А заодно проверить на меткость немецких артиллеристов, – подхватил его идею князь Курбатов.

– Внимание, позади контрразведчик. Очевидно, из Смерша, – охладил его пыл капитан, демонстративно отводя взгляд куда-то в сторону.

Курбатов медлительно оглянулся и увидел направлявшегося к ним офицера в фуражке с малиновым околышем.

– Из какой такой части, товарищи?! – еще издали довольно добродушно поинтересовался смершевец.

– Не из этой, – невозмутимо объяснил Курбатов. – Шпионы мы. Немецкие диверсанты.

Старший лейтенант удивленно посмотрел на увальня с погонами капитана, на двух его сотоварищей… и недоуменно повел вскинутым подбородком. Он настолько привык к тому, что при одном появлении его все вокруг – от санитара до командира дивизии – мелко вздрагивают, что наглость этого пехотного офицера попросту поразила его.

– Шут-ни-ки… – процедил он, придирчиво осматривая лесных незнакомцев.

– Сами отдадите честь, товарищ старший лейтенант, или заставить пройтись перед старшим по званию строевым? – воспользовался его замешательством Курбатов, чтобы заметно сократить расстояние между ним и смершевцем, увлекая при этом остальных диверсантов.

Старший лейтенант – рослый смуглолицый красавец явно кавказских кровей – почти с ненавистью осмотрел погоны Курбатова, словно намеревался сорвать их, однако честь все же отдал.

– И, пожалуйста, предъявите документы, – решил окончательно добить его князь.

– Кто вы? – замедленно, словно пробудившись ото сна, спросил смершевец, придирчиво оглядывая Курбатова от фуражки до носков сапог. И князь почувствовал: это взгляд профессионала, пытавшегося найти в его обмундировании нечто такое, что позволило бы уличить незнакомца или хотя бы оправдать подозрение.

– Начальник тылового дозора, – молвил первое, что пришло ему в голову.

– Я не об этом. Кто вы вообще такой? Вы что, не видите, кто перед вами?

– Я попросил вас предъявить документы, товарищ старший лейтенант, – выхватил пистолет Курбатов. – И не заставляйте дырявить ваш подозрительно новенький, явно нефронтовой мундир.

– Прекратите дурить, капитан. Вы прекрасно понимаете, с кем имеете дело. Или сейчас же поймете.

– Не раньше, чем увижу удостоверение личности. У нас, во фронтовой разведке, верят только солдатской книжке и финскому ножу.

– Так вы что, из разведки? – как-то сразу отлегло от сердца у смершевца. Но ненадолго: пока они с капитаном обменивались любезностями, двое спутников фронтового разведчика уже успели оказаться по обе стороны от него. И тоже с оружием наготове.

– Командир разведроты, – объяснил вместо Курбатова фон Тирбах. – Всего-навсего. Что вы, старший лейтенант, расстаетесь со своим удостоверением, словно монахиня с девственностью?

Только сейчас смершевец снял руку с кобуры и расстегнул нагрудный карман гимнастерки. Подавая Курбатову удостоверение, он метнул взгляд на поросшее ивняком болотце. Буквально в двадцати метрах от него раздавались беспечные голоса располагавшихся на ужин танкистов. В противоположной стороне, на проселочной дороге, стояла крытая брезентом машина. Но возле нее никого. А тем временем душу старшего лейтенанта начинало томить какое-то странное, тягостное предчувствие. Но не звать же на помощь!

Курбатов долго вертел в руках удостоверение офицера, а когда наконец вернул его, понял, что затевать схватку нет смысла: в любом случае прозвучит то ли крик, то ли выстрел.

– Вы свободны, старший лейтенант, – презрительно попрощался он со смершевцем, – и не бродите по кустам, а занимайтесь делом.

– Прежде я хотел бы взглянуть и на ваши документы. Я имею на это право в силу…

– Но ведь мы уже предъявили, – повел в его сторону стволом автомата фон Тирбах. И, не давая опомниться, метнулся к смершевцу, захватив за ноги, сбил на землю и в мгновение ока разметав его руки, вцепился в глотку.

– На помощь! – успел прохрипеть контрразведчик. – Дивер…

Договорить старший лейтенант не успел; бросившись к нему с двух сторон, Курбатов и фон Бергер в два ножа вспороли ему низ живота на всю глубину лезвий. Но и после того, как старший лейтенант окончательно затих, фон Тирбах все душил и душил его, и только ударом в лицо наотмашь Курбатову удалось, наконец, остановить его и привести в чувство.

– Мерси, господин подполковник, – обессиленно как-то скатился барон с омертвевшего тела.

– Что за манера, барон? Что за мертвецкая хватка?

– Вы, как никто иной, знаете мою странную слабость.

– Вот именно: как никто иной. Встать!

Курбатов помнил, что когда-то ему пришлось отрывать Виктора от растерзанного им китайца. Даже после того как его пальцы удалось вырвать буквально из гортани противника, Виктор Майнц – фон Тирбахом он тогда еще не именовался – целый квартал пробежал с вытянутой вперед окровавленной рукой, словно все еще судорожно сжимал на ходу глотку ненавистного врага.

– Ну что вы возитесь?! – вполголоса взъярился фон Бергер. – Крик могли услышать. Уходим отсюда!

– Не паникуйте, капитан, – попытался успокоить его Курбатов, неспешно изымая пистолет и удостоверение личности убитого. А затем, захватив контрразведчика за шиворот, утащил за ближайший куст.

– У вас странная манера, подполковник, – проворчал немец, – медлить именно тогда, когда нужно действовать решительно и молниеносно.

– Это у меня тактика такая, – ответил Курбатов слишком громко для человека, чувствующего себя в окружении врагов.

– Что еще за тактика?

Курбатов уверенно обошел кустарник и, движением руки увлекая спутников за собой, направился к усевшемуся между двумя ложбинами танковому экипажу.

– Тактика боевых слонов,  называется. Мною разработанная и мною же множество раз испытанная.

– Каких еще слонов?

– Боевых, естественно.

– Шутить изволите?

– Вот видите, как плохо мы понимаем друг друга, фон Бергер.

– Подите-ка вы к дьяволу, князь.

Танкистов было двое. Курбатов не спеша приблизился к ним, угостил папиросами и поинтересовался, кто из них командир машины. Ответили, что командир отправился в стоящий по соседству пехотный батальон, проведать земляка.

– И здесь разгильдяйство, – благодушно возмутился Курбатов.

– Почему разгильдяйство, товарищ капитан? – непонимающе уставился на него ефрейтор. – Все по приказу.

– Кто в такое время, да еще и в километре от фронта, машину оставляет? Кто из вас механик-водитель?

– Я, товарищ капитан. И почему оставляет? – мягко, растерянно возразил механик-водитель – низкорослый, с прыщавым юношеским лицом, лет девятнадцати от роду. – Мы-то здесь для чего?

– Разве что. Ладно, вы тут, кажется, перекусить решили.

– Пока все тихо…Чем Бог послал.

– Так мы уж по-фронтовому присоседимся. Доставайте, мужики, из вещмешков, – обратился к своим спутникам.

Пришельцы оказались щедрыми. Вмиг перед танкистами появились три банки консервов, фляга со спиртом, папиросы… Вот только вкусить этих даров парням уже не пришлось.

25

Капитан-лейтенант Ральф Штанге оказался круглолицым низкорослым толстячком, медлительность движений которого выдавала в нем натуру вальяжную и до какой-то степени артистичную.

– Если я все верно понял, – заговорил он сразу же после пожатия руки, – моей субмарине предстоит небольшая прогулка через Атлантику.

Скорцени молча дошел до машины, уселся рядом с Родлем, который сам был сегодня в роли водителя, подождал, пока займет свое место командир подводной лодки, и только тогда жестко ответил:

– Впредь я не желаю слышать слово «прогулка».

– А я всегда так говорю, – беззаботно ответил Штанге. – Даже если знаю, что у моей субмарины почти нет шансов вернуться на базу.

– Я сказал, что не желаю слышать из ваших уст это выражение. Вам предстоит очень важный рейд в территориальные воды США, где вы должны будете высадить двух наших агентов.

– И все? Сам гросс-адмирал Дениц назвал мою субмарину лучшей во всей балтийской стае субмарин. И вдруг я превращаюсь в трансатлантического извозчика. Кстати, к вашему, штурмбаннфюрер, сведению: Дениц называет свои субмарины волками, а соединения субмарин – стаями.

Скорцени беспомощно как-то взглянул на адъютанта, мол: «уймется ли когда-нибудь этот идиот?», – однако Родль лишь понимающе пожал плечами: «Не я же его выбирал. По рекомендации Деница».

– Слушайте меня внимательно, как там вас… Операция пребывает под личным контролем фюрера. У вас есть как минимум две недели, точную дату выхода в море вам укажут дополнительно. До этого рейда ваша субмарина должна пройти через док ремонтников, обновить вооружение, пополнить запасы продовольствия и всего прочего. Вся команда должна пройти дополнительный медицинский осмотр. По пути следования к указанному квадрату у берегов Америки вы не должны предпринимать никаких боевых действий, избегать любых встреч и столкновений, сохранять радиомолчание.

– Субмарина-призрак. Это мне знакомо. Несколько раз мне приходилось сидеть на грунте у берегов Норвегии в ожидании англо-американских конвоев.

– На субмарине будет секретный груз, – недовольно покряхтел обер-диверсант. – После того как наши агенты высадятся на берег, вы вскроете пакет и узнаете, куда следует идти дальше. Недалеко от побережья США вас заправит горючим специальная субмарина, кажется, вы называете такие субмарины «коровами».

– Именно так. Для подводника «корова», как для священника – Богоматерь.

– Не прерывайте, когда с вами говорит старший по чину, – буквально прорычал Родль. – А тем более – не богохульствуйте.

– До выхода в море ни один член команды не должен знать, куда именно следует их судно. Если же вы проболтаетесь, капитан-лейтенант, я лично вздерну вас на флагштоке, прямо у пирса. Вопросы, капитан-лейтенант, есть?

– Высадка агентов – это понятно. Но если уж я буду рейдировать у берегов США, так, может быть, ворваться в один из портов или хотя бы пройтись по рейду да хорошенько попиратствовать там во славу германского флота?

– Никакого пиратствования! – взорвался Родль. – Вы ведь слышали приказ!

– Я не настаиваю. Но все, что я делаю, я делаю во имя Германии. Гросс-адмирал Редер, который очень боялся войны, после вторжения в Польшу заявил фюреру: «Наш флот к борьбе с английским флотом не готов! Если завтра начнется война с Англией, нашему надводному флоту не остается ничего другого, как только демонстрировать, что он может доблестно умирать»[36]. За что фюрер и уволил его. Но, заметьте, Редер говорил о надводном флоте, в то время как фюрер всю надежду возлагал на свой подводный флот. Не зря же еще тогда он назвал своего любимца Деница «фюрером подводных лодок».

– Поскольку цель операции вам ясна, – с трудом дождался Скорцени, когда он умолкнет, – и вопросов ко мне нет, мы с вами расстаемся. – И приказал Родлю остановить машину. – Если вы, капитан-лейтенант, понадобитесь, вас разыщут.

Хотя Родль остановился у одного из перекрестков, на котором Штанге мог воспользоваться такси или городским автобусом, однако выходить капитан-лейтенант не торопился.

– Может, вам и не понравилось мое предложение, – не скрывая обиды, проговорил он, – однако вы должны знать: все, что делает капитан-лейтенант Штанге, он делает смело и умиротворенно, исключительно во имя Германии.

– Все, что от вас требуется сделать сейчас во имя Германии, так это умолкнуть. Ибо ничто не ценится в нашем Тысячелетнем рейхе так высоко и дорого, как молчание, – проговорил Скорцени, не поворачивая головы. – Кстати, кем вы были до того, как попасть на флот?

– Гробовщиком, – медленно проговорил Штанге, выбираясь из салона машины с таким трудом, словно после гибели субмарины протискивался через торпедный аппарат.

Скорцени и Родль переглянулись и вместе повернулись так, чтобы видеть капитан-лейтенанта.

– Ничего, я привык, – успокоил их Штанге. – Когда я называю свою мирную профессию, все реагируют точно так же. Мой отец был владельцем похоронной конторы, располагавшейся прямо у порта. Хоронить нам приходилось в основном моряков. Да еще утопленников. В юности я работал у него гробовщиком и в то же время – обрядным распорядителем, то есть организовывал похоронные обряды, если, конечно, случались богатые покойники. Но всегда хотел быть подводником. Между гробом и субмариной, господа из СД, есть что-то очень близкое, породненное. Мне частенько приходилось подменять сторожа нашей конторы, и тогда я, как и он, спал в одном из свежих гробов. Знали бы вы, какие умиротворенные, сладостные сны виделись мне тогда!

Он хлопнул дверцей и пошел по движению машины, а Родль и Скорцени, не решаясь больше встречаться взглядами, очумело смотрели ему вслед.

– Где вы нашили этого гробокопателя, Родль? – едва слышно проговорил штурмбаннфюрер. – Где вы его, черт возьми, нашли?!

– В балтийской стае Деница.

– Кому пришло в голову перебрасывать моих агентов через океан на плавающем гробу этого кретина?

– Ему же, «фюреру подводных лодок» Деницу, – кому же еще? Он лично подбирал. По просьбе Кальтенбруннера.

– Но такой выбор следует расценивать как издевательство. Ни для кого не секрет, что Дениц давно терпеть не может Брауна, с его вечно недоделанными ракетами, справедливо считая, что они там, в своем Пенемюнде, сжигают на стартовых площадках те миллионы марок, которые фюрер должен был бы выделить для подводного флота.

Вместо ответа Родль повел подбородком, предупреждая, что к машине кто-то приближается. Это возвращался капитан-лейтенант Штанге.

– Только не вздумайте отказываться от моей субмарины, ссылаясь на мою бывшую профессию, – мило улыбнулся он, открыв дверцу со стороны обер-диверсанта рейха.

– Убирайтесь к черту, Штанге, – умоляющим голосом проговорил Скорцени.

– И никогда не ссорьтесь с гробовщиками, это страшная примета.

– Еще одно слово, и я пристрелю вас, Штанге. От субмарины мы не откажемся, только поведет ее другой командир. Другой, понимаете?

– Как это ни странно, – не обратил никакого внимания на его слова капитан-лейтенант, – гробовщики, если только они не нарушают известные им заповеди, – на удивление везучие люди и почти никогда не погибают, а умирают только своей смертью, без болезней и мучений, вполне умиротворенно.

– На вас эта традиция не распространяется, капитан-лейтенант, – ожесточенно повертел головой Родль, зная нрав своего шефа.

– Это высшие силы, – как ни в чем не бывало продолжил Штанге, – наделили нас такой привилегией, которую мой отец называл «могильной привилегией гробовщика».

Высказав все, что у него было на душе, капитан-лейтенант не стал дожидаться реакции эсэсовцев, а вежливо, почти с нежностью, прикрыл дверцу и спокойно, «умиротворенно», удалился.

«…Разве что позвонить Неземной Марии? – подумалось Скорцени. Очень уж ему не нравилась эта история с субмаринником-гробовщиком. После всего того, что ему пришлось наблюдать во время «сеанса с богами» в часовне крестоносцев и слышать из уст унтер-офицера Первой мировой, он становился суеверным. – Интересно, что бы она по этому поводу сказала?»

– А что, может быть, так оно и есть на самом деле, что именно гробовщики – самые везучие? – философски рассудил Родль. – Представляю, как спокойно и умиротворенно плавается морякам этой субмарины, знающим, что на капитанском мостике стоит лучший гробовщик Германии.

26

Войска Африканского корпуса Роммеля, как и другие потрепанные в боях и походах германские и итальянские части, уже не в состоянии были сдерживать натиск англичан и отходили к северному побережью Туниса, к заливу Хаммамета, к мысу Эт-Тиб, к руинам Карфагена.

– Мало того, что нас прижали к морским берегам, так здесь мы еще и окончательно потеряем своих союзников-итальяшек, – ворчал адъютант фельдмаршала полковник Герлиц, помогая командующему поудобнее расположиться в его новом кабинете, в примитивном по своей архитектуре дворце какого-то местного шейха, благоразумно сбежавшего в немыслимо спокойную, мирную Португалию.

– Ну почему же, итальянцы пока что сражаются, – возразил Роммель, внимательно осматривая свой походный письменный стол, который штабные тыловики так и возили по пустыне под усиленной охраной набитым всевозможными бумагами и с фронтовым дневником в верхнем правом ящике. – Воюют они, конечно, плохо, но чего стоило ожидать от итальянцев? По крайней мере, один полк итальянской пехоты в районе Кассерина нашими танкистами был замечен.

– Вот именно: замечен. Но сейчас итальянцы рвутся к мысу Эт-Тиб, омываемого Сицилийским – представляете, фельдмаршал, как это звучит для итальянца: Сицилийским! – проливом. И с восточной оконечности которого, как заверял меня вчера один полковник-итальяшка, в ясную погоду уже просматриваются берега итальянского острова Пантеллерии, откуда до самой Сицилии рукой подать.

– Я отдаю себе отчет в другом: как завидуют итальяшкам наши германские солдаты, – поворчал Роммель, усаживаясь, наконец, за стол, возле которого несколько минут топтался, словно не знал, с какой стороны к нему подступиться. – Как бы им хотелось, чтобы с высоты прибрежных скал открывался хоть какой-нибудь кусочек германской земли.

– Понятно, что воевать они здесь вообще не станут, – объяснил причину своего экскурса в «итальянские страдания» полковник Герлиц. – Они уже ностальгически поглядывают на местных рыбаков и пиратов, которые только и ждут, когда появится первая волна итальянских дезертиров, чтобы заняться морским извозом.

Хотя шейх бежал еще две недели назад, однако усадьба его на берегу залива оставалась под охраной местной полиции и наемников, а потому не просто сохранилась, но и не была разграблена. Давно привыкший к походному штабному шатру и к гамаку, Роммель теперь с какой-то смутной тревогой осматривал увешанные коврами стены бывшей гостиной шейхского дворца; набор старинных кальянов в специальной, из слоновьей кости сооруженной, кальяннице, и серебряный кофейный сервиз, покоящийся на роскошном столике-каталке.

В эти минуты он чувствовал себя эдаким шейхом, обреченным до конца дней своих жить в покое, роскоши и в окружении гарема. Здесь, в Африке, он всегда опасался уюта и тиши местных дворцов и богатых усадеб, справедливо полагая, что совмещать приморскую роскошь богатых вилл и дворцов с походной солдатской нищетой пустыни невозможно.

Развернув карту, командующий вновь отыскал на ней старинный тунисский городок Кассерин. Три дня назад, сконцентрировавшись в районе горы Шамби, почти у самой алжирской границы, его войска сумели прорвать оборону англичан и выбить их из Кассерина.

Дальше перед ними открывалась Фериана, захватив которую, можно было надежно оседлать ведущее со стороны Гафса более или менее пристойное шоссе. Однако выступить из города войска Африканского корпуса уже не смогли. Мало того, после серии упорных контратак англичане почти полностью окружили его группировку в Кассерине, и сам он едва сумел вырваться из намечавшегося «котла», чтобы с боями отойти на пустынное горное плато, а затем, уже более организованно, отступить в направлении Кайруана.

– Господин фельдмаршал, вам радиограмма из ставки Верховного главнокомандования, – прервал его африканские блуждания по карте начальник связи полковник Верген.

– Ответьте Кейтелю, что Бенгази, Триполи, Хумт-Сук, Сфакс и Кассерин уже в руках англичан. Что же касается вверенного мне Африканского корпуса, то, как ему прекрасно известно, танков у меня больше нет, авиации нет, патронов и гранат нет, а все остатки германского воинства и некоторые части итальянцев зажаты на севере Туниса. Да, и не забудьте указать, где находится теперь моя ставка. Пусть не поленится, поищет на карте.

– Простите, господин фельдмаршал, – не спешил уходить начальник связи корпуса, – но здесь приказ о вашем назначении командующим группой армий «Африка».

– Какой еще группы?! Каких таких армий?! Они что там, в Берлине, с ума все посходили?! Они не понимают, что здесь происходит?!

– Кейтель очень недоволен вашим предыдущим отказом принять командование группой армий, – несмело напомнил офицер фельдмаршалу и только теперь, подступив к столу, положил перед Роммелем расшифровку радиограммы. – У него состоялась беседа с фюрером, который тоже недоволен вашим поступком.

– Лучше бы перебросили сюда хотя бы одну свежую пехотную дивизию, хотя бы один танковый полк! Они, видите ли, недовольны!

– Простите, господин фельдмаршал, но осмелюсь передать вам мнение офицеров штаба и командиров многих частей, которые в наш корпус не входят. Все они убеждены, что, если вы не соберете их под своим командованием, африканская группировка вермахта и люфтваффе погибнет. А ведь, вместе с итальянцами, нас здесь еще более двухсот тысяч.

– Да, вы так считаете? Еще более двухсот тысяч?

– Так точно. Исходя из донесений командиров дивизий и отдельных подразделений.

– Странно. Сила действительно мощная. Хотя значительно уступает английской группировке генерала Монтгомери.

Роммель взял радиограмму и бегло прошелся по тексту. «Фюрер приказывает вам, – изощрялся в суровости начальник штаба Верховного командования, – немедленно принять под свое командование все имеющиеся в Африке германские воинские части, соединив их в группу армий “Африка”. По согласованию с итальянским верховным командованием на вас также возлагается командование объединенной союзной группировкой германо-итальянских войск, о чем итальянское командование в Африке уже уведомлено. Кейтель».

Отбросив листок с радиограммой в сторону, Роммель обхватил голову и с минуту пребывал в каком-то полусонном-полуидиотском состоянии. Фельдмаршал понимал, что фюрер и Кейтель правы: он обязан принять командование этой группой армий, уже хотя бы ради спасения десятков тысяч германских солдат. Но в то же время он прекрасно видел, что африканская группировка находится в состоянии агонии. Она продержится еще месяц, максимум два, а затем будет частью уничтожена, а частью взята в плен.

Однако с того момента, когда он примет командование над ней, вся вина за этот африканский бедлам ляжет на его фельдмаршальские погоны. И он уже будет нести перед Германией и историей ответственность не только за поражение своего корпуса, но и за всеобщее поражение Германии в африканской авантюре.

– Вы все еще здесь, полковник? – с нескрываемой усталостью в голосе спросил Роммель, поднимая голову и вырываясь из потока безрадостных мыслей и предположений.

– Я считал, что получу ваш ответ. Но если вы находите…

– Оставайтесь, вы поступаете абсолютно правильно. Запишите ответ.

Верген в мгновение ока выхватил из одного кармана записную книжку, из другого карандаш и навострил уши, словно учуявшая дичь гончая – перед выстрелом своего хозяина.

– Командование группой армий принимаю. – Роммель вновь углубился в большую паузу, и, поняв, что она слишком затягивается, полковник решил подсказать ему:

– Может, поблагодарить фюрера и Кейтеля за столь высокое доверие? Ведь вы впервые назначены командовать группой армий, как и подобает фельдмаршалу.

До этого Верген не раз подсказывал ему тексты всевозможных радиограмм, а иногда, по просьбе самого Роммеля, полностью сочинял их, поэтому и сейчас был уверен, что Роммель согласится с его подсказкой. И был немало удивлен, когда фельдмаршал вдруг подхватился и почти в ярости прорычал:

– Какая еще благодарность, полковник?! Кого и за что я должен благодарить? За то, что несколько лет назад они загнали в эти пески более двухсот тысяч своих солдат и бросили их здесь на произвол судьбы?! А теперь всю ответственность хотят переложить на фельдмаршала Роммеля, который погубил всю африканскую группировку войск! За это, по-вашему, я должен благодарить фюрера и Кейтеля?! И вообще, что вы себе позволяете, Верген?! Еще одно слово, и я отправлю вас под Кассерин, командовать ротой прикрытия.

– Прошу прощения, господин фельдмаршал. Я всего лишь исходил из морально-этических норм, из традиций вежливости.

– К черту ваши морально-этические нормы, полковник!

– В таком случае разрешите идти, передавать радиограмму?

– Не разрешаю! – Роммель вновь умолк, однако на сей раз передышка понадобилась ему, чтобы погасить гнев и раздражение. – Так на чем мы там остановились?

– Что вы принимаете на себя командование группой армий «Африка».

– Да, принимаю. С условием, так и пишите, полковник: «С условием», что в ближайшее время мне будет разрешено прибыть в Берлин для личного доклада фюреру о реальном положении наших войск в Африке. Хайль Гитлер! Фельдмаршал Роммель». Одна радиограмма должна пойти в штаб Верховного командования, другая – в ставку фюрера. О реакции Кейтеля и Гитлера сообщать немедленно. Я желаю лично сообщить фюреру, что наше дальнейшее присутствие в Африке уже не имеет никакого смысла. Никакого… смысла!

Полковник ушел, а Роммель еще долго сидел, втупившись взглядом в какую-то точку на настенном ковре, в совершеннейшем бездумье. Он понимал, что вызова в Берлин не получит, не для того фюрер и Кейтель назначали его на новую должность, чтобы тотчас же отзывать в Берлин.

В то же время он не мог не предложить фюреру назначить ему встречу и выслушать доклад. После завершения африканской трагедии Роммель хотел иметь хоть какое-то оправдание. В конце концов он предлагал выслушать его, он готов был прибыть в Берлин с конкретными предложениями. И не его, Роммеля, вина, что Гитлер и Кейтель на это не пошли.

Но если быть откровенным с самим собой, то проблема заключалась не только в вызове на доклад. Роммель чувствовал, насколько он физически и морально истощен, и только он один знал, как часто приходилось ему мучиться приступами то сердца, то печенки или легких. И как мучительно болела его поджелудочная железа. А ведь ему всего лишь пятьдесят два года! Получив в пятидесятилетнем возрасте жезл фельдмаршала, он стал самым молодым фельдмаршалом за всю историю Германии.

– Герлиц, – произнес он, вызвав полковника к себе звоночком, словно горничную, – передайте начальнику штаба, чтобы разослал во все части германских войск в Африке сообщения о том, что, по приказу фюрера, создается группа армий «Африка», командующим которой назначен я. Послезавтра, в пятнадцать ноль-ноль по местному времени, все командиры дивизий, а также отдельных полков и батальонов должны явиться – если только представляется такая возможность – ко мне на совещание.

В тот же день Роммель приказал создать ударные отряды, которые бы можно было перебрасывать в места возможного прорыва противника. Командовать этими отрядами были назначены офицеры войск СС, а также офицеры СД и гестапо. Он также поручил одному из своих штабных офицеров установить контакты с вождями местных племен и отдельными шейхами с целью создания отрядов добровольцев. Кроме того, Роммель приказал мобилизовать всех местных итальянцев, германцев и испанцев, а также собрать добровольцев других европейских национальностей, отряды которых использовались бы как вспомагательно-полицейские, а в случае высадки английских десантов – и истребительные. Вооружать эти отряды он приказал имеющимся трофейным оружием.

– Кстати, Герлиц, – сказал он уже после того, как отдал все необходимые распоряжения, – уж не поведаете ли мне, где сейчас пребывает наш общий друг, вождь вождей Великой пустыни пустынь аль-Сабах? Самое время сформировать два-три отряда из его бессмертных конников, усилив их несколькими нашими бронемашинами с десантниками на борту.

– Постараюсь выяснить, господин фельдмаршал, но должен заметить, что время свое мы упустили, теперь аль-Сабах крайне неохотно будет идти на контакт с нами, а еще неохотнее – жертвовать своими воинами. Оно и понятно: какой смысл ставить на загнанную лошадь?

27

Номер, в котором Гиммлер встречался с Ингой, располагался в служебном крыле замка, поскольку предназначался для «исключительно важных гостей». Там же находилась и комната для отдыха коменданта лебенсборна, в которой Эльза Аленберн проводила большую часть своих ночей.

Помня о том, что сейчас гостем «Святилища арийцев» является сам рейхсфюрер СС Гиммлер, гауптштурмфюрер, волнуясь, прислушивалась к каждому звуку, доносящемуся из коридора, и про себя сетовала на вульгарность новичков, затеявших пьянку у «рыцарского костра» на вершине холма. Выйти и приструнить их она не решалась. Появление в полуночной мужской компании любой женщины, пусть даже коменданта, могло лишь раззадорить фронтовиков.

«Ну, уж этого развлечения ни черноподштанники, ни их рейхсфюрер не получат. Пусть эти завшивленные фронтовые самцы пока побесятся. Пока… – воинственно утвердилась в своем решении комендант. – Если только уже утром Гиммлер вновь не отправит их на фронт. Кстати, не мешало бы подсказать ему эту идею».

Эльза Аленберн никогда по-настоящему не верила ни в то, что зачатые в ее лебенсборне «Святилище арийцев» от арийцев чистых кровей эсэсманы[37] станут когда-нибудь аборигенами Страны СС-Франконии, ни в то, что Страна СС-Франкония (или Страна СС-Бургундия – существовали и такие планы) вообще когда-либо будет создана. Как бы о ней ни грезили Гиммлер, Геббельс и Кальтенбруннер. И именно это глубинное неверие позволяло ей с презрением относиться ко всем, кто выступает здесь в роли родителей-зачинателей. Или почти ко всем.

Какая еще, к чертям собачим, Страна СС-Франкония?! Кто и когда сумеет воплотить в жизнь замысел о ее создании? Поздно! Вся Европа взбунтовалась против фюрера и не позволит далее распространяться фашизму, как эпидемии чумы. Это уже не мнение и не политические взгляды, а очевидные факты.

Однако никакие, даже самые мрачные кассандрские провидчества не мешали гауптштурмфюреру СС Аленберн относиться к своим обязанностям коменданта со всей возможной ревностью. Судьба столько раз испытывала ее, что испытывать саму судьбу Эльза уже не решалась.

В этот замок Аленберн попала из маленькой деревушки, в которой ее семья слыла едва ли не самой бедной. И вот теперь она – комендант особого секс-пансионата СС, так называемого лебенсборна. Даже трудно себе представить, как ей, Эльзе Аленберн, должно было подфортунить в рулетке жизни, чтобы в этой должности оказалась именно она – единственная из миллионов себе подобных.

Бежав от своей родовой нищеты в город, она вступила в «Союз германских девушек» и сумела так повести случайное знакомство с местным крайслейтером[38], что тот влюбился в нее и уже через месяц помог вступить на медицинский факультет местного университета, а затем – стать руководительницей районного отделения союза. А как только ее Михаэль Крюгер был назначен гаулейтером[39], ему уже ничто не помешало востребовать для Эльзы должность создававшегося на территории его области лебенсборна и даже чин гауптштурмфюрера СС.

И это для нее, чья «арийская чистота крови» могла вызывать разве что снисходительную ухмылку, а не отличавшийся ни древностью, ни знатностью род ее во все века обладал только одним «достоинством» – благородным, никакими преступлениями не запятнанным нищенством.

Аленберн прекрасно понимала, что стоит Гитлеру капитулировать – и вся существующая ныне административная система рейха рухнет, похоронив под своими руинами всех тех, кто ее в течение всех лет правления фюрера создавал. Ее покровитель, гаулейтер, в лучшем случае уйдет в подполье, если только его не расстреляют; все остальные покровители тоже канут в Лету, а что касается лебенсборнов… Их, конечно же, немедленно прикроют, предварительно облив грязью и пропагандистской ложью всех, кто их создавал и кто в них работал. И прежде всего – медперсонал.

Все это так. Но никто, ни один ученый мира не посмеет усомниться в уникальности того фактического, строго научного, материала по сотворению новой расы, который она, врач Эльза Аленберн, уже сумела собрать. Вот именно, сумела, хотя весь этот материал считается секретным и не подлежит ни публикации, ни выносу за территорию пансионата. Тем не менее он составляет сейчас подпольный домашний архив Эльзы, в основе которого – картотека на четыре сотни родителей и две сотни «детей лебенсборна», за коими все еще продолжают вести наблюдение. Три спасенные ею от концлагеря женщины-ученые специально обрабатывали весь этот материал, не претендуя при этом ни на какие научные лавры. Вообще ни на что, кроме получаемого в пансионате питания. Тем не менее она их, конечно же, постарается предать крематорию, как только… Вот именно, как только…

Эльза уже решила для себя, что после краха империи она на какое-то время уйдет в тень, притаится, а возможно, сумеет уехать за рубеж, лучше всего в США. Когда же ликование победителей и стоны побежденных немного улягутся и мир пожелает осмыслить: «А что, собственно, происходило в эти годы в Германии?», – вот тогда она и возникнет. Ниоткуда, из небытия, из полубреда гитлеровского прошлого Германии. С циклом сенсационных статей, с докторской диссертацией, с рукописью «Записок из “Святилища арийцев”» или «Записок начальника лебенсборна».

То есть она появится с таким сенсационным материалом, с каким уже не смогут появиться десятки других исследователей, проводивших свои опыты на заключенных концлагерей и военнопленных, зациклившихся на расовом превосходстве, евреененавистничестве и прочих неугодных для европейской цивилизации теориях.

А в чем могут обвинить ее? В стремлении способствовать появлению умственно и физически полноценного поколения германцев? А разве все остальные германцы и все остальное человечество не мечтают о том же? Разве не в сотворении такой популяции людей заключается высший смысл современной европейской медицины?

Да пусть только посмеют вступить с ней в полемику или обвинить в чем-либо предосудительном. Она забросает научные журналы статьями, из-за которых эти издания будут раскупаться нарасхват. Она защитит докторскую диссертацию и пробьется на одну из университетских кафедр… В конце концов, она еще будет относительно молодой, не обремененной семьей, а главное, финансово независимой. Ведь все эти годы она не только создавала подпольный архив, но и заботилась о создании солидного тайника с драгоценностями и деньгами. Нет, что бы там в итоге ни происходило с миром, а конец войны должен стать началом ее восхождения на социальную вершину общества.

Услышав шаги в коридоре, Эльза безошибочно определила, что это появился рейхсфюрер СС Гиммлер.

«Как, нам хватило всего лишь получаса?! – мстительно ухмыльнулась она. – И это – после всех словесных страстей? Когда эти высокопоставленные мужланы поймут, что их грубый, бычий секс – ничто, если он не облачен в ласки, в умение наслаждаться женским телом, самим присутствием женщины?»

Она лежала в мундире, положив обутые в сапоги ноги на приставленный к дивану стул, – как солдат, прилегший на боевом дежурстве. Подхватилась тоже так, словно ее подняли по тревоге.

– Что случилось, господин рейхсфюрер? – успела перехватить Гиммлера раньше, чем он скрылся в отведенной ему комнате.

– Ничего особенного.

– Но… что-то же не так? Уж со мной-то вы можете быть предельно откровенным.

– Мне бы не хотелось обсуждать подробности, – сквозь сжатые зубы процедил вождь СС и будущий правитель Страны СС-Франконии.

– А мы и не станем обсуждать подробности, – доверительно проговорила она. – Зачем в таких деликатных делах прибегать к подробностям?

– В том числе и подробности моего появления здесь.

– Я так и знала, что эта кукла не способна будет разжечь в вас огонь страсти, – почти прошептала она, бесцеремонно беря рейхсфюрера под руку. И при этом откровенно проигнорировала его предупреждение.

– Дело не в ней, – смущенно пролепетал вождь СС. – Все значительно сложнее.

Согласившись участвовать в задуманной комендантом лебенсборна интриге, он тем самым унизил себя до обычного клиента этого расового борделя, и с ним вели себя соответствующим образом. Сейчас ему откровенно демонстрировали, кто он есть такой на самом деле.

– Не возражайте, рейхсфюрер, и в ней – тоже.

– Не хотелось бы продолжать этот разговор.

– А где еще вы можете поговорить об этом, как не здесь и не со мной? Не забывая при этом, что я не только женщина и комендант лебенсборна, но и врач. Главное, не волнуйтесь. Еще только полночь, мы еще все исправим.

– Вы так думаете? – растерянно пролепетал Гиммлер.

– Будет несправедливо, если после посещения «Святилища арийцев» у вас останутся только те впечатления, которые вы вынесли из номера этой юной лахудры. Очень несправедливо.

– Вы собираетесь исправлять это лично? – не удержался Гиммлер. Для Эльзы не осталась незамеченной жесткая ироничность, с которой рейхсфюрер задал этот вопрос, однако она решила сделать вид, что ничего не произошло.

– А что, разве такая перспектива вас не устраивает? – грациозным движением руки пригласила его войти в свою комнату. – Нередко случается так, что опыт женщины умудряется затмить непорочную молодость юной соперницы, ибо сама по себе юность – еще не совершенство. Особенно когда речь идет о постели. Не согласны?

– Юность сама по себе – это все же юность, – устало парировал рейхсфюрер, не желая быть втянутым в дискуссию по сомнительному поводу и с не менее сомнительными выводами.

– А любовь – она всегда стремится к совершенству. Именно в этом ее блаженственность.

Эльза заперла дверь и небрежно швырнула ключ на стол перед рейхсфюрером, как делала это всегда, когда, перехватив очередного офицера-арийца, заманивала его к себе в номер. Одна из многих ее психологических уловок. Независимо от того, воспользуется Гиммлер этим ключом или нет, он не должен будет чувствовать себя пленником золотой клетки.

Однако рейхсфюрер лишь устало взглянул на ключ и медленно уселся на широкий венецианский стул.

«А вот теперь он твой!» – торжествующе молвила себе Эльза.

Она давно мечтала о том дне, когда в ее постели окажется сам рейхсфюрер СС. Не потому, что он интересовал ее как мужчина. Просто теперь ей нужен был покровитель, очень высокий покровитель. Гаулейтер Михаэль Крюгер остается в прошлом, далеком и почти забытом… Поэтому сейчас ей понадобился кто-то такой, чье имя могло бы защитить ее в том случае, если бы об архиве стало известно СД, то есть службе безопасности СС. А еще эта ночь нужна была для ее архива, для «Записок», для настоящих послевоенных сенсаций, для которых, естественно, нужны были громкие имена.

Эльза понимала, что вряд ли когда-нибудь увидит в своей постели самого фюрера, а посему Гиммлер должен был возглавить весь ее список скандальных имен.

«Теперь он уже в любом случае твой, – раззадоривала себя фюрерша лебенсборна, – независимо от того, как станут разворачиваться события дальше. Ибо любое описание этой встречи будет вызывать интерес, скандальный, сенсационный интерес. И еще… сразу несколько свидетелей под присягой смогут подтвердить, что рейхсфюрер действительно появлялся в «Святилище арийцев» и, естественно, встречался с его комендантом».

Этого будет вполне достаточно, чтобы читатели ее «Записок» поверили всему остальному, о чем она поведает им на страницах своей книги воспоминаний.

Словно почувствовав опасность ее замыслов, Гиммлер поднялся и нервно прошелся по довольно просторной комнате, шаги в которой приглушал толстый персидский ковер.

– Начнем с бокала вина? – довольно бесцеремонно поинтересовалась комендант, берясь за откупоренную бутылку токайского.

Нервозность поведения рейхсфюрера ее не смущала. Он волнуется? Ради Бога! Это так естественно!

– Наверное, мне лучше уехать, – пробормотал Гиммлер.

– Нет, говорите, вино уже было, – пропустила Эльза его слова мимо ушей. – Тогда начинаем сразу с постели.

Гиммлер неожиданно рассмеялся и вновь, на сей раз совершенно обессиленно, плюхнулся на стул. Сейчас он действительно предстал перед выбором: окончательно принять все правила лебенсборна и смириться с ними или же самым решительным образом прекратить это высокомерное ухаживание коменданта, это ее полубордельное заигрывание.

– Лучше с бокала вина, гауптштурмфюрер, – проговорил высокопоставленный клиент, повторив про себя понравившееся ему определение: «полубордельное заигрывание».

– Конечно же, конечно же, с прекрасного токайского вина, – благодушно одобрила Эльза его выбор. И голос ее был приглушенным, вкрадчивым и почти доверительным.

«А ведь сколько сенсационного материала удалось бы накопить, – торжествовала победу женщина, – затащив в “Святилище арийцев” всю верхушку СС, вместе со всеми пока еще сущими “героями нации” и прочими национал– сексуальными гераклами!”».

Лишь проснувшись на рассвете в страстных объятиях Эльзы Аленберн, рейхсфюрер СС Гиммлер вспомнил, зачем он собственно – по официальной версии – прибыл сюда. Коменданту лебенсборна «Святилище арийцев» следовало подобрать самых молодых и здоровых женщин этого заведения, найти еще несколько десятков юных германок среди ранее отвергнутых претенденток, которым до сих пор места в этом секс-заведении не находилось, и отправить их на «Базу-211», то есть в подземелья Антарктиды. Пусть рожают там новое поколение арийцев, поддерживая генофонд германской нации.

Но теперь он решил, что поручит заняться этим Кальтенбруннеру. Тем более что он уже не желал, чтобы, вместе с остальными эсэсовками, в Рейх-Атлантиду отбывала и комендант «Святилища арийцев» Эльза Аленберн. Все равно ведь здесь, в Германии, лебенсборны будут продолжать действовать. Так что коменданта первого антарктического лебенсборна пусть определит Скорцени. Не зря же фюрер приказал ему заниматься безопасностью «Базы-211».

28

Каковым же было удивление Роммеля, когда уже 5 марта 1943 года он получил приказ фюрера прибыть в Берлин для доклада. Поначалу он очень обрадовался самой возможности побывать в Берлине, хоть немного подышать воздухом Германии, хоть недельку отдохнуть и подлечиться. Но в то же время у него вдруг закралось смутное подозрение: а не решил ли Гитлер избавиться от него?

Командующему группой армий «Африка» понятно было, что доклад, с которым он вынужден будет предстать перед фюрером, неминуемо вызовет у того приступ ярости. Потому что единственное, что он мог предложить фюреру, Верховному главнокомандующему и командующему сухопутными силами рейха[40],  это немедленно свернуть фронт в Африке. При этом одну часть войск придется оставить на гибель ради спасения второй части, которую всеми имеющимися средствами следует переправлять в Италию.

Засадив одного из штабных офицеров за составление доклада фюреру, фельдмаршал приказал начальнику штаба подготовить на завтра транспортный самолет с двумя истребителями прикрытия, а адъютанту поручил вызвать к себе заместителя командующего, генерала фон Арнима, которому намеревался передать командование группой армий.

Рано поседевший генерал, с истощенным, выжженным на африканском солнце лицом, предстал перед ним уже поздно вечером. Он только что вернулся из Кайруана, где пытался организовать более или менее стойкую и достаточно очерченную линию фронта, и теперь был преисполнен самых мрачных впечатлений и еще более мрачных предчувствий.

– Единственное, что нас там спасает, так это пересеченная, гористая местность, – устало докладывал он фельдмаршалу, сидя за бутылкой испанского вина, – которая не позволяет англичанам эффективно использовать своим танковые батальоны. Но от Мсакена до Суса, то есть до побережья залива Хаммамет, простирается равнина. Так вот там я приказал окапываться по линии небольших озер, максимально используя их прибрежный рельеф. Нам бы сюда пару линкоров, которые бы поддерживали нас с моря своей артиллерией, поскольку очевидно, что англичане будут прорываться по равнине, используя прибрежное шоссе Сфакс-Тунис. Поэтому вторую линию обороны нужно срочно создавать на пространстве между Сусом и Эль-Кефом. Ну а последнюю оборону, очевидно, придется держать уже по линии Карфаген-Набуль, на небольшом полуострове. Тесновато будет, зато с трех сторон море и можно наладить переправу.

Роммель слушал его молча и… совершенно отстраненно. Мысленно он уже был далеко отсюда, где-то в Германии, в Берлине. А все, о чем говорил сейчас генерал, его как будто бы уже не касалось.

Барон фон Арним давно умолк и вопросительно смотрел на командующего, не понимая, почему тот никак не комментирует его фронтовые выкладки.

– Вы знаете, почему я вызвал вас? – спросил наконец Роммель.

– Чтобы доложил обстановку на линии фронта.

– Давая согласие на то, чтобы принять под свое начало группу армий «Африка», я просил фюрера вызвать меня для доклада, чтобы вместе с ним, Кейтелем и Герингом осмыслить реальное положение нашей группы армий и решить, что делать дальше. Так вот, сегодня я получил приказ явиться в ставку фюрера для доклада. Уже завтра я отбываю в Германию, а посему, вплоть до своего возвращения, командование группой передаю вам.

Как истинный военный, Арним подхватился, стал навытяжку и слегка склонил голову.

– Благодарю за оказанную честь, господин фельдмаршал.

– Английские войска тоже истощены, и вряд ли в ближайшие две-три недели они в состоянии будут предпринять масштабное наступление. За это время мы сумеем перебросить сюда несколько свежих дивизий и хотя бы две-три эскадрильи Второго воздушного флота. Возможно, мне даже удастся встретиться с его командующим, чтобы договориться о воздушной поддержке частями, базирующимися на юге Франции и на Корсике.

– Будем надеяться на храбрость наших солдат и неверие врага в свою победу.

– Но в основном – на храбрость, – поддержал его Роммель. – Со всеми соответствующими бумагами, генерал, вас ознакомит начальник штаба.

Казалось бы, все необходимые формальности были улажены, все вопросы, связанные с отлетом, решены, личные вещи уложены, и можно отправляться спать. Однако он ждал звонка из отдела связи группы армий. Случилось так, что та часть африканского побережья в районе Джарджиса, откуда германский корабль сегодня ночью должен тайно увезти «золото Роммеля», уже оказалась в руках англичан. Трудно предположить, что английские патрули способны контролировать всю прибрежную зону, от Триполи до Туниса. Тем не менее риск был, в последнюю минуту мог сработать закон подлости.

Не раздеваясь, фельдмаршал прилег на тахте и тотчас же уснул. Впервые за много-много тревожных, бессонных африканских ночей – вот так, почти мгновенно, забылся глубоким спокойным сном.

– Господин фельдмаршал, господин фельдмаршал! – с сожалением будил его адъютант, поскольку приказ был жестким: «Разбудить в любом часу ночи!»

– Да, что там?! – встревоженно открыл глаза Роммель. – Прорыв? Англичане?

– На фронте пока спокойно. Поступила шифрограмма от оберштурмбаннфюрера Шмидта.

– Вот как?! И что в ней?

– Вот ее текст: «Над Триполи песчаная буря».

– Ну, слава Богу! – вздохнул Роммель. Он знал, что эту кодовую фразу корабельный радист обязан был отстучать только тогда, когда спецгруз будет получен и судно благополучно выйдет в открытое море. – Это ж надо, чтобы так совпало: Роммель и «сокровища Роммеля» отправляются в Германию почти одновременно. Вот и не верь после этого в особую судьбу кладов!

29

Быстро разобравшись с помощью капитана фон Бергера, что к чему, Курбатов в последнюю минуту решил сам занять место водителя. Танкист из него был не Бог весть какой, однако немного поводить в школе диверсантов японский танк – за неимением русского – ему все же удалось.

Развернув машину на склоне заболоченного холма, он буквально свалился оттуда в кремнистую ложбину, посреди которой все еще бурлили страсти сразу по двум походным кухням. Курбатов смел с пути одну из них и, вогнав в землю тела нескольких зазевавшихся солдат, помчался дальше.

– Уходите к фронту, подполковник! – крикнул ему фон Тирбах после того, как, увлекшись атакой, Курбатов снес с обочины дороги распряженную повозку с какими-то ящиками. – Не собираетесь же вы возвращаться к Уралу!

– А почему бы не попробовать? На такой-то машине! Займитесь пулеметом, поручик! Действуем по «тактике боевых слонов». Капитан, вы в состоянии совладать с орудием?

– Попытаюсь!

– Поражать все, что попытается возникнуть на нашем пути на Голгофу!

– Но линия фронта в противоположной стороне. Мы слышали стрельбу.

– Тактика боевых слонов! Хоботы вверх, воинственно трубим и, сомкнув ряды, идем напролом. Оглянулись: да, что-то там под ногами прохрустело-зачавкало! И пошли дальше!

Еще инженерно не оформившуюся передовую красных они проходили по небольшой ложбине. Трое солдат, мудривших над сооружением пулеметного гнезда, поначалу застыли от удивления, увидев, что танк несется прямо на них, затем разбежались. Однако двое окопников тут же упало под пулеметным огнем фон Тирбаха.

На ничейной земле правый борт танка прочесал заряд немецкого орудия. Однако Курбатову удалось скрыться за извилистым склоном оврага, из которого он с трудом выбрался, оказавшись на окраине совершенно разрушенного лесного хутора. Смешав свою ярость с каким-то не поддающимся осмыслению неистовством, князь-танкист протаранил остатки дощатого сеновала и, приостановив машину, чтобы фон Бергер мог послать прицельный снаряд в сторону красных, пронесся по проселочной дороге, с двух сторон облепленной немецкими солдатами.

Застучала по броне дробь автоматных очередей. Громыхнула где-то на задке противопехотная граната. Но лишь когда они проскочили небольшую рощицу и оказались скрытыми от немецкой колонны, Курбатов заглушил мотор и приказал оставить машину.

– Я, конечно, мог бы доставить вас и до Берлина, господа офицеры, – извиняющимся тоном объяснил он своим спутникам. – Но теперь, когда нам нужно сойти с диверсионной тропы, чтобы легализоваться на землях Третьего рейха, тактика боевых слонов может обернуться против нас.

– Что это за дьявольская тактика, черт побери, – проворчал фон Бергер, обращаясь не к самому Курбатову, а к фон Тирбаху, – я уже прочувствовал на собственных костях.

– Господин подполковник действительно только что продемонстрировал ее, сидя за рычагами. Другое дело, что «толкование» ее выходит далеко за пределы танковых люков.

– Вот именно, – поддержал его Курбатов. – Все, вперед! Уходить от засад мы уже научились. Теперь придется овладевать самой сложной наукой – сдаваться.

В доме, в который они вошли около полуночи, доживала свои дни старуха полька. Открыв дверь, она даже толком не рассмотрела незваных гостей, молча ушла к себе в комнатку и сразу же взяла дверь на засов.

– Встречают, конечно, не очень приветливо, – заметил Курбатов.

– Потому что эта полька ненавидит нас, германцев, – зло обронил фон Тирбах, двинувшись к запертой двери.

– Успокойтесь, поручик. Откуда ей знать, что вы германец? На вас все еще русский мундир.

– Советский, господин князь, советский, будь он проклят.

– Что лишь усугубляет ваше положение, фон Тирбах: людей в советских мундирах здесь ненавидят еще сильнее, чем в германских.

– И все же я – германец и не желаю, чтобы меня пристрелили на окраине какой-нибудь украинской или польской деревушки, приняв за диверсанта-красноармейца.

– Ах эта неуемная германская спесь! – улыбнулся Курбатов. – Прежде чем вас пристрелят, постараюсь убедить польских партизан, что на самом деле вы – немецкий диверсант. Уверен, что это произведет на них неизгладимое впечатление.

– Для начала нам следует выспаться, господа, – примирил их фон Бергер. – Если вдруг нагрянут немецкие солдаты, вы многозначительно помалкивайте, переговоры поручите вести мне.

Пока он брал дверь на запор, диверсанты стащили с кровати все, что там было, вдобавок швырнули на пол подвернувшийся под руку полушубок и тотчас же завалились спать. Фон Бергер с завистью посмотрел на них, еще минут десять помаялся, сидя у двери на расшатанном скрипучем стульчике, и тоже пристроился рядом с фон Тирбахом.

Проснувшись на рассвете, подполковник поежился от пронизывающей все тело холодной влажности и, не став будить своих товарищей, вышел во двор.

На соседней улице виднелись очертания крытых машин, от которых доносились голоса немецких солдат. По дороге, подходившей к селу, медленно перемещалась цепочка автомобильных фар.

«Ночью сюда вошла какая-то колонна немцев, – понял Курбатов. – Если бы они сунулись в наш дом, наверняка перестреляли бы нас, приняв за партизан. Но что делать? Не идти же нам диверсионными тропами до самого Берлина!»

Нет, он, конечно, не против и такого варианта. Но ведь идти-то придется, опять же применяя тактику боевых слонов. Как потом все это объяснишь гестапо?

– Доброе утро, – возникла в нескольких шагах от калитки, у которой стоял подполковник, некая несуразная расплывчатая фигура немецкого солдата. – Что, и этот дом тоже успели занять?

– Нет, тебя ждали, – по-немецки ответил Курбатов, незаметно расстегивая кобуру.

– Дело не во мне. Я всего лишь водитель. Ищу место для моего капитана.

– Ну, если для капитана!.. – иронично посочувствовал ему князь.

– Дом, правда, на отшибе… Он этого не любит.

– Приводи своего капитана. Уступаю место. Ничего лучшего все равно не найдешь.

Поднятый ворот шинели, ремень винтовки съехал на локоть. Изжеванная пилотка нахлобучена на уши.

Только вплотную подойдя к Курбатову, этот водитель разглядел, наконец, что собеседник-то его одет в красноармейскую гимнастерку. Но было уже слишком поздно. В мгновение ока Курбатов разоружил немца и, набросив себе на плечи его шинель, спросил:

– Так где там твой капитан? Надо бы с ним поговорить.

– В-вон т-там, – дрожа и заикаясь, указал солдат на едва очерченные в утреннем сумраке кроны деревьев. – У озерца. В «опеле». Мы только недавно приехали.

– Он один?

– Один. Охрана не положена.

– Какая жалость! Вот что, тебе предстоит познакомить меня с капитаном. Когда подойдем к машине, позовешь его. Скажешь, что его требует к себе господин подполковник.

– Но вы же русский диверсант, – наивно ужаснулся его лжи водитель. – Я не могу погубить капитана.

– А ты не поинтересовался, почему ты до сих пор жив, если я – русский диверсант? Поинтересуйся у самого себя.

Разрядив винтовку, Курбатов вновь навесил ее на солдата и, ухватив его за предплечье, заставил вести к машине.

Они уже ступили на луг по ту сторону дороги, когда дверь в доме скрипнула и на пороге появился кто-то из спутников Курбатова.

– Что здесь происходит? – узнал он по голосу капитана фон Бергера. Фон Тирбах все еще утверждал свою славу любителя поспать.

– Идем на переговоры, капитан. Подождите здесь, я ненадолго.

30

– О Господи, что это, сэр О’Коннел?! – вскрикнула от удивления виконтесса Хелен Роудвайт.

Прежде чем ответить, полковник умиленно осмотрел зал, стены которого были увешаны кинжалами. Здесь было все: от боевых средневековых полумечей, которые английские лучники обычно носили у пояса за спиной, до «закорсетных» женских кинжалов с рукоятями-крестами и желобками для предательского, как слеза салонных любовниц, яда; турецкие кинжалы-ятаганы, персидские клинки со змеиными головками-остриями, малоазиатские ножи с извилистыми лезвиями и кинжалы с едва заметными рукоятями, изгибающиеся так, что их можно было носить на руках вместо браслетов…

Они сверкали орнаментами колодок под розоватыми стеклами стендов, красовались на бархатных подушечках по обе стороны камина, были расставлены в небольшой, инкрустированной перламутром, пирамидке. И, наконец, последний трофей полковника – кинжал с готической надписью на лезвии и свастикой на богато отделанной рукояти. Изъятый у одного из плененных французскими партизанами эсэсовских генералов, он стоял теперь, вонзенный в подушечку, изготовленную в виде контуров Европы. Сентиментально, конечно, зато как эффектно и актуально.

Что мог ответить полковник на вопрос этой пораженной всем увиденным девушки? Какими словами все это можно назвать, а тем более – объяснить?

– Вы правы, виконтесса… Мне не следовало начинать ваше знакомство с замком с этого жутковатого собрания всех существующих способов человеческого коварства.

– «Собрание всех способов человеческого коварства!» – именно так это и должно именоваться, сэр О’Коннел. Но все же… что это?

– Прошу прощения, виконтесса. Мои друзья-офицеры способны пропадать в этом зале часами. Мне почему-то казалось, что вам сие тоже будет небезынтересно. Увы, ошибся. – Аристократическим жестом полковник попытался направить гостью к двери, однако Роудвайт и не собиралась воспользоваться его нелюбезностью.

– Но ведь здесь настоящий музей, а вы – обладатель исторического сокровища. Неужели все это действительно удалось собрать вам одному?

– Вы догадливы, виконтесса: одной человеческой жизни для подобной коллекции маловато. Однако я никогда и не скрывал, что ее собирали шесть поколений воинов, обитавших в этом небольшом замке.

– И все были заражены одной и той же страстью? – почти разочарованно уточнила виконтесса.

– Одной и той же родовой страстью, – уточнил полковник. – Шесть поколений мужчин из рода О’Коннелов – вот что заложено в историю и родословную этой коллекции. Причем каждый раз отбиралось оружие наиболее странное, изысканное, неожиданное, не похожее на все остальное, что уже имеется.

– Сколько же их здесь, этих орудий коварства?

– Около двух с половиной тысяч.

– В это трудно поверить.

– Причем выставлены далеко не все образцы, несколько сотен экземпляров хранится в сундуках и ларцах.

Полковник открыл один из стоящих на столе больших ларцов и вначале извлек оттуда кинжал, рукоять которого была изготовлена из золота, а значительная часть лезвия окаймлена узорами из серебра; затем – кинжал, рукоять которого представляла собой россыпь изумрудов…

– Но это и в самом деле целое состояние, сэр О’Коннел! Очевидно, вы даже не представляете себе всей ценности вашего собрания этих орудий коварства.

Полковник самодовольно улыбнулся: наконец-то ему удалось изумить гостью.

– Мне одинаково грешно думать об изделиях оружейных мастеров и как об орудиях коварства, и как о товаре, имеющем свою продажную цену. Для меня каждое из этих изделий бесценно уже хотя бы потому, что составляет знаменитую оружейную коллекцию О’Коннелов.

– …Тех самых, которые, как утверждает моя тетушка, никогда особой скромностью не отличались, – шутливо насупилась Хелен.

– Что является не единственным их достоинством.

– Прошу прощения, сэр, но странно, что точно так же любит выражаться и наш доблестный виконт Роудвайт. А это уже существенно.

Полковник помнил, что «доблестным виконтом Роудвайтом» в доме виконтессы именовали главу семейства, престарелого, но все еще «держащегося в седле» Ричарда Роудвайта, запоздавшего, как это деликатно именовалось в пору рождения дочери, отца Хелен, которая появилась на свет, когда виконту уже перевалило за пятьдесят. Как помнил и то, что Хелен старалась прислушиваться не только к мнению отца, но и к его амбициозному настроению.

– Буду крайне осторожен, понимая, что ссориться с доблестным виконтом Роудвайтом – все равно, что с непочтением отзываться о своих родовых традициях. Знаю, как вы цените его расположение к себе.

– Он этого заслуживает, – как-то слишком уж поспешно и почти небрежно обронила виконтесса, тотчас же переводя разговор в иное русло. – Но сейчас мы говорим не о нем. Хочется думать, что лично вам не пришлось воспользоваться ни одним из этих сатанинских орудий, – взяла она в руки почти игрушечный миниатюрный кинжальчик, который вполне можно было носить вместо нательного крестика и острие которого покоилось в специальном кожаном чехольчике. – Убивать этим распятием?.. – покачала она изысканно выложенными локонами небесно-черных волос.

– А что, прекрасное орудие для заговорщика

– Можете так и называть этот зал – «залом заговорщиков». И все же… убивать распятием. Какое святотатство!

– Но если учесть, сколько убийств было совершено во имя святости распятия!.. – зачем-то попытался увести виконтессу в философию измен и заговоров полковник секретной разведывательной службы, до сих пор скрывавший от нее род своей деятельности. Для Роудвайтов – как, впрочем, и для всех остальных своих знакомых – он все еще оставался полковником Генерального штаба, большую часть жизни проводящего за картами, донесениями и прочими бумагами.

– И все же всякий раз, когда я попытаюсь припомнить свой первый визит к вам, мне будет чудиться всемирное сатанинское собрание окровавленных ножей, так ласкающих взор хозяина замка.

С вежливой улыбкой на устах полковнику пришлось проглотить и этот солоноватый комплимент.

Выйдя из «зала заговорщиков», они направились в гостиную, минуя которую, виконтесса сразу же вышла на большой, обрамленный зубчатыми бойницами балкон. Прямо перед ней высились руины древней крепостной стены, заложенной здесь еще во времена римлян. Хелен уже знала, что некогда на месте дворца О’Коннелов – который Альберт предпочитал называть виллой – стоял мощный замок, выдержавший не одну осаду, что позволяло виконтессе давать волю своей военно-исторической фантазии. Зато на северо-западе мирно поблескивали на неярком солнце плесы двух озерец, соединенных небольшим проточным каналом, и виднелась гряда холмов, словно цепь небольших сторожевых башен, между которыми исчезало шоссе, уводящее к Саутенду-он-Си.

– После всего увиденного в «зале заговорщиков» мне приходится стоять здесь с таким ощущением, словно под нами бесчинствует войско варваров, – воинственно встряхнула кудрями Хелен.

– «Зал заговорщиков». Отныне мы так и будем называть его, коль уж ни одно поколение собирателей этих орудий так и не удосужилось придумать ему название.

– Если оно действительно понравилось вам, сэр О’Коннел, спокойно можете переносить его на весь замок. А что, прекрасное название: «замок заговорщиков». Ни один из О’Коннелов из всех сорока поколений ваших предшественников не решился бы ни опровергнуть сие утверждение, ни, тем более, прогневаться на вас на этом или том свете.

– Я забыл, что передо мной прилежная жрица истории, прошедшая курс этой безжалостнейшей из наук в стенах Оксфорда.

Считая обмен комплиментами весьма милым, оба сдержанно улыбнулись друг другу.

– Увы, сэр О’Коннел, вынуждена огорчить: отыскать в истории Великобритании следы именно ваших предков мне пока что не представилось возможным. Очевидно, потому, что значительную часть жизни они проводили в Ирландии. Некоторые там и погибли.

– Ничего, историкам всех последующих поколений я постараюсь намного облегчить этот поиск.

Виконтессе Роудвайт шел уже двадцать третий. Спору нет, она по-прежнему считалась красивейшей из невест на всем пространстве от окраин Лондона до побережья Северного моря. Но ее жених, лейтенант граф де Кантерри – полусакс-полуфранцуз с полуиспанской фамилией, – сгорел в своем истребителе неподалеку от германского порта Вильгельмсхафен, над которым прикрывал с воздуха налет английских бомбардировщиков. Что, однако, не помешало некоторым претендентам на руку виконтессы трезво расценивать его гибель как «самую удачную потерю Великобритании за последние пятьдесят лет».

Увы, среди тех, кто придерживался подобного мнения, был и он – многогрешный полковник сэр О’Коннел. Единственное, чем Альберт мог оправдывать свое коварное злорадство, – что, в отличие от остальных претендентов-аристократов, сам он тоже в любой из дней войны мог сгореть… пусть даже в пламени невидимого миру сражения контрразведок.

– В моих глазах самонадеянность никогда не являлась пороком, – вежливо улыбнулась Хелен. – Вся история Англии представляется мне сейчас сплошным извержением самонадеянности ее правителей, придворных и рыцарского воинства.

– Теперь уже никто не усомнится в том, что в познании истории вы достигли высшего совершенства, – отвесил словесный поклон вежливости полковник.

Все их немногочисленные встречи происходили только в таком, полуироничном-полуиздевательском духе, и, как бы О’Коннел ни пытался переломить их ход, ничего путного из этого не получалось. Если в этой ситуации что-то и могло утешать полковника, так это молва, согласно которой в течение всего года скорби виконтесса – чье имение находилось в деревушке, в шести милях от его замка, – якобы провела в похвальном, истинно монашеском затворничестве, вызывая своим поведением искреннее уважение старомодных сельских леди и ехидное недоумение давно устроивших свою судьбу сверстниц.

– Я слышала, вы опять отправляетесь в Европу, – неожиданно пришла ему на помощь Хелен. Кажется, отмерянная специально для этого визита доля яда была исчерпана, и настало время просветления.

– По делам службы мне иногда приходится наведываться на континент, чтобы на себе познать, что такое война, – подтвердил О’Коннел, хотя ни о какой скорой командировке на эту всеевропейскую войну слышать ему не приходилось.

– Постарайтесь же и в этот раз быть предельно осторожным, сэр, – опустила глаза Хелен, явно сдерживая волнение, а возможно, и подступающие к ресницам слезы. Думала она при этом, конечно же, о графе Кантерри.

Полковнику были понятны ее чувства. Вначале Хелен ждала, пока ее граф окончит летное училище, затем – пока получит назначение и сколько-нибудь устроится в своем городке на севере Уэльса. Потом она решила еще немножко подождать, пока он отвоюет, благоразумно не торопясь напрашиваться в потенциальные вдовы…

И едва ли догадывалась, что полковник Альберт О’Коннел, преуспевающий, но все еще упорно не стареющий кавалер, терпеливо (как ясновидец – самому себе напророченного вознесения на небеса) ждал, когда виконтесса Роудвайт отрадуется, отгорюет, отсомневается, чтобы, в конце концов, обратить свой взор на замок Винченсент – родовое гнездо О’Коннелов.

– А ведь у вас здесь прекрасные места, – благоразумно сменила тему Хелен.

– Что уже общепризнано. – Полковник хотел добавить еще что-то, но в это время в находящемся рядом кабинете ожил телефон.

– Сэр О’Коннел? – услышал он довольно знакомый голос, узнать который полковник все же не мог.

– Вы не ошиблись.

– С вами будет говорить сэр Уинстон Черчилль.

Полковник даже не успел удивиться. Премьер находился рядом с аппаратом и тотчас же взял трубку.

– То, что сэр Черчилль никогда не блистал изысканными манерами, в Великобритании известно каждому, – услышал полковник его глуховатый, с явной одышкой, голос. – Тем не менее я со всей возможной вежливостью ждал, когда вы, сэр О’Коннел, повторите свое любезное приглашение навестить ваш Винченсент.

– Сэр Черчилль, вы уже слышите его. Официально приглашаю посетить мое скромное жилище, – молвил полковник настолько громко, чтобы могла расслышать виконтесса. И Хелен услышала, и даже приблизилась к проему двери, удивленно прислушиваясь к разговору.

– В таком случае приглашение принимается.

– Вы можете навестить «Винченсент» в любое удобное для вас…

– Не надейтесь, что в этот раз я стану тянуть с визитом, – хмыкнул Черчилль, невежливо прервав полковника.

– Я был бы очень огорчен этим, сэр Черчилль.

– Если не возражаете, я отправляюсь к вам немедленно, – решил окончательно добить его премьер-министр.

О’Коннел вопросительно взглянул на девушку. Но что могла сказать полковнику Хелен, сама с таким трудом решившаяся приехать с ним в замок? Тем более что она уже поняла, кто именно набивается сейчас в гости к полковнику. И что Альберт О’Коннел мог сказать премьеру? Не заявлять же, что на этот вечер у него были совершенно иные планы.

– Мне даже трудно было бы предложить вам более удачное время для этого визита, сэр Черчилль.

31

Поджидая шофера, капитан вышел из машины и нервно прохаживался вдоль ее передка.

– Господин капитан, с вами желает поговорить этот русский диверсант.

– Все шутишь, идиот? – воротник шинели капитана тоже был поднят, хотя утро выдалось не таким уж холодным.

«Нестроевой. Очевидно, из недавно призванных в армию», – окинул взглядом его сутулую тощую фигуру Курбатов.

– Вы, что ли, занимаете этот свинарник? – обратился капитан к Курбатову.

– Никак нет, не шучу, – поспешил ответить за него водитель. – Перед вами действительно диверсант. И винтовка моя уже без патронов.

Только сейчас капитан понял, что идиотизм его солдата исходит из идиотизма самой жизни. Произошло то, чего не должно было произойти. С ним, человеком, до сих пор хранимым судьбой, – не должно было.

– Спокойно, капитан. – Один пистолет диверсанта был наведен на офицера, другой на его водителя. Офицер тотчас же поднял руки вверх, однако шофер счел, что его это уже не касается.

Мельком оглянувшись, подполковник обнаружил, что к ним приближаются капитан Бергер и поручик Тирбах. Увидев, что они в красноармейских мундирах, капитан поднял руки еще выше и осел на подножку машины.

– Так что… эта деревня занята вами, русскими? – извиняющимся тоном пробормотал он, словно речь шла не о пленении его, а о том, что он всего лишь вторгся в деревню, занятую другим германским подразделением. – Я этого не знал.

– Наоборот, нашими, германцами, – попытался успокоить его Курбатов, поняв, что перестарался. Запугивать этого вермахтовца ему было явно ни к чему. Капитан-то как раз и мог бы стать их проводником в штаб дивизии.

Однако все испортил фон Тирбах: налетел, мгновенно сбил с ног водителя, метнулся к капитану и очистил его кобуру от пистолета. Проделано все это было в мгновение ока, точно, продуманно, а главное, вполне профессионально. Но как же невовремя!

– Да успокойтесь же, барон! – по-немецки остепенил его Курбатов. – Не забывайте, что мы уже на германской территории.

– Уже на германской? – полусонно переспросил поручик. – А ведь точно. Тогда становится понятно, откуда эти люди. Кстати, кто они?

– Похоже, что союзники. Если только вы ничего не имеете против них.

– Да в общем-то ничего! – почесал затылок фон Тирбах, уяснив для себя, что погорячился. – Но учтите, что и на территории красных у меня не было особого желания хоронить вас, подполковник, а уж теперь я тем более не допущу, чтобы над вами нависла какая-нибудь угроза.

– Господи Боже мой! – взмолился пришедший в себя капитан. – Что здесь происходит? Кто вы, в конце концов?

– Я ведь объяснил вам: русские диверсанты, – ответил Курбатов.

– Да погодите вы, подполковник, – вмешался фон Бергер. – Что вы заладили: «диверсанты, диверсанты»? Извините, капитан, сейчас я все объясню. Перед вами капитан вермахта Питер Вильгельм фон Бергер. А это мои спутники. Но сначала – с кем имею честь?

– Капитан Гуртенг, – растерянно представился хозяин машины.

– Вот видите, как все просто: встретились два германских офицера, представились друг другу, уладили недоразумение.

– Это вы называете – уладили? – огрызнулся Гуртенг.

– Несколько минут спустя вы будете называть это точно так же, – открыл заднюю дверцу машины Бергер.

– Верните мое оружие.

– Вот видите: вы еще не выяснили толком, кто перед вами, а уже пытаетесь говорить языком ультиматумов. Садитесь. В машине поговорим более спокойно. Ну, поднимайся, поднимайся, – как бы походя ткнул носком сапога все еще покоившегося на влажной траве водителя. – Не хватало, чтобы из-за тебя нас и впрямь приняли за диверсантов.

– Водителя оставляем здесь, – предупредил Курбатов. – Все равно все не поместимся. Капитан, – обратился к Гуртенгу, – прикажите своему солдату не поднимать паники. А вы, фон Тирбах, – в машину.

– Ничего не понимаю, Господи, – молитвенно пробормотал Гуртенг, приказав солдату дожидаться его возвращения на этом же месте.

– Не пеняйте на Бога, Гуртенг, вам это не к лицу, – пристыдил его князь. – Где ближайший штаб – полка, дивизии, армии?

– Штаб дивизии. В местечке Мачулье, в двенадцати километрах отсюда.

– Всего-то? Это настолько близко, что вы, фон Бергер, даже не успеете пересказать историю своего спасения.

– Тем более что для этого капитана куда интереснее будет история его собственного… спасения, – по-русски ответил пленник-диверсант.

Он оказался прав. Гуртенга не столько поражали события, о которых рассказывали его невесть откуда свалившиеся попутчики – Бергер и Тирбах, сколько то, что, как он начинал понемногу понимать, оказывается, он вовсе не пленный, скорее, наоборот, – офицер, умудрившийся встретиться с группой только что перешедших линию фронта диверсантов и доставить их в штаб.

Для него, тылового офицера, впервые оказавшегося менее чем в двух километрах от фронта, это приключение представлялось подвигом, наподобие одного из подвигов Отто Скорцени. В конце концов он так прямо и сказал об этом.

– Вы упомянули Скорцени? – в ту же минуту умудрился забыть о руле и дороге Курбатов.

– Что, приходилось слышать о нем? – Гуртенг уже понял, что подполковник – единственный настоящий русский в группе.

– И хотел бы встретиться.

– Ну, встречи с самим Скорцени не обещаю… – вальяжно молвил капитан, все больше входя в роль вершителя судеб этой странной троицы. – Проще встретиться с фюрером, поскольку он доступнее и менее опасен. Однако помочь как-то выйти на него – смогу.

– Немедленно верните капитану его оружие, – тотчас же приказал барону подполковник. – И оба дайте слово чести, что подробности нашего случайного пленения господина Гуртенга останутся между нами.

– Что весьма важно для моего престижа, – уже совершенно приободрился тыловик. И даже одобряюще похлопал Курбатова по плечу. – Видите ли, меня собираются назначить заместителем командира дивизии по тылу, поскольку мой предшественник сейчас в госпитале. Вы ведь понимаете, такое назначение – с одновременным повышением в чине, ясное дело.

– Уверен, что наш рассказ поможет начальству составить о вас представление как о храбрейшем из офицеров дивизии, – намекнул князь. – Но для начала вернемся к Скорцени. Кажется, вы что-то говорили о своей связи с ближайшим окружением первого диверсанта рейха?

– В разведке дивизии служит мой земляк, обер-лейтенант Рудольф Крайз. Вчера, во время прощальной выпивки, он сообщил, что ему звонили из штаба армии и предупредили: к ним прибывает гауптштурмфюрер СС Вилли Штубер. Это имя вам ни о чем не говорит?

Диверсанты переглянулись:

– Пока ни о чем, – ответил за всех Курбатов.

– А между тем гауптштурмфюрер – один из тех офицеров, которые, как я понял, участвовали в операции по похищению Муссолини. Ну и во всех последующих, естественно. Уж он-то имеет прямой выход на первого диверсанта империи – в этом можно не сомневаться.

– Значит, ваш земляк согласен представить нас высокому берлинскому чиновнику от контрразведки?

– Поверьте, этот человек многим обязан мне.

– Мы – не меньшим, – заверил его фон Тирбах.

– Осторожно, впереди пост жандармерии.

Подполковник тоже заметил в утренней дымке три фигуры, стоявшие у шлагбаума, перекрывающего въезд в местечко.

– Надеюсь, документы у вас в порядке? – поинтересовался князь у Гуртенга.

– Естественно. Чего не скажешь о ваших.

– Так пойдите и объясните им, кто мы такие. И не забудьте добавить, что мы – диверсанты из группы Скорцени, только что вернувшиеся из-за линии фронта. Это будет очень недалеко от истины.

– Не так-то просто объяснять подобные вещи наглецам из полевой жандармерии, – пробормотал тыловик, оставляя машину, которую князь остановил метрах в десяти от поста.

– На всякий случай приготовьте оружие, – предупредил своих спутников Курбатов. – Если что, тактика боевых слонов.

– Вы с ума сошли, господин Легионер, – ужаснулся фон Бергер, впервые в течение нескольких дней вспомнив о кличке подполковника. – Нам еще только этого не хватало.

– Тогда вам лучше выйти из машины и тоже представиться жандармам.

– Узнав, что я из плена и без документов, они сразу же арестуют меня и сдадут гестапо, – пробормотал Бергер. – У меня одна надежда – на ваше заступничество.

– Именно это, ваш арест, я имел в виду, предлагая вам приготовить оружие, – невозмутимо завершил диалог Курбатов. – И помните: в случае чего…

– …Тактика боевых слонов, – воинственно добавил вместо него фон Тирбах, проверяя свой шмайсер.

Они не слышали, что поведал Гуртенг лейтенанту полевой жандармерии, но заметили, что к машине тот приближался с явной опаской, замешанной на не свойственной полевым жандармам учтивости.

– Все, о чем рассказал мне господин капитан, действительно правда? – спросил он, подойдя к Курбатову.

– А вы что, хотите, чтобы вместе с фальшивыми документами мы представили вам в качестве доказательства плененного нами маршала Жукова? – грозно поинтересовался Курбатов. – Нет, станете довольствоваться Рокоссовским? Что вы смотрите на меня, как на Александрийский маяк? Прикажите своим воякам поднять шлагбаум, пока я не приказал своим парням повесить их на нем.

– Что было бы весьма некстати, лейтенант, – добавил фон Тирбах, направляя на жандарма ствол автомата.

– Но все же я обязан проверить ваши документы.

– Вы были правы, капитан фон Бергер, – признал Курбатов. – В полевую жандармерию набирают явно не из философских факультетов. Садитесь на свой мотоцикл, лейтенант, и сопровождайте нас до штаба дивизии. Все объяснения получите от представителей СД, гестапо или контрразведки.

Немного поколебавшись, лейтенант неожиданно обрел благоразумие и, ожесточенно почесав стволом пистолета левую подмышку, выставил свои условия:

– Я вынужден буду представить дело так, будто конвоирую задержанных. Иначе не смогу оправдать того, что без приказа оставил свой пост.

– Завтра о вас будут писать все фронтовые газеты, лейтенант, – похлопал его по плечу Гуртенг.

– Обо мне?! – в ужасе отшатнулся от него полевой жандарм.

– Причем рядом с именем Скорцени, – уточнил Курбатов, – прости меня, Господи, что упоминаю такое имя всуе.

– Думаете, я удостоюсь некролога? – погребально отшутился лейтенант.

– Вы меня разочаровываете, – предупредил его Курбатов.

– Почему вдруг?

– Очень разочаровываете, – ужесточил тон Легионер.

– Что в любом случае очень опасно, – подтвердил Гуртенг.

– Странные вы люди, – пожал плечами лейтенант. – Независимо от того, что там будет указано в ваших настоящих документах, – странные.

32

Когда Скорцени прибыл в замок Фриденталь, его «американцы» Уильям Колпаг и Эрих Гимпель проводили практические занятия с аппаратурой, аналогичной той, которую им придется устанавливать в здании Эмпайр Стейт Билдинг в Нью-Йорке. Поначалу штурмбаннфюрер не стал вклиниваться в учебный процесс, а вызвал в свой фридентальский кабинет радиотехнического консультанта Оскара Альбертса.

– Ваши впечатления, подполковник? – поинтересовался он, как только сотрудник ракетного центра в Пенемюнде переступил порог.

– Поскольку оба агента имеют неплохую общую радиотехническую подготовку, то аппаратуру они освоили очень быстро.

– Тогда почему вы мрачны, как монах после грехопадения?

– Для верности надо бы испытать действие этого радиомаяка и всю систему наведения в реальной обстановке.

– Так предложите Брауну запустить ракету в сторону Берлина, а своих агентов зашлите в здание Верховного командования сухопутных войск. Эффект будет потрясающим, а главное, ни у кого не останется сомнений в действенности и надежности вашего оружия возмездия.

– Шутите, господин штурмбаннфюрер?

– Шутить я обычно начинаю, когда узнаю, что очередной мой агент провалился, выдал пароли и сдал явочную квартиру. Во всех остальных случаях я выгляжу таким же мрачным, как и вы сейчас.

Альбертс впервые сталкивался со Скорцени и теперь терялся, не зная, как ему следует реагировать на его слова, а главное, как определять, когда он говорит всерьез, а когда шутит. Тем более что подполковник сам не умел шутить и шутников как таковых терпеть не мог.

– Что конкретно вас интересует, штурмбаннфюрер? – все так же мрачно спросил он, и Скорцени заметил, что щеки консультанта начали багроветь.

– Чтобы вы сказали правду: что вас беспокоит.

– Хорошо, я скажу, хотя то, о чем я стану говорить, в общем-то в мои компетенции как консультанта по радиотехнике не входит.

– Тем более.

– Меня беспокоит общее настроение обоих диверсантов.

– Они не хотят плыть в Америку? Нью-Йорку эти интеллектуальные развратники предпочитают Париж? Выкладывайте, выкладывайте. Я – единственный в этом замке, кто способен понять вас.

– В Америку они, естественно, поплывут, поскольку получат соответствующий приказ. Вопрос в том, как они поведут себя дальше. Если говорить кратко, то им не нравится сам характер задания.

– Вот видите, как все просто: агентам не нравится характер порученного им задания. А вы, зная об этом, пытались скрыть от меня сей прискорбный факт.

– Почему пытался? Я ведь сразу сообщил вам…

– С офицером СД, господин Альбертс, следует быть откровенным, как на предсмертной исповеди. Помня при этом, что любая исповедь перед офицером СД может оказаться предсмертной. Только что вы заявили, что лучшим из лучших агентам СД не нравится суть операции. Но особенно она не нравится кому?..

– Колпагу. Он первым заговорил…

– Ну вот, наконец-то появилась и фамилия организатора этого «бунта агентов». С него мы с вами и начнем.

Через несколько минут Колпаг уже стоял перед Скорцени. Худощавый, со слегка запавшими щеками и безжалостными залысинами на продолговатой дынеобразной голове, этот очкарик мог быть идеальным образом холерического интеллигентика, склонного к бунту души и исповедальному словонедержанию.

Людей такого склада характера и такой харизмы к Фридентальским курсам своим Скорцени не подпускал на пушечный выстрел. Но в то же время он понимал, что для данной операции Колпаг, этот антигерой из диверсионной массовки, подходит как нельзя лучше. Именно такому типажу, не обладающему ни военной выправкой, ни спортивной статью, с узкими плечиками и согбенной канцелярской спинкой, легче всего будет затеряться в нью-йоркском уличном потоке, незаметным пройтись по этажам Эмпайр Стейта, тенью промелькнуть мимо охранников.

Услышав выводы подполковника, Скорцени настроился было на очень жесткий разговор, который мог кончиться изгнанием Колпага из группы, а значит, и гибелью, ибо оставлять несостоявшегося агента с такими сведениями в покое – непозволительно. Однако, увидев его перед собой и вспомнив, насколько идеально подходит Билли для операции «Эльстер» по данным своего досье, обер-диверсант решил действовать по-иному.

Когда Колпаг уселся перед ним по ту сторону стола, Скорцени долго прожигал его своим тяжелым, пронизывающим взглядом, заставляя агента нервно подергивать плечиками-крылышками и мельком поглядывать на подполковника, словно ожидал от него какой-то подсказки.

– Итак, Билли, вам погибельно не нравится характер операции, в которую вас втянули? Мы с подполковником правильно поняли вас? – Ссылка на источник информации сразу же вывела Билли из равновесия и отрезала все пути к отрицанию.

Агент побледнел. Он прекрасно понимал, что концлагерь – самое нежное наказание, которое ему могут предложить в этой стране, после того как отстранят от столь секретной и важной операции.

– Да нет, господин подполковник не так понял меня. Я готов выполнить любое задание, но, в эмоциональном порыве…

– Стоп-стоп! – прокричал, да что там буквально прорычал Скорцени. – Как вы только что выразились – «в эмоциональном порыве»?!

– Ну да, именно в эмоциональном…

– Стены этого замка, из которых вышли сотни диверсантов и руководителей повстанческих движений многих народов, слышали все. Но чтобы свое нежелание выполнить приказ командования СД агент мотивировал эмоциональным порывом! Такого слышать здесь еще никому не приходилось. Кого вы здесь обучаете, подполковник?! Один случай у нас, правда, был: какой-то интеллектуальный развращенец пытался высказать свое несогласие с действиями руководства нашей благословенной разведшколы. Его, конечно, прямо там, на плацу, так и не дослушав до конца, повесили. Но ни тот, кто возмущался, ни тот, кто приказал повесить его, даже не догадывались, что оба они действуют, поддаваясь эмоциональному порыву. Поэтому давайте и мы с вами, Колпаг, – тихим голоском учителя младших классов проговорил Скорцени, – не будем поддаваться эмоциональному порыву. Все, готов слушать вас дальше.

Колпаг взглотнул слюну с таким трудом, словно в рот ему залили расплавленного свинца, и дрожащим от страха голосом продолжил:

– Я лишь высказал мысль, что Эмпайр Стейт, как сугубо гражданский объект, деловой центр, – не совсем ТОТ объект… Разрушение его будет воспринято во всем мире…

– Мы знаем, как это будет воспринято в мире, – спокойно, тоном детского психиатра, признал Скорцени. – Именно поэтому заранее предупредим руководство США о данной ракетной атаке, дабы уменьшить количество жертв среди мирного населения.

– Но мы же можем избрать для этой демонстрационной атаки какой-нибудь военный объект, подобно тому, как японцы избрали военно-морской порт в Пёрл-Харборе.

– Вам не надо ни оправдываться, господин Колпаг, ни убеждать меня в порочности акции «Эльстер», поскольку первая моя реакция абсолютно идентична вашей, – озарил улыбкой свое искореженное шрамом личико «самый страшный человек Европы».

Мягкостью своего тона и глубинным пониманием его чувств и настроений он буквально потряс Колпага. Он знал, кто перед ним, и прекрасно понимал, что если личный агент фюрера пристрелит его сейчас прямо здесь, в кабинете, ему даже не понадобится объяснять перед кем-либо свой поступок.

– Да, вы действительно размышляли таким же образом? – попытался Билли озарить и свое собственное личико точно такой же улыбкой понимания и всепрощения, однако подполковник Альбертс благодетельно прошипел:

– Не перебивайте, с вами говорит сам Скорцени. И не вздумайте открывать рта, пока вам этого не позволят!

– Так вот, я и говорю, – все в том же назидательном тоне продолжил Скорцени, никак не реагируя на слова ни Колпага, ни Альбертса, – что вам не надо оправдываться. Мы почти единомышленники. Мало того, я точно так же начал ссылаться на атаку японцев. Но фюрер, наш с вами мудрый фюрер, очень доходчиво объяснил мне, что целью японцев было – спровоцировать войну с Америкой, вынудить Германию как союзника объявить войну США и тем самым превратить ее в мировую. Но у нас-то с вами, объяснил мне мудрый фюрер, стоят совершенно иные цели. Мы-то с вами желаем прекращения войны с Америкой, ее выхода из союзнической коалиции. Мы-то с вами, убеждал меня наш мудрый фюрер, стремимся к тому, чтобы Америка воевала с теми, с кем она на самом деле должна воевать, – то есть с русскими. И вы совершенно правы, господин Колпаг, когда, не соглашаясь с фюрером, настаиваете на том, чтобы объектом атаки была избрана какая-то военная база.

Только теперь Колпаг понял, к чему клонит Скорцени и к какой ловушке он его подвел. От страха он сжался в комок, он ожидал, что сейчас герой нации ударит кулаком по столу и спросит его, кто ему, интеллектуальному развращенцу, позволил усомниться в мудрости фюрера; кто позволил возражать протии его решения. И был до глубины души поражен, когда… ничего этого не произошло.

– Я, как никто иной, понимаю вас, Колпаг, поскольку, при встрече с фюрером, уже получив задание организовать ракетную атаку на Эмпайр Стейт, я произнес почти те же слова, которые только что произнесли вы.

– Да, почти те же? – удивился Колпаг.

– И знаете, что было потом? – доверительно подался к нему через стол Скорцени. – Потом я осознал, что проявил слишком непозволительную смелость, и с ужасом ожидал, что сейчас фюрер грохнет кулаком по столу, наорет на меня и из его кабинета меня выведут уже под конвоем гестапо. – Скорцени выдержал надлежащую паузу, оторвал свою грудь от стола, выпрямился в кресле и, по-ораторски выбросив правую руку вперед, в направлении Колпага, с улыбкой на лице произнес: – Но фюрер, наш с вами мудрый фюрер, прекрасно понял меня. И он сказал: «Скорцени, какой бы иной объект мы ни избирали, это будет всего лишь одна из боевых операций. В то время как атака на Эмпайр Стейт – это по существу жест доброй воли».

– Ну да?! – все же не удержался Колпаг, чтобы простаковато не хмыкнуть.

– «Мы хотим сказать, – продолжал убеждать меня фюрер, – “Американцы, смотрите, каким грозным оружием возмездия мы располагаем! Теперь вы уже не защищены расстоянием и океаном. Теперь мы преодолеваем Атлантику так же просто, как и Ла-Манш. Конечно, жертвы ваши от этого ракетного удара велики. Но если вы не прекратите посылать на бомбардировку германских городов тысячи своих летающих крепостей, жертвы ваши будут во стократ большими!”». А теперь скажите мне, Колпаг, мог ли я не согласиться с мудростью фюрера?

– Н-не могли! – нервно покачал головой Колпаг.

– Так почему же вы, черт бы вас побрал, позволяете себе это?! – грохнул Скорцени кулаком по столу так, что стекла в окнах зазвенели и качнулась люстра. – Почему вы себе позволяете ставить под сомнение мудрость и дальновидность нашего фюрера?!

– Но простите, господин Скорцени, я даже не пытался делать этого! – только теперь, при всей своей прирожденной простаковатости, по-настоящему осознал Колпаг, что может последовать за подобными обвинениями.

– Почему вы, бывший американский гражданин, которому Германия дала приют и работу и в течение вот уже нескольких лет спасает от справедливого суда своих соотечественников! Вы, бывший морской офицер США, предавший присягу и свою родину! Вы, платный агент германской разведки, который за какие-то жалкие гроши выдал столько секретов американской армии, что на вашей бывшей родине вас готовы вздергивать за каждый из них в отдельности! – Скорцени выдержал небольшую паузу и уже спокойным голосом сельского пастора спросил: – Почему вы все это позволяете себе, Колпаг?

– Но я даже не предполагал…

– Почему, Колпаг? Я не стремлюсь обвинять вас, Колпаг, наоборот, я всячески пытаюсь понять, почему вы предпринимаете попытки сорвать нам одну из наших гениальнейших операций, задуманную и возглавляемую самим фюрером.

– Но я не осмысливал сказанное мною столь масштабно… Конечно же, теперь я все понял! Если бы раньше мне и моему коллеге кто-нибудь объяснил все так доходчиво, как это сделали вы, господин Скорцени.

– Идите, Колпаг, идите. Так уж и быть: за ваш эмоциональный порыв я, как человек, не поддающийся никаким эмоциональным порывам, наказывать вас не стану, – объяснил Скорцени, когда агент поднялся. – А вот за то, что вы не умеете держать язык за зубами, что делитесь своими чувствами и мнениями так, словно вы не агент разведки, а болтун из пивной, – получаете трое суток карцера.

– Есть трое суток карцера! – почти возрадовался агент, который в разгар этой воспитательной беседы уже видел себя пациентом крематорной команды лучшего из германских концлагерей.

Колпаг уже вышел, а подполковник все еще сидел в позе медитирующего ламы и неотрывно, очарованно смотрел на Скорцени. Он был потрясен. «Интересно, – думал он, – догадывается ли сам Скорцени, сколько артистического таланта он губит в себе? Впрочем, почему губит? Просто это особый, висельничный, талант офицера СД, который Скорцени удалось довести до совершенства».

– Что вы так смотрите на меня, подполковник? Хотите возмутиться жестокостью наказания, определенного для этого интеллектуального развращенца?

– Упаси Господь, штурмбаннфюрер! Я не ожидал от вас такой человечности.

– Именно поэтому запомните: если вы еще раз в моем присутствии или в присутствии кого бы то ни было выскажете сомнение в готовности этих агентов к выполнению задания, то с вами я буду менее человечным. Ну не хватает у меня человечности для всех! Что я могу поделать с собой?! Идите и готовьте агентов для работы в США. Со вторым агентом поговорите сами. Как это следует делать, вы уже видели.

Подполковник еще только направлялся к двери, а Скорцени уже с горечью думал о том, как поведут себя эти агенты, если кто-то из них окажется в руках американской контрразведки. На первом же, еще только предварительном допросе тот же Колпаг продаст все и всех.

Нажав на кнопку звонка, Скорцени вызвал адъютанта Родля и попросил срочно разыскать руководителя отдела службы безопасности «Фридентальских курсов» штурмбаннфюрера Вильгельма Каслера.

– Этих двоих «американцев», – приказал он Каслеру, когда тот явился, – пропустить через «учебную контрразведку Фриденталя», причем имитацию дознания довести до высшей стадии правдоподобности, с воспроизведением допросов с пристрастием.

Часть вторая

Всякий истинный творец – это неподсудный талант, преданный суду безрассудной вечности.

Автор

1

Скорцени казалось, что план встречи двух фюреров давно созрел. Оставалось лишь ввести этого, настоящего, в Восточный зал, в котором терпеливо маялся неизвестностью Великий Зомби. Но в это время появился Родль и, пользуясь тем, что фюрер, вместе со своим адъютантом Шаубом, задержался в небольшом переходе, в котором одна из плит была с секретом – под ней находился колодец-ловушка, – вполголоса доложил:

– Там, у ворот, ждет аудиенции штандартенфюрер СС Меттерс.

– Это еще кто такой?! – поморщился штурмбаннфюрер. – Откуда он взялся, дьявол меня расстреляй?

– Говорит, что из «Генерального архитектурного совета по обустройству кладбищ немецких воинов»[41].

– Обустройству чего?! – взревел Скорцени так, что адъютант Родль попятился от него.

– Кладбищ немецких воинов, – все же стоически повторил он, почти прижавшись спиной к спасительной двери.

– А не поторопились ли вы, Родль, вызывая ко мне гробовщика?

– Что было бы непростительно для меня, господин штурмбаннфюрер. К тому же штандартенфюрер Меттерс требует доложить о его прибытии фюреру. Дело срочной важности.

– Требует? – иронично помассировал свои шрамы на щеке Скорцени.

– Что больше всего удивляет, – уловил его настроение гауптштурмфюрер.

– Но как он вообще мог оказаться здесь, дьявол меня расстреляй? От кого узнал о том, что Гитлер – в «Вольфбурге»?

– По подсказке Шауба, «продавца аудиенции фюрера».

«То есть, не допустив штандартенфюрера в замок, мы тем самым кровно обидим обергруппенфюрера Шауба, – мгновенно сообразил Скорцени. – Так стоит ли?»

– И по какому же он вопросу? – успел спросить Родля, когда фюрер в сопровождении своего личного адъютанта уже приближался к ним.

– В связи с устройством кладбищ, естественно.

– И с этой глупостью прямо к фюреру?!

– Не обижайте мертвых, штурмбаннфюрер, – вполне серьезно укорил его Родль. – Тем более что речь идет не об обычных кладбищах – о всеевропейских мемориалах. И в особенности – о мемориалах воинов СС. Возможно, один из них будет находиться где-то здесь, у замка.

– Вот как? Думаете, проекты мемориалов уже разработаны?

– Иначе зачем бы полковник-могильщик СС так напропалую рвался к фюреру? Я так полагаю, что на каждом из них будет возвышаться статуя фюрера.

Скорцени задержал свой взгляд на лице Родля, и тот понял, что сболтнул лишнее.

– А статуя фюрера там зачем? Чтобы каждодневно напоминать потомкам, по чьей вине тысячи молодых парней оказались в каждом из этих мемориалов? Не спорю, замысел интригующий, но понравится ли он фюреру?

– Это было всего лишь мое предположение, господин штурмбаннфюрер, – поспешил ретироваться Родль.

– Но все же представляю себе, с каким нетерпением этот кладбищенский архангел дожидается, когда все мы окажемся под его мемориальными плитами! – покачал головой первый диверсант рейха. – Кстати, почему вы вдруг доложили о нем?

Родль загадочно улыбнулся и столь же загадочно взглянул на приближающегося фюрера и его адъютанта.

– Пусть это будет вашей идеей, господин штурмбаннфюрер.

Чтобы сообразить, что за идею подал ему Родль, Скорцени понадобилось всего несколько секунд.

– Вы правы, пожалуй, мы так и поступим, дьявол меня расстреляй.

Как и полагалось, Восточный зал был обставлен в пестром восточном стиле. Однако все в нем выглядело каким-то неестественным. Ковры, диваны, кресла, два столика, выложенный розоватой плиткой камин… – все отдавало музейным тленом, все казалось столь же непригодным для жизни и даже неуместным, как и красовавшийся здесь же розоватым мрамором декоративный винный фонтанчик с чашами по краям, из которого вряд ли когда-либо пролилась хотя бы одна струйка вина.

Тем не менее этот овальный зал, предназначавшийся когда-то для тайных встреч и переговоров, имел совершенно неоспоримое преимущество: одна стена его – что напротив камина – была двойной. Через потайную дверь в этот шпионский кармашек спокойно могли втиснуться четыре человека, и крохотные мраморные стульчики скрипом своим выдать их присутствие не могли.

– Простите, мой фюрер, этот гробокопатель Меттерс часто встречался с вами? – спросил Скорцени, уже получив добро Гитлера на созерцание встречи.

– Дважды.

– Следовательно, должен был хорошо запомнить вас. Что ж, тем интереснее будет понаблюдать за его реакцией.

– Но мемориальные кладбища – это же сама история, Скорцени, – тут же заволновался вождь Великогерманского рейха. – Это те величественные сфинксы, которые должны быть созданы нами, но принадлежать вечности.

– И тени наши тоже будут принадлежать вечности, иначе мы отправим в вечность штандартенфюрера Меттерса и всю его гробокопательную братию, – невозмутимо развеял его страхи первый диверсант рейха. – Господин обергруппенфюрер, – обратился он к Шаубу – мы бы попросили вас встретить этого кладбищенского сторожа и провести к двойнику фюрера. Как если бы вели к самому фюреру. Жестко ограничив встречу тридцатью минутами.

– Непозволительная роскошь, – проворчал адъютант фюрера, вопросительно глядя на своего патрона.

– Когда человек твердо решил, что рейх пора хоронить, – ответил вместо фюрера Скорцени, – его следует выслушать до конца.

– Вот именно, до конца, – согласился Гитлер, отлично понимая, что слова обер-диверсанта были адресованы не столько Шаубу, сколько ему. – Если только он действительно решил, что рейх пора хоронить, – судя по всему, понравилась эта формулировка Гитлеру.

– И пусть Имперская Тень ведет себя, как считает нужным. Если его выводы окажутся не такими, как хотелось бы, чуть позже его поправят из ставки фюрера, – вновь взял инициативу в свои руки Отто.

Одобряя такой подход, фюрер молча похлопал Скорцени по предплечью.

– Коль уж этот штандартенфюрер в самом деле решил, что рейх пора окончательно хоронить… – проговорил он, сдерживая астматические порывы кашля. – Посмотрим, как это у него получится. Разве что он не признает меня в Имперской Тени.

– Не должен был бы признать, – молвил Шауб, уловив в тоне Гитлера ревнивую надежду на сообразительность Меттерса.

Адъютант фюрера вообще неодобрительно относился к появлению двойника Гитлера, считая, что это в какой-то степени оскорбляет самого вождя Великогерманского рейха, ибо допускает убийственно крамольную мысль о его заменимости.

«Ведь что такое двойник? – разнервничался он как-то во время встречи со Скорцени. – Это порождение иллюзии того, что стоит подыскать какого-то кретина, которого Бог сподобил внешне хоть немного быть похожим на фюрера, и нынешнего, истинного фюрера можно спокойно отправлять на покой!»

«Стоит ли так волноваться, господин обергруппенфюрер? – очень своеобразно успокоил его Скорцени. – Если уж мы подыскиваем двойника фюрера, то такого, чтобы ни один кретин не смог отличить его от настоящего».

– Этот Меттерс не должен признать в вашем Зомби фюрера. Хотя бы из соображений этики, – чуть тверже повторил сейчас Шауб, явно намекая Скорцени на то, что Имперская Тень должен был бы в данном случае немного подыграть имперскому гробокопателю, помочь ему раскрыть себя.

– Мы не можем пойти на это, обергруппенфюрер. О двойнике должны знать только те, кому о нем позволено будет знать.

– И что… вы прикажете мне оказывать вашей Имперской Тени такие же знаки внимания, каковые оказываю самому фюреру?!

– Только в данном случае делать это придется еще более старательно и учтиво. Короля играет окружение, как утверждают наши гробокопатели от искусства, – нахраписто напомнил ему Скорцени.

– Но я – генерал-полковник войск СС, а не лицедей.

– Вы – адъютант-порученец, а адъютант, уж простите меня великодушно, Шауб, не может не быть лицедеем. А посему мой вам совет: играйте своего «короля», господин обергруппенфюрер. Талантливо играйте, как его верный адъютант и телохранитель. Вот увидите, фюреру это понравится. Но если Имперской Тени вздумается сделать то, чего до сих пор, исключительно из-за занятости своей, не сделал сам фюрер, то есть разжалует до эсэсмана, то по старой дружбе я, конечно же, вступлюсь за вас.

2

У калитки Уинстон Черчилль оглянулся, словно опасался слежки. Его секретарь и два телохранителя, прибывшие в отдельной машине, замялись, не зная, то ли следовать за премьером, то ли оставаться по ту сторону ограды.

Даже когда привратник виллы «Винченсент» распахнул ворота, чтобы пропустить транспорт, они еще несколько мгновений колебались, стоит ли своим, пусть даже символическим присутствием на вилле нарушать конфиденциальность этой встречи.

– Только не уверяйте, полковник, что мое появление оказалось для вас приятной неожиданностью.

– Бывают неожиданности, сэр, которые доставляют…

– Вы невнимательны, сэр О’Коннел, – прервал его премьер. – Я сказал: «приятной».

Черчилль вечно торопился, и ему казалось, что демонстрация спешки позволяет с великосветской непринужденностью нарушать любые нормы вежливости. К тому же премьер не указал времени своего прибытия на виллу, поэтому появление его в какой-то степени действительно оказалось неожиданным. Впрочем, Черчилля это не смущало.

К вину и легкой закуске, поспешно выставленным служанкой на низенький журнальный столик, премьер остался безразличным. Испросив разрешения, он закурил сигару и уселся в то же кресло, в котором покоились его телеса во время прошлого посещения виллы.

Полковник все же наполнил бокалы, предложил один из них Черчиллю, и опустился в кресло напротив. Почти с минуту премьер молча согревал ладонями вспотевшее от охлажденного напитка фигурное богемское стекло.

– Чем вы хотите удивить меня, сэр О’Коннел, на сей раз? Уж не вином ли?

– Тем, что не задаю вопросов, – интеллигентно дерзил полковник.

– А вот я позволю себе задать. – Альберт внутренне напрягся. Он еще помнил, сколь трудным выдался их недавний разговор, состоявшийся на вилле у самого Черчилля. – Не волнуйтесь, нашего итальянского «эпистолярия», то есть незабвенного дуче Муссолини, это пока еще не касается.

«Странно», – чуть было не вырвалось у полковника. Тем не менее он позволил себе облегченно вздохнуть, и для премьера это незамеченным не осталось.

– Чего же тогда… касается? – вежливо поинтересовался он.

– Всего лишь хочу понять, почему вы пытаетесь удивить меня вином, вместо того, чтобы еще более приятно удивить, отрекомендовав свою… смею полагать, невесту.

О’Коннел попытался снисходительно улыбнуться, однако гримаса, вырисовывавшаяся на его аристократически-бледных щеках, взывала к снисхождению.

– Простите, сэр, вы имеете в виду виконтессу Роудвайт?

– А вы, простите, – безмятежно потягивал вино Черчилль, – еще кого-то? Нет, не поймите это так, будто я вмешиваюсь в вашу личную жизнь.

– Что вы, сэр Черчилль! Виконтесса действительно гостит у меня. Но мы не сочли возможным отнимать у вас время, которое, конечно же, понадобится, чтобы соблюсти светские приличия, требующиеся при знакомстве с…

– …Будущей леди О’Коннел, – подхватил его мысль премьер-министр. – Появление женщины всегда влечет за собой появление определенных потерь. В том числе и во времени.

– Если позволите, я тотчас же приглашу виконтессу, – вконец стушевался полковник, – и мы сможем…

– Не торопитесь, генерал. Это уже ни к чему. – Черчилль закурил, но после нескольких затяжек положил сигару на кончик пепельницы и, «причастившись» двумя глотками вина, задумчиво уставился в окно.

На какое-то время он словно забыл о присутствии здесь хозяина дома, в который прибыл без приглашения. А главное, он забыл о виконтессе Роудвайт, которая уже, наверное, решила, что ее дальнейшее пребывание на вилле неуместно, и в глазах которой появление сэра Уинстона Черчилля не служит оправданием столь неучтивого поведения ее жениха.

Полковник дипломатично прокашлялся, пытаясь привлечь внимание гостя. И действительно привлек:

– Да вы садитесь, генерал, нам предстоит еще один разговор, причем, как вы понимаете, далеко не светский. Видите ли, генерал, со времени нашей последней встречи…

– Простите, сэр, у меня чин полковника, – как можно вежливее напомнил О’Коннел, весьма невежливо перебивая при этом премьер-министра.

– Очевидно, решили, что во время одной из прошлых наших встреч я то ли ошибался, обращаясь к вам как к генералу, то ли передумал ходатайствовать о повышении вас в чине?

– Именно это, второе, я и предполагал, – О’Коннел вдруг ощутил, что его обуревает холодная и какая-то беспричинная ярость. Само присутствие этого нагловатого толстяка вызывало у него чувство досады.

В конце концов он, полковник, – представитель одного из древнейших аристократических родов Великобритании и не позволит, чтобы человек, временно и, очевидно, по какому-то недоразумению оказавшийся во главе правительства, вел себя на его вилле таким образом! Если уж на то пошло, то он не просил Черчилля ходатайствовать о повышении его до генерала. Его вполне устраивает чин полковника.

Но в то же время он не позволит, чтобы Черчилль пытался вот так, нагло, шантажировать его возможностью повышения в чине, ставя эту возможность в прямую зависимость от того, сумеет или не сумеет он отыскать коллекцию его писем к Муссолини. Если и сейчас Черчилля интересует только судьба его писем, в которых он в свое время объяснялся в любви к великому дуче Италии, очевидно, мечтая при этом стать великим дуче Англии, – то ответ будет предельно лаконичным: писем у его парней из разведки нет! И появление их в ближайшее время не предвидится.

И потом, с какой стати он заговорил о виконтессе? От кого он узнал, что виконтесса гостит на его вилле?

Однако все эти его страсти и терзания Черчиллю были неведомы. Он попыхтел сигарой, сделал еще пару глотков вина, ухмыльнулся каким-то своим мыслям и только после этого неспешно поднялся, чтобы, чопорно протянув О’Коннелу руку, вновь опуститься в кресло.

– Поздравляю, – лишь тогда, слишком запоздало, объяснил свой жест. – С сегодняшнего дня вы – генерал. О чем руководство «Сикрет интеллидженс сервис» завтра же официально уведомит вас. Теперь-то у нас, надеюсь, есть повод пригласить сюда будущую леди О’Коннел, равно как и повод выпить за здоровье короля?

– Еще бы, сэр Черчилль!

– Именно поэтому мы извинимся перед мисс Роудвайт и продолжим беседу все в том же узком мужском кругу, – остался верен своей давнишней журналистской непредсказуемости Черчилль. – Вы же понимаете, что, объявив такую новость в присутствии женщины, мы, конечно же, обязаны будем придерживаться всех полагающихся в таких случаях условностей.

О’Коннел опустился в кресло и тряхнул головой, словно пытался развеять призрачное видение. Когда в сознании его несколько прояснилось, он от души, хотя и с аристократической сдержанностью, рассмеялся.

– Я согласен с вами, – мрачно поддержал его премьер, допивая вино. – У нас слишком мало времени, чтобы рассуждать над превратностями наших судеб, господин генерал.

Черчилль поднялся и грузно, по-медвежьи, переваливаясь из стороны в сторону, прошелся по комнате.

«И все же странный какой-то визит», – настороженно наблюдал за ним О’Коннел. Премьер вел себя так, что у него даже не было возможности порадоваться за свои генеральские погоны. Не говоря уже о том, что О’Коннел еще и не до конца поверил в их появление.

– Вновь поздравляя вас с повышением, – попытался развеять его сомнения Черчилль, – я все же должен предупредить, что в Италию вам стоит отправиться в чине майора. В лучшем случае – подполковника. И под более благозвучной для итальянского уха фамилией.

– В Италию?!

– А чем вам не нравится Италия, генерал? И потом, разведчик вы или не разведчик? Хватить вам «разведывать» Лондон и его окрестности; здесь все давно разведано германской и русской разведками, – не упустил Черчилль возможности поддеть его. – Так что надо время от времени развеиваться.

– Значит, опять Италия! – обреченно проворчал новоиспеченный генерал. В этой стране его уже давно ничто не привлекало.

– Понимаю, что в Нью-Йорке сейчас спокойнее, – согласился Черчилль. – Зато Италия ближе.

– В чем нетрудно убедиться, сэр.

– К тому же побывать в Италии вас обязывают наши общие проблемы. В частности, меня заинтересовало ваше сообщение о «вечно молящемся монахе Тото» и вилле, на которой царствует княгиня… – премьер нервно пощелкал пальцами, пытаясь вспомнить фамилию. Но оказалось, что генерал тоже забыл ее. – Словом, вы догадались, о ком идет речь…

– Сардони, – наконец осенило О’Коннела.

– Возможно.

– Княгиня Мария-Виктория Сардони.

– На какую разведку она работает?

– На итальянскую.

– Но не только?

– Есть, конечно, подозрение, что и на абвер – тоже.

– Вот видите, до чего мы дожились: какую-то итальянскую княгиню, продающуюся всем разведкам мира, и ту не в состоянии соблазнить.

– Ну почему же, капитан Грегори…

– Что ваш Грегори в конце концов соблазнит ее, в этом я не сомневаюсь. Но я-то имел в виду – завербовать. Попытайтесь познакомиться с ней поближе. Лично. Помня при этом, что конечная цель – все же завербовать, а не соблазнить.

– Понятно, сэр.

– Только вербовать надо деликатно. Ни в коей степени не разоблачая ее как агента других разведок. После войны эта синьора нам еще пригодится.

– Совершенно согласен с вами, сэр.

– Теперь вы понимаете, почему этот разговор лучше было вести без виконтессы?

– Вы правы, сэр.

– Так постарайтесь пленить княгиню с тем же блеском, – Черчилль мельком взглянул на уводящую на второй этаж лестницу, нет ли там кого-либо из домочадцев, – с каким сумели пленить свою соседку, виконтессу Роудвайт. Уж в этом-то случае вольность нравов Бог и Англия вам простят.

– Завтра же начну готовиться к отъезду, сэр.

– Приготовления не должны быть ни долгими, ни шумными. Кстати, вам известен был такой министр – Галеаццо Чиано?

– Еще бы! Это же зять Муссолини. Ходят слухи, что он уже казнен.

– Не может такого быть.

– И якобы самим Муссолини.

– Стоит усомниться. Впрочем, казнили так казнили. В одном Муссолини, несомненно, прав: в Италии действительно развелось слишком много писателей.

– Вас интригуют дневники графа Чиано.

– Вы правы, я действительно имею в виду его дневники. Не знаю, насколько они в действительности способны заинтересовать нас, но все же нелишне было бы знать, насколько они действительно могут заинтересовать или даже, как вы выразились, заинтриговать.

О’Коннел понимал, что Черчиллю важно выяснить, что там, в этих дневниках, написано лично о нем. То есть он уже думает о том, каким предстанет перед послевоенной Европой. И генерал мог бы подтвердить, что у премьера есть основания для серьезных волнений.

Вряд ли Черчиллю было известно, что О’Коннел сумел собрать о нем целое досье, основные материалы которого касались отношений премьера к нынешнему режиму в Германии. Полковник вынужден был заниматься этим, поскольку премьер сам требовал следить за выпадами германцев и предсказывать возможную реакцию общественности на его, Черчилля, заявления. Реакцию, которая последует уже после падения Гитлера.

Так вот, на первой же странице собранных там документов содержится высказывание премьера, которым он щегольнул еще в тридцатые годы. «Можно презирать систему Гитлера и все же восхищаться его патриотическим достижением. Если наша страна будет побеждена, то надеюсь, что у нас тоже найдется столь достойный восхищения вождь, который вновь вселит в нас мужество и вернет нам наше место среди других наций»[42].

Новоиспеченный генерал помнил эту фразу наизусть. Но сколько бы ни повторял ее, всякий раз ловил себя на одной и той же мысли: «А ведь лихо было сказано! Возможно, это единственный случай, когда Черчилль предстал перед миром совершенно искренним в своих мыслях и побуждениях». Впрочем, помнил генерал и еще одно высказывание Черчилля, которое сорвалось у него еще в 1927 году, во время пресс-конференции, которую он проводил во Флоренции. «Именно Италия, – напыщенно говорил он тогда, – дала нам средство против русского яда. Будь я итальянцем, я стал бы фашистом!» И как ему аплодировали тогда итальянские фашисты! Как радовалась его словам вся фашистская «Макарония»! Никто в те годы не удостаивался столь подобострастного цитирования в итальянской прессе, как сэр Черчилль.

Однако оба эти высказывания давно известны, они опубликованы. Так почему же Черчилль так боится своих писем, оказавшихся у Муссолини? Наверное, потому, что в них содержится еще нечто такое, что не знало публикации и что способно будет взорвать общественное мнение послевоенной Англии да и всей Европы. Которая к тому времени на собственной шкуре прочувствует, что такое на самом деле этот итальянско-германский фашизм.

Конечно, в те времена самим фюрером как личностью, его успехами в деле консолидации германской нации и развития Германии восхищался не только Черчилль, но и Сталин, многие другие.

Но Сталину это простится, в худшем случае сталинисты прикажут казнить всякого русского, который осмелится напомнить своим согражданам о дружбе советского вождя с нацистским. При этом каждая новая казнь будет преподноситься как еще одна победа в борьбе с врагами народа, в борьбе за социалистическую демократию. А вот какие бои на политическом фронте предстоит выдержать фанатичному поклоннику фюрера Черчиллю – известно пока что только одному Богу.

Так чего еще, какого компромата, может опасаться человек, умудрившийся в свое время опубликовать в книге нечто подобное? Какие еще страхи способны одолевать его?

– Мне понятны ваши тревоги, – попытался прояснить их отношения генерал. – Можете не сомневаться, что из письменного наследия этих римских придворных писцов мы попытаемся выловить все, что уцелеет после каминов Второй мировой.

– Смотрите, как бы и на этот раз германцы не опередили ваших людей. Тогда уж мне действительно трудно будет объяснить самому себе причины вашей удивительной неповоротливости, полковник… простите, генерал.

Перед уходом гостя О’Коннел все же метнулся в зал, где, проявляя мученическое многотерпение, его ждала виконтесса, и, принося тысячу извинений, все же успел представить премьеру Хелен Роудвайт. И, простив Альберту свое временное забвение, Роудвайт была явно польщена этим.

Однако Черчилль и на сей раз удивил генерала: он умудрился встретить Хелен с такой мрачной задумчивостью и отстраненностью, словно Альберт О’Коннел собирался ввести ее невесткой в его собственный дом.

– Как безбожно давно мы с вами не виделись, виконтесса, – проговорил премьер, давая генералу понять, что давно знаком с Хелен.

– Тем приятнее эта наша неожиданная встреча, – решила было виконтесса, что у премьера все же найдется несколько минут и на светскую беседу в ее присутствии. Однако тот умудрился огорчить ее еще раз.

– Мне описывали вашу красоту, виконтесса. Но оказалось, что моя фантазия попросту не способна была возродить ваш образ, – обронил он так, словно в спешке, уже на лестнице, отдавал последние распоряжения своему дворецкому. – Все остальное, на что моя фантазия все же способна, выскажет вам полковник О’Коннел, мисс, – то ли случайно, то ли умышленно забыл Черчилль употребить новый, генеральский чин хозяина виллы.

3

…И обергруппенфюрер Шауб действительно играл окружение фюрера. Он играл его с той долей неподражаемости и адъютантской изобретательности, с какой не смог бы сыграть никто иной. Даже его неукротимая привычка повторять концовку сказанного своим шефом, всегда представлявшая Шауба неким полуидиотом, срабатывала сейчас как индивидуальная черта актера, пребывающего в роли, позволявшей ему раскрыться до глубинной сущности таланта.

Причем в роль он начал входить еще до появления Меттерса.

– Извините, мой фюрер, что пришлось задержаться, – обратился он к Имперской Тени (или, как еще Скорцени называл его, к Великому Зомби), быстрым шагом входя в Восточный зал.

Услышав это, Гитлер и Скорцени, рядышком сидевшие за бутафорской перегородкой при свете голубоватого – под цвет древнего гобелена – ночника, многозначительно переглянулись. Адъютант явно усложнял свою роль, вводя в нее сцену собственного «признания» фюрера. В принципе, Шауб должен был вначале выступить как бы посредником между настоящим фюрером и Великим Зомби, чтобы затем, уже перед главным могильщиком Германии, они могли предстать как сообщники.

Зомбарт, до того сидевший в кресле у камина, резко поднялся и почти инстинктивно вытянулся перед обергруппенфюрером СС. В нем все еще срабатывало обер-лейтенантское чинопочитание, благо, что адъютант упорно не замечал этого.

– Я уже побывал в городе и успел выполнить ваше поручение, – не позволил ему впасть в откровение Шауб. – А только что мне доложили, что вашего приема добивается штандартенфюрер Меттерс.

– Это еще кто такой? – поинтересовался Зомбарт, неуверенно поеживаясь.

– Из ведомства «Генерального архитектурного совета по обустройству германских воинских кладбищ», если только я верно называю это заведение.

– Архитектурный совет по благоустройству… кладбищ? – услышав этот вопрос, Скорцени напрягся и подался вперед, словно режиссер, который, сидя в первом ряду зала, порывается остановить актера: «Стоп, стоп! Я ведь сто раз показывал вам, как следует играть эту сцену!»

Он действительно много раз повторял, объяснял, да что там… приказывал Великому Зомби ни в коем случае не демонстрировать своего незнания, не удивляться какому бы то ни было неизвестному названию, вообще не удивляться чему-либо из произнесенного его собеседником.

Однако лжефюрер вовремя остановился. Вполне возможно, что в эти мгновения он представил себе свирепое, исполосованное шрамами лицо своего наставника.

– С некоторых пор Меттерс возглавляет в нем комитет, отвечающий за создание мемориальных захоронений и памятных комплексов, – вежливо объяснил Шауб. – Не зря же его называют главным могильщиком рейха.

– Ну и чего же он хочет, этот главный могильщик рейха? – Великий Зомби знал Шауба в лицо. Он прекрасно понимал, кто перед ним. Единственное, чего он все еще не мог понять: действительно ли адъютант фюрера принял его за своего шефа или же Скорцени попросту подсунул его, чтобы еще раз проверить, насколько он, Имперская Тень; им, самим Скорцени, взлелеянный Великий Зомби, готов к выполнению своей исторической миссии.

– Как всегда… Вашего благословения, мой фюрер.

– Но… есть ли в этом смысл? Он что, даже в своих могильно-кладбищенских делах не способен обойтись без благословения фюрера?

«Он побаивается, – понял Скорцени. – Меня. Фюрера. Гнева самого полковника Меттерса. Не так-то просто ему решиться принимать некоего высокопоставленного чиновника, выдавая себя при этом за самого Гитлера. Тут нужен прожженный авантюрист. А Зомбарт – всего лишь обычный служака. И потом, он не уверен, что эта авантюра согласована с фюрером. Признайся, – сказал себе Скорцени, – что на его месте ты бы тоже хорошенько подумал, прежде чем выступать в ипостаси фюрера Великогерманского рейха».

– Если позволите, я могу пригласить его. Думаю, тридцати минут вполне достаточно, чтобы штандартенфюрер высказал все свои соображения по поводу мемориалов.

Зомбарт нервно прошелся вдоль неразожженного камина, при этом Скорцени заметил, что он явно тянет ногу, полностью подражая фюреру. Краем глаза Отто взглянул на Гитлера, который так же, как и он, припал к щелям, замаскированным под глаза вытканных на гобеленах драконов. Это были глаза-линзы, которые, с одной стороны, исключали разоблачение, с другой – позволяли осматривать зал, словно в театральный бинокль. На двух любопытствующих – две пары драконьих глаз-биноклей. Еще двое шпионящих, если бы они появились здесь, могли довольствоваться удивительной акустикой, которой позавидовал бы любой театр.

Поражаясь поведением Имперской Тени, фюрер конвульсивно вцепился руками в краешки едва выступавших кирпичей. Сейчас он был похож на рассвирепевшего циклопа, способного в ярости повергнуть всю стену.

«Его тоже стоит понять, – упрекнул себя Скорцени. – Кто знает, как повел бы себя ты, исподтишка наблюдая паясничание двойника, которого сработали под тебя лучшие хирурги и надрессировали лучшие психиатры и… диверсанты? Как только Тень Скорцени зажил бы самостоятельной жизнью, ты наверняка взвыл бы от негодования и чувства своей ненужности на этой земле».

– Может быть, вы еще и скажете мне, почему я должен заниматься кладбищами? – недовольно проговорил Великий Зомби.

– «…Почему я должен заниматься кладбищами?» – оставаясь верным своей привычке повторять последние сказанные фюрером слова, пробубнил Шауб. – Вы – фюрер. Кладбищами вы можете не заниматься. Но ведь вы сами создали этот архитекторский совет, мой фюрер, поскольку понимали значение мемориалов столь же глубинно, как и любой из фараонов – величие пирамид.

Этого аргумента оказалось достаточно. Адъютант не только убедил лжефюрера в важности дела, которым занимаются Меттерс и его братия, но – что самое главное – помог окончательно утвердиться в мысли, что его воспринимают не как Имперскую Тень, а именно как фюрера.

– Пусть войдет, – пренебрежительно согласился Великий Зомби. И, вновь усевшись в кресло, поставил ноги на оградку камина, как это любил делать, находясь в своей ставке «Бергхоф», Адольф Гитлер.

– Это действительно я? – не удержался фюрер, искоса поглядывая на Скорцени.

– Во всяком случае он очень напоминает вас, – дипломатично ответил Скорцени, еще раз проникшись тем страхом, который пронизывает – и обязательно должен пронизывать – сейчас Великого Зомби.

– И вы считаете, что Меттерс не заподозрит подвоха?

– Сначала мы увидим это по его поведению, а затем спросим у самого штандартенфюрера СС Меттерса. – Скорцени знал, что слова, молвленные здесь, в этой тайной комнатке для подслушивания, до зала не долетают. Старинные мастера акустического шпионажа учли и эту особенность тайной каморки.

– По-моему, нам здесь больше нечего делать, – попытался было подняться Гитлер.

– Еще несколько минут, мой фюрер, – остановил его Отто.

– Думаете, это будет интересно? – каким-то упавшим, неуверенным голосом спросил Гитлер.

– Возможно, минуты, проведенные сейчас здесь, избавят вас от необходимости личной встречи с Великим Зомби. – Скорцени догадывался, как фюреру не хочется окончательно соглашаться на эту встречу, хотя предварительное согласие он уже дал. Как он побаивается этой встречи. Да-да, и побаивается – тоже.

– Или избавит мир от самого Великого Зомби, – неожиданно резко произнес Гитлер.

– Я понимаю, что эта встреча особого восторга у вас не вызовет, но интересы вашей безопасности, интересы рейха… Это они требуют от нас появления таких людей, как Зомбарт, как Великий Зомби, как ваша тень.

Их взгляды встретились. Вряд ли Гитлер догадывался, насколько остро Скорцени воспринимал чувства, которые обуревали его сейчас. Лишь минуту назад, когда Великий Зомби уперся ногами в оградку, он молвил себе: «Нет, если бы там восседал лжескорцени, ты сегодня же отправил бы его к тем истинным теням, среди которых нашлось бы место и тени диверсионно-имперской…» И был бы прав.

Но только что фюрер произнес слова, которые заставили Скорцени вздрогнуть. Он очень прозрачно намекнул на то, что мир пора бы избавить от Великого Зомби. Намекнул или уже приказал?! И где грань между тем, на что фюрер намекает и что приказывает? И потом, не закралось ли в душу фюрера подозрение в том, что он, Скорцени, готовится удивить мир еще одной авантюрой: на сей раз – с подменой фюрера? «Не пора ли повнимательнее присмотреться к самому Скорцени? Ведь, превратившись в “самого страшного человека Европы”, Скорцени в то же время превратился и в самого опасного человека из окружения фюрера».

Конечно, Скорцени попытался убедить фюрера, что то, что он делает, сотворяя из Зомбарта Имперскую Тень, – исключительно в интересах Германии, в интересах фюрера. Вот только убеждают ли эти объяснения самого фюрера? Способны ли они в принципе убедить его?

А тем временем события в Восточном зале развивались по законам мира двойников, когда-то зарождавшегося, по всей вероятности, на Востоке.

– Хайль, мой фюрер. Я понимаю, что, возможно, кому-то моя просьба покажется слишком несвоевременной.

– Она и мне показалась несвоевременной, штандартенфюрер, – довольно уверенно прервал Великий Зомби доклад Меттерса. Может быть, даже слишком уверенно. И фюрер, несомненно, обратил на это внимание.

– Вы так считаете, мой фюрер? – опешил полковник СС и растерянно оглянулся на стоявшего сбоку и чуть позади него адъютанта Гитлера. Он-то был уверен, что Шауб согласовал с фюрером тему доклада.

– Но коль уж вы здесь… – смилостивился над ним «фюрер», – то хотя бы напомните, где и кого мы должны были с вами хоронить?

– Вот-вот, – чопорно подтвердил Шауб, уловив в словах «фюрера» явную иронию, – где и кого?

– С того времени, когда был разработан план создания общеевропейского воинского мемориала Третьего рейха, в мире многое изменилось. Например, у вас отпала необходимость проектировать, а тем более – строить помпезный мемориал победы в Москве. – Услышав это дерзкое заявление своего двойника, фюрер недовольно покряхтел и качнулся в сторону так, что невольно задел плечом Скорцени. Но когда первый диверсант Европы удивленно взглянул на него, то увидел, что вождь рейха вновь припал к глазкам-биноклям. И почему-то почувствовал, что с этой минуты уже не будет надобности уговаривать фюрера досмотреть этот спектакль, с двойником Гитлера в главной роли, до конца. Он уже и так захвачен его сюжетом.

– В Москве – да, – едва слышно проговорил Меттерс, опять представ перед неожиданным поворотом разговора с фюрером. – Собственно, проект уже был почти готов.

– Любопытно будет взглянуть на него, – не собирался щадить главного гробовщика рейха Великий Зомби.

И тут вдруг Скорцени поймал себя на страшной догадке: «А ведь Зомбарт предполагает, что за этой встречей каким-то образом наблюдает сам фюрер. Или, по крайней мере, ему будет предоставлена запись их разговора». Если действительно догадывается, тогда в эти минуты он откровенно дерзит, играя и фюреру, и ему, Отто Скорцени, своему творцу, на нервах.

Конечно же, это – игра висельника на веревочной петле, игра самоубийцы… Но почему-то же Зомбарт решается на нее!

– Если прикажете, вам будет доставлен и этот, еще далеко не оконченный, проект московского мемориала…

– Так вы что, до сих пор не закончили его?! – вдруг взревел лжефюрер. – И наверняка прекратили работу над ним еще осенью 1941-го, задолго до того, как русские сорвали наше наступление на Москву?! Я-то думаю, почему нас постигает неудача за неудачей! Или, может быть, вы собираетесь дорабатывать его, уже согласуя со Сталиным?

Только теперь Меттерс понял, что фюрер изволил шутить. Зло, едко, крайне опасно – но все же шутить.

– Я понимаю вас, фюрер, – с нотками явного сочувствия проговорил он и на этот раз заставил передернуть плечами уже Скорцени: «Они что там, с ума посходили?! В концлагерь захотелось?!» – Но позвольте мне продолжить доклад. Профессор Крайз просил меня выяснить… Каким-то образом мы должны определиться, как перестраивать наш проект.

– Начните с того, что напомните об особенностях старого. Что там было предусмотрено?

– Ну, если в общих чертах… – нерешительно проговорил Меттерс. Чувствовалось, что он явно не готов был возвращаться к старому плану. К тому же побаивался, что это отнимет слишком много времени, крайне необходимого для утверждения нового.

Обергруппенфюрер Шауб все еще находился в зале. Он лишь отошел к старинному шкафчику, на котором белела довольно большая, вырезанная из слоновой кости, статуэтка Чингисхана, и делал вид, будто рассматривает ее. Адъютант все еще не без основания считал: само его присутствие уже является для штандартенфюрера СС гарантией того, что он имеет дело с фюрером, а не с его духом.

– Как вы помните, мой фюрер, – срывающимся от волнения голосом просвещал Меттерс Великого Зомби, – нами было предусмотрено, что мемориальный комплекс героев Третьего рейха охватит всю Европу, по ее естественным рубежам, и превратится в гигантский, планетарного значения памятник арийской цивилизации.

– Это общие положения, – едва слышно проворчал Великий Зомби. Однако микрофоны уловили даже его интонацию. Скорцени и его помощники уже не раз наблюдали за репетициями Великого Зомби, происходившими в этом зале, поэтому, отдавая дань древним мастерам, парни из СД все же не поленились прибегнуть к новинкам подслушивающей аппаратуры.

– Но они были воплощены в конкретные идеи. На Восточном валу, который, как вы помните, должен был пролегать от Архангельска до Астрахани…

– Вот именно: должен был. Но почему-то не пролег. – Скорцени услышал, как после этих слов фюрер буквально прорычал от негодования, и подумал, что это его возмущение тотчас же будет выражено словесным гневом. Как же он был удивлен, обнаружив, что, вместо этого, фюрер как-то удрученно умолк и притих. И вот тут уж «самый страшный человек рейха» не удержался и злорадно хихикнул, правда, пока что только про себя.

– Так вот, – стоически продолжал Меттерс, – по линии этого условного вала планировалось возвести несколько сотен огромных крепостных башен, вокруг каждой из которых были бы захоронения павших воинов Германии – с вечным огнем, ритуальными площадями и музейными залами внутри башен[43]. Именно этот Восточный комплекс должен был символизировать спасение европейской культуры от азиатских орд.

– И мы еще воздвигнем его, штандартенфюрер. Я не желаю, чтобы об этом говорили в прошедшем времени, как о чем-то совершенно несбыточном.

– Так точно, мой фюрер.

– Нет, вы не поняли меня, мой гробовщик, я действительно не желаю, чтобы о Восточном комплексе, как и о самом Восточном вале по линии Урала, уже говорили в прошедшем времени, – вдруг возгорелся в душе Зомбарта его основательно поугасший было патриотизм.

– Мы учтем это, – произнес Меттерс то единственное, что он мог в подобной ситуации произнести.

– А что там планировалось на Западе? Тоже башни, как спасение, на сей раз, от нашествия англо-американских варваров? – желчно сострил Зомбарт.

– Предусмотрено, что на скалах атлантического побережья Франции будет воздвигнуто несколько архитектурных сооружений, которые напоминали бы миру об освобождении Европы от бездарного великобританского владычества. В то время как на юге континента предусмотрен мемориал германских воинов в районе знаменитых Фермопил.

– На месте гибели трехсот спартанцев царя Леонида?

Меттерс замялся, не зная, как на этот раз реагировать на замечание фюрера, и беспомощно оглянулся на Шауба. Скорцени не был уверен, что Шауб понимал, о каком царе Леониде идет речь, тем не менее уверенно заметил:

– Какие еще спартанцы? Мало ли кто там погибал. Главное, что в эту войну в Греции погибло немало германских воинов.

– Однако сооружения, которые планируется там воздвигнуть, – подхватил его мысль Меттерс, – естественно, будут выдержаны в культовом духе, соединяя в себе элементы эллинской культуры, ставшей частью культуры арийской цивилизации.

Штандартенфюреру было явно за пятьдесят. Иссиня-белая голова его, едва овеянная пушком редкой растительности, была склонена так, словно он стоял перед Папой Римским, а вся приземистая невзрачная фигура являлась почти идеальным воплощением раболепия перед вождем и великой идеей. А посему, запечатленную в камне, ее спокойно можно было выставлять хоть на степных просторах Евразии, хоть на скалах нордической Атлантики. А то и под стенами Фермопил, если только кому-либо взбрело бы в голову осквернять гордый дух спартанцев увековечением подобного раболепия. И тут уж в Скорцени заговорил дух человека, который сам когда-то мечтал стать архитектором, строителем новой Вены.

– Словом, – решил подытожить их разговор, – с планами мемориалов у вас все нормально. Но тогда возникает вопрос: зачем вы пришли ко мне? Если я верно понял, вы обеспокоены тем, что на границах степной Азии и на скалах Нормандии оказалось слишком мало германских могил, – едко заметил Великий Зомби, и только теперь Скорцени наконец-то почувствовал, что он полностью вошел в образ. Это уже фюрер! И даже не «лже».

– Нет, мой фюрер, мы всего лишь исходили из того, что необходимо согласовать…

– Так откажитесь пока от всеевропейского комплекса мемориалов, – прервал его «фюрер». – Неужели не понимаете, что нам теперь не до них? Займитесь одним-единственным мемориалом, но тем, который действительно способен символизировать перед многими поколениями германцев неистребимое мужество воинов Третьего рейха.

– Каким именно, мой фюрер?

– Мемориалом «Альпийская крепость».

– Но…

– Вы не знаете, о чем идет речь?

– Я так полагаю, его следует создавать в районе «Бергхофа»?

– Тогда что вас смущает?

– Не было такого приказа. Вашего приказа, мой фюрер.

– Считайте, что он уже есть, – ужесточил тон Зомбарт. – Что вас смущает? Там, в районе «Альпийской крепости», уже обескровленная многими годами войны, Сталинградом и Курском, германская армия сумела по-настоящему противостоять несметным евразийским и англосакским ордам. Там своим исключительным мужеством она отстояла идеи национал-социализма. Разве такого обоснования недостаточно?

– Вполне. Мы немедленно займемся этим. Но в идее всеевропейского мемориального комплекса была заложена иная идея: основные мемориалы его должны были находиться на завоеванных нами территориях.

– И они появятся там, на некогда завоеванных нами территориях, вот только строить их будут уже архитекторы Четвертого рейха, поминая нас, тех, кто не сумел сохранить и уберечь от варваров Третий. Однако вернемся к мемориалу «Альпийская крепость». Проект такого мемориала уже существует? Хотя бы в общих чертах?

– Извините, мой фюрер, его пока нет. Мы считали, что…

– Значит, не верите, что альпийская цитадель станет несокрушимым бастионом?

– А ведь из него получился бы классический диктатор, – неожиданно открыл для себя Скорцени, забыв, что произносит эти слова вслух и что единственным слушателем их является человек, который все еще считает себя самым грозным и несокрушимым диктатором Европы. – С его-то нагловатой манерой…

* * *

Гитлер не ответил. Однако его молчание даже не насторожило Скорцени. Он словно бы забыл, что настоящий фюрер все же находится рядом с ним, а тот, в зале у камина, всего лишь его двойник. Вот только в эти минуты он весь был покорен магнетизмом двойника. Как человек, который прекрасно знал и оригинал и двойника, он вдруг непроизвольно поменял их местами.

– Почему же, верю, – донеслись до него неуверенные слова. Но это были слова Меттерса, а не фюрера, который по-прежнему молчал. И это было молчание побежденного.

– Так идите, штандартенфюрер, и создавайте. Камня в Оберзальцбурге хватает. Мастеров, умеющих совладать с ним, – тоже. Вам остается лишь предать их труд и сам камень огню собственной фантазии.

Скорцени поневоле вздрогнул, когда увидел, что, не дослушав до конца наставление Имперской Тени, фюрер вдруг резко повернулся и, не обращая внимания на гул собственных шагов, вышел из тайника.

«Перестарались, лжепророки!.. – мелькнула в сознании Отто шальная, предостерегающая мысль. – К сожалению, Имперская Тень, оказался довольно смышленым. К сожалению».

– То, что он только что говорил, – резко молвил Гитлер уже в коридоре, откуда его слова вряд ли могли достичь ушей Зомбарта и штандартенфюрера, – составлено вами?

– Простите, мой фюрер, не понял, – пророкотал своим зычным басом Скорцени – то, что до сих пор ему приходилось говорить вполголоса, было для него настоящей мукой.

– Я спрашиваю, – вот-вот мог сорваться на крик Гитлер, – этот бездарный актеришко, подобно попугаю, повторяет ваши слова?

– Повторяй Зомбарт мои слова, он и в самом деле предстал бы перед нами бездарнейшим из актеров.

– Хотите убедить меня, что наняли талантливейшего из актеров?

– Актерский талант в нем, несомненно, проявился – это факт. Тем не менее это не профессиональный актер, а обычный армейский офицер, никогда в жизни не поднимавшийся на подмостки; а во-вторых, еще несколько минут назад он и представить себе не мог, что к нему на прием попадет главный могильщик империи. Как не предполагали этого ни я, ни обергруппенфюрер Шауб.

– Не может такого быть!

– Уверяю вас, фюрер: Меттерс появился совершенно неожиданно, и мы с Шаубом решили, как говорят в подобных случаях ученые, выдержать чистоту эксперимента. Так что Зомбарт, обер-лейтенант Зомбарт, произносил свои собственные слова, по-настоящему войдя в роль… фюрера.

– В таком случае, – вдруг буквально задохнулся от волнения Гитлер, – он становится слишком опасным. Это я вам говорю, Скорцени, слишком опасным.

– Особенно опасным он может показаться, когда и сам поймет, что слишком опасен для нас, – и согласился, и в то же время не согласился с ним «первый диверсант рейха». – А потому следует или сейчас же ликвидировать его, или не давать возможности понять, насколько талантливо он способен входить в роль вождя нации. Не давать ему понять, что он для нас хоть в какой-то степени опасен. Так что будем предпринимать, мой фюрер?

Гитлер окатил Скорцени нервным взглядом оскорбленного гордеца: «А ведь ты, умник, еще поопаснее Имперской Тени». И уже на ходу обронил:

– Пусть поживет. Он нам еще понадобится.

– Мне тоже казалось, что еще понадобится. Поэтому я предпочел его нескольким иным претендентам на роль вашего двойника. Который, по моему убеждению, хотя бы в каких-то общих чертах не должен уступать оригиналу.

– Только пусть как можно реже появляется вне стен «Вольфбурга». Вы слышали меня, Скорцени?! Как можно реже!

4

Еще из аэропорта Темпельгоф фельдмаршал Роммель позвонил в ставку Верховного командования вооруженными силами рейха и узнал, что только вчера Гитлер вновь отправился на своем «фюрер-поезде» в Восточную Пруссию, в свою главную ставку «Вольфшанце».

«А ведь он нужен сейчас здесь, в Берлине, – проворчал про себя Лис Пустыни, – причем не только мне. Потому что нельзя руководить страной, месяцами отсиживаясь вдали от столицы, в каком-то бетонном бункере, – явно заводил он сам себя. – Да к тому же отсиживаться, взвалив на себя все мыслимые обязанности!»

Никакого желания добираться до «Вольфшанце» у него не было. Командующий группой армий «Африка» считал своим долгом сегодня же встретиться с фюрером, чтобы доложить об истинном положении дел в Марокко и в остальных частях Северной Африки, где сохранялись очаги сопротивления германских войск. В этом он видел свой командирский долг; возможно, этот немедленный доклад помог бы спасти какую-то тысячу-другую его «африканцев». И если бы Гитлер находился в Берлине… Вот именно: если бы… Доложить, затем хотя бы два-три дня отдохнуть в своем имении – и снова вернуться в Марокко. Обязательно вернуться! Это он решил для себя твердо.

Роммель прекрасно понимал, что каждый лишний день, проведенный вне Африки, лишь усиливал бы убеждение офицерского корпуса его группы армий в том, что Лис Пустыни и на сей раз остался… лисом; зачуяв крах, он бросил свои войска и бежал. Причем бежал буквально с поля боя.

Роммель, человек, которого в Германии все еще почитали не только как «героя африканского похода», но и как национального героя, больше смерти боялся именно такого, бесславного, исхода своей полководческой карьеры.

Война есть война, в ней всегда были победители и побежденные. Так что пусть поражение в Африке, пусть даже полный разгром, но только не трусливое бегство, только не подозрение его солдат в том, что фельдмаршал струсил и предал их.

– Здесь фельдмаршал Роммель. Я прошу соединить меня с начальником штаба Верховного командования, – попросил он дежурного офицера штаба.

– Я – полковник Ханке, – произнес дежурный таким тоном, словно Роммель тотчас же должен был вспомнить о нем, однако имя это фельдмаршалу ни о чем не говорило. – Немедленно доложу господину Кейтелю. Уверен, он вас примет.

«Слава Богу, что хоть Кейтель не вырыл себе нору где-нибудь в польских лесах! – въедливо ухмыльнулся Роммель, чувствуя, что в нем срабатывает комплекс фронтовика. На всех, кто не на фронте, он начинал смотреть с презрением, как на бездельников и отсиживающихся по тылам негодяев. – Только бы начштаба согласился выслушать мой доклад! Это послужило бы поводом для того, чтобы отложить свою поездку в Восточную Пруссию на завтра. Все равно фюрер вряд ли примет меня прямо сегодня».

– К сожалению, господин фельдмаршал Кейтель в эти минуты очень занят, – неожиданно услышал он в телефонной трубке слегка сконфуженный голос полковника Ханке.

– Но я займу у него не более пяти минут! – возмутился Роммель. – Вы доложили ему, что звоню именно я, фельдмаршал Роммель?

– Я слушал ваши лекции в Военной академии, господин фельдмаршал, – развеял его сомнения полковник. – Кейтель заявил, что у него нет времени, а посему докладывать ему еще раз – бессмысленно, поймите меня правильно. Кейтель приказал мне связаться со ставкой фюрера и сообщить, что вы уже в Берлине и тотчас же отбываете в «Вольфшанце». Чем я сейчас и намерен заниматься.

– Чем я должен отправиться в Восточную Пруссию? – упавшим голосом уточнил Роммель, понимая, что в глазах этого полковника, своего бывшего ученика, он унижен.

– Тем же самолетом, которым прибыли из Африки. Сейчас его осмотрят авиатехники и заправят. Сейчас я распоряжусь.

– Вы – толковый офицер, полковник. В своей группе армий «Африка» я готов дать под ваше командование дивизию, чтобы сразу же представить вас к чину генерала.

– Благодарю за доверие, – как-то слишком уж сухо и, как показалось Роммелю, с плохо замаскированной иронией, произнес Ханке.

И тут Роммель понял, что он унизился еще раз, теперь уже перед самим полковником.

Сидя в штабе, Ханке прекрасно знал, в каком гибельном положении находится группа армий «Африка», и давно решил для себя, что до генеральского чина своего он способен дослужиться и здесь, в штабе, в центре Берлина. Поэтому предложение Роммеля он воспринял как неуместное заискивание наголову разгромленного командующего – перед полковником Генштаба.

Ханке уже не раз приходилось сталкиваться с тем, что боевые генералы и даже фельдмаршалы, начинали заискивать с ним в попытке заполучить хоть какую-то информацию о настроении Кейтеля, о планах Генштаба, о взглядах фюрера. Так что Роммель был не первым в его списке. Но все же это был не кто-нибудь, а сам Роммель!

– Послушайте, полковник, попросите фельдмаршала Кейтеля поднять трубку. Я все же хочу сказать ему несколько слов, хотя бы по телефону.

Ханке замялся, он-то уже считал этот вопрос закрытым. Но, конечно же, передал его просьбу Кейтелю.

– Слушаю вас, фельдмаршал Роммель, – вежливо, но подчеркнуто официально молвил начальник штаба.

– Очевидно, дежурный офицер неправильно информировал вас, фельдмаршал Кейтель. Я прибыл из Африки и хотел бы доложить вам…

– Это не имеет смысла, Роммель, – прервал его начштаба. – Я с интересом выслушаю вас, но лишь после того, как вас очень внимательно выслушает фюрер. Подчеркиваю: очень внимательно.

– Мне непонятно ваше поведение, фельдмаршал Кейтель!

– Вы все прекрасно понимаете, фельдмаршал. Вы, очевидно, забыли, что нашим Верховным главнокомандующим является фюрер. Вы ведь просились к нему с докладом в связи с последними вашими поражениями в Африке, не так ли? Так вот, фюрер воспринимает эти поражения очень болезненно. Как и все мы, в штабе Верховного командования вооруженных сил[44]. Мой вам совет: не теряйте зря времени, сегодня же отправляйтесь в «Вольфшанце», если только…

– Что «если только»? – спросил Роммель, чувствуя, что он вот-вот сорвется и нагрубит этому Лакейтелю, как с презрением именовали начштаба его же подчиненные, презирая фельдмаршала за угодничество перед фюрером, за неумение и нежелание отстаивать перед фюрером свое собственное мнение и мнение командующих группами армий и родами войск.

– Если только у вас не созрело иное решение того, как избежать позора африканского поражения, собственно, разгрома, – твердо молвил Кейтель и бросил трубку на рычаг.

Подойдя к машине, присланной за ним из штаба сухопутных войск, Роммель какое-то время топтался возле нее, словно опасался, что она начинена взрывчаткой. Впрочем, он бы не удивился, если бы узнал, что так оно и есть на самом деле.

Он был шокирован поведением и тоном Кейтеля. Этот негодяй специально отказывался принимать его – хотя, конечно же, обязан был, дабы не попасть впросак. Сначала он хотел увидеть реакцию на появление в рейхе и на доклад Лиса Пустыни самого фюрера, дождаться его выводов, а уж затем решать для себя: принимать Роммеля в своем штабе или не принимать?

– На аэродром, – приказал он водителю, стоявшему навытяжку у открытой для Роммеля дверцы и молчаливо созерцавшему, как фельдмаршал неприкаянно мается у передка его «мерседеса».

– Но вы все еще не в машине, господин фельдмаршал.

5

Корабли уходили на закате. Овеянное песками африканское солнце угасало на огромной жаровне пепельно-бурого перевала, неохотно уступая прибрежное взгорье и подковообразную синеву залива прохладному морскому ветру.

– В шторм уходим, – невозмутимо проговорил командор Аугштайн, с трудом проталкивая свои слова сквозь дребезжащую хрипоту обожженной шнапсом и ливийской жарой глотки. – Не мешало бы переждать вон за тем скалистым мыском, – указал мундштуком трубки на заползающую в залив скалистую гиену. – Самые сильные удары придутся на его оконечность.

– Какой еще шторм? Это не шторм, это дер-рь-мо! Если мы задержимся здесь, то завтра у этого мыска будут чернеть только остовы ваших судов. – О чем бы ни шла речь, слова оберштурмбаннфюрер Шмидт произносил с такой циничной брезгливостью, словно избавлялся от них, как от муторной нечисти. Кроме одного, незаменимого, которое оберштурмбаннфюрер умел преподносить миру так, как позволял себе делать это только он: «дер-рь-мо!» При этом произносил он его всегда с каким-то странным подобострастием.

Выбритое, выпестованное восточными кремами лицо его не знало иного выражения, кроме все того же брезгливого, презрительного снисхождения. Весь окружающий мир фон Шмидт воспринимал так, как способен воспринимать его истинный аристократ, случайно забредший в район городских свалок.

– Вы, как всегда, преувеличиваете, подполковник, – так и не запомнил эсэсовское название его чина командор.

– Мы ведь с вами не в германском порту, под прикрытием авиации и береговых батарей. Завтра англичанам уже будет известно, что за груз на наших линкорах и почему нас прикрывают два эсминца. И тогда могилы наши окажутся усыпанными золотом.

– Уверен, что они знали об этом еще вчера, – раздраженно сплюнул за борт командор.

– Если бы это было так, англичане растерзали бы вас еще до моего прибытия.

На борт флагманского линкора оберштурмбаннфюрер ступил только два часа назад, но его присутствие уже начинало раздражать Аугштайна. Как и вездесущесть эсэсманов из его охранного отряда.

– Просто они еще не поняли, сколько здесь всего. И основные силы их заняты сейчас в Тунисе.

– Кстати, команде известно, что именно погружено на корабли?

– Преувеличиваете, подполковник.

– Никто, кроме вас?

– Сказать, что я знаю – тоже преувеличение.

«Тем лучше. Меньше придется убирать, заметая следы», – брезгливо обронил про себя Шмидт.

Оглянувшись, он увидел подполковника Крона, представлявшего здесь фельдмаршала Роммеля. С тех пор когда командующий узнал о его встрече с Гиммлером, он уже действительно не доверял ему. И даже не пытался это скрывать.

«Очевидно, этот вермахтовец думает сейчас о том же: как избавиться от тебя», – желчно ухмыльнулся оберштурмбаннфюрер.

– Вас не укачивает, господин подполковник? – иронично поинтересовался он, стараясь не очень-то выплескивать свою брезгливую ироничность на голову этого располневшего, безбожно потеющего коротышки.

– Н-нет. – В июне сорок первого Крон был контужен на Восточном фронте, где-то в районе Бреста, и с тех пор оставался загадочно молчаливым и ритуально немногословным. – П-по-настоящему н-нас начнет «укачивать» в Италии, когда будем пробиваться к тайникам и когда за нами начнется охота, как за перепелами.

– Как всегда, преувеличиваете, подполковник, – заметил командор, на сей раз безмятежно сплевывая себе под ноги. Он плевался везде и всегда, причем делал это с каким-то совершенно необъяснимым наслаждением, выражая своими плевками целую гамму чувств и отношений к собеседнику, событиям, всему окружающему миру. – И позволю себе напомнить, господа, что вы находитесь на корабле, командовать которым поручено мне. А я не потерплю…

Этот рослый мрачный тип, с прыщеватым и мертвецки бледным, словно бы напрочь отмороженным лицом, знал, что говорил. Он уже понял, что подполковник со своими вермахтовцами представляет здесь интересы Роммеля, а оберштурмбаннфюрер со своими черномундирниками – Гиммлера. И на каждом из линкоров было по десять солдат подполковника и по пять солдат Шмидта. Они-то и составляли отряд, который должен был отвечать за сохранность контейнеров на море и суше.

Зачем понадобилось дробить охрану на два отряда с двумя подполковниками во главе, этого командор понять не мог. Но что поделаешь, у береговых крыс все делается не по-человечески. Аугштайн не желал вмешиваться в их грызню, но в то же время твердо был намерен не допустить, чтобы они схватились еще здесь, на борту линкора «Барбаросса».

Как командор, он мог бы сформулировать напоминание и порезче. И, несомненно, сделает это, как только почувствует, что оба пехотинца явно преувеличивают свое значение на борту.

Передовой эсминец сопровождения уже вышел за гряду мелких скалистых островков и, развернувшись бортом к «Барбароссе», начал не спеша выползать в открытое море. Сейчас он напоминал волка-вожака, который, выводя свою стаю из бора, опасливо обнюхивает окрестности. Второй эсминец, которому надлежало заключать кильватерный строй, держался пока чуть в сторонке, между двумя линкорами, как бы прикрывая их с более открытой стороны бухты.

– У меня такое предчувствие, что наш «золотой» караван уходит не к берегам Италии, а в небытие, – не удержался Крон.

– Судьба любого пиратского клада всегда была страшной и таинственной, – воинственно согласился Шмидт.

– Почему пиратского? Фельдмаршал изъял эти драгоценности в виде приза победителя, в виде компенсации за наши потери.

– Можете называть его «африканским» или «сокровищами фельдмаршала Роммеля»[45]. Суть от этого не изменится.

– И все же впредь я просил бы не называть эти сокровища пиратскими, – напыщенно потребовал Крон, – поскольку это задевает честь мундира фельдмаршала Роммеля и многих связанных с ним офицеров.

– Фельдмаршалу Роммелю достался такой мундир, что ему уже ничто не угрожает.

– Опять же преувеличиваете, господа, – натужно прочистил глотку командор и тут же по внутреннему переговорному устройству приказал увеличить скорость корабля, а команде – занять места согласно штормовому расписанию.

6

Гиммлер не был настолько проницательным, чтобы знать, о чем размышляла, лежа рядом с ним в постели, комендант лебенсборна «Святилище арийцев», какие амбициозные послевоенные планы она выстраивала. Зато он прекрасно понимал, что сегодня с ним вновь произошло то же, что очень часто происходило, как только он оказывался в постели с женщиной.

Довольно бойко затащив в нее Эльзу, он вдруг почувствовал свою абсолютную беспомощность. Комплексом половой неполноценности Генрих страдал с ранней юности. Этот комплекс не раз служил поводом для очередного семейного разлада, особенно во времена его «неполноценного сожительства» – как он сам иронично называл годы своей супружеской жизни – с первой женой, Маргой Куцерцовой. Годы, которые были для него годами сексуального унижения и даже уничтожения.

Уже через неделю после своей женитьбы на этой медсестре, которая на семь лет была старше его, Гиммлер понял, что совершил роковую ошибку. Марга оказалась слишком опытной во всяческих постельных тонкостях, чтобы он мог чувствовать свое превосходство не только в постели, но и в доме вообще; и слишком злоязыкой, чтобы деликатничать в тех случаях, когда появлялась возможность откровенно поиздеваться над ним.

Генрих до сих пор помнит, что со временем ощущение собственной половой беспомощности стало для него совершенно невыносимым, и на свою высокую супружескую кровать он взбирался с такой угрюмой обреченностью, словно восходил на эшафот[46].

Окончательно разочаровавшись в мужских достоинствах супруга, Марга позволяла себе столь же убийственно относиться и к любым его мечтаниям, любым попыткам сделать какую бы то ни было карьеру.

Следовать по стопам отца, работавшего директором школы в городке Ландсхуте, Генрих, по мнению жены, не способен был уже хотя бы в силу всякого отсутствия педагогических способностей. Побывать в армии он уже успел, но и в ней тоже не прижился. А попытки мужа приобщиться к политике, находясь в организации «Знамя Империи» под покровительством капитана Рема, Марга воспринимала с горькой иронией женщины, давно и безнадежно уставшей от причуд своего супруга – закоренелого неудачника.

Однажды, в порыве отчаянной усталости, она бросила Генриху пачку денег и сказала: «Займись-ка ты, дружок, откормом цыплят. Кажется, это все, на что ты способен. По крайней мере, буду знать, что муж мой при деле»[47].

Но с цыплятами у будущего вождя Черного Ордена СС тоже ничего не получилось. Как потом и с плантациями лекарственных трав, из которых Марга собиралась приготавливать свои колдовские снадобья, мечтая о собственной аптеке. Казалось бы, все, круг его мечтаний и метаний замкнулся, и впереди маячили лишь годы прозябания рокового, как нарекла его Марга, неудачника.

Когда жизнь его приобрела все формы самоубийственной безысходности, одна старушка с глазами отставной ведьмы, помогавшая Гиммлеру управляться с цыплятами, посоветовала ему обратиться к объявившейся в этих местах какой-то странной гадалке. Гиммлер несколько дней подряд отказывался последовать ее совету, однако старушка становилась все настойчивее и наконец добилась своего.

«Я и сама вижу, что судьба у тебя будет великой и страшной, – сказала она уже после того, как заручилась согласием Гиммлера, – однако постичь ее не в силах. Провинилась я перед высшими силами, отобрали у меня дар провидчества».

Смуглолицая красавица с вьющимися черными волосами встретила Гиммлера в чердачной комнатке, которую она снимала у венгерских эмигрантов, усадила за стол напротив себя, поставила перед ним какую-то настойку из трав и приказала:

«Пей, Черный Генрих, и говори. Обо всех своих неудачах, обо всех мытарствах души и тела. Делай несколько глотков, говори, и снова несколько глотков. Прежде всего, тебе, Черный Генрих, надо выговориться. Только не вздумай что-либо скрывать, пусть даже это будут убийственные насмешки твоей жены или твое любовное бессилие».

«Но мне сказали, что вы – гадалка! – возмутился Генрих. – Если вы действительно гадалка, то и гадайте на чем-нибудь: на зеркальце, по руке, на картах».

«Не гадалка я – это уж точно. Но кто я на самом деле, тоже не знаю. Не дано мне знать, кто я, Черный Генрих. Но одно я знала: рано или поздно ты должен был прийти ко мне».

«Почему?»

«Об этом я скажу тебе на четвертый день».

«И почему ты называешь меня Черным Генрихом»?

«Я ведь уже сказала тебе: на четвертый день, – и вновь добавила: – Черный Генрих».

Зелье, которое дала ему гадалка, пьянило и одурманивало. Жестокая правда жизни источалась из души Гиммлера сама собой, вне его стараний и воли. Выговорившись, он почувствовал такую усталость, что, казалось, у него уже не было сил подняться со старого, расшатанного стула. Однако подняться пришлось.

«Ну и чего ты расселся? – довольно грозно молвила гадалка. – Все, иди! Завтра придешь в это же время».

Всю ночь Гиммлеру снились армейские колонны мужчин в черных одеяниях. Какие-то огражденные колючей проволокой бараки, массы истощенных людей, проваливающихся в могильную бездну; роскошная машина, какой-то огромный кабинет, в котором он видел себя, восседающим в кресле начальника.

На следующий день, оказавшись в той же чердачной комнатушке, Гиммлер хотел было пересказать гадалке свой бесконечно длинный, на удивление яркий и событийный сон, однако девушка на корню пресекла эту попытку:

«Все, что тебе снилось, Черный Генрих, я уже и без тебя знаю. Рассказывай о себе то же, что и прошлым вечером, только подробнее и искреннее, вспоминая все, что упустил или постеснялся вспомнить. Неискренен ты был вчера, вот что я тебе скажу. Так что пей-ка ты свое исповедальное зелье и говори, только правдиво говори, и пей, Черный Генрих».

На этот раз зелье оказалось значительно сильнее, нежели вчерашнее. Какие-то сцены вчерашнего сна повторялись, но теперь он уже видел все это, словно бы наяву. Ему являлись страшные руины; он, словно в бреду, слышал вой пикирующих самолетов; ему явственно чудились лица людей, которых загоняли в пылающие бараки или сжигали в огромных печах.

Нескончаемые колонны мужчин в черном маршировали перед ним и уходили куда-то в огненное поднебесье, чтобы исчезнуть в его испепеляющих пожарищах. Это было странное видение: колонны и колонны солдат в черном… Откуда они появлялись, что предвещали своим появлением и куда направлялись – этого Гиммлер понять не мог.

Проснулся он лишь под полдень и чувствовал себе настолько скверно, словно всю минувшую ночь пропьянствовал или же в него закачали несколько шприцев сильнодействующих наркотиков.

Едва дождавшись назначенного часа, Генрих ворвался к гадалке и чуть не набросился на нее с кулаками, требуя, чтобы она призналась, каким сатанинским зельем напоила его, какую отраву подсунула.

Гадалка молча, безучастно выслушала своего пациента, велела сесть на засаленный, расшатанный стул и, глядя ему прямо в глаза, приказала:

«А теперь пересказывай все, что видел в своем сне. И попытайся понять, что показало тебе зеркало судьбы».

Сумбурный пересказ Гиммлера занял буквально две минутки, а объяснение было еще более кратким и сводилось к тому, что снился какой-то бредовый кошмар, не поддающийся ни пониманию, ни объяснению. Однако гадалка разочарованно покачала головой:

«Так ты ничего и не понял, Черный Генрих! Поэтому выпей-ка ты еще одну порцию своего исповедального зелья и повтори рассказ».

«Да не стану я пить эту твою отраву! – возроптал Гиммлер. – Я просто не выдержу. Ты же отравишь меня или превратишь в наркомана».

«Наоборот, после этого зелья ты станешь крепче, и морально, и как мужчина, в постели. Пей. Сейчас ты увидишь свои видения еще раз, теперь уже с моей помощью, и проснешься помолодевшим и сильным».

На этот раз прогонять его гадалка не спешила. Как только Гиммлер выпил исповедальное зелье, девушка несколько раз провела руками перед его лицом и над головой и вновь погрузила в те страшные сновидения, которыми он уже отмучился две прошлые ночи.

Но прежде чем ему явились колонны людей в черном, голос гадалки откуда-то из поднебесья произнес:

«Все, что ты сейчас видишь, – это видения из твоего будущего. Смотри вдумчиво и рассказывай обо всем, что тебе является. Обо всем рассказывай, Черный Генрих, обо всем!»

Когда это наваждение кончилось, Гиммлер проснулся весь в липком поту, но действительно какой-то взбодренный и повеселевший. В то время как гадалка, напротив, сидела по ту сторону стола, буквально зависнув на спинке стула, – побледневшая, беспредельно уставшая, с невесть от чего появившимися кругами под озерцами черных, подернутых голубоватой поволокой глаз.

«Все, Черный Генрих, уходи. Все, что ты хотел узнать о себе, ты уже узнал и даже увидел. Ничего существенного добавить к этому я уже не смогу».

«Но ты ведь знаешь больше, чем узнал я, и объяснить сможешь лучше, нежели я».

«Ты прав, Черный Генрих, но все, что я могла сделать для тебя, я уже сделала. Хотя не имела права этого делать, за что, как видишь по моему состоянию, сразу же была наказана».

«Почему не имеешь права? Ну объясни, объясни!»

Несколько минут гадалка сидела с закрытыми глазами и молчала. Затем тяжело вздохнула и молвила:

«Хорошо, на несколько вопросов я отвечу. Однако как только в следующий раз потребую, чтобы ты ушел, ты уйдешь. Сразу же, во имя своего же спасения. И никогда не будешь искать встречи со мной. Я найдусь сама. Через несколько лет. Когда ты будешь в другом городе и другим человеком. А ставить тебя перед зеркалом судьбы я не имела права, потому что ты – человек черной кармы и очень черной судьбы. На тебе уже сейчас просматривается кровь, гибель и страдания миллионов людей».

«На мне?!» – расхохотался Гиммлер.

«На тебе, Черный Генрих, на тебе».

«Да кто я такой?! Посмотри на меня, я же никто».

«Пока что – да, никто».

«А кем стану потом? Наполеоном, что ли?»

«Зачем тебе быть Наполеоном? Такому человеку, как ты, нет необходимости ни становиться Наполеоном, ни завидовать его судьбе. Ты не Наполеоном будешь, ты будешь… Гиммлером! Человеком, при одном упоминании фамилии которого весь мир будет вздрагивать. Гиммлером ты будешь, Черный Генрих, Гиммлером! А Черным Генрихом тебя назовут твои же соратники, люди в черном, колонны которых ты видел и тысячами которых ты будешь командовать. Я не знаю, что это будут за люди, как они станут называться, знаю только, что будут они людьми страшными».

«Бред все это! – поднялся Гиммлер, чтобы уходить. —Я выращиваю цыплят, и дай Бог, чтобы фабрика моя процветала».

«Ты прав: это чистый бред. Поэтому забудь о нем и живи себе дальше, как жил. Если только сможешь теперь, после встречи со мной, жить, как жил раньше».

«Глупая ты женщина, – поморщился Гиммлер, бросая ей на стол несколько марок. – Заплатить я тебе, конечно, заплачу, как договаривались, – но все равно ты глупая и шарлатанка».

Пока Гиммлер все это говорил, гадалка положила его деньги в стоявшую посреди стола пепельницу, которой никогда в его присутствии не пользовалась, и уставилась на них взглядом своих черных колдовских глаз. Под этим взглядом, словно под пламенем зажигалки, они и загорелись.

«Извини, – пробормотал Гиммлер, в страхе пятясь к двери. – Видно, я действительно ничего в тебе не понял. Скажи хотя бы, что будет с моей фабрикой цыплят».

«Сгорит, как эти твои замусоленные, грязные марки. Но не потому, что я наведу на тебя порчу и злых духов, этим я как раз не занимаюсь; а потому, что цыплята – не твоя судьба. Ты – птица иного полета. Большая, хищная черная птица. А вот женщина, которая живет с тобой под одной крышей, должна исчезнуть. Это мощный энергетический вампир, который истощает тебя изо дня в день».

«Вот тут ты угадала, – признал Гиммлер, – это действительно вампир. Но если, по-твоему, я такой страшный и черный, почему ты взялась поставить меня, как ты говоришь, перед зеркалом судьбы»?

«Потому что в этом страшном мире моя судьба каким-то невероятным образом будет зависеть от твоей судьбы, а твоя – от моей. А еще скажу, что ты будешь вторым человеком в этом государстве. Великим, могучим, всесильным. Вот только тот человек, который станет первым, окажется еще чернее, он-то и погубит и себя, и тебя, и половину мира».

«Я видел, что ты сделала с деньгами, но все равно, то, что ты сейчас говоришь – это просто бред».

«С этой спасительной мыслью и уходи. – Но, когда он уже взялся за дверную ручку, гадалка вдруг сказала: – Кстати, об отраве. В мире найдутся миллионы людей, которые, как о великом счастье и даре Господнем, будут мечтать о том, чтобы отравить тебя, застрелить, повесить. Однако умрешь ты от яда, который примешь сам, сознательно. Спасая себя от суда, гнева миллионов людей и виселицы. Но прежде чем ты примешь отведенную тебе долю яда, ты поможешь мне. И до тех пор, пока ты будешь беречь меня, до тех пор Высшие Силы и будут тебя терпеть на этом свете. Вот теперь иди, потому что теперь ты знаешь о себе все. И не вздумай обращаться к еще какой-либо гадалке».

Прошло немало лет. Гиммлер уже был рейхсфюрером СС, под его началом маршировали десятки тысяч отборных людей в черном, а ближайшие подчиненные – кто из ненависти, а кто по усвоенной привычке – называли его именно так, как когда-то назвала черноволосая и черноглазая гадалка, – Черным Генрихом.

Гиммлер множество раз пытался установить личность этой пророчицы, навеявшей ему когда-то великое будущее; выяснить, откуда она взялась и куда исчезла, однако из этого ничего не вышло.

Вскоре после этих гаданий супружеская пара венгров-эмигрантов умерла, причем уже на третий день после смерти хозяйки сгорел от удара молнии их дом. Умерла и старушка-цыплятница, которая свела Гиммлера с этой гадалкой. Так что теперь о гадалке, некогда жившей у супружеской пары оседлых и достаточно зажиточных венгерских цыган, никто ничего не знал, и даже не мог вспомнить о таковой, словно ее никогда и не существовала.

Но однажды поздним вечером в его служебном кабинете прозвучал телефонный звонок. Звонил руководитель одного из берлинских районных управлений гестапо. Принося свои извинения и заикаясь от страха, что решился позвонить самому Гиммлеру, штурмбаннфюрер СС сказал:

– Извините, господин рейхсфюрер, но с вами хочет поговорить арестованная нашими агентами женщина, которая утверждает, что вы давно и с надеждой ждете ее звонка, поскольку просили подготовить для себя некое лечебное исповедальное зелье. Я говорил, что вас уже не может быть в служебном кабинете, а она утверждала, что вы есть и думаете сейчас о ее зелье.

– Что-что вы там сказали?! Исповедальное зелье?! Немедленно дайте ей трубку! – подхватился со своего места Гиммлер. – И выйдите вон из комнаты, чтобы она могла говорить без свидетелей! Так вы и есть та гадалка, которая тогда?! – прокричал он в трубку, услышав ее прерывистое, немного взволнованное дыхание.

– Да, Черный Генрих, я и есть та самая. Зовут меня Марией. Фамилия Воттэ. А еще меня называют Неземной Марией. Как появляются клички, вы уже знаете.

– Что я могу сделать для вас?

– Меня арестовали ваши люди в черном. По какому-то идиотскому доносу. Только что закончился очередной допрос, и утром меня собираются отправить в концлагерь. Помните, что я говорила вам о том, что моя судьба может зависеть от вашей, а ваша – от моей?

– Помню, госпожа Воттэ, помню.

– Немедленно заберите меня отсюда, присвойте, как арийке, чин офицера СС, чтобы спасти от дальнейших подозрений и доносов, и определите в свой институт «Аненербе», в котором собираете людей, подобных мне.

Гиммлер тотчас же вызвал машину, но, прежде чем сесть в нее, попросил Марию, чтобы она передала трубку начальнику отделения гестапо.

– Вы очень мудро поступили, штурмбаннфюрер, что позволили госпоже Марии Воттэ связаться со мной. Она – давнишний сотрудник СД. Сейчас я пришлю машину. Никого к ней не подпускать. Вам известно, кто подготовил на нее донос?

– Так точно, господин рейхсфюрер.

– Кем бы этот человек ни был, немедленно арестовать и в концлагерь. Если этот человек еще раз упомянет всуе имя госпожи Воттэ – повесить. Все бумаги, связанные с арестом Марии Воттэ – уничтожить. И запомните: вы никогда не видели, а тем более – не задерживали эту фрау.

В последнюю минуту Черный Генрих не удержался и сам поехал освобождать Неземную Марию.

– Почему вы ни разу не объявились, Мария? – с укором спросил Гиммлер, когда они вдвоем оказались на заднем сиденье «мерседеса». – Почему вы исчезли? Если бы вы знали, как мне вас не хватало.

– Почему же? – вполголоса возразила Мария. – Вы не правы, однажды я все же объявилась. Помните странный звонок какой-то женщины после той историей с госпожой Вагнер в номере отеля?

Рейхсфюрер СС замер от неожиданности, нервы его напряглись до предела. Он ожидал услышать из уст Марии что угодно, только не имя этой злосчастной девицы, Фриды.

– С Фридой Вагнер… – наконец нашел он в себе мужество произнести это имя вслух, благодаря при этом Господа за то, что Мария выступает в роли его союзницы, а не врага.

– Я понимаю, это всего лишь досадное недоразумение, – сразу же определила свою позицию Мария.

– Вы все верно понимаете, – одобрил ее решение Гиммлер, осознавая, что оправдываться перед этой женщиной бессмысленно, как, впрочем, и напропалую лгать.

– Но вы должны знать, что это я тогда, изменив голос, напомнила вам, что вы не от той женщины избавились, и успокоила, сказав, что на сей раз вам пока что ничего серьезного не грозит. Это было единственное, чем я могла тогда помочь вам.

– Эти слова действительно прозвучали тогда как моральное спасение.

– Как отпущение грехов, – уточнила Неземная Мария.

Да, воспоминания…

* * *

…Впрочем, если разобраться, это были даже не воспоминания, а настоящие видения, наподобие тех, которые когда-то терзали Гиммлера под воздействием исповедального зелья Марии Воттэ. И стоило ли удивляться, что посетили его эти видения именно здесь, в лебенсборне?

Гиммлер давно свыкся с тем, что время от времени клубами пьянящего тумана подобные «грезы судьбы» накатывались на него в самых неожиданных местах: в постелях каких-то случайных женщин; в бараках специальных концлагерей СС, которые он инспектировал; в его временной ставке на Украине, в бывшем Житомирском военном училище, где он останавливался, когда фюрер вызывал его для совещания в рейхставку «Вервольф» под Винницей…

Случилось так, что вскоре после гаданий Марии Воттэ Генриху действительно удалось разорвать мучительную цепь жизненных унижений. И первый разрыв произошел еще в январе 1929 года, когда в конце концов он возглавил штурмовой отряд СС[48], положивший начало созданию многих других охранных отрядов партии, а затем и войск СС. Именно потому он и ринулся столь храбро в национал-социалистское движение фюрера, что уверовал в предсказания Неземной Марии, что знал: это его судьба!

Впрочем, даже этот отчаянный акт самоутверждения не сумел убедить его супругу Маргу. Что вновь и вновь подводило Гиммлера к мысли, навеянной когда-то еще Марией Воттэ: «Эту женщину следует убрать! Она и так слишком много знает о начале твоей карьеры, твоих неудачах, а главное – о днях твоего пребывания на самом дне, на помойке германского общества».

– Какая долгая, теплая ночь, – томно вздохнула Эльза Аленберн, оставляя очередную бесплодную попытку зажечь лежащего рядом с ней мужчину и даже чуть отодвигаясь от него. – В последние годы жизнь редко дарит нам подобные ночи, но еще реже предоставляется возможность разумно распорядиться ими.

Гиммлеру нечего было ответить на это «душевное рыдание» неудовлетворенной женщины. Он прекрасно знал: чем яростнее пытается разжечь костер собственной страсти, тем безнадежнее оказывается сие занятие.

Приподнявшись на локте, рейхсфюрер склонился над Эльзой и жаждущим взглядом осмотрел ее залитую луной грудь, которая сейчас, оголенной, представлялась ему куда более пышной, нежели под френчем офицера СС, и ничуть не уступала груди Фриды. Загипнотизированная его взглядом, Аленберн притихла, замерла, вытянув руки по швам, словно новобранец перед полковником медицинской службы. И без того бледное лицо ее казалось теперь синевато-безжизненным и больше напоминало гипсовый слепок, нежели лицо томящейся в постели женщины.

«…Фрида!.. – невольно отшатнулся Гиммлер. – Как же Эльза похожа сейчас на Фриду Вагнер, какой она запомнилась тогда, в день ее гибели!»

Вот уже несколько лет, как Генрих почти не вспоминал о ней. Старался не вспоминать. Однако облик былой сожительницы нет-нет да и всплывал в его памяти, его сознании.

– Фрида… – едва слышно простонал он, совершенно забыв, что произносит имя этой женщины вслух.

– Простите, рейхсфюрер? – ожила посмертная маска Фриды. – Мне послышалось, будто…

– Вот именно, – резко отрубил Гиммлер. – Вам всего лишь послышалось.

Он хотел тотчас же подняться с постели, однако Эльза мягко придержала его за руку, испугавшись, как бы невольно заданный вопрос не испортил их еще только устанавливающиеся отношения.

– Не тушуйтесь, Генрих, – как можно ласковее проворковала она. – Такое иногда случается. Можете считать, что я не расслышала этого имени.

А ведь тогда, в 1919-м, в прокуренном номере захудалого отельчика, расположенного в злачном районе Моабита, его ссора с известной в городе проституткой Фридой Вагнер[49] началась как раз из-за того, что в порыве страсти она произнесла имя мужчины, которому, по всей вероятности, отдавалась прошлым вечером. Пауль – вот как звали этого рокового сластолюбца. Генрих запомнил не только само имя, но и то, с какой истомой Фрида произнесла его, представляя себе, что вместо Гиммлера обнимает своего любовника и сутенера. «О, как это прекрасно, Пауль. Ты неподражаем».

Гиммлеру и раньше приходилось ловить Фриду на том, что она забывалась и произносила имя одного из своих недавних партнеров, однако всякий раз делал вид, будто ничего не произошло. В конце концов, таковой была профессия Фриды. И лишь благодаря ее ремеслу они могли оплачивать свой номер и даже кое-что оставлять на пропитание. Но тогда он вдруг сорвался. Он давно искал повод для того, чтобы покончить с их взаимоотношениями. Генриху надоело выслушивать угрозы от соперничавших с ним сутенеров, постоянно опасаться полиции, бояться, что однажды они оба окажутся сифилитиками.

В последние дни они много и шумно ссорились. Однажды соседи даже вызвали полицейского, который составил протокол. Словом, до поры до времени ему кое-как удавалось усмирить и свою подругу, и себя. Но истерические изобличения ее становились все откровеннее и наглее. Всерьез занявшись политической карьерой, Генрих решил избавиться от прошлого самым древним и надежным способом – убрав наиболее опасного свидетеля.

– Ну вот, видишь, – успокоенно пробормотала гауптштурмфюрер Аленберн. Так и не обнаружив в душе мужчины никакого излома, она вновь привлекла его к себе. Забывшись, Гиммлер почти не замечал усилий, которые все это время прилагала Эльза, чтобы не дать ему уйти раздосадованным и угнетенным. – Природа не так уж беспощадна к вам, как это могло бы показаться в порыве отчаяния. Увядание плоти далеко не всегда связано с увяданием души.

Гиммлер вновь приподнялся на локте и уже собирался бросить в лицо философствующей лебенсборн-сводницы нечто резкое, что позволило бы ему тотчас же покинуть ее «келью». Но как раз в эту минуту неожиданно почувствовал, что плоть его действительно оживает. Еще не будучи уверенным, что этого импульса достаточно, чтобы решаться на какие-то действия, Генрих взревел, как пронзенный рогом соперника тур, наблюдавший за тем, как уводят его самку, и ринулся на обхватившую его руками женщину.

В последний раз с таким яростным отчаянием он набрасывался только на Фриду Вагнер в ту, «варфоломеевскую», ночь, прежде чем навсегда распрощаться с ней.

7

Когда радист сообщил командору, что конвой вот-вот может оказаться в эпицентре урагана, барон, как всегда, проворчал: «Опять эти гадалки из метеостанции врут», – но все же приказал изменить курс и держаться поближе к берегам Сицилии.

Это было небезопасно, поскольку в любое время можно напороться на рейдирующие между Мальтой и Сицилией английские субмарины. Однако и эту опасность Аугштайн счел слишком нереальной, чтобы тревожиться за конвой. И вообще, чем больше оберштурмбаннфюрер фон Шмидт узнавал этого моремана, тем больше утверждался в мысли, что линкор «Барбаросса», умудрившийся за всю войну не получить в борт ни одного осколка, выживает исключительно благодаря воле своего капитана.

То же самое происходило и сегодня. Приняв чуть южнее от курса, конвой умудрился проскочить штормовой фронт между двумя его мощными порывами и таким образом оказался лишь под слабым восточным крылом.

– А вот теперь мы двинемся строго на север, – азартно молвил командор, осмотрев в бинокль мощный – от моря до небес – вал из туч и волн, отходивший все дальше и дальше, к берегам Туниса. – По лезвию стихии, как по лезвию судьбы.

– Вы правы, барон, отныне все мы, кто причастен к этой операции, будем ходить по лезвию собственной судьбы.

– Преувеличиваете, – привычно прохрипел Аугштайн, однако тут же оторвался от бинокля и с удивлением взглянул на оберштурмбаннфюрера.

– Спущусь к себе, освежу продрогшие кости, – не стал вдаваться в подробности Шмидт.

Забросив на голову капюшон прорезиненного плаща, он какое-то время стоял на корме корабля, под защитой орудийной рубки, и всматривался в черноту горизонта. То, что происходило сейчас между морем и небесами, напоминало бурлящий вулканический кратер, извергающий клубы дыма и пепла. И редкие молнии, прорезающие горизонт где-то восточнее, у оконечности Сицилии, лишь дополняли эту картину.

От качки фон Шмидта основательно замутило, и самое время было прислушаться к словам пробиравшегося мимо него флотского унтер-офицера, посоветовавшего уйти в каюту и принять горизонтальное положение. Однако оберштурмбаннфюрер продолжал оставаться на палубе, твердо решив, что коль уж этот сухопутный стыд должен случиться, пусть случается здесь, а не в каюте, где к тому же обитал подполковник Крон. Линкор явно не был рассчитан на такое количество пассажиров, а потому с мечтой об отдельной каюте сразу же пришлось распрощаться.

С того времени когда Шмидт получил повышение в чине и был назначен командиром охранного отряда, мысли его все чаще начинались с той точки отсчета, которой он раньше попросту опасался, дабы не дразнить рок: «Вот закончится война…» Но теперь, когда он оказался причастным к появлению «сокровищ Роммеля», это загадывание на будущее становилось все более тревожным.

Шмидт действительно не мог понять, как произошло, что командиром отряда «африканских конкистадоров» Роммель назначил именно его. Кажется, это произошло на следующий же день после того, как Лису Африки был присвоен чин фельдмаршала. Во всяком случае, сразу же после отлета из Тобрука фельдмаршала Кессельринга, «короновавшего» Роммеля фельдмаршальским жезлом.

– Послушай, Шмидт, – на «ты» Роммель обращался к нему еще с тех пор, когда Шмидт служил в его бронетанковой дивизии-«призраке» и прославился во время прорыва французских укреплений в районе Камбре, у северо-западных отрогов Арденн. Они рвались тогда к Английскому каналу, и генерал Роммель старался замечать и награждать каждого офицера, который проявлял хоть какую-то долю храбрости и находчивости, постепенно превращая свою дивизию в дивизию храбрецов. – Как оказалось, мы с нашими победами никому в этих песках не нужны.

– Не может такого быть, господин фельдмаршал.

– Верховному главнокомандованию на нас попросту наплевать.

До этого Шмидту приходилось видеть Эрвина Роммеля в самых невероятных ситуациях. В сражении под Бенгази генерал чуть не погиб от разорвавшегося в нескольких метрах от него снаряда, посланного из подбитого английского танка, экипаж которого, как предполагали, то ли погиб, то ли оставил горящую машину. Именно после этого случая, когда оказавшийся рядом командир батальона капитан Шмидт помог Роммелю выбраться из песчаной могилы, генерал узнал его, вспомнил и сделал своим порученцем.

Под Бир-Хакеймом оба они чуть не задохнулись от жары и безводия в заблудившемся в пустыне бронетранспортере. А под утро, придя в себя, обнаружили, что находятся буквально в километре от разбивавшей свой лагерь колонны англичан, которые, благодаря барханам, не заметили их. Видел он Роммеля и под Тобруком, когда все, что могло лязгать гусеницами и двигать колесами, оказалось без горючего. Да к тому же штабисты Кессельринга забрали у них единственный по-настоящему боеспособный авиаполк прикрытия, который понадобился где-то в районе Греции…

Но никогда еще Роммель не выглядел столь озлобленным на все вокруг и самого себя в том числе.

– Война так не делается, капитан! Нас бросили сюда на растерзание шакалам. Армия – только тогда армия, когда она знает, что от нее требуют побед. От нас же требуют, чтобы мы имитировали сражения. И это с противником, для которого Северная Африка сейчас главный фронт.

– Чем я могу помочь вам, господин фельдмаршал? – с присущей ему прямотой спросил Шмидт.

Однако Роммель не слушал его. Он подошел к окну, из которого веяло не прохладой, а жаром пустыни, и осмотрел небольшой участок опустевшего аэродрома, чуть в стороне от которого начиналась расплавленная лента приморского шоссе.

– Они отняли и продолжают отнимать у нас последние резервы. Они лишили нас прикрытия с воздуха. Постоянно отказывают в каких-либо подкреплениях, бросая свежие дивизии не туда, где Германию ждет военный триумф, а туда, где никакие подкрепления уже не спасут ее воинский престиж. И все это, капитан, я говорю, имея в виду не противника, а свое собственное командование.

– Командование – дерьмо.

Почерневшее от загара и въевшейся в кожу танковой гари лицо фельдмаршала напоминало африканскую маску. Массивный, резко выпяченный римский подбородок выпятился еще более резко и угрожающе, как было всегда, когда он решался на очередную ливийскую авантюру.

– Всякий раз, когда мы близки к победе, у моих солдат ее вырывают. Моя африканская штаб-квартира уже давно могла находиться в аристократическом районе Каира. Но нас предали. Нас предают каждый день. В «Вольфшанце», в Берлине, в Риме… Даже трусливые макаронники – и те давно перестали считаться с нами.

– Макаронники – дерьмо. Но все не столь уж безнадежно, господин фельдмаршал. Только три дня тому назад мы разгромили чуть ли не половину английского корпуса.

– Потеряв две трети собственных танков, которых уже нечем заменить, – парировал Роммель. Он произнес это с таким ожесточением, словно Шмидт был единственным человеком в этой пустыне, которому командующий мог предъявить претензии по поводу заката своей полководческой звезды. – Я не способен понять логику Кессельринга, логику Генерального штаба Верховного главнокомандования, который одной рукой вручает фельдмаршальский жезл, а другой подписывает приказ о переброске из Италии предназначенных этому фельдмаршалу дивизий не на побережье Сидра[50], в район Тобрука, а куда-то на берега русского Дона.

* * *

…Увлекшись воспоминаниями, фон Шмидт не заметил, как ветер окончательно утих и вся часть неба, которую он мог обозревать по курсу линкора, оказалась усыпанной голубоватыми россыпями звезд. Пенящиеся гребни волн все еще достигали фальшборта, однако теперь они налетали без былой ярости, словно стихия окончательно смирилась с тем, что африканским беглецам удастся достичь берегов Европы, увозя с собой не только презренный металл, но и святыни арабских племен.

– Просто сегодня я понял, что в Африке нам не продержаться и полугода, – вернул его к воспоминаниям властный суровый голос Роммеля. – Однако наша кровь и наш пот должны быть кем-то и как-то оплачены.

– Англичане и американцы в этом не сомневаются. Хотя все они – дерьмо.

– Англо-американцы здесь ни при чем. Они, конечно же, вытеснят нас отсюда. Это очевидно. Однако сами тоже будут сметены в море, как песок с прибрежных дюн. Вам прекрасно известно, сколько всякого добра оказалось в наших заметно отяжелевших обозах.

– Известно.

– Еще недавно мы ценили его не дороже литра горючего или фляги воды.

– Чаще всего дешевле. Вода здесь, правда, исключительнейшее дерьмо.

– Однако истинную цену всех этих богатств нам дано постичь только тогда, когда они окажутся достоянием рейха.

– И не раньше, – лаконично поддерживал монолог фельдмаршала фон Шмидт.

– Только потому, что вы понимаете это, я назначаю вас главным хранителем сокровищ Африканского корпуса. Что вы так удивленно уставились на меня? Хотите сообщить своему командующему, что такой должности не существует? Тогда назовите мне армию, которая имела бы в обозе все то, что имеем мы, и что во время первого же серьезного поражения можем потерять.

– Когда сокровища следует переправить в Германию и каким образом?

– Дату мы определим. Пока же следует позаботиться, чтобы сохранить и приумножить все то, что имеем. Приумножить, капитан, приумножить. Ваша команда будет состоять из тридцати человек. В основном там будут собраны люди, знающие толк в живописи и драгоценностях и умеющие отличить золото от надраенной медяшки.

– Что весьма существенно, поскольку сам я различаю их с огромным трудом.

Роммель выставил появившегося в дверях с какой-то депешей в руке адъютанта, прошелся по насыщенной песочной пылью комнате и неожиданно извлек хранившуюся у него в шкафу, в небольшой бадье с водой, бутылку пива. «Фельдмаршальский бульк-орден», – так это именовалось в окружении Эрвина Роммеля. Где точно знали, что если не самой высокой, то, по крайней мере, самой искренней наградой, которой можно удостоиться от командующего, является очередная, извлеченная из бадьи, бутылка трофейного пива.

– От вас этого и не требуется, – вручил он Шмидту причитающийся ему «бульк-орден». – От вас ожидается другое – исключительная преданность.

– Можете не сомневаться, господин фельдмаршал.

– Преданность не сокровищам и пиву, капитан, а лично мне. Иначе мы попросту не сможем выполнить то, что задумали.

– В моем чувстве долга можете не сомневаться, но…

– А причем здесь ваше «но»?

– Но очень важно знать, кто поддержит нас в Германии. Из очень высокопоставленных. Иначе самим нам сокровища не сберечь. Даже если удастся прорваться с ними через заслоны англо-американских рейдеров, под вой штурмовиков, по партизанским дорогам Северной Италии.

Роммель откупорил свою бутылку, разлил пиво по двум кружкам и одну из них протянул капитану. Теперь он вел себя со Шмидтом не как с подчиненным, а как с единомышленником. А главное, ему понравился практицизм, с которым капитан подходит к их теперь уже общему делу.

– Над этим стоит подумать.

Вода в бадье слишком плохо охлаждала напиток, и Шмидту он показался мыльно-горьковатым на вкус. Тем не менее оба офицера срывали губами его желтоватую пену, как лепестки с цветков райского блаженства.

– Подобрать команду вам поможет лейтенант Кремпке.

– Почему именно он?

– Сын ювелира и его же ученик.

– Даже предположить не мог, что и сыны ювелиров тоже умудряются попадать в армию, да к тому же в «африканскую».

– Не удивляйтесь, если хорошо поискать, мы найдем у себя и племянника английского короля.

– Все ювелиры – дерьмо. Как и племянники. Однако лейтенанта этого, «ювелирного», из-под пуль следовало бы изъять, причем сделать это надо немедленно.

8

Субмарина «U-1230» готова был к отходу. Командир ее, капитан-лейтенант Ральф Штанге, лично проследил, чтобы в чрево подлодки, входящей в «конвой фюрера» и по водоизмещению своему значительно превосходящей любую из обычных боевых субмарин, загрузили почти сотню ящиков с неизвестным ему содержимым и разместили в специальной пассажирской каюте десятерых господ, которые хотя и были облачены в армейскую форму, однако больше смахивали то ли на медиков, то ли на каких-то научных работников. А задавать подобным пассажирам какие-либо вопросы на фюрер-конвойной базе «Нордберг» было не принято.

Шли минуты полной готовности, экипаж давно занял свои места согласно штатному расписанию, однако приказа на отход от причала все не было и не было. И только командир субмарины знал, что на берегу, в кабинете отдела «СД-Нордберг», томятся двое главных его пассажиров, которых он обязан был высадить в заданной точке побережья США. И что они не могут подняться на борт субмарины, пока не появится их шеф, Отто Скорцени.

Но и капитан-лейтенант до сегодняшнего дня даже догадываться не мог, что все то время, пока субмарину готовили к спецрейсу, Скорцени, с которым он теперь уже был знаком лично, находился в Будапеште. С приближением советских войск к границам Венгрии ее правитель адмирал Хорти все больше склонялся к тому, чтобы вступить в сепаратные переговоры со Сталиным, дабы выйти из-под крыла рейха так же «красиво» и бескровно, как это уже сделали Румыния и Болгария. А допустить этого фюрер не мог. Тем более что в его распоряжении находился человек, который способен был чуть ли не в одиночку организовать в Венгрии переворот и доставить Хорти в Берлин, пред его, фюрера, ясные очи.

И в способностях этого человека, своего личного агента по особым поручениям Отто Скорцени, фюрер не ошибся. Только вчера из Будапешта в Берлин прибыл специальный поезд. В нем Скорцени, под усиленной охраной, доставил своих пленников: самого адмирала, регента Миклоша Хорти, его сына Николауса Хорти, который, согласно завещанию, должен был стать следующим диктатором Венгрии, командующего Венгерской Дунайской флотилией, флигель-адъютанта Хорти генерал-лейтенанта Коломана Харди, коменданта Будапешта генерала Бакаи, директора венгерской компании речного судоходства, крупного финансиста и друга семьи Хорти Феликса Борнемисцу и еще с десяток высокопоставленных военных и чиновников, обезглавив таким образом всю, теперь уже бывшую, хортистскую Венгрию и приведя к власти фашистскую (нилашистскую) партию «Скрещенные стрелы» во главе с Ференцем Салаши.

Ясное дело, что в порыве признательности Салаши тотчас же поклялся перед Скорцени, как перед святым апостолом Павлом, до конца оставаться верным фюреру и рейху и выполнять все ранее оговоренные союзнические обязательства. Скорцени же, в свою очередь, снизошел до того, что благосклонно позволил Салаши провозгласить самого себя «вождем великой венгерской нации».

Это был триумф. Фюрер, штаб Верховного главнокомандования, штаб Гиммлера – ликовали. Всю операцию по аресту венгерского руководства и штурму городской крепости в Буде, которая была резиденцией правительства, Скорцени провел, имея в своем распоряжении всего лишь десяток спецагентов, входящих в его отряд «коммандос», да истребительный батальон СС «Центр». И вся эта сложнейшая операция прошла практически без потерь.

В Берлине вновь воспряли духом, а у воинов СС, у германской молодежи появился свежий пример и свежий герой для подражания. Забыв о поражениях на фронтах и все более чувствительных ударах союзной авиации по городам Германии, газеты писали о подвиге истинного воина СС, истинного арийца, преданного и непоколебимого рыцаря германского духа. И, конечно же, убеждали своих читателей, что таких солдат рейха германский народ взрастил немало.

Ну а в тот день, когда экипаж субмарины «U-1230» завершал последние приготовления к выходу в океан, Скорцени докладывал фюреру о выполнении специального задания в Венгрии. Завершил он при этом свой доклад так, как обычно завершал все свои краткие, но буйные, словно разрушительный порыв торнадо, речи: «И никаких псалмопений по этому поводу в Венгрии или в какой-либо иной стране мы не потерпим! Никаких псалмопений!»

Гитлер, Йодль, Гиммлер, Дениц, Кальтенбруннер, Кейтель и все остальные, кто присутствовал на «венгерских рейхторжествах», уже прекрасно знали эту фразу личного агента и любимца фюрера. То, что Скорцени, почти не имея никаких воинских сил, сумел швырнуть к ногам фюрера предательски взбунтовавшуюся Венгрию, казалось им совершенно невероятным. Но он, черт возьми, сделал это. И сейчас вновь стоит перед ними, готовый к выполнению дальнейших секретных заданий любой сложности, в любой стране и при любых условиях.

Каждый из этих руководителей рейха прекрасно понимал, что их режим, их страна уже находятся на грани гибели, и теперь, поражаясь мужеству и уверенности в своих силах Отто Скорцени, они смотрели на него как на последнюю надежду фюрера, как на некоего мессию, способного изменить ход событий не только в Италии, Венгрии и в любой иной союзной стране, но и в целом весь ход войны. Просто пока еще он не получил соответствующего приказа фюрера. «И никаких псалмопений по этому поводу, никаких псалмопений!»

Расчувствовавшись, фюрер лично вручил ему Золотой рыцарский крест и присвоил чин оберштурмбаннфюрера, то есть подполковника войск СС. Так, с Золотым рыцарским крестом на груди и с наспех прикрепленным еще одним плетеным квадратом на левой петлице, Скорцени и прилетел к упрятанной в скальный массив подземной базе «Нордберг».

– Вы все еще здесь?! – прогромыхал он своим слегка осипшим басом так, что командир субмарины и двое агентов, выступавших теперь под именами американцев Эдварда Грина и Джека Миллера, которые, как им и приказано было, дожидались его, сидя в кабинете начальника отдела «СД-Нордберг», – подхватились и вздрогнули. Из сообщений «Германского радио» они уже знали о беспрецедентной операции Скорцени в Венгрии и о почестях, оказанных ему фюрером, и теперь смотрели на него почти с благоговением, как на истинного диверсанта-профессионала. – Какого дьявола?!

– Нам приказано было, – попытался оправдаться Гимпель-Миллер, однако Скорцени терпеть не мог оправданий.

– Вам приказано было прибыть в Нью-Йорк и провести там такую операцию, чтобы Америка содрогнулась от ужаса, президент США на коленях вымаливал у фюрера достойные условия капитуляции своей страны, а последующие поколения диверсантов всего мира изучали бы вашу операцию «Эльстер» как классический образец действий группы диверсантов в условиях Америки. И никаких псалмопений по этому поводу, никаких псалмопений!

Отправив капитан-лейтенанта на борт субмарины, Скорцени внимательно ознакомился с поддельными документами агентов и их специальными водонепроницаемыми чемоданами, под двойным дном которых лежали десятки тысяч долларов, специальные упаковки с бриллиантами, миниатюрные фотокамеры, пакетики с чернилами для тайнописи, а также специальная, и тоже миниатюрная, радиоаппаратура.

– Уточняю ваше задание, – проговорил Скорцени, оставшись довольным снаряжением агентов. – Прежде всего вам предстоит легализоваться, затем в ваши задачи будут входить: наведение ракет на цели в Нью-Йорке, а со временем, возможно, и в некоторых других городах; сбор информации о работах американцев по созданию атомной бомбы; содействие диверсионным группам, которые будут прибывать в основном из Аргентины, в их операциях на важнейших военных предприятиях США. Явки, пароли и все прочее вы уже получили. Канал доставки денег и новейшей аппаратуры радионаведения мы наладим. Вопросы ко мне есть?

Агенты молча переглянулись и покачали головами.

– Я требую, чтобы вы работали профессионально, с соответствующими мерами предосторожности, но в то же время храбро, с выдумкой и даже с определенной долей диверсионного куража. В конце концов, вы – агенты СД, лучшей разведывательно-диверсионной службы мира, и этим все сказано. В то же время вы знаете приказ рейхсфюрера СС Гиммлера о том, что ни один сотрудник СД не имеет права сдаться противнику или попасть в его руки живым. Ампулы с ядом вы получили?

– Так точно.

– Запомните, что для вас раскусить ампулу с ядом – такое же проявление величия духа и такой же акт сохранения чести, как для самурая – харакири. Все, поднимайтесь на борт субмарины. С этой минуты операция «Эльстер» началась.

9

Звездная ночь Сардинии окончательно усмирила остатки шторма, и на море снизошла насыщенная свежестью южная благодать.

Фон Шмидт понимал, что вслед за ней, утром, над караваном появятся звенья английских или американских штурмовиков, тем не менее воспрял духом. И даже позволил себе отчитать совершенно измотанного штормом ефрейтора-эсэсовца, поднявшегося откуда-то из чрева линкора, словно из склепа, и теперь устроившегося на каком-то ящике у подножия мачты.

– Дерьмо, – благодушно изрек оберштурмбаннфюрер, имея в виду не столько послештормовые экзальтации ефрейтора, сколько усеянное звездами небо, убаюкивающую черноту моря, корабль и все прочее, что составляло понятие «этот мир». И никто в «этом мире» не смог бы истолковать, какой именно смысл вкладывал в это далеко неаристократическое словцо барон фон Шмидт.

Спросив на всякий случай фамилию ефрейтора, оберштурмбаннфюрер записал ее себе в блокнотик и, вновь провозгласив: «Дерьмо!», – отправился к себе в каюту. Он с удовольствием прилег бы там, если бы не присутствие подполковника Крона. Барон не то чтобы невзлюбил этого человека – для него невыносимым было ощущение самой близости вермахтовца. Полное невосприятие этого неврастеника, по-шутовски подергивающего правым плечом, срабатывало уже с расстояния в десять шагов.

– Кажется, все улеглось? – полуистощенно спросил тем временем подполковник. Едва линкор отошел от пирса, как он забрался в свою усыпальницу и больше не поднимался. Шторм воздействовал на него так же губительно, как и само его, Крона, присутствие – на оберштурмбаннфюрера.

– Вы все проспали, подполковник. Мы уже давно на дне.

– Несколько раз мною овладевало именно такое ощущение.

– Не наблюдаю истинно германского духа, подполковник. Море, корабль, контейнеры… – все это дерьмо. Истинно германский дух – вот то единственное… Все остальное – дерьмо!

– Как только высадимся в Генуе, следует затребовать подкрепления.

– Зачем? Нас и так слишком много. Слишком… много. Кстати, не изволите ли продиктовать мне список ваших солдат? Кажется, вы утверждали, господин Крон, что знаете их на память.

– С этим можно было бы подождать и до утра, – простонал подполковник, словно от зубной боли.

– Предпочел бы сейчас.

– Делать вам нечего, – проворчал Крон. Тем не менее тут же начал называть фамилии.

Переписав их в свой блокнотик, оберштурмбаннфюрер быстро перенес туда и список эсэсманов. Обнаружив, что забыл фамилию оставшегося на палубе ефрейтора, фон Шмидт вдруг открыл для себя, что очень скоро ему понадобится знать не только имена всех принимавших участие в доставке сокровищ в Европу, но и все, что только можно, – о самих этих людях. И твердо решил, что утром потребует от командора предоставить списки экипажей всех четырех кораблей.

– Простите мое любопытство, подполковник, но в офицерском клубе в Тунисе вас именовали дантистом. Довоенная профессия?

– Какая еще профессия? – неохотно отмахнулся Крон.

– Не родственник ли Крона, ставшего творцом знамени Третьего рейха?[51]

– Именно потому, что этот «краснознаменщик» был дантистом, меня тоже принимают за его коллегу.

– Флаг рейха – из рук дантиста! – брезгливо процедил барон. – Дерьмо! У вас, подполковник, нет желания повернуть «Барбароссу» к берегам Сардинии и спрятать наши контейнеры где-нибудь в прибрежной отмели?

– Не дают покоя лавры Генри Моргана?[52] – съязвил Крон. – Что вы предлагаете – захватить корабль?

– А почему бы и нет? Мы захватываем корабль. Меняем курс. Высаживаемся на пустынном берегу Сардинии, прячем золото, а сами скрываемся в горных районах острова. До тех времен, когда можно будет воспользоваться своими сокровищами.

– У меня есть только одно желание: в точности выполнить приказ фельдмаршала Роммеля. И я не желаю вести на эту тему никаких других разговоров.

– Сокровища фельдмаршала – дерьмо! – примирительно согласился фон Шмидт и, прихватив из своих собственных «сокровищ» бутылку французского вина, отправился в кают-компанию.

Блеск золота, конечно же, возбуждал его. Но еще больше возбуждало и тревожило предчувствие того, что он может уйти на дно вместе со всеми африканскими сокровищами. Уйти на дно самому – с этим он еще мог смириться. Но лечь на ил вместе со сказочными богатствами – казалось немыслимой несправедливостью.

А тем временем тревога нарастала. Шмидт не мог простить Гиммлеру его легкомыслия. Он предложил рейхсфюреру не рисковать. К чему морской караван? Троих солдат вполне достаточно, чтобы упрятать сокровища в укромном местечке мыса Эт-Тиба. От которого до Сицилии рукой подать. Причем упрятать так, чтобы следы сокровищ потерял даже Роммель. На подъезде к порту, в районе Хальк-Эль-Уэда, он со своими эсэсовцами мог увести грузовик в район мыса и припрятать в отрогах Тунисского хребта. Но Гиммлер упорно настаивает на том, чтобы тащиться с сокровищами к Альпам и припрятать их в районе ставки фюрера «Бергхоф».

Опустошив в сумрачном одиночестве половину бутылки, барон так и уснул в кресле беспечным сном разбогатевшего в мечтаниях нищего. А проснулся уже тогда, когда загрохотали зенитные корабельные орудия, а все пространство над кораблем изрыгало рев авиационных моторов.

«А ведь ты никогда не простишь себе того, что, припрятав невиданные сокровища, так и вернешься с войны разорившимся аристократом, не имеющим за душой ничего, кроме трех орденов и двух нашивок за ранение», – молвил он себе, вновь принимаясь за бутылку прекрасного вина. Все равно более защищенного места на этом «летучем голландце» ему не найти. И на палубе с его пистолетом тоже делать нечего. Так стоит ли напрашиваться на третью нашивку?

– В этот раз налетели не англичане, а американцы, – презрительно сплюнул себе под ноги командор, когда налет был завершен. – Я отчетливо видел их «темнесы»[53].

– Какое это имеет значение? – отмахнулся барон. – «Темнесы», «спитфайтеры»[54] … Все они – дерьмо!

– Появление американцев может означать, что и они тоже знают об операции «Бристольская дева».

– Просто они увидели германские кресты и устроили нам «ужиную охоту».

– А предчувствие подсказывает мне другое, оно подсказывает мне, что после войны америкашки начнут путаться у нас под ногами вместе с англичанами.

– Только этого нам не хватало. Американцы, «темнесы»… Дерьмо!

10

Главная ставка фюрера «Вольфшанце» располагалась недалеко от Растенбурга, в густом сосновом лесу, самим видом своим навевавшем на грустные размышления о бренности мира сего, и в дичайшем захолустье, которое только можно было себе представить.

Почему фюрер избрал для своей ставки именно эту мрачную, удручающе действующую на психику местность – этого Роммель понять не мог. Как не мог он понять и того, почему фюрер так много времени проводит здесь, теперь уже под боком у русских, почти за шестьсот километров от Берлина.

«А ведь похоже, что этот негодяй боится теперь своих германцев больше, нежели русских, – констатировал про себя фельдмаршал, когда машина, присланная на Растенбургский аэродром генералом Йодлем, начала погружаться в чащобу мрачного бора. – В центре Германии множество прекрасных мест, со здоровым климатом, хорошими дорогами и куда более близких к Берлину и Мюнхену. Но похоже, что он уже возненавидел Германию так же, как Германия, мыслящая Германия, – поправил себя Роммель, – начинает ненавидеть его».

Великий воитель пустыни знал, что, начиная с осени 1942 года, с того времени, когда началась завершающая фаза операции русских под Сталинградом, Гитлер почти безвыездно живет здесь, в «Вольфшанце», до предела ограничив круг людей, которые имеют доступ к самой ставке, а тем более – к нему.

Как бывший начальник личной охраны Гитлера, фельдмаршал Роммель прекрасно знал характер, способ мышления и повадки этого волка-одиночки. И давно утвердился в мысли, что такой человек не может, не должен возглавлять государство. Да, на каком-то этапе становления рейха он сыграл свою роль, но теперь уже совершенно ясно, что к власти должен прийти человек иного склада характера, иного способа мышления; человек, умеющий смотреть правде в глаза и реально оценивать складывающуюся ситуацию. Потому что фюрер, похоже, на это уже не способен.

Роммель пока что не афишировал своих взглядов, поэтому мало кто догадывался, что в своем восприятии фюрера он, как и многие другие офицеры и генералы, прошел путь от восхищения им и безоглядной преданности до почти полного невосприятия этого человека как личности, полководца, государственного деятеля. Особенно обострилось это невосприятие после того, как, осуществляя свою операцию «Уран», русские в ноябре 1942 года прорвали кольцо осады Сталинграда на участке 3-й Румынской армии, а затем сомкнули кольцо вокруг группировки Паулюса.

Если бы тогда фюрер позволил Паулюсу пойти на прорыв, поддержав его группировкой Манштейна и ударами авиации, а также наладил эвакуацию окруженных по воздуху, многие из тех 330 тысяч солдат, которые затем погибли или попали в плен, могли быть спасены.

Но в ответ на все просьбы Паулюса предоставить ему свободу действий Гитлер требовал от него во что бы то ни стало взять Сталинград, что было чистым безумием. На том же основании Гитлер запретил Паулюсу капитулировать. А когда уже даже не дни, а часы группировки были сочтены, фюрер оповестил Германию «Сводкой Верховного командования» собственного сочинения, в которой утверждалось, что германские войска «вгрызлись в Сталинград» и по-прежнему удерживают город.

Роммель потому так болезненно и воспринимал крах войск фельдмаршала Паулюса, что точно так же фюрер поступает сейчас и с его собственной группировкой. Он прекрасно понимал, что его группу армий «Африка» ждет такая же судьба, какая совсем недавно, 31 января, постигла и сталинградскую группировку.

Преодолев три поста, уже на первом из которых пришлось расстаться со своим личным оружием, Роммель наконец предстал перед «зоной безопасности № 1», за оградой которой находился бункер фюрера. Фельдмаршал знал, что какое-то время Гитлер обитал в одном из деревянных коттеджей, однако после Сталинградской катастрофы, опасаясь налетов авиации, он перебрался в огромный бетонный бункер, где занимал три небольшие комнатки, одна из которых была превращена в служебный кабинет.

– Это хорошо, что вы прибыли, Роммель, – встретил его начальник личного штаба фюрера генерал Йодль. – Гитлер уже спрашивал о вас. Фюрер глубоко переживает по поводу положения дел в Африке, которое очень напоминает ему ситуацию, существовавшую до конца января под Сталинградом.

Роммелю знакомо было это выражение Йодля: «Фюрер глубоко переживает» – которое всегда обозначало одно и то же: «Фюрер крайне недоволен…»

– А как вы считаете, генерал, после Сталинграда фюрер сделал надлежащие выводы, чтобы не допустить такого же разгрома в Африке? Разве начальник Генштаба сухопутных войск Гальдер не предупреждал фюрера, что армия не в состоянии наносить сразу два удара на юге России: в направлении Сталинграда и в направлении Кавказа? При этом Гальдер благоразумно предлагал сосредоточить все силы на Сталинградском направлении, а после взятия этого города выработать новый план наступления. И чем это кончилось? Тем, что фюрер отстранил Гальдера от должности и пришел в такую ярость, что все побаивались, как бы для бывшего начальника Генштаба дело не кончилось разжалованием и трибуналом.

Они встретились взглядами. Йодль молчал. Роммель понимал, что генерал согласен с ним и поддерживает его, но «штабная молва» уже донесла до «африканца», что отношения между Гитлером и Йодлем накалились до предела. Фюрер отправил его с инспекционной поездкой на Кавказ, дав задание выяснить, почему войска развивают наступление в сторону Грозного, к залежам нефти.

Реальное положение дел на этом фронте настолько поразило начштаба, что, несмотря на всю свою прирожденную осторожность, он решился обрисовать фюреру реальную картину того, что в действительности происходит у подножия Большого Кавказского хребта.

Непонятно, что ожидал услышать от него фюрер и ради чего он посылал своего начштаба на фронт, но, выслушав доклад Йодля, Гитлер пришел в такую неуемную ярость, что выставил его из своего кабинета, а вскоре объявил, что намерен отстранить от занимаемой должности. И, наверное, отстранил бы, но, как оказалось, на место Йодля он метил назначить… фельдмаршала Паулюса!

Но так уж случилось, что Паулюс сдался русским за двое суток до своего нового назначения; утверждают, что на столе Гитлера уже якобы лежал соответствующий приказ. Правда, одного никто не мог понять: каким образом фюрер собирался доставить Паулюса из какого-то холодного сталинградского подвала, где размещался к тому времени его штаб, в свою ставку «Вольфшанце».

Капитуляция Паулюса настолько выбила Гитлера из привычной штабной колеи, что на какое-то время он попросту забыл об идее отстранения Йодля. А теперь то ли смирился с его присутствием в ставке, то ли, впадая в маниакальную подозрительность, никак не мог подыскать ему достойной замены.

Как бы там ни было, а вечно осторожничавший Йодль теперь стал еще более осторожным, вот почему, внимательно выслушав Роммеля, он лишь повторил то, что Лис Пустыни уже слышал:

– Как я уже сказал, фюрер глубоко переживает по поводу положения дел в Африке, фельдмаршал Роммель. Поначалу он планировал выслушать ваш доклад на заседании штаба, но сегодня утром решил принять вас в своем кабинете в бункере и поговорить наедине. Я уже доложил адъютанту фюрера о вашем прилете; он заверил, что фюрер с нетерпением ждет вас.

11

Бункер предстал перед Роммелем таким, каким он и должен был предстать: мрачновато-влажным, с запахом прелости, плесени и еще чего-то такого, что присуще только огромным подземельям. Прежде чем спуститься в него, фельдмаршал поинтересовался у генерала Йодля, часто ли случаются авианалеты на ставку, на что тот пожал плечами и сдержанно, однако достаточно иронично, ухмыльнулся:

– За последние два месяца ни одной попытки прорваться сюда русские не предпринимали. Так, несколько разведывательных полетов над окрестностями…

– Ни одного налета на ставку?!

– Порой мне кажется, что они знают, как ведет себя Гитлер, и демонстративно игнорируют его бункер – мол, зачем зря терять самолеты? Есть объекты поважнее.

«Тогда какого дьявола он забился в эти казематы?! – изумлялся Роммель, уже переставая реагировать на приветствия расставленных по нишам часовых, которых тоже было здесь непростительное множество. Притом, что каждый эсэсовец спасительно нужен был сейчас там, в боях. – Что ему здесь делать? И вообще, до какой стадии деградации должен доходить главнокомандующий войсками, чтобы за сотни километров от линии фронта, имея такую мощную охрану, еще и загонять себя в подземелье?! Что-то здесь не то, – говорил себе Великий воитель Великой пустыни, – что-то не то!»

Адъютант впустил Роммеля в кабинет, когда самого фюрера там еще не было. Роммель осмотрелся: голые, отсыревшие бетонные стены, дешевенькие столы и стулья, огромный сейф и небольшая полка, на которой книги и какие-то бумаги валялись в полном беспорядке.

«И это кабинет фюрера!»– покачал головой фельдмаршал.

Но еще больше он ужаснулся, когда в проеме двери, ведущей в соседнюю комнату, показалась согбенная фигура самого Гитлера. Роммель, естественно, слышал о том, что в последнее время фюрер сильно сдал, но даже представить себе не мог, насколько удручающе это проявлялось: согбенная спина, по-старчески опущенные плечи, посеревшее, испещренное морщинами, изможденное лицо, выцветшие водянистые глаза…

– Здравствуйте, Роммель, – едва слышно пробубнил вождь нации и впервые за все время их близкого знакомства не подал ему руки. – Садитесь.

Фельдмаршал давно сел, а фюрер все перекладывал на столе с места на место какие-то бумажки, так ни разу и не встретившись с Роммелем взглядом.

– Что у вас там происходит, Роммель? – нарушил он молчание уже тогда, когда, казалось, совершенно усыпил бдительность фельдмаршала. – Почему мы проигрываем сражение за сражением? Почему отдали противнику почти всю территорию, которую еще недавно контролировали?

Обвинение было настолько серьезным, что фельдмаршал понял: спасти его может только очень уверенная наступательная тактика.

– Я мог бы ответить очень кратко: группа армий «Африка», которую вы поручили мне создать и возглавить, до предела истощена. Многие части потеряли до половины своего личного состава. Не хватает танков, почти нет авиации, очень мало зенитных орудий, в силу чего мы почти полностью уступили англичанам свое былое господство в воздухе. Многие части давно следовало отозвать на отдых и переформирование. Противник значительно превосходит нас в численности и в техническом оснащении. Он постоянно получает свежие подкрепления и располагает сейчас достаточным резервом для развития любого наступления, а также на случай нашего прорыва.

– Но у этого противника нет нескольких сотен километров Восточного фронта, который съедает все мыслимые людские и технические ресурсы, – затравленно как-то пробубнил Гитлер, всем своим видом демонстрируя вселенскую усталость от всего: от военных сводок, требований своих штабов, жалоб, амбиций и бездарности командующих; от высказанных и невысказанных, но подразумеваемых упреков.

Этот человек не зря загнал себя в подземелье ставки. Судя по всему, психологически он давно уже чувствует себя затравленным, истощенным, загнанным в казематы, в подземелье, в саму безысходность своей собственной судьбы.

– Я это знаю, – как можно тверже заверил его Роммель и положил перед Гитлером несколько скрепленных листиков с отпечатанным на пишущей машинке текстом.

Гитлер взял доклад, повертел в руке, но так и не решившись полистать его, отложил в сторону от себя, подальше от глаз.

– Все мы очень надеялись на вас, Роммель, – тихим, слегка дрожащим голосом произнес тот, чей голос не раз заставлял трепетать миллионы людей. – Сводки, которые мы раньше получали из африканского театра боевых действий, способны были затмить любые неудачи на Восточном фронте. Разве не так?

– Вы правы, мой фюрер.

– Тогда объясните мне, что там произошло.

– Ситуация в Африке резко изменилась. Причем довольно давно, о чем я множество раз информировал штаб Верховного командования и лично вас. Правда заключается в том, что на севере Африки теперь иная ситуация. И настало время трезво взглянуть этой правде в глаза.

– Мы все надеялись на вас, Роммель, – с каким-то детским упрямством вторил сам себе Гитлер, словно рассчитывал, что в конце концов Лис Пустыни передумает и предоставит ему доклад совершенно иного содержания, в котором все будет выглядеть так же лучезарно, как и во времена африканских побед Роммеля.

– У вас в руках мой самый краткий, но тем не менее достаточно подробный доклад о действиях Африканского корпуса в течение последних шести месяцев; характеристика его частей, а также других частей и соединений группы армий «Африка», хотя, замечу, группой армий это соединение можно назвать только условно.

Гитлер во второй раз взял листики, подержал их на весу и вновь переложил подальше от себя.

– Мне бы очень хотелось, чтобы вы ознакомились с моим докладом, – молвил Роммель, – тогда наша беседа была бы предметнее.

– Не сомневайтесь, Роммель, я очень внимательно с ним ознакомлюсь, – все так же полувнятно пробубнил Гитлер, однако на сей раз в словах его уже улавливалась некая угроза. – Только со временем. А пока что скажите мне правду, Роммель: там, в Африке, что, действительно ничего уже нельзя изменить?

– Мы держались в этих чертовых песках, сколько могли, – нервно отреагировал генерал-фельдмаршал. – Каждый солдат, провоевавший в тех адских условиях, достоин Железного креста. Но теперь нужно срочно ликвидировать все наши плацдармы в Северной Африке, временно оставив только один, на северо-востоке Марокко. Людей и технику из этих плацдармов следует срочно эвакуировать: часть – в Марокко, часть – в Италию. А затем приняться за эвакуацию марокканской группировки. Если до начала июня[55]  мы не сделаем этого, то бессмысленно погубим в Африке еще сотни тысяч людей.

Прежде чем как-то отреагировать на этот план, фюрер приказал адъютанту пригласить к нему Кейтеля и Йодля. Фельдмаршал хотел было предупредить фюрера, что Кейтель в Берлине, но вовремя спохватился, поскольку буквально через минуту начштаба Верховного командования уже стоял перед фюрером. При этом командующего «Африкой» Кейтель демонстративно не замечал. Вслед за ним появился и Йодль.

Фюрер поднялся, только теперь вынудив подняться и Роммеля, и дрожащими руками долго пытался застегнуть верхнюю пуговицу на своем френче, однако, так и не справившись с этой непосильной сейчас задачей, оставил ее в покое.

– То, что вы предлагаете, Роммель, – наконец произнес Гитлер то, что ему обязательно захотелось произнести в присутствии двух начальников штабов, – для нас – для штаба, для вермахта, для германского народа совершенно неприемлемо. Вы упорно предлагаете начать немедленную эвакуацию наших частей из Северной Африки…

– Для начала, позволю себе уточнить, – молвил Роммель, – следует эвакуировать части из нескольких наших плацдармов-анклавов.

– Для нас это, Роммель, совершенно неприемлемо, – повторил Гитлер. – Наши войска останутся в Африке, чего бы нам это ни стоило. Мы подбросим туда несколько свежих дивизий и разовьем наступление по направлению на Бенгази и Триполи, чтобы вернуть себе все побережье, вплоть до Александрии. Тем самым мы заставим англичан и их союзников перебрасывать туда все новые и новые части, отвлекать значительное количество техники и авиации, которые они могли бы использовать на европейском театре действий.

Излагая все это, Гитлер приблизился к приставному столику, на котором лежала карта Западной Европы и Северной Африки, и, войдя в раж, несколько минут разглагольствовал об исторической миссии германского народа в деле колонизации Северной Африки, благодаря которой постепенно удастся германизировать все Средиземноморье, превратив само Средиземное море – в море, свободное от вражеских кораблей, на котором будут господствовать только военно-морские силы Германии и вспомогательный союзнический флот Италии.

Роммель взглянул на Кейтеля и Йодля. Он не знал, как эти генералы вели себя в подобных случаях наедине с фюрером, но теперь оба они стояли, опустив глаза. Они, ясное дело, давно привыкли к подобным словесным излияниям Гитлера, но даже всем генералитетом осмеянный «Кейтель-Лакей-тель», и тот, как профессиональный военный, чувствовал себя в эти минуты по-идиотски. Ибо выслушивать подобный бред, тем более изо дня в день, это, конечно же, было мучительно.

– Вот почему, – наконец решил завершить свои военно-морские грезы Гитлер, – мы заявляем вам, Роммель, что никогда не согласимся с вашим планом сдачи врагу германских позиций на севере Африки.

– Очень жаль, – нашел в себе мужество ответить Роммель, хотя понимал, что тотчас же может накликать на себя яростный гнев вождя нации. – Если бы вы приняли его, мы могли бы спасти как минимум сто тысяч своих солдат, которые понадобились бы при защите территории уже самой Германии, а возможно, и при защите Берлина.

Гитлер медленно поднял голову и почти с ненавистью взглянул на Роммеля.

«… Вот на этом твоя военная карьера и завершилась, – с тоской подумал Великий воитель пустыни. – Уж этого Гитлер тебе не простит».

Однако фюрер не взорвался порывом артистической ярости, как это он обычно делал в подобных случаях. Еще несколько мгновений он выжидающе смотрел на некогда лучшего из своих полководцев, затем молча вернулся за свой стол и сел, не предложив при этом стульев своим генералам.

– Как вы считаете, Кейтель, мы должны эвакуировать наши войска из Африки? – спросил Гитлер после умопомрачительной паузы. – Позволительно ли нам делать это?

– Никак нет, мой фюрер. У нас там еще много сил, а посему, при надлежащем обеспечении боеприпасами, мы попытаемся…

– Достаточно, Кейтель, – поморщился фюрер, – достаточно, и так все ясно.

Йодль в это время напрягся, ожидая, что фюрер пожелает выслушать и его мнение, однако вождь счел это лишним, предоставив начальнику своего личного штаба роль безмолвного статиста.

И только теперь Роммель понял, зачем Гитлеру понадобилось приглашать на концовку своего разговора с командующим «Африкой» двух начальников штабов: он стремился превратить их в соучастников очередного преступления. Свое нежелание спасать сотни тысяч солдат он хотел преподнести потом как решение, вызревшее у него совместно с начальниками штабов, а значит, в нужное время переложить всю ответственность за бессмысленное «африканское жертвоприношение» на эти штабы.

– Вы, Роммель, слышали наше мнение. Ваш план отклоняется. Решительно отклоняется. Мне известно, что в последнее время вам серьезно нездоровится. Ваше здоровье, очевидно, сказывается и на ваших фронтовых делах. Поэтому я запрещаю вам возвращаться в Африку. Нам дорого ваше здоровье, Роммель. Оставайтесь в Германии и основательно подлечитесь.

– Как прикажете, мой фюрер, – поиграл желваками Роммель.

Фельдмаршал обратил внимание, что приказа о его отстранении от должности командующего группой армий не прозвучало, следовательно, и в этом случае фюрер явно схитрил. Он приказал командующему африканской группировкой отдохнуть и подлечиться. Что в этом странного? Обычная забота о здоровье одного из лучших полководцев рейха.

Впрочем, Роммеля такая позиция пока что вполне устраивала. А там время покажет; возможно, фюрер успокоится и уже через две недели предложит вернуться в Африку. Аналогичная ситуация уже возникала в прошлом году. Тогда, в начале октября, фюрер тоже позволил ему подлечиться, а уже 24 октября отозвал его из отпуска и приказал отправляться в Африку.

Тем временем Гитлер подошел к сейфу, долго рылся там, пока наконец не извлек то, что ему нужно было, и вновь вышел из-за стола.

– Несмотря ни на что, генерал-фельдмаршал Роммель, я помню о ваших заслугах перед германским народом, перед рейхом. Поэтому я награждаю вас «Рыцарским Крестом с дубовыми листьями, мечами и бриллиантами»[56], то есть орденом, достойным великого полководца.

Как только фюрер вручил ему «Рыцарский крест», все три генерала вскинули руки в приветствии: «Хайль Гитлер!»

– Больше я вас не задерживаю, – тотчас же потерял интерес к ним фюрер.

Когда они вышли в приемную, Йодль сразу же, тепло и искренне, пожал Роммелю руку.

– Вы – мужественный человек, фельдмаршал, – сказал он. – Поздравляю с наградой, которую вы заслуживаете, как никто иной из наших фельдмаршалов. Это мое твердое мнение: как никто иной! Позвольте, я помогу вам прикрепить этот орден, для меня это честь.

Кейтель иронично взглянул на обоих, процедил: «Поздравляю, Роммель. А что касается фюрера, то он, как всегда, непредсказуем», – и вышел.

Начальник штаба Верховного командования вооруженными силами явно рассчитывал на совершенно иной финал встречи Гитлера с Лисом Пустыни, которая должна была, по его мнению, завершиться более бурно и уж ни в коем случае никаких наград не предполагала. В то же время он по-своему оправдывался перед Роммелем, давая понять, что фюрер попросту дезориентировал его относительно своих намерений, ибо в беседах с ним тет-а-тет звучали совершенно иные оценки и просматривались совершенно иные решения.

Уже возле штабного коттеджа Роммель неожиданно наткнулся на торопливо осматривающегося министра пропаганды Геббельса, который, судя по всему, только что прибыл в ставку.

– Вы побывали у фюрера, фельдмаршал? – близоруко присматривался он к поблескивающему бриллиантами «Рыцарскому кресту», единственной награде на маршальском мундире Роммеля.

– Имел честь.

– Об этом можно догадаться по награде, с которой я вас поздравляю. Германская армия давно гордится своим непобедимым фельдмаршалом Роммелем.

– В большей степени благодаря не моим военным, а вашим пропагандистским заслугам, – молвил Роммель.

Геббельс явно уловил в его словах иронию, однако не подал виду.

– Каждый вносит свой вклад в создание великого и величественного Тысячелетнего рейха, господин фельдмаршал. И на всякий случай напомню, что еще древние рыцари говорили: «Какой смысл сотворять подвиги, если о них никто не узнает?» Вот почему они так заботились о том, чтобы вместе с отрядом рыцарей в поход шли и рыцарские трубадуры. Так вот, моя цель служения Германии в том и заключается, чтобы народ знал своих героев и вечно помнил их подвиги. Если считаете, что я не прав, упрекните меня.

– Вы – мудрый человек, господин Геббельс. А главное, вы – человек на своем месте.

– Вот видите: минутная пропаганда, и из непобедимого фельдмаршала Роммеля, воспетого рыцарским трубадуром Геббельсом, вы превратились в славного трубадура Роммеля, воспевшего подвиги непобедимого рыцаря Геббельса.

– Так оно и получается, – впервые за этот день улыбнулся Роммель.

– А вы в течение стольких лет непростительно недооценивали пропаганду, фельдмаршал Роммель.

– Наоборот, в течение стольких лет я постоянно думал о том, что каждый второй мой солдат, который погиб в песках Ливийской пустыни, достоин талантливой рыцарской саги.

– …Каждая из которых будет начинаться словами: «…А еще, как утверждает Геббельс, служил в Африканском корпусе непобедимого фельдмаршала Роммеля славный рыцарь Мюллер или Шмидт…» Но это из области шуток. Если же коснуться серьезных вещей, то приходится констатировать, что наш фюрер, – дипломатично сменил тему Геббельс, – по-прежнему слишком много времени проводит в своем бункерном подземелье. И это не может не тревожить меня, фельдмаршал.

– Да, сейчас он тоже у себя в бункере.

– Вы знаете, Роммель, просто трагично, что фюрер так отгораживается от действительности и ведет такой нездоровый образ жизни. Он почти не бывает больше на свежем воздухе, сидит в своем бункере, размышляет и принимает решения[57], которые очень часто вступают… в некоторые противоречия с реальным положением вещей. Я не прав?

– Выскажите эти свои соображения фюреру, доктор Геббельс. Хотелось бы мне видеть его реакцию на ваши слова.

– Вот именно, Роммель, вот именно! – уже на ходу согласился с ним Геббельс, поспешливо направляясь ко входу в бункер.

12

– Теперь все понятно: это еще там, в Тунисе, сработала английская разведка, – сплевывал командор сгустки жевательного табака. – Авиация британцев преследует нас от самого мыса Карбонара. Можно подумать, что, кроме нашего конвоя, ни на море, ни на суше у англичан не осталось ни одной достойной мишени.

– И все же каждая миля приближает нас к Генуе.

– Или к небесам.

Барону было понятно настроение командора. Ведущий эсминец ушел на дно еще у южной оконечности Сардинии. Замыкающий бежал к берегам Тосканы, уводя за собой английскую подводную лодку. И кто знает, удалось ли ему уцелеть? Сам «Барбаросса» получил две бортовые пробоины и несколько палубных повреждений. Двенадцать моряков и часть солдат охраны погибли или были ранены. Не лучше обстояли дела и на линкоре «Рюген».

– На траверзе – остров Эльба, – доложили командору по переговорному устройству.

– Французов это, возможно, обрадовало бы, – зло сплюнул Аугштайн. – А нам нужно продержаться до темноты. – Он почти с ненавистью взглянул на зависшее справа по борту непогрешимо-беззаботное солнце и, нервно сжав кулаки, прошелся по мостику. – Второго такого налета мы попросту не выдержим.

– Но его может и не последовать. Дело идет к вечеру.

– Они не успокоятся, пока не убедятся, что от нашего конвоя остались только спасательные круги на воронках.

– Слева по борту скоро откроется мыс Капо-Бьянко. Если англичане угомонятся, к ночи мы сможем подойти к берегу и подремонтироваться.

– У нас нет для этого времени, – резко возразил Шмидт. – Ночь должна быть использована для перехода к Генуе.

– Тогда надо было позаботиться о прикрытии с воздуха, оберштурмбаннфюрер! – вспылил командор. – Как вы могли отправлять такой груз, не позаботившись ни о субмарине, которая отгоняла бы английские подлодки, ни о парочке истребителей, которые встретили бы нас хотя бы здесь, у Тосканского архипелага?

– Позволю себе заметить, командор, что я не распоряжаюсь ни подводным флотом, ни люфтваффе, – незло огрызнулся фон Шмидт. – И вообще, все, что здесь происходит, – это дерьмо. Подводный флот и люфтваффе – тоже дерьмо. Эту ночь мы еще продержимся, а на рассвете вызовем суда поддержки и авиацию.

Он хотел добавить еще что-то, но в эту минуту взвыла корабельная сирена, и командору вновь пришлось объявлять воздушную тревогу. Наблюдатели доложили, что с юго-запада подходят два звена штурмовиков.

– Еще полчаса ада, – молитвенно взглянул на небо командор, – и морское дно предстанет перед нами раем.

Он оказался прав: английские пилоты действительно устроили им настоящий ад. Были мгновения, когда не привыкшему к морскому бою оберштурмбаннфюреру хотелось только одного: чтобы все это поскорее закончилось, пусть даже вознесением на небеса через морское дно. Мысленно он уже поклялся, что никогда больше нога его не ступит ни на один корабль. Осталось только эту клятву осуществить.

Тем временем ничего не менялось: корабль все еще оставался между дном и поднебесьем, а британские пилоты, потеряв одну машину сбитой, вели себя еще более нагло.

В последнем сообщении, которое поступило с борта «Рюгена», говорилось: «Получил множественные повреждения. Тону. Разрешите уйти в сторону материка». И командору ничего не оставалось делать, как ответить: «Разрешаю».

А еще через несколько минут «Рюген» скрылся за каким-то необитаемым скалистым островком.

Сам же «Барбаросса» продолжал идти на север, стараясь поскорее приблизиться к спасительному мысу Капо-Бьянко. Когда появившиеся в небе два немецких истребителя приняли огонь на себя и распугали англичан, линкор уже еле держался на плаву. Его аварийные насосы работали, как захлебывающиеся легкие утопающего.

– Мы-то со своим золотом-серебром, командор, и на мели с пробоинами продержимся. Но если волны начнут омывать полотна великих мастеров, покоящиеся в трюмах «Рюгена», вместо одного из погибших полотен Гиммлер пришпилит к стенке своей виллы меня, – мрачно подводил итоги этой схватки оберштурмбаннфюрер фон Шмидт, при всей своей осторожности умудрившийся получить легкое осколочное ранение в предплечье. – И самое страшное, что он будет прав.

– Сейчас не время предаваться философствованиям. Лучше думайте, как поступим с грузом, господин оберштурмбаннфюрер. До Генуи мы теперь не дойдем – это уж точно. Оставлять его на корабле тоже опасно: если мы продержимся эту ночь на плаву, утром англичане нас добьют. Выгружать контейнеры на берег? Опасно. Насколько мне известно, в этом районе партизанят «деголлисты». Уж они-то обрадуются.

– Мы опять оказались в дерьме, – констатировал Шмидт. Однако командора ответ не удовлетворил. Он чувствовал свою ответственность за груз и требовал решения.

– С Берлином, а тем более – с «фольфшанце», где может находиться сейчас Гиммлер, нам не связаться, – напомнил он барону. – С фельдмаршалом, воюющим где-то в пустыне, – тем более.

Шмидт прошелся по слегка накрененной от перебора воды в отсеки палубе и, вцепившись в поручни, несколько минут напряженно вглядывался в видневшуюся вдалеке гряду подводных скал.

– На чем мы сможем доставить наши контейнеры туда, в промежутки между скал?

– Для баркаса они слишком тяжелы. Но море спокойное. Можем поставить их на плот, в основании которого будут два баркаса. Словом, я прикажу соорудить плот.

– Штурман обязан будет очень точно обозначить на карте места, в которых мы затопим контейнеры. А припрячем мы их в разных местах, сориентировавшись по скалам.

– Только не у подножия самих скал – слишком приметные ориентиры, – посоветовал командор. – К тому же к ним легко можно будет подступиться.

– Тоже верно. Подвели вы меня, командор. Линкор! Конвой! На что я полагался? Не корабли, а дерьмо!

– Ваши великосветские манеры, барон, общеизвестны, – сдержанно парировал командор, смачно сплевывая себе под ноги сгусток жевательного табака. – Следует ли демонстрировать их при каждом удобном случае?

13

Очередную радиограмму от своего американского агента Гимпеля, представавшего перед американской полицией в роли бизнесмена Джека Миллера, Скорцени читал уже в машине, которая увозила его на военный аэродром.

Сообщение оказалось тревожным: коллега Гимпеля агент Колпаг исчез! Его нет уже в течение недели. Гимпель не спешил сообщать об этом, рассчитывая, что коллега отыщется, но слежка, которую он установил за местом обитания Колпага, показала: тот действительно исчез и, скорее всего, оказался в руках сотрудников Федерального бюро расследований. Косвенно это подтверждается тем, что за местом предыдущего обитания Гимпеля теперь тоже установлена слежка.

Как сообщал Гимпель, сейчас он живет по запасному паспорту, выданному на имя, которое Колпагу неизвестно, в номере 1559 нью-йоркского отеля «Пенсильвания», в самом центре делового Нью-Йорка, где мало кому придет в голову искать его.

В подробностях этого сообщения нетрудно было уловить попытку агента Гимпеля доказать, что он не раскрыт и не работает под колпаком ФБР. Гимпель прекрасно понимал, что Скорцени сразу же пустит по его следу своего проверенного агента, и тот очень быстро все выяснит.

«Это провал! – понял Скорцени. – Да, Колпаг не знает нового имени своего коллеги, зато дал подробное описание его внешности и привычек, а главное, теперь американцам известна цель операции. И должно произойти чудо, чтобы при таких обстоятельствах в нужное время Гимпелю удалось установить радионаводящую аппаратуру в здании Эмпайр Стейт Билдинг!»

Самое поразительное, что эта радиограмма поступила как раз в тот день, на который Ракетный Барон Вернер фон Браун назначил пробный, испытательный пуск близнеца их «американской» ракеты, только без боевого заряда.

– Колпаг, черт бы его побрал! Этого следовало ожидать!..

– Простите, что вы сказали? – не понял водитель.

– Вас это не касается! – буквально взревел Скорцени. – Вы ничего этого не слышали и слышать не могли!

– Так точно, господин оберштурмбаннфюрер!

Скорцени вспомнил и прокрутил в памяти весь свой воспитательный разговор с Колпагом после того, как инструктор сообщил о его неблагонадежности. Понятное дело, что Колпага сразу же следовало «изъять» из операции, как это обычно принято. Однако Скорцени отступил от правила. Ему вдруг показалось, что психологического натиска, оказанного на агента, вполне достаточно, чтобы в дальнейшем не сомневаться в его благонадежности. Он даже подумывал над тем, не «укрепить» ли ему подобным же образом и другого агента, Гимпеля. Но Гимпель оказался на высоте, а вот Колпаг[58]…

Теперь Скорцени не исключал, что Колпаг сам сдался агентам ФБР и сейчас активно сотрудничает с ними. Или же его схватили, но на первом же допросе он раскололся. Конечно же, раскололся! Проверочные учебные допросы, которые проводились во «Фридентальской диверсионной школе», показали, что морально и психологически этот агент крайне неустойчив. Да это проглядывалось и во время воспитательной беседы. Но слишком уж он подходил для этой операции по своим анкетным данным, заполучить другого такого агента было трудно, а главное, для этого не оставалось времени.

Самолет уже подлетал к посадочной полосе Пенемюнде, а Скорцени все решал для себя: сообщать Брауну о провале агента или не сообщать? Дело в том, что, страхуясь от возможной неудачи, Ракетный Барон взял со Скорцени слово: в случае провала хотя бы одного из агентов тот немедленно должен сообщить об этом. Браун хотел исключить из цепи причин эту, одну из главных, связанную с радионаведением на цель.

Но к тому моменту, когда легкий генеральский самолетик коснулся колесами бетонной полосы, оберштурмбаннфюрер уже утвердился в мысли, что он не станет посвящать Брауна в проблемы своих американских агентов. Во-первых, Ракетный Барон слишком впечатлительный, а во-вторых, теперь уже – Скорцени решил позаботиться об этом – американцы узнают о намерении атаковать их высотное здание только тогда, когда предпринимать что-либо будет поздно. Или же будет избрана иная цель. А для того чтобы радиомаяк сработал, нужно, чтобы он был установлен всего за десять минут до подлета ракеты.

Браун словно бы предчувствовал неладное: как только Скорцени вошел в командный бункер, в котором сейчас никого из высоких берлинских гостей не наблюдалось, он тотчас же поинтересовался, нет ли каких-либо свидетельств того, что агенты уже провалились или же пребывают на грани провала.

– А что сообщает ваша собственная агентурная сеть, доктор Браун? – съязвил Скорцени.

– Увы, собственной сети у меня пока что нет.

– Так свяжитесь с сотрудниками ФБР, которые давно вами интересуются, и попросите не мешать вашему эксперименту.

– Придется последовать вашему совету, господин обер-диверсант.

Скорцени хотел съязвить еще что-то, однако, почувствовав, что и так перестарался и барон попросту может обидеться, поспешил успокоить:

– Все нормально, господин Браун. Агенты легализовались, здание осмотрено, место установки определено, ждут условного сигнала. И не рассчитывайте, дорогой доктор Браун, – уже более жестко, и не шутки ради, добавил он, – что вам позволено будет списать провал супероперации «Эльстер» на моих агентов.

– В мыслях такого не было, – проворчал Браун.

– И вообще, запомните: если ракета отклонится и, вместо небоскреба Эмпайр Стейт Билдинг, попадет в президентский дворец или в здание сената США, то не только наш фюрер, но и лично я готов простить вам эту непростительную оплошность.

Барон выдержал паузу, достаточную для того, чтобы Скорцени мог насладиться собственным остроумием, а затем перешел на исключительно деловой тон.

– Довожу до вашего сведения, господин Скорцени, что сегодня мы осуществляем пробный, испытательный запуск двухступенчатой ракеты «А-9, А-10». От ракеты, которая должна поразить Нью-Йорк, ее отличает только то, что в ней не содержится заряд взрывчатки весом в одну тонну, дабы в случае неудачи…

– Это понятно, – перебил его Скорцени.

– При общем весе ракеты в сто тонн эта тонна особой роли при испытании ракеты не играет. Кстати, длина ракеты достигает 29 метров, дальность полета – пяти тысяч километров. Упасть она должна в океан, чуть не долетев до американского побережья. Наша цель: испытать все стартовые механизмы, работу двигателей первой и второй ступеней, радиоаппаратуру, словом, проверить все расчетные данные.

– Исходя из ваших расчетов, сколько времени понадобится, чтобы ракета достигла Нью-Йорка?

– Тридцать пять минут чистого лета.

– Всего лишь?! Потрясающе!

– И семьдесят тонн горючего.

– Да черт с ним, с горючим! С такой скоростью США не может достичь ни один самолет, и, да простит меня Геринг, это уже аргумент в пользу ракетостроения. А посему чего мы ждем? Рузвельт нас благословляет.

По внутренней связи Браун еще раз проверил готовность ракеты и пусковой команды, поинтересовался, поднялись ли в небо самолеты из эскадрильи наблюдения, и, перекрестившись, рванул пусковой рубильник.

…Как вскоре доложили члены экспертной комиссии, сразу же после старта ракета вышла из-под контроля, значительно отклонилась от курса и взорвалась в небе над Северным морем, недалеко от Фарерских островов. Это был полный провал, похлеще того, что произошел в США.

– Вы сами все видели и все знаете, Скорцени. – Браун предстал перед оберштурмбаннфюрером бледным, голос его дрожал, чувствовал он себя крайне неловко.

– Но все же она взлетела, а это главное, – попытался утешить его оберштурмбаннфюрер. – Сколько времени понадобится, чтобы проанализировать просчеты и провести еще один пробный пуск?

– Как минимум месяц.

– Гитлер нас, надеюсь, поймет и простит, – в свойственном ему духе отреагировал Скорцени, – а вот перед президентом США Рузвельтом вам придется лично извиняться. Слово надо держать.

– Мне сейчас не до шуток, Скорцени.

– Мне – тем более. Кстати, настоятельно советую: следующую модель готовить с таким расчетом, что она будет пилотируемой, ее поведет пилот-смертник.

– Значит, все-таки с агентами у вас что-то не ладится?

– Просто с пилотом будет надежнее. Доброволец всегда найдется.

Браун немного помялся, но все же изрек:

– Поскольку вы все равно узнаете об этой встрече, то признаюсь, что вчера я беседовал с Марией Воттэ.

– С этого бы и начинали наш разговор.

– Это она сказала, что агентов, засланных в США, ожидает провал и что один из них будет казнен.

– Только один? – как бы между прочим уточнил Скорцени.

– Она так сказала.

– Почему же не сказала, что ракета ваша взорвется, не пролетев и четверти пути?

– Я не спрашивал об этом. Вообще запретил ей что-либо говорить по поводу своих испытаний.

– Это ж почему? Боитесь узнать о будущих проделках своей судьбы?

– Из суеверия. Знаете, с каждым новым испытательным пуском я становлюсь все более суеверным.

– Правильно становитесь, барон, – признал Скорцени, а подумав, что неплохо бы и самому связаться с Неземной Марией, добавил: – И передайте госпоже Воттэ, что, если она и впредь будет умничать по поводу моих агентов, в роли пилота-смертника на Нью-Йорк улетит она сама.

– С удовольствием сообщу ей это. Ведьма она, Скорцени. Это я вам говорю: настоящая ведьма. Может, от нее и происходят все наши беды.

– Лично я в колдовстве никогда замечен не был, тем не менее давно заподозрил, что из любого германского ракетчика получился бы неплохой инквизитор. Притом, что ракетчики они так себе. Уж извините, господин суеверный Ракетный Барон.

14

Вспоминать подробности всей той операции по затоплению сокровищ оберштурмбаннфюреру не хотелось. Тем более что в памяти она осталась как ночь сплошных кошмаров. Началось с того, что один из контейнеров матросы чуть было не уронили за борт еще во время погрузки на плот. Затем плот едва не подорвался на всплывшей у места захоронения мине. А закончилось тем, что во время выгрузки шестого контейнера фон Шмидт и еще один эсэсовец оказались за бортом. Того, второго, моряки так и не сумели спасти.

Но самое страшное ожидало оберштурмбаннфюрера, когда он вернулся в Берлин. Дело в том, что, прежде чем попасть к рейхсфюреру Гиммлеру, он оказался в кабинете Кальтенбруннера. И вот тут-то все и началось. Узнав о поспешном затоплении драгоценностей – без разрешения из Берлина, без попытки спрятать их на берегу, – начальник полиции безопасности и службы безопасности СД так рассвирепел, что чуть было не пристрелил его прямо в своем кабинете.

– Сколько часов после этого вашего акта трусости линкор «Барбаросса» продержался на плаву? – с ледяной вежливостью поинтересовался затем Гиммлер, когда фон Шмидт попал к нему на прием, уже не столько для доклада, сколько в поисках спасения. Ибо не было уверенности, что Кальтенбруннер оставит его в покое, а не загонит в концлагерь.

– Еще около трех часов. Но, понимаете…

– Сколько?! – поползли вверх брови Гиммлера.

– Около трех, господин рейхсфюрер. Удивив своей плавучестью даже… командора.

На самом деле агония корабля продолжалась не менее четырех часов, просто Шмидту страшно было вымолвить эту цифру.

– И теперь прикажете нам обшаривать морское дно вдоль всего северного побережья Корсики?

– У меня есть карта. И надежные приметы. Очень надежные. Утром британцы могли потопить «Барбароссу» или высадить десант. Наш, германский, катер наткнулся на нас совершенно случайно. Затем уже подошел итальянский торговый корабль. Если бы итальянцы узнали о контейнерах с драгоценностями, то еще неизвестно, как бы они повели себя.

Несколько минут Гиммлер зловеще молчал. Он сидел за столом, угрюмо подперев кулаками виски, и глядел куда-то в пространство мимо оберштурмбаннфюрера. Казалось, он вот-вот взорвется ревом отчаяния…

– У кого находится карта? – устало спросил Гиммлер, не поднимая глаз и не меняя позы.

– У меня.

– А еще?

– У фельдмаршала Роммеля.

– Еще?

– Больше ни у кого.

– Слишком уверенно заявляете это.

– Карты было две: у меня и подполковника Крона, которая теперь перекочевала к Роммелю. Но особые приметы знаю только я. Крон не был со мной на плоту.

– Существенно, – признал рейхсфюрер. – О копии позаботились?

– Так точно.

– Она должна находиться у меня.

Барон предвидел такой исход, извлек из кармана копию и положил на стол перед рейхсфюрером. Но приметы…

– Приметы вы укажете лично, – подарил ему индульгенцию на бессмертие рейхсфюрер. – Я распоряжусь, чтобы ни в коем случае на фронт вас не направляли. Но вы должны знать, я рассчитываю на вас.

…После африканского рейса и встречи с Гиммлером: прошло более года. Порой Шмидту казалось, что в пылу военной горячки в рейхсканцелярии и СД давно позабыли и о нем, и о сокровищах. Служить ему теперь выпало начальником штаба полка ваффен СС, расквартированного почти на самой бывшей границе с Данией, под Фленсбургом, и, поскольку командира полка вскоре должны были отозвать в Берлин, Шмидт всерьез рассчитывал на повышение. И вдруг этот вызов в Главное управление имперской безопасности.

Если, вслед за похищением Муссолини, первый диверсант рейха решит похитить под носом у союзников контейнеры с африканскими сокровищами и прикажет ему, барону фон Шмидту, возглавить поисковый отряд – это окажется лучшим, спасительным вариантом исхода их встречи. Так что остается молить богов.

«Но если Скорцени намерен всего лишь заполучить карту, то он ее не получит, – решил для себя оберштурмбаннфюрер. Он четко выполнил приказ Гиммлера: «На вашей карте вы укажете все мыслимые ориентиры и тотчас же спрячете ее. Спрячете так, чтобы о месте знали только вы и я. Вы – и я. И никто больше. Ни под каким предлогом. Это мой приказ, оберштурмбаннфюрер».

Он, конечно, с удовольствием отдал бы эту карту Гиммлеру и таким образом избавился бы от одной из самых драгоценных тайн рейха, хранить которую с приближением мира становится все опаснее. Но пока что рейхсфюрер не потребовал этого. Скорцени, конечно, может получить копию карты от Крона или, точнее, уже от Роммеля. Но, увы, без ориентиров.

– Берлин! – объявил проводник, как только поезд приблизился к столичному перрону.

«Берлин… Карта… Дерьмо! – молвил про себя, словно заклинание, фон Шмидт. – Главное – уцелеть. После войны я сумею извлечь эти драгоценности без каких-либо карт. Со дна… Без какого-либо снаряжения… На ощупь!»

15

Как только, после прилета из Пенемюнде, оберштурмбаннфюрер Скорцени добрался до своего кабинета в Главном управлении имперской безопасности, раздался телефонный звонок.

– Здесь Герман Шернер, – услышал обер-диверсант рейха в своей трубке взволнованный голос конструктора дисколетов. – Вы просили позвонить в тот же день, когда появится нечто подобное на диск инопланетян.

– А вы уверены, что он уже появился?

– Пока еще только в испытательной модели, там пока что все несовершенно, и все же можно сказать, что принцип работы двигателей, принцип передвижения и управления подобным летательным аппаратом и даже принцип преодоления земного притяжения уже разгаданы.

– Наконец-то хоть одна приятная, утешительная новость в течение всего этого мрачного и сумбурного дня, – признался Скорцени.

– Я знал, что вас это сообщение обрадует и вдохновит. Обещаю, господин Скорцени, что вы станете первым пассажиром германского дисколета, а значит, одним из первых в истории нынешней цивилизации…

– Стоп-стоп, – прервал его вдохновенный монолог Скорцени. – А то вы еще, чего доброго, объявите меня в качестве пилота-испытателя. Я понимаю, Шернер, что вам давно не терпится избавиться от такого шефа, как Скорцени, но нельзя же так сразу записывать его в пилоты-смертники.

Создатель «шернеролетов» смеялся долго и счастливо. А потом так же долго и сбивчиво объяснял, что испытатели-смертники в их деле вообще не в счет и что речь идет о полете на вполне проверенной, испытанной модели. Притом что летать на диске будет значительно безопаснее, нежели на самом надежном из современных самолетов, поскольку они практически безаварийные.

– И все это рассказываете мне вы, конструктор, получивший основные сведения о дисколете, благодаря катастрофе одного из таких инопланетных, или чей он там на самом деле, кораблей в районе Фрейбурга? – охладил его Скорцени. – Ну, знаете, наш дорогой барон Мюнхгаузен!

– Нет, я не утверждал, что он вообще не подвержен авариям и даже падениям, – сконфуженно оправдывался доктор Шернер. – И потом, я понимаю ваше настроение. Очевидно, вы только что узнали о серьезной неудаче барона фон Брауна на испытательном полигоне в Пенемюнде?

«А ведь он позвонил не столько для того, чтобы сообщить о своих собственных успехах в разработке диска, сколько для того, чтобы поведать о неудаче своего коллеги, – подумалось Скорцени. – Слишком уж странным кажется совпадение по времени».

– Вы-то свою пробную модель испытывали на ракетном полигоне СС, под крылом гауптштурмфюрера Энгеля? – спросил он.

– Именно там вы же знаете, что работать в Пенемюнде, рядом с Ракетным Бароном фон Брауном, сложновато. Во-первых, его характер, а во-вторых, дисколеты он считает совершенно бесперспективным видом оружия.

– Что, Браун действительно делал подобные заявления?

– Разве вы не знали об этом?

– Я знаю другое: только что барон фон Браун создал целую конструкторскую группу, которая специально будет заниматься разработкой летающих дисков.

Какое-то время из трубки доносилось тяжелое дыхание, какие-то вздохи и несвязное бормотание человека, мучительно спорившего с самим собой.

– Неужели это возможно, господин Скорцени? – пролепетал, наконец, что-то более или менее связное маркграф фон Шернер.

– Странно, что вы об этом решении не знаете. Но группа в самом деле создана, и теперь у вас появилось несколько серьезных конкурентов.

– Кто же мог войти в эту группу? – растерянно поинтересовался доктор Шернер.

– Только избавьте меня от имен. Кстати, создание такой группы свидетельствует, что недолюбливает-то фон Браун все-таки вас, а вот к дисколетам он относится благосклонно. Однако не будем о земном-грешном. Испытание вашего «шернеролета», как я понял, тоже прошло неудачно?

– К сожалению. Причем я так и не смог понять, в чем причина. Казалось бы, все мыслимые принципы работы двигателей и принципы аэродинамики выдержаны. И все же существует некая тайна, постичь которую так и не удалось. Но, уверяю вас, я очень близок к разгадке. К слову, с минуты на минуту у вас должен появиться наш фельдъегерь с пакетом, там есть снимки моей пробной, пока еще беспилотной, модели.

– С Неземной Марией, случайно, не связывались?

– Беседовал. Сказала, что то, что я сделал, это пока еще только железо, в котором нет души. А вот как подступиться к душе, так и не сказала.

– Что вы хотите, женщина! Она и в собственной душе разобраться не способна, а вы ее – о душе инопланетной машины.

– Что касается Марии Воттэ, то она уверена, что со своей душой она разобралась, а потому и мне посоветовала сначала покопаться в своей собственной душе, а потом уж подступаться к душе чего-то небесного.

Только он произнес эти слова, как дверь открылась, и на пороге возникли адъютант Родль и фельдъегерь с пакетом. Приказав адъютанту немедленно вскрыть послание, Скорцени бегло просмотрел три снимка дисколета, который так и не смог оторваться от земли. Внешне он действительно очень напоминал диск, упавший в районе Фрейбурга, только сотворен был в значительно уменьшенном виде. Может, поэтому и не впечатлял.

– Относитесь к моим словам, Шернер, как хотите, но, по-моему, Мария права: душа здесь почему-то не просматривается.

16

Этот старинный, усеянный островерхими шпилями укрепленный замок располагался километрах в двадцати севернее «Бергхофа». Единственная дорога вела к нему через болотистую низину, лесные топи которой подступали почти под стены Вольфбурга, – отчего, обрамленный небольшим черным бором, он казался еще более мрачным и погибельно неприступным.

Машина, в которой прибыл фюрер, остановилась у высоких массивных ворот, и охрана непростительно долго отворяла их, словно демонстрировала полное пренебрежение к тому, перед кем они должны быть распахнуты.

«Кажется, они уже убеждены, что фюрер давно в замке и в эти минуты восседает на тронном возвышении Рыцарского зала. – Гитлер попытался молвить себе это со снисходительной иронией, но неожиданно ощутил, что за спиной у него повеяло унизительным холодком страха. – Для них ведь совершенно безразлично, кто именно выступает в роли фюрера. Лишь бы он был – этот повелитель рабов и унтерменшей».

– Мой фюрер, – наклонился над приоткрытой дверцей Отто Скорцени, видя, что Гитлер не торопится оставлять лимузин. Два рослых эсэсовца призраками стояли в нескольких шагах от первого диверсанта рейха, и, взглянув на них, Гитлер почему-то почувствовал себя еще более неуютно. Словно эти люди появились не для того, чтобы охранять его, а чтобы казнить. – Все готово. Оберштурмфюрер Манфред Зомбарт…

– Фюрер теперь – он, – перебил его Гитлер, выходя из машины. – Я всего лишь германский подданный Адольф Шикльгрубер.

Скорцени воспринял это как шутку, тем не менее замялся, не зная, каким образом отреагировать на столь неожиданное заявление.

– Для всех нас фюрер теперь – он, Скорцени, – вполголоса подтвердил Гитлер, искоса поглядывая на эсэсовцев. – Я хочу видеть себя со стороны, видеть, как его будут воспринимать.

– Его будут воспринимать! – решительно объявил оберштурмбаннфюрер.

Отослав к черту обоих черномундирников, он спросил, куда лучше привести Зомбарта.

– Как вы теперь обращаетесь к нему? – словно бы не расслышал его слов вождь Великогерманского рейха, выходя из машины. – «Мой фюрер»?

– Нет.

Гитлер удивленно вскинул брови.

– Я способен обращаться так только к одному человеку в мире. Мало ли что может возомнить о себе эта Имперская Тень, почувствовав, что ее принимают за оригинал. Тень должна оставаться тенью. Пусть даже имперской.

– Вы правы, Скорцени. Тень фюрера – это уже Имперская Тень.

Отто показалось, что фюрер пребывает в каком-то полузабытье. В эти минуты он напоминал человека, неуверенно выкарабкивающегося из состояния то ли наркотического опьянения, то ли глубочайшей душевной депрессии.

– Но если Зомбарт потеряет чувство реальности, – назидательно напомнил им обоим обергруппенфюрер Шауб, возникший из заднего сиденья машины, – он должен превратиться в тень сатаны. И давайте как можно реже упоминать его имя.

До сих пор личный адъютант сам считал себя тенью фюрера. Ему это льстило. Появление Зомбарта вызывало у него чувство ревности.

Однако внезапное вклинивание в разговор обергруппенфюрера для Скорцени ничего не значило. Он по-прежнему томительно пытался понять, к чему клонит Гитлер. Чего он добивается. За упорством фюрера чудилось нечто большее, нежели банальное стремление взглянуть на себя со стороны.

– Это не его должны привести ко мне, Скорцени, – настроился на его волну Шикльгрубер. – А меня к нему. Если только он соизволит снизойти до аудиенции с неким австрийцем.

– То есть мы должны посмотреть его в деле? Как если бы разыгрывалась сцена из спектакля, – согласился Скорцени.

– Одной из банальнейших драм всякого правителя, в какой бы стране и в какие столетия он ни правил. На службе у Наполеона состояло, по крайней мере, четыре двойника[59]. Возможно, это, в конце концов, и погубило его в глазах истории. Поди знай, кто там на самом деле лежит в Доме инвалидов в Париже: великий повелитель народов или жалкая тень его, именовавшая себя «мсье Ревер».

– Именовавшая себя «мсье Ревер», – воинственно, а потому совершенно не к месту подтвердил адъютант фюрера.

– Стоит ли давать Зомбарту повод для мании величия? – все еще внутренне сопротивлялся этому эксперименту первый диверсант рейха. – А то ведь он, дьявол меня расстреляй, еще чего доброго решит: почему бы не испытать судьбу на более отчаянной ставке?

«Интересно, – мысленно обратился Скорцени к фюреру, – знаешь ли ты, что этот кретин Зомбарт начинал свою карьеру Имперской Тени с того, что грязно пародировал тебя?»

– Сегодня ему предоставляется такая возможность, – на ходу бросил Гитлер и, поглубже нахлобучив бронированную фуражку, решительно направился к стоявшему посреди Вольфбурга дворцу.

Скорцени и Шауб молча переглянулись.

– Сегодня ему предоставляется такая возможность, – подтвердил генерал СС.

Отто, конечно, знал, что многие придворные используют наивный идиотизм личного адъютанта, чтобы как-то уладить свои дела в обход Гитлера или же от его имени. Однако нюхом чуял, что сейчас явно не тот случай.

– Я понял, мой… извините, господин Шикльгрубер, – решительно догнал он главнокомандующего. – Все будет выглядеть так, как если бы вы действительно попали на прием к фюреру Великой Германии. Я выжму из этого Зомби все, что только можно. И пусть попробует не оправдать наши надежды.

– Великий Зомби – его кличка?

– Была. До сегодняшнего дня.

– А что это такое – зомби? – как всегда некстати вмешался Шауб.

– Это германцы, забывшие о своем долге, забывшие о том, что они – германцы, – неожиданно ударился в объяснения сам фюрер. – О которых Геббельс как-то сказал: «Это был час идиотизма. Если бы я крикнул: “Бросайтесь из окна”, они сделали бы и это».

«Германцы, забывшие о своем долге, и те, которых имел в виду Геббельс, – это все же разные германцы», – мысленно не согласился с ним Скорцени. Однако вслух сказал:

– Пойду-ка я приготовлю нашего Великого Зомби к его всегерманской миссии.

– Где мне… подождать? – нерешительно поинтересовался Гитлер. Ему тоже еще только надлежало входить в свою новую роль.

– Штурмфюрер, – обратился Скорцени к одному из стоявших чуть поодаль эсэсовцев, – отведите господина Шикльгрубера в исповедальню владельца замка. Здесь нет места более достойного и богоугодного. Приготовления займут не более двадцати минут, мой… простите, господин Шикльгрубер. Время, вполне достаточное для исповеди.

17

Буквально за час до того, как оберштурмбаннфюрер фон Шмидт должен был ступить в кабинет Скорцени, начальнику диверсионного отдела РСХА доложили, что бывший капитан линкора «Барбаросса» покончил с собой.

– Нет, Родль, мы никогда не сможем смириться с потерей такого командора, – сокрушенно покачал головой первый диверсант рейха, выслушав этот скорбный доклад. – Когда старый моряк уходит из жизни за два дня до присвоения ему чина контр-адмирала – это непостижимо.

– Уверен, что командование военно-морских сил потрясено непродуманным шагом командора Аугштайна не меньше нас.

– Кстати, кто именно сообщил вам об этом прискорбном происшествии?

– Обер-лейтенант Кремпке.

– Тот самый сын ювелира, который был в составе охраны африканского груза…

Они оба глубокомысленно помолчали. «Кто сообщил о самоубийстве Аугштайна, – размышляли они, – тот и является организатором этого “самоубийства”». Но стоит ли напоминать об этом друг другу вслух?

– А что сам обер-лейтенант?

– Я подсказал его начальнику, чтобы завтра же он был отправлен на фронт. Но уже с повышением в чине. Парень явно засиделся и в тылу, и в обер-лейтенантах.

– Надеюсь, он не пойдет по стопам командора и не лишит себя удовольствия дождаться этого повышения.

– Волна самоубийств в кругу людей, так или иначе причастных к доставке из Африки «сокровищ фельдмаршала Роммеля», может перерасти в эпидемию. Мы и так уже потеряли шесть человек. Не считая тех восьми, которые действительно погибли не в боях.

– Поиски кладов всегда связаны с легендами и потусторонней силой.

– Явно потусторонней. Но по стопам своего командора Кремпке не пойдет. Хотя кто знает. Они ведь познакомились еще в Тунисе. Лейтенант явно понравился командору… уже хотя бы тем, что обратился с просьбой помочь перевести его на службу во флот.

– Но ведь согласитесь, Родль, такое обращение не могло не тронуть заскорузлую душу старого морского волка.

– Познакомившись с Кремпке, я посоветовал ему вновь обратиться к командору с той же просьбой. Тем более что после ранения Аугштайн отдыхал в своем деревенском доме неподалеку от Шведта, что совсем рядом с местом службы Кремпке, который, как известно, входит в гарнизон «Лагеря дождевого червя».

– Вот оно что!

– Получив отпуск, Кремпке сразу же отправился в гости к командору.

– Вы утомили меня своими подробностями, – поморщился Скорцени.

– Всего лишь хочу подчеркнуть заслуги Кремпке, – лукаво ухмыльнулся адъютант.

– У оберштурмбаннфюрера СС фон Шмидта они не меньше. Позаботьтесь, чтобы мы встретились с ним на одной из наших городских квартир.

– Например, в квартире Фройнштаг…

– Жестокий вы человек, Родль, – покачал головой Скорцени, давая понять, что своим предложением тот вызывает у него бурю всяческих воспоминаний.

Квартирой Фройнштаг они называли обиталище, в которое Скорцени впервые поселил унтерштурмфюрера, когда она только появилась в Берлине. Это была одна из секретных квартир отдела диверсий СД, которую они использовали в крайне редких случаях – когда нужно было «отдышаться» одному из агентов или провести тайную встречу.

– Кстати, как там поживает еще один хранитель «сокровищ Роммеля», полковник Крон?

Замешательство Родля продолжалось недолго. Он давно взял в свои руки опеку над всеми, кто так или иначе причастен к корсиканскому кладу. И постепенно Скорцени с удивлением открывал в нем гениального организатора всевозможных акций «по устрашению и исчезновению». Он умел делать это, привлекая агентов Скорцени, но так, что при этом и сам, и шеф оставались в тени. А люди умолкали, а то и исчезали совершенно естественным образом, безо всякой огласки.

– Недавно он побывал на встрече с фельдмаршалом Роммелем.

– Напрасно вы иронизируете, Родль, Лис Пустыни всегда был гостеприимным хозяином.

– Особенно когда приглашал господина Крона. Ибо его гостеприимство, как надеется Роммель, будет оплачено из корсиканских тайников.

– То есть хотите сказать, что на оберштурмбаннфюрера Шмидта Роммель не рассчитывает?

– Но ведь и мы с вами, господин оберштурмбаннфюрер, вряд ли станем рассчитывать на услуги Крона.

– Как не станем мириться с тем, что полковник и впредь будет путаться у нас под ногами, дьявол меня расстреляй. Да к тому же, пользуясь покровительством влиятельного полководца.

Их взгляды встретились лишь на какое-то мгновение. Но этого было достаточно, чтобы Родль воспринял слова шефа как приказ убрать полковника. В таких случаях Скорцени всегда недоговаривал, чтобы при необходимости сделать удивленный вид и, избежав каких-либо обвинений, спросить у того же адъютанта: «А кто, собственно, приказывал? Как вы могли решиться на такое?»

Но такова уж судьба всякого адъютанта, тем более если ему выпало быть адъютантом первого диверсанта рейха.

– Может, поручить это самому Шмидту? Или, точнее, предоставить такую возможность? Зачем ему конкурент?

– Барон не пойдет на это. Да и к чему усложнять? Другое дело, что Шмидт должен одним из первых узнавать об исчезновении очередного посвященного.

– Это будет производить на него неизгладимое впечатление, – согласился гауптштурмфюрер Родль.

18

Встреча с оберштурмбаннфюрером Шмидтом была предельно короткой. Когда Скорцени появился на квартире, барон уже прождал его более часа и заметно нервничал, не понимая, зачем его заманили в эту мрачную обитель – с двумя черными ходами, низким потолком и окнами-бойницами, очень напоминающими амбразуры средневековой крепости.

Он был старше Скорцени по чину, но когда тот наконец появился, фон Шмидт вытянулся перед ним так, как не вытягивался ни перед Роммелем, ни перед Гиммлером. Никогда он еще не сознавал себя столь незащищенным, как сейчас, оказавшись один на один с этим угрюмым, с исполосованным шрамами лицом, громилой.

– Кажется, вы хотели видеть меня, оберштурмбаннфюрер? – взорвался хрипловатым рыком первый диверсант рейха после убийственной паузы, во время которой барон чувствовал себя так, словно это молчание палача, колдующего над петлей, которую ему вот-вот набросят на шею.

– Извините, господин оберштурмбаннфюрер, вышло какое-то недоразумение… Хотя, в общем-то…

– В этом ваша ошибка, барон фон Шмидт, – не давал ему опомниться Отто. – Страстное желание увидеться со мной должно было преследовать вас с тех пор, как вы погрузили сокровища известного вам фельдмаршала на морское дно у побережья Корсики.

– Но ведь я никогда не стал бы возражать против нашей встречи, – совершенно опешил фон Шмидт. Всегда самоуверенный и неописуемо наглый, он представал теперь перед начальником диверсионной службы СД, как безвольный тыловик перед фронтовым генералом.

– Где карта?

– Простите…

– Это непростительно, оберштурмбаннфюрер. Я спросил вас, где карта, на которую нанесены места погребения африканских сокровищ.

– Со мной ее нет.

– Именно поэтому я и спрашиваю, где она, – налился металлом голос Скорцени.

– Господин оберштурмбаннфюрер, – наконец-то начал приходить в себя фон Шмидт, – о карте вам лучше переговорить с рейхсфюрером СС Гиммлером. Согласно его приказу я не имею права предъявлять ее кому бы то ни было. Никому, кроме самого рейхсфюрера СС Гиммлера.

– Вы совершенно не вовремя озадачили меня, барон.

– И поверьте мне, даже вашему непосредственному начальнику, доктору Кальтенбруннеру, пришлось отступить, когда он узнал о приказе рейхсфюрера.

– Кальтенбруннер великий стратег, барон. Его замыслы столь глубоки и дальновидны, что время от времени он позволяет себе отказываться даже от собственных замыслов.

– И все же заставить меня предъявить вам карту может лишь рейхсфюрер Гиммлер. Причем в его отсутствие я подчинюсь только письменному приказу, подписанному рейхсфюрером, – все тверже становился и голос барона. В нем уже явно взыграли не только страх перед предводителем СС, но и собственная родовая спесь.

Скорцени понимал, что Шмидт имеет все основания вести себя так, но понимал и то, что с ним, начальником отдела диверсий СД, вести себя так непозволительно никому. Не исключая Гиммлера. К тому же Отто добила ссылка на неудачу Кальтенбруннера, единственного из руководителей СД, к авторитету которого он мог сейчас апеллировать и который мог бы воздействовать на великого магистра СС.

– Рейхсфюрер абсолютно прав, резко сужая круг лиц, посвященных в эту тайну, – наконец находит в себе мужество Отто. – Тем более что без вашего участия в операции нам вряд ли удастся обнаружить эти контейнеры, дьявол меня расстреляй.

– В данном случае любая карта – дерьмо, – примирительно соглашается Шмидт, не забыв, что, спасая карту, он в то же время спасает свою жизнь. Как только карта и приметы станут достоянием этого похитителя Муссолини, барон фон Шмидт сразу же покажется ему слишком задержавшимся на этом свете. До Фридриха уже давно доходили слухи о том, как один за другим исчезают участники конвоя – и солдаты, и моряки.

– Что же тогда не дерьмо?

– Нужны верные приметы. Вы собираетесь снаряжать экспедицию? Готов выступить вместе с вами.

– Каковой вы себе представляете эту экспедицию в наше время? Для кого, спрашивается, мы будем извлекать африканские сокровища? Собственно, мне нужна сейчас не карта, а гарантия того, что не будут утеряны ориентиры клада. Поэтому завтра же вы отправитесь в Берхтесгаден и до конца войны, до моего особого приказа, будете оставаться в районе Альпийской крепости. – Шмидт хотел что-то возразить, но Скорцени упредил его: – Приказ о назначении вы получите завтра же, не покидая не только Берлина, но и стен этой квартиры. Там, в Альпийской крепости, вы тоже будете находиться в строго отведенном вам месте службы, под моим личным присмотром.

– Стоит ли прибегать к подобным мерам?

– Еще как стоит. Теперь вы сами превратились в одну из африканских жемчужин, оберштурмбаннфюрер. И не стану утверждать, что завидую вам по этому поводу.

Широкоскулое шелушащееся лицо Шмидта покрылось густой сетью багровых капилляров и окаменело.

– Отныне вы будете выполнять мои приказы. Только мои, – внушающе молвил первый диверсант рейха. – И никаких псалмопений по этому поводу, барон, никаких псалмопений!

19

В мрачноватом переходе, соединяющем ту часть дворца, где теснились небольшие комнатки для гостей, с Рыцарским залом, Гитлер неожиданно придержал Скорцени за локоть и оттеснил к бойнице. Личный адъютант фюрера Юлиус Шауб понял, что шеф желает говорить без него, молча миновал их и остановился в конце коридора, напротив грозной статуи средневекового рыцаря, с ног до головы облаченного в боевые доспехи, словно он только что вернулся из Крестового похода.

– Скорцени, советуюсь именно с вами, поскольку безгранично доверяю вам.

– И вы можете доверять мне всегда, – пророкотал своим клокочущим басом первый диверсант рейха. Фюрер уже привык к немногословию Скорцени, равно как и к независимой уверенности шефа диверсантов в своем слове и себе.

– Вам прекрасно известно, что у меня уже есть один двойник. Однако я крайне редко прибегаю к его услугам.

– Мне известно это, мой фюрер.

– Я хочу, чтобы появление второго двойника, Манфреда Зомбарта, как можно дольше оставалось в тайне. Понятно, что какой-то круг известных вам лиц причастен к его появлению. Однако отныне этот круг следует максимально сузить, а двойника предать временному забвению. Особо говорливых убедить в том, что излишняя словоохотливость не пойдет им на пользу.

– Думаю, мне удастся убедить их в этом. Сам Зомбарт исчезнет, словно его никогда и не существовало. Точно так же, как исчезнет большинство людей, которые были свидетелями его появления.

Фюрер вопросительно взглянул на Скорцени своими ничего не выражающими белесо-слезливыми глазами. Он сильно сдал, щеки отвисли, темные мешочные круги приобрели еще более мрачный и зловещий оттенок. Фюрер катастрофически, убийственно старел, и Скорцени опасался, что на фоне этого схождения в старчество Великий Зомби очень скоро будет выглядеть куда более убедительнее и свежее, нежели его оригинал.

– Обиталищем Имперской Тени по-прежнему будет замок Вольфбург?

– Как вы сказали? Имперской Тени?

– Будем считать это его псевдонимом.

– Имперская Тень, – с угрюмой задумчивостью повторил фюрер и, подойдя к бойнице, несколько минут созерцал открывающийся внизу лесной массив, тут и там расцвеченный буроватыми вершинами скал, служивших как бы предвестниками тех гор, гряда которых подпирала небо на далеком, подернутом дымкой горизонте.

Скорцени терпеливо ждал, когда фюрер оформит свои чувства в какую-либо мысль. Для него важно было, чтобы Гитлер сам раскрыл планы относительно Манфреда Зомбарта, на подготовку которого ушло столько усилий. Но фюрер еще дважды, как бы про себя, повторил: «Имперская Тень. Да, это действительно Имперская Тень…», – и вновь умолк.

– Однако резиденцией вашего двойника мы по-прежнему можем считать этот замок? – уже более решительно напомнил о себе Скорцени.

– Возможно, и моей – тоже. Если на фронтах все будет складываться таким образом, как сейчас, вы понимаете, о чем я говорю… То не исключено, что нам и в самом деле придется стянуть наиболее боеспособные, отборные части вермахта и СС сюда, в Альпийскую крепость, тот последний бастион, с которого ни один национал-социалист, ни один истинный германец уже не позволит себе отступить.

– То есть какое-то время Имперская Тень может оставаться здесь, заставляя противника гадать, где же пребывает настоящий фюрер: в Вольфбурге или Вольфшанце?

– Когда я окончательно решу, что должен осуществлять руководство страной и армией, находясь в Альпийской крепости, он останется в Вольфшанце. А моя ставка будет здесь или в Бергхофе. Вы не согласны с этим, Скорцени? – неожиданно спросил фюрер, настороженно глядя на обер-диверсанта СС.

«Неужели настолько сильна теперь оппозиция фюреру в Генеральном штабе и в его ближайшем окружении, что он уже не уверен ни в одном своем шаге? – мелькнуло в сознании Отто. – Да, похоже, они попросту издергали его своими заговорами, упреками и фельдмаршальскими амбициями».

– Вначале мне бы хотелось испытать его в реальной ситуации. Если только сегодня вы признаете за ним право представлять вас где-либо.

– Испытать? Уж не в Берлине ли?

– Слишком опасно. Можно дискредитировать саму идею Имперской Тени. Это должно происходить в кругу людей, действующих в ограниченном пространстве. Например, в одной из создаваемых нами колоний в Парагвае или в Африке.

– Но не сейчас, – отрубил фюрер. – Когда каждому ясно, что я нахожусь в Германии. Появление там двойника может послужить нашим врагам поводом для всяких сплетен и домыслов.

– Я предвидел такой ответ, мой фюрер. Для меня важно было ваше принципиальное согласие. Мы, конечно же, еще какое-то время выждем, а затем используем его в «Регенвурмлагере»[60]. Причем момент его появления в подземной столице СС будет рассчитан таким образом, чтобы ни у кого из обитателей не оставалось сомнений относительно того, что там действительно появились вы. Оставив в «Вольфшанце» своего двойника.

Скорцени почувствовал, что фюрер как-то сразу же оживился, глаза его очистились от белесой слизистой пленки и приобрели выражение осознанности. Отто показалось, что фюрер попросту забыл о создании «Лагеря дождевого червя», об этом грандиозном и совершенно секретном строительстве подземного города, коммуникации которого начинались на правом берегу Эльбы в районе Мезерица, у Восточного вала, и, проходя под руслом Одера, должны были достигнуть окраин Берлина, соединившись с его системой метрополитена. Гитлер забыл о нем, и теперь был признателен обер-диверсанту СС за это напоминание.

Ко всему таинственному, что создавалось и происходило на территории рейха – будь то Альпийская крепость, с ее «горами-дотами» и шахтными выработками, которые уже сейчас превращались в мощные бункеры; секретные экспедиции в Шамбалу и за чашей Грааля или создание «Регенвурмлагеря», – фюрер относился с трепетностью истинного романтика. Чем больше таинственного и загадочного представало перед ним, тем увереннее он чувствовал себя в этой жизни.

– Я поручаю эту операцию вам, Скорцени.

– И она будет выполнена, дьявол меня расстреляй.

– Именно вам, – приблизился Гитлер к Скорцени и слегка приглушил голос, – поскольку уверен, что никогда, ни при каких обстоятельствах, не станете использовать вашу Имперскую Тень против меня. Вы понимаете, что я имею в виду?

– Это исключено, мой фюрер. Имперская Тень может быть использована только в роли Имперской Тени – и не более. При любых обстоятельствах мы будем рассматривать ее действия, исходя из высших интересов рейха.

Фюрер настороженно всмотрелся в лицо первого диверсанта рейха и, выдержав утомительно длинную паузу, мрачно проговорил:

– Только… в высших интересах рейха, Скорцени. Даже если вам придется действовать после того, как я уйду в иные миры.

– Считаете, что Зомбарта позволительно использовать даже в случае такого, столь страшного, исхода?

– Дело ведь не во мне, оберштурмбаннфюрер. Не в нас с вами. Дело в рейхе, в полном и ярком воплощении наших идей.

20

Едва ступив на берег Санта-Маддалены, капитан Сильвио Пореччи отправился в бар «Джованни» и был несказанно рад, увидев за стойкой самого Джованни, своего давнего друга и столь же давнего связника. Заметив его в зале, бармен чуть было не уронил стакан с вином, однако, встретившись с суровым взглядом капитана, сумел погасить свои эмоции и с холодной вежливостью поинтересоваться:

– Что господам угодно? Выпивка, закуска… Все – лучшее на острове.

– Вот и неси все свое лучшее. На троих. Только не забудь, что вино не должно быть холодным. У меня ангина.

– Оно будет теплым, как козье молоко.

– Стоит ли терять здесь время? – попытался остановить его майор Фоджа, которому, однако, и в голову не пришло, что дурацкие реплики, которыми обменялись бармен и Пореччи, были паролем.

– Сначала дело. Потом мы посидим в лучшем ресторане этого Мадагаскара.

– На острове времени не существует, – бесстрастно осадил его Сильвио. – Только море и вечность.

Он, конечно же, имел в виду совершенно иной остров, тот, что остался неподалеку от виллы «Орнезия» – с шалашом любви посреди зарослей сосняка. Уголки этого островка представали перед ним, как райские видения, а сам шалаш манил к себе, отвергая всякую мысль об ином жилье, иной роскоши.

Иногда Сильвио казалось, что те несколько минут, которые он провел на Скале Любви в объятиях Марии-Виктории Сардони, вытеснили из его памяти всю остальную жизнь. Точнее, что именно эти минуты и следует считать той самой жизнью, ради которой он был создан Господом, но которой ему досталось крохотно мало.

– Море и скопище провинциальных идиотов, – проворчал майор, не опасаясь, что к этим «провинциальным идиотам» Сильвио может причислить и себя.

Однако Пореччи попросту не обращал на него внимания. Сидя за столиком и неспешно потягивая лишь недавно извлеченное из подвала прохладное вино, он мысленно переносился на залитую солнцем Скалу Любви, чтобы вновь и вновь прикоснуться губами к лебяжьей шее княгини, повести пальцами по родинке на ее смуглой щеке Нефертити.

Исход этой войны Сильвио уже не интересовал. Важно было в принципе дождаться ее окончания. Он бредил Скалой Любви, и все мечты его были связаны с этим островком и Марией-Викторией. Над реальной осуществимостью своих планов капитану задумываться не хотелось. У него появилась цель. Он пребывал в мире своих грез, и никому не позволено было вторгаться в них.

– Не слишком ли мы засиделись? – недовольно спросил майор, посматривая то на Пореччи, то на Бульдога, который за все время их пребывания в баре так ни слова и не произнес. – Чего мы ждем? Здесь намечена встреча с лейтенантом Конченцо?

«А ведь Фоджа подсказывает мне прекрасную версию», – ухватился за его предположение Пореччи.

– Вы так до сих пор и не поняли этого, майор?

– Тогда чего ж вы молчите? Сержант, – обратился к Бульдогу, – ваше место у входа, подождите нас на улице. Проследите, не приведет ли лейтенант своих людей.

– У него их нет, этих своих людей, – успокоил майора Сильвио. – Он здесь на полунелегальном положении.

– На его месте я давно пребывал бы на полном нелегальном. И как можно подальше от берегов Италии.

Вместо ответа капитан одарил Фоджа загадочной улыбкой, сдерживая при этом желание выплеснуть ему в лицо остатки вина.

А лейтенант все не появлялся и не появлялся. Выбрав момент, Пореччи сходил в туалет и оставил там, в тайнике, заранее приготовленную записку. Он знал, что максимум через час сын Джованни доставит ее Могильщику.

«Багаж следует упаковать до утра. До отхода корабля», – означало, что до утра, до отхода «Турина», Конченцо, он же Буцефал, должен отойти в мир иной.

Помогая лейтенанту спасаться от ареста, Сильвио на всякий случай предусмотрел и такой исход их сотрудничества. Телеграмма или записка такого содержания являлась для Могильщика приказом. Правда, Карло пока не знал, что «упаковывать» придется не только лейтенанта. Однако Пореччи и сам еще не решил, следует ли делать это прямо сегодня и здесь, на Санта-Маддалене, или же немного выждать и покончить с майором где-нибудь в Риме.

– Судя по всему, ваш друг Буцефал уже не появится, – начал заметно нервничать майор. – Не кажется ли вам, что мы теряем время?

– Опять вы о времени, майор.

– Не стройте из себя идиота, капитан. Вам это вовсе не обязательно. Где обитает лейтенант?

– Откуда я могу знать? Обычно мы встречаемся здесь. Каждый вторник и каждую пятницу, с двенадцати до четырнадцати. Конченцо должен дожидаться меня здесь. Таков уговор.

– Не может быть, чтобы вы даже не догадывались, где он скрывается.

– Советую вызвать из Рима роту карабинеров и два десятка агентов. Тогда, при поддержке местной полиции, мы сможем прочесать весь островок.

– Идите вы к дьяволу со своими советами, – напыщенно парировал Фоджа. – И вообще, хотел бы я знать, каким образом отсюда можно связаться с шефом. Не мешало бы сообщить, куда меня занесли черти.

«Значит, в Риме даже не догадываются, что ты можешь оказаться на Санта-Маддалене, – с удивлением открыл для себя Пореччи. И это сразу же изменило ход его мыслей. Теперь у него уже не оставалось сомнений в том, что с Фоджа и его сержантом следует расставаться здесь, причем как можно скорее, пока мало кто на острове видел их вместе.

– В общем-то, здесь есть один человек, который может знать о «конюшне» Буцефала, – лениво обронил он.

– Кто? Где он? – мгновенно ожил майор. – Чего мы тянем?

Капитан взглянул на часы.

– Он подрабатывает на полях богатых островитян. Словом, батрачит. Поэтому сейчас мы вряд ли разыщем его. Придется подождать захода солнца.

– Прямо здесь, в баре?

– «Турин» отойдет от причала только завтра. В его каютах царит гренландская прохлада, а капитан – человек гостеприимный.

– Что-то я не почувствовал этого. Лично мне он представляется типом, которым полиции следует заняться очень решительно.

– Она и займется им. Но не раньше, чем капитан Пьетро продемонстрирует свое радушие.

Предъявив вахтенному фальшивое удостоверение на имя капитана Бернардо Аттоника, Пореччи провел своих друзей назад на корабль и, оставив их подышать воздухом на палубе, вошел в каюту.

– Похоже, ты никак не можешь избавиться от этих двоих ничтожеств, – первым заговорил Оливий Пьетро.

– Одному из них ты тоже очень не понравился.

– Кто они такие?

– Проще будет сказать, что в Риме не знают, где они сейчас находятся. Они попросту увязались за мной.

– Говори прямо: от меня требуется услуга?

– Требуется.

– И что… из их ухода можно будет извлечь какую-то выгоду?

– Ты говоришь о деньгах?

– О чем же еще?

– Помнишь, я намекнул, что, возможно, сразу после войны нам с тобой придется заняться «сокровищами фельдмаршала Роммеля».

– Как помню и то, что никто не должен узнать о наших намерениях.

– Так вот, эти люди намерены убрать и лейтенанта Конченцо, и нас с тобой. Ибо идут по тому же следу.

– Что же ты предлагаешь?

– Предлагать должен ты.

Пьетро обвел каюту взглядом, словно выискивал что-то такое, чем можно было вооружиться. Глаза его вдруг налились кровью, у рта образовались глубокие складки морщин.

– После того как я угощу твоих друзей, им будет отведена каюта. В которой я не советую тебе задерживаться дольше пятнадцати минут. Уходя, закроешь дверь вот этим ключом. К тому времени на корабле никого, кроме нас с тобой, уже не останется – весь экипаж и так уже на берегу.

– Ясно.

– Когда я разолью коньяк, ты возьмешь рюмку, которая будет стоять на столе напротив иллюминатора. Поэтому постарайся оказаться именно там. На донышке двух рюмок, которые окажутся по ту сторону стола, будет насыпан порошок яда. Нужны еще какие-то объяснения?

– По поводу коньяка – нет. Как будем избавляться от тел?

– Ночью тела окажутся за бортом. Там достаточно большой иллюминатор.

Спустя несколько минут майор и сержант уже входили в каюту капитана. К тому времени Пьетро наполнял последнюю рюмку. Деликатно оттеснив идущего впереди майора, Пореччи поспешно протиснулся между привинченным к полу столом и стенкой каюты. Красное вино он тоже едва пригубил, не будучи уверенным, что в его бокале действительно нет яда, от которого, засыпая, без особых мук – как уверяет Пьетро – умирают.

«С этой минуты я становлюсь преступником, – сказал он себе, дрожащей рукой поднимая бокал. – Но делаю это только ради вас, княгиня Сардони. Ради нашего будущего…»

– За то, чтобы мы как можно чаще встречались на борту непотопляемого «Турина»! – с жизнерадостностью палача-весельчака провозгласил Оливий. – Дружно – и до дна!

21

И все же эта встреча состоялась. Буквально в последнюю минуту, уже садясь в машину, Гитлер вдруг передумал уезжать и, круто повернувшись к Скорцени, бросил:

– Ведите… к этому…

Для первого диверсанта рейха решение фюрера оказалось полной неожиданностью, но он сумел воспринять его с достойной арийца невозмутимостью.

– Предупредите, – вполголоса распорядился он своим адъютантам. – И чтобы никаких псалмопений, дьявол меня расстреляй.

Псалмопений действительно не было. Но не потому, что слишком уж постарался Родль. Войдя в зал, Гитлер увидел… «самого себя», стоящего вполоборота к нему и отрешенно всматривающегося в черный зев камина. Как множество раз встречал своих посетителей он сам, не задумываясь над тем, на какое мучительное унижение обрекает при этом Бормана, Гиммлера или высокопоставленных иностранных руководителей.

Скорцени даже вынужден был прокашляться, пытаясь таким образом обратить внимание Имперской Тени на их появление. Хотя появлялись-то они так, что грохота сапог мог не расслышать разве что глухой. Когда же Отто понял, что двойник фюрера умышленно держит паузу, пытаясь поставить фюрера «на свое место», чувство гордости за питомца смешалось у него с чувством удивленного возмущения: «Ну и наглость же!»

Зато с каким же чувством истинно фюрерского достоинства взглянул на Гитлера сей наглец! Этот взгляд. Этот апломб неоспоримого превосходства… который сделал бы честь любому величайшему актеру.

И фюрер почувствовал противостояние Имперской Тени. Скорцени заметил, как вдруг ссутулилась спина вождя Великогерманского рейха, обострились лопатки, заметалась в петле ворота дряблая гусиная шея.

Имперская Тень тоже нервно поерзал заостренным кадыком, словно затвором карабина – перед расстрелом. Однако ему это было простительно. Одного слова фюрера достаточно, чтобы из Имперской Тени Зомбарт превратился в тень небесную. Как это происходит, Гольвег уже наглядно продемонстрировал ему. Но все же держался он мужественно и поэтому больше удивлял фюрера.

Очевидно, это было мучительно для Гитлера – внезапно предстать перед своим отражением. Открыть для себя, что ты, оказывается, сотворен Создателем не в единственном экземпляре. Что ты, вождь рейха, Верховный судья нации, уже, по существу, подменен неким проходимцем и что, несколько минут спустя, никто в рейхе – кроме разве что Скорцени, остальные попросту были бы физически устранены, – не сумел бы отличить этого двойника от истинного фюрера. Особенно если учесть, что отличать уже, собственно, было бы не от кого, ввиду отсутствия оригинала.

Словно вдруг опомнившись, Зомбарт потянул вверх правую руку, приветствуя фюрера, но Гитлер синхронно потянул свою, и в какое-то мгновение оба отдернули их.

«До чего же поразительное сходство! – отметил обер-диверсант рейха, перебегая взглядом с одного Гитлера на другого. – И закончится эта дуэль, по всей вероятности, тем, что одного из них придется, дьявол меня расстреляй, убирать. Вопрос: кого – фюрера или лжефюрера? Хотя в принципе настоящий вполне сойдет за лже…»

Очевидно, в это мгновение фюрера посетила та же мысль, и Скорцени нервно повел подбородком, когда заметил, как недоприветствовавшая правая рука Гитлера поползла к заднему карману брюк. Отто знал, что означает этот жест: в заднем кармане фюрер постоянно носил вальтер калибра 6,35 мм[61]. К счастью для себя, Зомбарт попросту не понял, что происходит. Поэтому даже бровью не повел. Зато Скорцени вспомнил, что ведь он совершенно забыл вложить такой же «вальтер», пусть даже незаряженный, в его карман.

– Извините, мой фюрер, с вашего позволения, я оставлю вас, – произнес начальник диверсионной службы СД не столько потому, что страстно желал удалиться – наоборот, ему интересно было наблюдать это мистическое рандеву, – сколько из стремления отвлечь Гитлера от его еще толком не осознанного порыва.

«А ведь, представ перед своим двойником, – молвил себе при этом Скорцени, – ты точно так же рванулся бы за оружием. Только уже никто не сумел бы остановить тебя».

– В этом нет необходимости, – Отто не сразу сообразил, что произнес это – жестко, пренебрежительно – не Гитлер, а Зомбарт. – Оставайтесь, господин Скорцени. Разговор у нас недолгий.

«Единственная его ошибка… – успел подметить Скорцени, – обращаясь ко мне, фюрер обычно избегал слова “господин”. Но дело не в мелких проколах. Как он играет, стервец! Ни на одной из репетиций – ничего подобного! Что на него подействовало? Слишком уверовал в обреченность, а потому решил идти напропалую?»

Первый диверсант рейха подчинился не ему, а собственному любопытству. Однако дальше уже ничего не происходило. Еще несколько мгновений фюрер удивленно всматривался в «самого себя», затем перевел взгляд на Скорцени. «Сделай так, чтобы этот оборотень исчез! Навсегда!» – вопили его глаза. Только и того, что за кобуру больше не хватался.

– Присядемте, – едва слышно проговорил Имперская Тень, движением руки указывая на одно из кресел у неразожженного камина. – Очень хотелось бы поговорить с вами… Мы ведь никогда раньше… – он запнулся на полуслове.

Гитлер молча повернулся и, тяжело, согбенно шагая, направился к выходу. Уже у двери он затравленно оглянулся – вначале на стоявшего чуть в сторонке Скорцени, затем на двойника – и вышел.

– Что-то не так, господин Скорцени? – сорвавшимся охрипшим голосом спросил Имперская Тень, воспользовавшись тем, что его «творец» несколько подзадержался с уходом.

– Наоборот, все слишком так, – громыхнул своим жестяным басом Скорцени. – Впрочем, детали, как вы понимаете, прояснятся чуть позже.

– Но я старался, – перешел Зомбарт на полушепот, опасаясь, как бы фюрер не услышал его слов.

– Что совершенно очевидно, дьявол меня расстреляй.

– Фюрер должен был вести себя не так.

– Вы имеете в виду себя?

– Почему себя? Гитлера. Он не должен был вести себя так. Нашу встречу я представлял себе совершенно по-иному.

– Фюрер потому и фюрер, что никто не способен ни указать, ни предвидеть, как именно он должен вести себя.

– В том-то и дело, – по-заговорщицки взглянул на дверь Имперская Тень, – в эти минуты он не чувствовал себя фюрером.

– Вы это уловили?

– Очень отчетливо. Передо мной был Шикльгрубер. Даже не Гитлер, а всего лишь Шикльгрубер.

Скорцени нервно поиграл шрамами на левой щеке, и на губах его заиграла зловещая улыбка.

– В этом ваш триумф, Зомбарт. Так и должно было произойти. Он не должен был чувствовать себя ни вождем нации, ни вашим повелителем. В то время как вы… вы должны были представать перед ним истинным фюрером.

– Я пытался.

– Попробовали бы спасовать, дьявол меня расстреляй. Несостоявшиеся фюреры мне не нужны. Несостоявшихся я буду отстреливать, как бешеных собак. Как собак. И никаких псалмопений по этому поводу! Никаких псалмопений… мой фюрер! – грозно расхохотался он.

22

К крестьянскому дому, в котором обитал «темный агент» Могильщик, капитан Пореччи пробрался через сад. Несмотря на то что сам Могильщик работал садовником на вилле «Вебер» где какое-то время содержался под арестом Муссолини, его собственный сад представал в ужасно запущенном состоянии. Однако капитан не спешил осуждать его. Уж он-то прекрасно знал, что Карло умышленно засадил сад кустами и дал им разрастись так, что между ними, по неприметной со стороны тропинке, легко можно было спуститься к оврагу, который, в свою очередь, приводил к морю. Этим ходом и воспользовался Сильвио, чтобы не привлекать внимания немногочисленных соседей агента.

– Вы, Покровитель?! – Искренне это было или нет, но в любом случае Могильщик всегда встречал его с радостью человека, которого когда-то давно оставили на необитаемом острове, а теперь вот, много лет спустя, о нем наконец вспомнили и решили проведать. – Как редко вы бываете теперь на Санта-Маддалене.

– Не чаще, чем требуется, – сурово ответил Пореччи. Он всегда вел себя с Могильщиком так, чтобы тот не забывал, кто хозяин, а кто – раб. – Ты получил мою записку?

– Получил, Покровитель.

– Ну и?

Подслеповато щурящиеся глаза Карло вдруг остекленели. Лицо, которое, как всегда, было воплощением смирения, стало еще более смиренным, и на нем появилась та печать благочестивости, которая способна привести в умиление любого священника. Кто бы мог поверить, что, длительное время подрабатывая в похоронном бюро, этот человек развлекался тем, что насиловал трупы женщин?

– Ваши просьбы становятся все более опасными, Покровитель.

– Имеешь в виду просьбу убрать лейтенанта? – наигранно удивился Сильвио.

– Лейтенанта, Покровитель. И вы прекрасно знаете, что за это полагается.

– Тебе страшно? Ты еще способен чего-то пугаться в этом мире, Могильщик? – Обычно капитан избегал его клички. Он делал это из деликатности. Но всякий раз, когда бывшему студенту Римского университета, а затем работнику похоронного бюро и безутешному нимфоману требовалось напомнить, кто он теперь, до какой низости докатился…

– Еще способен, Покровитель, – смиренно признал Карло.

– Тогда придется напомнить отцу Евгении, той девицы, над трупом которой ты поизмывался, что глава одной из сицилийских «семей» так и не выполнил условия контракта. Мафиози не имели права сразу же убивать тебя, однако же тем более не имели права упустить тебя.

– Не надо об этом, – нервно помахал руками Могильщик, словно пытался развеять кошмарное видение. Все было изжеванным на этом человечке – костюмчик, галстук, распаханное морщинами лицо, добрую половину которого прикрывала пола грязной изжеванной шляпы, и такая же изжеванная душа.

– Отец Евгении уплатил мафиози немалые деньги за то, чтобы они не убивали тебя, а каждую ночь тащили на то самое кладбище, на котором похоронили оскверненный труп его дочери, насиловали тебя рядом с ее могилой…

– Не надо об этом, Покровитель! – дрожащими руками тянулся к капитану Могильщик. Он все способен был выслушать, любые воспоминания пережить… Он не знал отвращения, когда насиловал мертвых женщин, не знал ни страха, ни сожаления, когда убивал мужчин или закапывал свои жертвы живыми… Единственное, чем можно достать до глубины его растленной, как труп на третьем месяце захоронения, души, – было напоминание о казни, которую, по настоянию отца Евгении, устроили ему люди одного из сицилийских донов. – Ради Христа Спасителя, не надо…

– …Чтобы они насиловали тебя рядом с могилой, избивали и связанного швыряли в одну из полураскрытых могил. Откуда ранним утром тебя извлекали кладбищенские сторожа. Которым тоже было уплачено. И так должно было происходить каждый месяц. Двенадцать раз в году. До тех пор, пока не сойдешь с ума или не покончишь жизнь самоубийством. Не помнишь, на какое количество подобных кладбищенских развлечений тебя хватило?

Могильщик что-то промычал в ответ и покаянно покрутил головой.

– Я спрашиваю, на сколько тебя хватило?

– На шесть.

– Вот именно, всего на шесть. Когда настал черед седьмого изнасилования, ты полез в петлю. И спас тебя дворник, мой давнишний агент. То есть, по существу, спас я. Ибо он всего лишь извлек тебя из петли. Продолжать?

– Я ведь всегда оставался преданным вам, Покровитель, – взмолился Карло.

– В таком случае вернемся к лейтенанту Конченцо. Где он укрывался?

– В моей пещере, в саду.

– Где он сейчас?

– Там же.

– Жив?

– У него было очень слабое сердце.

– Тогда какого черта насилуешь меня молчанием? Я ведь не Евгения, царство ей небесное.

– Видите ли, Покровитель, я не думал, что вы появитесь здесь прежде, чем настанет закат.

– Но я уже здесь. Идем, покажешь.

– Не надо, Покровитель. Он убит. Разве я когда-либо обманывал вас?

– Не вижу причин, которые помешали бы тебе показать труп. Я должен быть уверен. За тем, что мы с тобой затеваем, Могильщик, стоит огромное состояние. Не пройдет и года, как мы можем оказаться сказочно богатыми, словно персидские шейхи. Но для этого нужно… Постой, – вдруг схватился за голову капитан. – Прежде чем убить лейтенанта, мы должны были выведать у него фамилию того офицера СС, который командовал отрядом охраны. Я ведь просил тебя об этом.

– Имя офицера – Фридрих Шмидт. Оберштурмбаннфюрер СС барон Шмидт.

– Точно?

– Конченцо называл мне это имя несколько раз, под пытками. Не думаю, чтобы он лгал. Имя – взамен жизни. Мертвым сокровища не нужны.

В порыве благодарности Пореччи захватил Могильщика за шею и почти с нежностью потрепал. Никогда еще он не был так признателен ему.

– Мертвым они не нужны, Карло, ты прав. Но мы-то с тобой пока еще живы. Итак, где он?

Могильщик вновь пытался отговорить капитана, но тот вышел из дому и направился по проложенной посреди кустарника тропе к небольшой скале, виднеющейся на краю сада, над подступающим к берегу моря обрывом. Там он отодвинул высокий камень и с трудом протиснулся в открывшуюся нишу. Фонарь, как всегда, стоял в нише. Зажигая его, Пореччи ощутил позади себя дыхание Могильщика и поневоле съежился. Ему вдруг показалось, что тот вот-вот набросится сзади.

– По-моему, ты слишком нервничаешь, Карло.

– Меня обижает ваше недоверие.

– Какие страсти! Меня тоже обижает, когда кто-то пытается подозревать меня в том, что могу быть доверчивым. Если такое со мной и случается, то крайне редко.

Вообще-то пещера была больше приспособлена для спасения, нежели для убийств. Могильщик выдолбил и оборудовал ее на тот случай, когда ему или Пореччи придется какое-то время скрываться. Она была двухэтажной, и тот, кто проникал на ее первый этаж, вряд ли мог догадываться, что часть стены отодвигалась, открывая тайный ход.

С этого, нижнего этажа один ход вел к морю, другой, еще не законченный – к дому. Там находился целый склад оружия и такой же склад спиртного и всевозможных консервов. Все это было закуплено за деньги, добытые Могильщиком банальнейшим разбоем.

Однако спускаться в подземелье капитану не пришлось. Труп лейтенанта Конченцо лежал во второй комнатке пещеры, на каменном лежаке. Одного взгляда оказалось достаточно, чтобы понять, почему Карло столь неохотно вел сюда своего покровителя. Несостоявшийся завоеватель мира, грезивший славой римских императоров, лежал оголенный по пояс, со следами жутких истязаний и со спущенными до колен штанами.

Стоя возле него с зажженным фонарем, Пореччи вновь ощутил у себя за спиной тяжелое, смрадное дыхание Могильщика Карло.

– По-моему, тебе очень не хочется, чтобы я вышел отсюда, Могильщик? – набрался мужества Сильвио. Он, конечно, держал руку в кармане, на рукояти пистолета, но зачем доводить до того, чтобы знакомство с «темным агентом» закончилось банальным выстрелом.

Прошло с полминуты, прежде чем, пересилив себя, Могильщик сдавленным голосом проговорил:

– Что вы, Покровитель? Вы для меня, как Бог.

– Мне тоже не хочется убивать тебя. Слишком уж нужен будешь после войны – вместе со своим домом, садом, пещерой и двумя складами с оружием и продовольствием.

– Это правда, Покровитель? – перехватило от волнения горло Могильщику.

– Ты нужен мне, Карло. Все, что происходит сейчас на острове, это уже эхо войны. Нужно думать о том времени, когда мы сможем отчаливать от Санта-Маддалены на собственных яхтах.

– А мне почему-то показалось…

– Что капитан Пореччи решил окончательно заметать следы.

– Вы правы, Покровитель.

– Всего лишь расчищаю путь к сокровищам. Которые и находятся-то здесь, неподалеку.

– Знаю, у Корсики. Этот офицерик рассказал все, что знал.

– Отлично, перескажешь со всеми подробностями.

Пореччи в последний раз осветил труп фонарем.

– Даже поленился привести его в порядок, – проворчал, направляясь к выходу.

– На кой дьявол? Все равно с наступлением темноты затащу в море…

Пореччи брезгливо поморщился и покачал головой. Он решительно отказывался понимать этого человека.

– Коль уж мы сегодня разоткровенничались… Ты его… еще до того, как убил, или уже после?..

– Будь я проклят, Покровитель… Года два сдерживался. Но, видно, сатана не желает отступиться от меня.

– Уже мертвого, значит… – с убийственным спокойствием произнес Пореччи. – Так бы и сказал. Не стал бы наведываться сюда. Только сатана здесь ни при чем. Он-то как раз давным-давно отрекся от тебя… Из брезгливости, из чувства уважения к себе.

23

Они стояли друг против друга, словно борцы, которым по свистку судьи надлежало сойтись в упорной схватке. Штубер увидел перед собой рослого светловолосого парня с волевым, но слишком уж исхудалым лицом, правильные черты которого заставляли, однако, вспомнить о первородной красоте эллинских статуй.

«Что такому красавцу делать на войне?» – со шкурной завистью подумал Штубер, вежливо пожимая Курбатову руку. По двум его спутникам он лишь скользнул беглым, непритязательным взглядом. – С него вполне хватило бы поста какого-нибудь министерского клерка. Но, поди ж ты, если судить по пройденному им пути, один из лучших диверсантов мира!»

– Признаюсь, слышал о вас совсем немного. В основном, от адъютанта Скорцени гауптштурмфюрера Родля.

– Постараюсь запомнить имя этого офицера, – ответил Курбатов по-русски, но затем, спохватившись, перешел на немецкий.

– …Да еще, вскользь, от самого Скорцени, имя которого запоминать в общем-то ни к чему, ибо забыть его куда труднее.

– Надеюсь, что с вашей помощью мне удастся встретиться с ним.

– Думаю, что, благодаря вам, господин подполковник, мне действительно удастся в очередной раз перекинуться с ним несколькими словами о здоровье нашего незабвенного дуче Муссолини.

– Благодаря мне?

– Какой еще повод вы могли бы предложить? То-то же. А теперь, если ваши спутники не возражают, хотелось бы пообщаться с вами с глазу на глаз. Мне всегда казалось, что таким образом легче проникаться симпатией к человеку, знакомство с которым интересно само по себе, – суховато улыбнулся Штубер по очереди каждому из троих диверсантов. – А вы, мой подполковник, – обратился к начальнику разведки дивизии, – блесните воспитанием и гостеприимством: подыщите нашим храбрецам некое подобие офицерских мундиров. Понимаю, что это будет нелегко. Но доставлять их в Берлин в таком рванье… Что после этого подумают о командовании пятой пехотной?

– Главное – подыскать мундиры, – сухо парировал Ульрех. – Что значительно сложнее, чем доставить этих людей в Берлин.

Около двух часов они просидели за столом за бутылками красного токайского вина, и все это время Штубер выслушивал рассказ командира группы «маньчжурских легионеров», не скрывая ни восхищения своего, ни зависти. Ему, закоренелому романтику войны, все время казалось, что этот парень осуществил то, чего не смог и уже никогда не сможет осуществить он сам. Как альпинист, покоривший множество вершин, мечтает завершить свой мятежный путь на Эвересте, так и диверсант – если, конечно, он действительно диверсант, а не обмундированное пушечное мясо – должен бредить о рейде, подобном тому, который преподнес не только врагу – всему миру этот маньчжурский легионер.

– Мне бы не хотелось, чтобы вы сгинули где-то в сибирских снегах, пытаясь вернуться в свою Маньчжурию тем же путем, которым достигли границ рейха, подполковник.

– Тем более что мое возвращение не имеет смысла. Как только вы потерпите поражение, японская Маньчжурия погрузится в пучину войны, как Атлантида – в воды океана. Поэтому я получил приказ остаться в Германии.

– Надеюсь, не в качестве пенсионера-эмигранта?

– В качестве, как мне было заявлено командующим белоказачьей армией генералом Семеновым, стажера первого диверсанта рейха.

– Не стажера, подполковник Курбатов, не стажера, а в качестве одного из лучших «коршунов Фриденталя». В нашем ремесле, даже очень завидуя, следует оставаться справедливым. Вы когда-нибудь слышали о «Курсах особого назначения»?

– О разведывательной школе Скорцени? В общих чертах. Но, видите ли…

– Это не просто школа, князь. Под ее крышей Скорцени собирает лучшие диверсионные силы мира. Цвет романтиков войны. Пытаясь сохранить его для иной войны и иного мира. Он не придерживается расистской теории о богоизбранных народах и народах-унтерменшах. Этот пропагандистский материал давно отработан. Теперь мы исходим из того, что богоизбранные есть в каждом из народов. Ибо в каждом из ныне сущих народов есть «лагерная пыль» и есть аристократы духа; рабы и избранные. Так вот, наша цель – возродить новый всеевропейский рейх. Рейх избранных. Впрочем, как вы уже поняли, я не идеолог. Такой же суровый практик войны, как и вы, князь Курбатов. Идеи вы будете постигать чуть позже. Но в том, что я оказался именно на том участке фронта, на котором вы прорвались через линию фронта, просматривается некий перст судьбы.

Уже к вечеру все трое диверсантов – приодетые, отмытые, приведенные в полный арийский порядок – были доставлены Штубером на окраину Ораниенбурга, в старинный охотничий замок Фриденталь, на территории которого расположилась диверсионная школа с рутинным названием «Специальные курсы особого назначения Ораниенбург».

По приказу шефа курсов Скорцени, с которым Штубер связался по телефону, все они сразу же были зачислены курсантами той, особой, группы, в которой готовили «претендентов на престол» – то есть людей, на которых Германия в дальнейшем могла рассчитывать как на руководителей национально-освободительных движений, путчистов, резидентов подрывных центров на территории недружественных государств и просто, супердиверсантов высокого ранга, способных в дальнейшем создавать точно такие же курсы особого назначения в горах, джунглях или российских лесах.

– Только не тешьте себя мыслью, что вы попали на средиземноморский курорт, – предупредил Штубер, когда с его помощью легионеры осмотрели прилегающий к замку ландшафтный полигон. – Не исключено, что вам и позволят денька два отдышаться. Но не более. Когда наши инструктора по-настоящему возьмутся за вас, все те самые страшные передряги, в которые вы попадали во время маньчжурского рейда, покажутся вам детской забавой гимназистов.

– Это уж точно, – признал Курбатов. – Но все же хотелось бы сразу попасть на средиземноморское побережье. Пусть даже не на курорт…

– Для начала вас основательно проверят, – проворчал Штубер так, чтобы слышал только Курбатов. – Вот это я вам обещаю. Хотя лично я никакого смысла в такой проверке не вижу.

– Хотел бы я видеть, как у них это получится.

– Прежде всего попробуют через посольства Японии и Маньчжоу-Го. По именам, словесным портретам, приметам… Тактика, в общем-то, отработанная.

– Ну, если вашим людям больше нечем заняться, – вежливо, на японский манер, с поклоном, улыбнулся Курбатов.

Штубер оказался прав. Прошло еще дня четыре полной бездеятельности, прежде чем он появился вновь и объявил:

– Вам повезло, подполковник, вас ждет Скорцени.

– Когда? – оживился князь, застыв с поднятой над головой штангой. В отличие от своих спутников, он почти все эти дни проводил или в спортзале, или на полигоне рукопашного боя, испытывая себя в схватках с курсантами.

– Сегодня. «Виллис» ждет вас, сиятельнейший князь. Вы что, действительно князь или это тоже кличка?

– Очевидно, можно считать кличкой, если, услышав этот вопрос, я не вызвал вас на дуэль, – совершенно серьезно объяснил Курбатов.

– Как аристократ – аристократа, – напомнил ему барон фон Штубер.

24

После нескольких минут, проведенных в подземелье, солнце показалось Пореччи еще более ярким и благоденственным, воздух бодряще чистым. Капитан чувствовал себя так, словно чудом вырвался из крепостной темницы.

– Что еще я должен сделать для вас, Покровитель? – спросил Могильщик, пробираясь вслед за ним сквозь заросли.

– Мне, конечно, стоило бы потребовать от тебя отказаться от погибельной страсти…

– Потребуйте, Покровитель. Иногда я чувствую, что мне необходима плеть самоистязателя и крест Иисуса.

– И за тем, и за другим дело не станет. Но от тебя как от агента требуется только одно: спокойно дождаться окончания войны, сохранить этот дом, сад и пещеру.

– Сохраню, Покровитель.

– На рассвете я уйду на «Турине», но через неделю вернусь. И тогда тебе придется потесниться. Какое-то время пробуду у тебя на нелегальном положении. Тебя это не устраивает?

– Я прекрасно помню время, когда скрываться приходилось мне. Под вашим покровительством, капитан.

Они вошли в дом, и Пореччи уселся за стол, на котором очень скоро появились кувшин с вином, сыр, хлеб и давно остывшие оладьи.

– Тебе пора бы обзавестись если не соседкой-стряпухой, то хотя бы любовницей.

– Думал об этом, – угрюмо ответил Могильщик. – Но побаиваюсь, что, прежде чем овладею невестой, тут же, в постели, удушу.

Капитан нервно хохотнул, считая, что Карло пошутил. Но, встретившись с ним взглядом, натолкнулся на покаянные глаза страдальца.

– Ладно, оставим эту тему. Мне совершенно безразлично, чем ты здесь забавляешься. У тебя на острове есть человек, владеющий рыбацкой шхуной или небольшой яхтой?

По тому, как задумался Могильщик, капитан понял, что нет.

– Должен появиться. Причем очень надежный. Которого мы смогли бы нанять вместе с его посудиной, чтобы, когда придет время, отправиться к северной оконечности Корсики.

– А «Турин»? Он вам чем-то не нравится?

– На него главная ставка. Однако нужен запасной вариант. К тому же Пьетро пока еще не владелец «Турина», а всего лишь капитан. Да и слишком заметен этот корабль. Очевидно, он пригодится нам уже тогда, когда контейнеры с сокровищами будут подняты со дна и встанет вопрос о том, куда их доставлять: то ли к берегам Италии, то ли Франции.

– Никуда их не нужно доставлять. Сразу же поделить и разбежаться. Делить следует здесь. Ваша личная доля может храниться в моей пещере. Будьте уверены, что…

– Не нужно заверений, Могильщик. Наша дружба скреплена временем и кровью. – Они выпили по стакану вина, наполнили бокалы и вновь выпили. Пореччи взглянул на часы. Словно откликаясь на его зов, в дверь постучали, и на пороге появился капитан «Турина» Оливий Пьетро.

– Мне понадобится помощь. По крайней мере, одного из вас, – с ходу молвил он, прежде чем успел поздороваться с хозяином.

– Этим займется вот он, – кивнул Пореччи в сторону Карло.

– Опять труп?

– Но ведь не я же могильщик, а ты. Своим займешься, вернувшись с корабля.

– Повесят нас, Покровитель.

– Это было бы самым ужасным недоразумением из всех, которые происходили за время этой слишком затянувшейся войны. И потом, что тебе, собственно, терять? Тебе, шесть раз извлеченному из могилы.

Историю превращения Могильщика в «темного агента» капитан уже знал, поэтому Пореччи не таился.

– Не хочу оказаться там в седьмой.

– Ничтожества, – врубился в их разговор капитан «Турина», дотягиваясь до посудины с вином. – Вы начинаете свои разговоры тогда, когда их следует прекращать. Враги для того и существуют, чтобы от них избавляться, в лучших традициях сицилийских «семейств».

– В лучших традициях, – многозначительно поддержал его Пореччи.

Приунывший было Могильщик слегка оживился. Он отлично понимал, что сейчас не время демонстрировать свои страхи и сомнения. Лучшие традиции сицилийских «семейств» не терпят этого.

– Но я хотел бы знать, кто за нами стоит, – все же попытался он перевести разговор в более надежное русло.

– Действительно, кто за нами стоит? – неожиданно поддержал его Оливий Пьетро.

– Капитан Пореччи. Этого недостаточно?

– Более чем достаточно, капитан. Особенно если мы узнаем, какое ничтожество стоит за Пореччи, – ничуть не смутился Пьетро. – Все-таки речь идет о сокровищах.

– Германских сокровищах, – уточнил Могильщик.

– За мной стоит не ничтожество.

– Ты же знаешь, что для меня все – ничтожества. Кроме тебя, капитан.

– Кто же все-таки?

Пореччи налил себе вина, полуосушил бокал… Он явно не готов был ко столь напористому выяснению и вначале хотел сослаться на княгиню Сардони. Он уже чуть было не назвал ее имя, но вовремя сдержался, с ужасом подумав, что с этой минуты она могла быть втянутой в их интриги. И на первом же допросе… Если до него дойдет – Могильщик и Пьетро смогли бы указать на нее как на организатора. Капитан нервно поерзал на стуле. Мария-Виктория… Господи… Он никогда не решится бросить тень на эту женщину. Даже если отношения у них не сложатся, если она предаст. Вилла «Орнезия». Скала Любви. Их туземная хижина. Ласки княгини… Как можно предать все это, не предавая самого себя?

– Ладно, скажем… За нами стоит Скорцени, – важно произнес Пореччи, победно осматривая своих сообщников.

– Кто-кто?! – потянулся к нему через стол Могильщик. Он прекрасно помнил, что именно Скорцени организовывал поиски Муссолини на Санта-Маддалене. А после того, как первый диверсант рейха совершил свое похищение, постарался разузнать о нем все, что только возможно было. Однажды даже рискнул отправиться в Рим специально для того, чтобы скупить столичные газеты, в которых много писалось тогда об этой операции гауптштурмфюрера СС. И теперь не собирался скрывать, что Скорцени стал его кумиром.

– Что вас удивляет, сеньоры удачи? Да, тот самый Отто Скорцени. Начальник диверсионного отдела Главного управления имперской безопасности рейха. Иначе я попросту не стал бы втравливать вас в эту историю и не стал бы влезать в нее сам. Скорцени понимает, что, когда кончится война, без помощи итальянцев до «сокровищ фельдмаршала» ему не добраться. Ни здесь, на Корсике, ни тем более в самой Италии.

– Неужели Скорцени? – окончательно воспрял духом Могильщик.

– А кто, по-вашему, руководит операцией по расчистке подходов к сокровищам от слишком любопытствующих офицеров армии и контрразведки? Я, что ли?

– Тогда это совершенно меняет дело, Покровитель. Нужно было сразу же сказать. Я-то считал, что тот лейтенант… – он вопросительно взглянул на Пьетро, пытаясь понять, знает ли капитан «Турина» о Конченцо, однако Пореччи не дал ему договорить…

– Пьетро это не интересно. Все, что требовалось сказать, я сказал. Теперь вы понимаете, что, как только настанет время, у нас окажется достаточно и сил, и денег, чтобы закончить то, что не удалось Роммелю. Что со Скорцени я знаком давно, ты, Могильщик, знаешь.

– Можете не объяснять, Покровитель.

– Теперь главное – выжить и дождаться конца войны.

– Коза ностра по-сантамаддаленовски.

– Заговариваешься, Могильщик.

25

В Берлин они въезжали с той окраины, которая только вчера подверглась авианалету союзников. Еще дымились, источая трупный чад, руины; чернели обгоревшие глазницы уцелевших домов, у которых машину то и дело останавливали патрульные, требуя предъявить документы или просто заставляя двигаться в объезд, поскольку дорога завалена обломками.

– Берлин вам, конечно, представлялся не таким.

– После того что мне пришлось увидеть на бывших оккупированных территориях, он не представлялся мне никаким.

– Смело, – признал Штубер. – Однако о впечатлениях от оккупированных территорий советовал бы распространяться как можно реже. Не из страха, просто среди офицеров СС это как-то не принято. Не говоря уже об офицерах СД и гестапо.

За рулем сидел Зебольд. Берлин он знал плоховато, водителем был не из самых искусных, а потому вел их «виллис» так, словно сидел за рулем грузовика, пробивающегося по лесной просеке поближе к базе партизан. Во всяком случае, так это казалось Штуберу, которому вдруг вспомнились шпили Подольской крепости и дороги трижды проклятого им Черного леса.

Когда адъютант Скорцени ввел их в кабинет шефа, первый диверсант рейха, увлекшись, еще несколько мгновений блуждал взглядом по висевшей на стене карте. Он знал, что Курбатов, о котором немало наслышан, уже в приемной, и этот его рейд по карте был своеобразной данью мужеству русского диверсанта.

Мысленно созерцая его многокровный путь, Скорцени пытался проникнуться тем чувством, с которым командир маньчжурских легионеров должен был предстать сейчас в столице рейха перед суровой мрачноватостью здания Главного управления имперской безопасности. Состояние «самого страшного человека Европы» напоминало состояние тибетского гуру, сумевшего ввести себя в состояние блаженственного миросозерцания.

– Господин оберштурмбаннфюрер, подполковник Белой русской армии, командир группы диверсантов князь Курбатов, – нагло ворвался в этот экстаз фантазии голос Родля.

Скорцени медленно оглянулся, молча подошел к князю и, пожимая руку, всмотрелся в его исхудавшее, но все еще поразительно молодое, привлекательное лицо. А затем, вложив руки в карманы брюк, долго пошатывался на носках сапог, с любопытством ожидая, как он поведет себя.

Тем временем Курбатов держался спокойно. Они были почти одного роста и одинаковой комплекции, вот только плечи Курбатова казались более приподнятыми и мускулистыми, да и вся фигура представлялась более спортивной и могучей. Одинаковой была и выдержка этих людей, давно познавших, что такое запредельный риск, ненависть и жестокость.

– Мы – странники войны, князь. Вечные ее скитальцы. Это наша судьба. Но кто мог усомниться в том, что этот парень дойдет? – вдруг взорвался Скорцени гортанным камнедробильным рокотом, обращаясь к стоящим чуть в стороне Штуберу и Родлю, словно эти два офицера до сего дня оставались последними источниками неверия. – Кто вообще мог усомниться в этом?!

Вместо ответа Курбатов молча извлек из внутреннего кармана кителя небольшой, завернутый в прорезиненную ткань пакетик, развернул его и подал оберштурмбаннфюреру.

– Послание генерал-лейтенанта Семенова, командующего…

– Знаю. Наслышан о вашем командующем. С тех пор, когда вы оказались в поле нашего зрения, мне пришлось вплотную заняться вашей армией и вашим командующим.

Он повертел в руке заклеенный, с поломавшимися сургучными печатями конверт и вопросительно взглянул на Штубера и Родля.

– В дивизии, на которую я вышел, – объяснил Курбатов, – его не вскрыли только потому, что, как видите, на пакете написано: «Вскрыть лично штурмбаннфюреру Скорцени или его непосредственному начальнику».

– Оказывается, даже во фронтовых дивизиях прислушиваются ко столь грозным предостережениям, – улыбнулся первый диверсант рейха, еще больше уродуя и без того изуродованную шрамами левую щеку. – Садитесь, странник войны, как представил вас Штубер. Вы, пасынки ее, – тоже, – обратился к эсэсовцам.

Вскрыв пакет, он не удержался и прочел вслух: «Предъявителем сего является полковник Белой русской армии князь Курбатов, который имеет все полномочия представлять в Берлине и на всей территории рейха командование вверенной мне Россией и Богом армии…»

– Так все-таки, полковник? – оторвался Скорцени от бумаги.

– Меня предупредили, что этого чина я буду удостоен Военным советом армии с момента моего прибытия в Берлин. Таковым было условие командования. Точно так же повышаются в чине и те из офицеров группы, которые прибудут вместе со мной. В данном случае речь идет о поручике, теперь уже капитане бароне фон Тирбахе. Весьма сожалею, что он не приглашен сюда вместе со мной.

– О фон Тирбахе мы поговорим позже, – сухо объяснил Скорцени. – Судя по всему, командование вашей армией на чины не скупится… Нет-нет, – предостерегающе поднял руку, – все заслуженно. Просто у нас, в СС, с чинами куда сложнее, я прав, гауптштурмфюрер? – по слогам произнес он название чина, обращаясь к такому же «страннику войны» Штуберу.

– Зато о нас никогда не забывают, когда речь заходит об очередном рейде, – заметил тот.

– Господин полковник, – вновь обратился оберштурмбаннфюрер Скорцени. – Как вы знаете, у нас создается Русская освободительная армия под командованием генерал-лейтенанта Власова…

– Я не желаю служить под командованием этого дважды предавшего Россию генерала, – резко ответил князь.

Первый диверсант рейха воспринял его реакцию настолько спокойно, что Курбатову показалось, будто никакого иного ответа он и не ожидал.

– Кроме того, создан русский казачий корпус СС под командованием генерала фон Паннвица, а также генералов Краснова, Шкуро, Султан-Гирея…

– Этот вариант для меня более приемлем. Все же речь идет о белых генералах.

– Но там вы сразу же превратитесь в обычного строевого офицера, что неминуемо повергнет вас в убийственное уныние. Вы – казак. Исходя из нашей идеологии, казаков мы относим к потомкам готов.

Курбатов не смог удержаться от скептической ухмылки.

– …Тем не менее, – заметил ее Скорцени, – такой подход дает вам право вступить в ряды СС и продолжить службу в одной из диверсионных групп, находящихся в распоряжении имперской безопасности.

– Чтобы не усложнять вам жизнь своим полуславянским-полуготским происхождением, я согласен служить под вашим командованием, оставаясь общевойсковым полковником. Разница в чинах меня не смущает.

– Вот так, Штубер, – развел руками Скорцени, – войска СС опять посрамлены. Нас не предпочитают… Хорошо, князь. Я позабочусь, чтобы с сегодняшнего дня вы превратились в полковника вермахта, но при этом находились в распоряжении отдела диверсий Главного управления имперской безопасности. И прошли месячную переподготовку на «Фридентальских курсах». В нашем деле появились новинки, ознакомиться с которыми вам не помешает.

– Благодарю, господин оберштурмбаннфюрер.

– Не обещаю, что два Железных креста – за рейд и за личное мужество – вы получите из рук фюрера. Но если эта миссия будет поручена мне – сочту за честь.

26

Вторые сутки над «Бергхофом» бушевал ураган. Горы извергали порывы ветра, словно вулканическую лаву, и они набрасывались на виллу с неудержимой силой, разрушая деревья и строения, осыпая зелень долин погибельными россыпями горной пыли и гравия.

Вилла казалась Еве слишком хрупкой для такой стихии, и рейхсналожница металась по ее залам и комнатушкам, будто по каютам полузатонувшего корабля, спасаясь от собственного страха и не веря в погибельность того великогерманского ковчега, в котором – только в нем – по-настоящему могла чувствовать себя защищенной.

«Это не случайно», – уверяла она себя, время от времени подходя к одному из окон, откуда открывался вид на гору Келштейн. Здесь ничего не происходит просто так. Все отмечено печатью вечности, предначертанности и… обреченности. Этот ураган, вырвавшийся из глубины Баварских Альп, словно из горна сатаны… И эти, камнями ложившиеся на душу предчувствия…

С тех пор как на Адольфа было совершено покушение, они стали посещать Еву все чаще. «Здесь ничего не происходит просто так… Все отмечено печатью вечности и обреченности…»

Дверь, ведущая на галерею, распахнулась, и вместе с порывом ветра в зал ворвалась расплывчатая, охваченная полумраком фигура.

– Сюда едет фюрер!

– Что-что?! Что вы сказали? – поежилась Ева.

– В ставку прибывает фюрер, фрейлейн Ева.

– Это вы, штандартенфюрер фон Кефлах?

– Что не должно вызывать у вас никакого удивления, – ответил начальник охраны и он же – комендант ставки. – Куда удивительнее, что сюда направляется фюрер Германии.

– Сегодня? Прямо сейчас?

– Только что сообщили.

С самого начала Кефлаху показалось, что новость о прибытии фюрера Браун восприняла с ужасом. Теперь, видя перед собой растерянное, побледневшее лицо Евы, он еще больше утвердился в этом.

– Чем… вызвано его прибытие?

Штандартенфюрер вновь вспомнил о двери, взял ее на засов и включил свет.

– Фюрер может появляться здесь, когда сочтет нужным, – назидательно объяснил рейхсналожнице. – Была бы на то его воля.

– Вот именно, была бы на то его воля, – невразумительно повторила Ева, прохаживаясь вдоль стола, на котором все еще была разостлана огромная карта Европы. Ева следила, чтобы на вилле все оставалось так, как было при Гитлере. – Но есть ли на то ЕГО воля?

– Чья же еще? Фюрера и Всевышнего.

– Так было раньше, до покушения.

Шатко ступая на невероятно тонких, дугообразных ногах-ходулях, штандартенфюрер преодолел расстояние до двери, ведущей в соседнюю комнату, и, уже взявшись за ручку, сказал:

– В рейхе ничто не может произойти без воли фюрера.

– Я верю и говорю: раньше так оно и было.

– А если что-либо и происходит помимо воли фюрера, то такова была воля… фюрера.

– Вы напоминаете библейского апостола.

– Все мы – апостолы фюрера. Однако по-настоящему осознаем это лишь тогда, когда он уйдет в вечность. Величие и святость Христа люди тоже ведь познали только после распятия. Мы способны разглядеть человека, когда он уже на небесах. Нам так легче видится. Таков этот мир, будь он проклят.

– Почему же Адольф не позвонил мне? – этот вопрос касался не Кефлаха. Ева адресовала его собственным сомнениям и страхам.

– Очевидно, потому, что приездом занимается Отто Скорцени. А где Скорцени – там совершенно немыслимая секретность. Полчаса назад оберштурмбаннфюрер сообщил, что вскоре они прибудут. Возможно, их задерживает в дороге ураган.

– Но почему Отто Скорцени? – встревожилась Ева. – Обычно переездами занимался Раттенхубер. Как вы это объясните?

Штандартенфюрер отчаянно – прямо через галстук и рубаху – почесал грудь и, сонно зевнув, покровительственно взглянул на Еву. Он давно понял, что в великой коварной государственной игре, которую затеял Гитлер, эта полукоролева-полуслужанка оказалась лишней. Просто сама она все еще не способна понять этого. И смириться.

– Вы правы, фрейлейн Браун. Обычно этим занимался Раттенхубер. Или Шауб. Но после покушения…

– Что «после покушения»? – тотчас же встрепенулась Ева.

– После покушения при дворе фюрера остается все меньше людей, которым он может по-настоящему доверять. Тем более когда речь идет о его личной безопасности. Вспомните: фельдмаршалы, генерал-полковники… Занимавшие такие должности, удостоенные таких наград… – Кефлах произносил все это с нескрываемым сарказмом. Но не потому, что осуждал окружавший фюрера генералитет за его предательство, а потому, что осуждал самого фюрера, допустившего, чтобы у него был такой генералитет.

Кефлах – столь стремительно вознесшийся из капитанов да сразу в полковники – считал, что фюреру ничто не мешает вырвать его из этого альпийского логова и, произведя в бригаденфюреры, назначить начальником личной охраны. К этой же мысли он уже не раз подводил и Еву. Так, на всякий случай. Который – чем черт не шутит – рано или поздно может представиться рейхсналожнице.

– Зачем вы об этом, штандартен?.. – обращаясь к нему, Ева предпочитала обходиться первой частью названия чина, как бы непроизвольно упуская «фюрер». Но Кефлах понимал ее. В понятие «фюрер», а тем более – «мой фюрер» Ева вкладывала куда больше смысла, чем кто-либо иной. А потому не позволяла себе называть фюрером кого бы то ни было иного, кроме Гитлера.

– Таков этот мир – будь он проклят. Скорцени – единственный, кто никогда не предаст фюрера. Очень скоро он вообще останется единственным, кому фюрер по-настоящему сможет доверять. Кроме меня, естественно. Здесь, в «Бергхофе», никогда не произошло бы того, что произошло в «Вольфшанце».

– Вы правы, господин Кефлах: Скорцени единственный, кто никогда не предаст фюрера. Но как же страшно, что именно Скорцени, «самый страшный человек Европы», вскоре останется единственным, кому фюрер сможет доверять. Такая перспектива вас не пугает? Точнее, такая безысходность?

Штандартенфюрер молча смотрел на Еву, пытаясь понять смысл сказанного. «Но как же страшно, что именно Скорцени…» – мысленно повторил Кефлах. Нет, для него все это слишком сложно. Кто способен понять женщину, да еще рейхсналожницу?

Комендант спасительно взглянул на часы. Машина фюрера с минуты на минуту должна прибыть в «Бергхоф».

– У вас еще есть минут пять для того, чтобы сделать вид, будто для вас появление фюрера полная неожиданность, фрейлейн Браун. – К Еве давно пора было обращаться, пользуясь словом «фрау», но, поскольку она все же была незамужней, многие, в том числе и штандартенфюрер СС Кефлах, продолжали обращаться к ней как к девице. Тем более что любовнице фюрера, да и ему самому это нравилось.

– Для меня появление фюрера всегда полнейшая неожиданность. Даже когда узнаю о его визите за неделю. Сам фюрер – полная неожиданность для всех нас. Он сам по себе – величайшая неожиданность этого мира.

«Ибо таков этот мир, будь он проклят…», – продолжил ее мысль комендант «Бергхофа».

– Значит, Скорцени… – со смиренной обреченностью молвила Ева. – А вы говорите: «фюрер прибывает по своей воле»…

27

«Мерседес» фюрера комендант ставки фон Кефлах встретил у дальнего поста. Первое, что его удивило – кроме Гитлера, в машине находились лишь водитель и Скорцени. И ни одной машины сопровождения, ни одного человека охраны.

«Напрасно фюрер считает, что первый диверсант рейха в состоянии заменить целое подразделение личной охраны! – мысленно возмутился комендант “Бергхофа”. – Пусть даже он способен чувствовать себя в безопасности только в присутствии Скорцени».

– Что здесь слышно? – пророкотал своим устрашающим басом обер-диверсант, выходя из машины и буквально нависая над худощавым узкоплечим комендантом.

– Все в порядке, господин оберштурмбаннфюрер, – принял стойку «смирно» комендант.

– Я потребовал очистить «Бергхоф» от всех посторонних.

– Но здесь никого, кроме…

– Именно поэтому я и потребовал, – еще больше ожесточилось лицо «самого страшного человека Европы». – Меня умиляет ваша непонятливость, штандартенфюрер.

О том, что чинов и аристократических приставок для Скорцени не существует, Кефлах знал давно. И все же беспардонность этого подполковника СС не могла не поражать.

– В машину, – не давал ему опомниться Скорцени.

Голову в проем автомобильной дверцы фон Кефлах всовывал, как под нож гильотины. Гитлер сидел рядом с водителем и никак не отреагировал на его появление. Втиснувшись на заднее сиденье рядом с комендантом, Скорцени чуть не выдавил его через противоположную дверцу.

– Приветствую, мой фюрер, – едва слышно проговорил полковник.

Он считал себя человеком, близким к вождю. Они знакомы уже много лет. В свободные дни фюрер по часу мог беседовать с ним о горах, альпийских легендах, тайнах карстовых провалов, которые намеревался использовать для складирования сверхсекретного оружия, а также в качестве бомбоубежищ. И был удивлен, что сегодня Гитлер встретил его с холодным безразличием, даже не ответив на приветствие.

Пока они приближались к последнему шлагбауму, фон Кефлаха не покидало ощущение, что там, рядом с водителем – гауптштурмфюрером СС – сидит совершенно незнакомый ему человек. Несколько раз он даже пытался приблизиться щекой к спине водителя, чтобы таким образом заглянуть в лицо фюреру, и видел его профиль. Несомненно, профиль фюрера. И все же…

Когда Кефлах попытался заглянуть в третий раз, Скорцени разгадал его хитрость и, рванув кобуру коменданта, выхватил из нее пистолет.

– Что это значит?

– Плата за любопытство.

– Я арестован? – опешил комендант, удивляясь, что и в этом случае фюрер демонстративно промолчал.

– Пока – нет, – въедливо процедил Скорцени.

– Тогда как понимать?

– Вы, Кефлах, давно должны находиться там, где находятся сотни ваших единомышленников, – наконец-то ожил фюрер, и только теперь полковник разглядел его лицо. Конечно же, перед ним был Адольф Гитлер, с этой минуты у коменданта исчезли всякие сомнения. И все же ощущение того, что рядом – незнакомый чужой человек, так и не покинуло Кефлаха.

– Я ни в чем не виновен, мой фюрер, – проговорил он, едва шевеля очерствевшими губами.

– И в этом – самая страшная ваша вина, неискупимая, – небрежно бросил Гитлер. – Неискупимая.

Фон Кефлах попытался что-то возразить, но Скорцени сразу же пресек эту попытку.

– Кто-либо, кроме вас, знает о появлении здесь фюрера?

– Никто.

– Вы в этом уверены?

– Абсолютно.

– Пока фюрер будет находиться в ставке, ни один офицер, ни один солдат из охраны ни на минуту не должны покидать «Бергхоф». Ни на минуту, комендант.

– Как будет приказано, мой фюрер, – обратился Кефлах к Гитлеру. Но тот уже вновь демонстративно отсутствовал.

– Каждый, кто впредь осмелится упомянуть о сегодняшнем посещении фюрером «Бергхофа», будет расстрелян на месте.

– Новые меры предосторожности? – несмело уточнил комендант.

– О которых информируем вас совершенно официально.

– Они будут молчать.

– Лично вас, штандартенфюрер, это тоже касается.

– Тайна будет сохранена, господин оберштурмбаннфюрер, – пробубнил фон Кефлах. Меры секретности его не очень-то удивляли. Он привык к тому, что фюрер мистически опасается своего окружения, а потому часто переносит место и время проведения совещаний, отменяет приказы о вызове тех или иных офицеров, с недоверием относится именно к тем людям, которым у него не было абсолютно никаких оснований не доверять.

– Фрейлейн Ева предупреждена?

– Предупреждена, – не решился соврать штандартенфюрер. – То есть я намекнул, что фюрер, возможно, прибудет. Но она не знает, что это произойдет уже сейчас.

– Хватит врать, – благодушно молвил Гитлер, не оборачиваясь. – Ты успел предупредить ее, хотя Ева и будет делать вид, будто мое появление – полная неожиданность.

– Ничего не поделаешь: женщина, мой фюрер, – покаянно оживился комендант. – Она очень ждала вас. Просила предупредить. – И на ходу, слегка приоткрыв дверцу, крикнул часовым: – Поднять шлагбаум! Немедленно пропустить!

– В «Бергхофе» есть еще кто-либо, кроме Евы?

– Повариха и две служанки. Но они – находятся в отведенных им апартаментах.

– И только так, дьявол меня расстреляй!

Выйдя из машины, Скорцени ткнул пистолетом в руку штандартенфюрера и приказал исчезнуть до тех пор, пока его не позовут.

– Как следует вести себя, если вдруг по спецсвязи последует звонок из «Вольфшанце» или Берлина? Где фюрер?

– То-то же, фон Кефлах, где фюрер? Вот величайшая из загадок рейха.

– Извините, что-то я не пойму, – незаметно проследил за Гитлером фон Кефлах.

Фюрер в это время, заложив руки за спину, с любопытством осматривал особняк, словно видел его впервые. Он вообще вел себя так, будто никогда раньше не попадал сюда. Комендант мог поклясться на Библии, что никогда фюрер себя так не вел. Обычно он приближался к особняку с такой решительностью, что, казалось, вот-вот перед ним не только распахнется дверь, но и раздвинутся стены.

«Что-то странное происходит с Гитлером… – вновь закралось в его сознание пока еще довольно смутное подозрение. – И вообще, странный выдался сегодня день».

– Связь отключить. Прямую спецсвязь с «Вольфшанце» – тоже.

– Но никогда раньше мы… Чтобы отключать спецсвязь?!

– Вам ведь приказано отключить, – решительно поддержал Скорцени Адольф Гитлер. – И не заставляйте меня повторять приказы Скорцени. Никто и никогда не должен узнать о моем нынешнем посещении «Бергхофа». Сегодня, здесь, я буду говорить с Высшими Посвященными.

«Вот оно что!» – с облегчением вздохнул фон Кефлах. Как же он сразу-то не подумал о «сеансе общения»?

– Все будет, как прикажете, мой фюрер!

Скорцени презрительно оглядел его, окинул взглядом караулку, возле которой в почтительном ожидании застыл унтерштурмфюрер СС, и довольно небрежно бросив: «Пойдем, пора», – первым направился к двери виллы.

«Что происходит в этой стране? – молитвенно вопрошал небеса фон Кефлах, наблюдая за тем, как Гитлер неуверенно ступает вслед за Скорцени. – До чего же они довели фюрера! И вообще, кто правит сейчас в рейхе? Уж не Гиммлер ли? С помощью Скорцени?» «Где фюрер? – вспомнились ему слова обер-диверсанта. – Вот величайшая из загадок рейха!»

28

Они долго поднимались по основательно забытой, едва очерченной горной дороге, пока, наконец, не достигли равнины, на которой возвышались замшелые руины замка. Огромные каменные блоки, остатки оконной готики, обломки полуистлевших дубовых балок…

– Это он и есть – замок Шварцтирбах, – обвел дрожащей рукой каменное жертвоприношение вечности Георг фон Тирбах, последний из древнего рода Тирбахов, которого «маньчжурскому легионеру» Виктору фон Тирбаху посчастливилось отыскать в Германии. – Его развалины взывают к небесам уже восемьдесят лет. А самому замку почти шесть столетий.

Приземистый, почти карликового роста семидесятипятилетний Георг фон Тирбах сумел сохранить аристократичную осанку, и сколь бы неуместной она ни казалась у этих руин, демонстрировал ее офицерам с истинно королевским достоинством. Длинные седые волосы его все еще оставались достаточно густыми, чтобы султаном покрывать благородно запрокинутую голову, тщательно выбритый подбородок все еще свидетельствовал о былой силе воли.

– А это что? – указал Курбатов рукой в сторону свежего бруствера, за которым открывалось некое подобие то ли подкопа, то ли огневой точки. – Искатели сокровищ?

– Здесь пытались установить зенитное орудие. Но мне удалось уговорить начальника гарнизона не делать этого. Я не мог допустить, чтобы бомбы англосаксов крушили руины моего родового замка. Пусть даже это всего лишь руины… Должен признать, что это стоило денег.

– Война в принципе очень дорогое развлечение, – заметил оберштурмфюрер фон Тирбах.

Майор Бергер и Курбатов, стоявшие чуть позади Тирбахов, понимающе переглянулись. Старый барон вызывал у них уважение. Виктору же, неожиданно ставшему обладателем почтенных руин, они попросту завидовали: что ни говори, а сегодня он по-настоящему обретал родословную, какое-никакое состояние, остатки замка. Обретал родину. Если учесть, что фон Бергер, вернувшись уже на руины этой войны, узнал, что его жена, сын и две дочери погибли, а Курбатов находился в тысяче километров от родных мест, не имея ни состояния, ни родни, это действительно стоило доброй зависти.

– Не скрою, что я все еще далеко не нищий, – величаво повел узкими худыми плечиками старый барон. – Однако единственное, что я по-настоящему сумел сохранить в неприкосновенности, так это священное право нашего рода на руины Шварцтирбаха и всю эту возвышенность. В свое время король Саксонии даровал гору и участок земли в долине одному из моих предков – за исключительную храбрость в сражении с викингами. Но как же давно это было: сколько правителей и алчных претендентов на Шварцтирбах сменилось! Но все же я отстоял свое право… не только во имя возрождения рода Тирбахов, но и во имя возрождения истинной германской империи.

Курбатов уже догадывался, что под «истинной германской империей» Георг фон Тирбах имел в виду совершенно не то, на что молились Гитлер, Геббельс и их окружение. Престарелый барон все еще оставался яростным монархистом и мечтал о дне, когда на берлинский престол вновь взойдет император. Фюрер представлялся ему в этой роли всего лишь жалким суррогатом.

– Верите, что она возродится, эта истинная германская империя? – не совсем тактично усомнился фон Бергер.

– А кто сказал, что Германия проклята богами? Почему она должна мириться с каким-то там фюрером? Неужели она не достойна короны императора, сильной и мудрой власти, способной вновь превратить Германию в Священную Римскую империю? Или, по крайней мере, в нормальное аристократическое европейское государство?

– Вы слишком резки в суждениях, барон… – мрачно, хотя и учтиво обронил Виктор фон Тирбах. – Мои друзья, конечно, понимают, – повернулся он к офицерам, – взгляды есть взгляды. И все же…

– Я достаточно пожил для того, чтобы позволить себе говорить, что думаю, – с вызовом ответил владелец развалин, горделиво осмотрев каждого из троих офицеров.

Виктор хотел что-то ответить, но появившийся в поднебесье гул заставил его прислушаться вместе со всеми.

– Снова англичане, – объяснил Георг фон Тирбах. – На Брауншвайг пошли. Они бомбят его пригороды так, что руины Шварцтирбаха вызванивают, словно соборные колокола. Да, господа, словно соборные колокола. Но лично я уже достаточно наслушался их.

Он повернулся и пошел назад, к едва заметной, поросшей травой дороге. Оберштурмфюрер фон Тирбах и двое других диверсантов последовали за ним.

– Кажется, он сразу же признал тебя в качестве наследника, – едва слышно проговорил Курбатов, выбрав момент, когда решительно вышагивающий старик оказался достаточно далеко от них.

– В этом его спасение. Представьте себе человека, который чувствовал себя последним из угасшего рода, а тут вдруг…

Помог Виктору в поисках родственников его отца сам Скорцени. Узнав от Курбатова подлинную историю новоиспеченного барона, он связался с кем-то там в центральном руководстве гестапо, очевидно, с одним из заместителей Мюллера, и уже через два дня получил неоспоримые доказательства того, что барон Георг фон Тирбах имеет самое прямое отношение к тем Тирбахам, коих отец называл Виктору перед отправкой в Россию. И даже составил для них рекомендательное письмо. Хотя о существовании барона Георга он и не знал. Тот представлял одну из ветвей их рода.

– Гестапо знает все, – решительно заявил обер-диверсант, пригласив Курбатова и Тирбаха в свой кабинет во фридентальском замке. – Оно знает даже то, что все знает только оно. Вот данные о бароне Георге фон Тирбахе, – положил он перед Виктором листок с отпечатанным на машинке текстом. – Только по чистой случайности этого старого монархиста не отправили в концлагерь. Хотя доносов на него более чем достаточно.

– Так он неблагонадежен?! – посуровело лицо Виктора. – В таком случае я не желаю знать этого человека.

– В таком случае вы завтра же отправитесь по адресу, который указан на этом листике. Причем все трое. Грех неблагонадежности старого барона я возьму на себя. На мне грехи стольких престолопреклоненных графов, баронов, князей и даже несостоявшихся принцев, что это моление во имя души фон Тирбаха мне тоже простится. Самым большим достоянием своим барон считает руины некоего допотопного замка. Не спорю, возможно, когда-нибудь вы, оберштурмфюрер, сумеете отстроить его. Но пока что нас больше интересует то обстоятельство, что старый монархист владеет лесным хутором, удачно расположенным в лесу, на берегу речки, рядом с изрытым пещерами каньоном. – Скорцени прервал объяснение и обвел многозначительным взглядом своих слушателей.

– Ясно. Барон, вместе с его лесным хутором, еще может пригодиться нам, – уловил ход его мыслей Курбатов.

– Иначе какие же мы, дьявол меня расстреляй, диверсанты? – поддержал его Скорцени. – Он, конечно же, пригодится нам. К тому же, судя по развитию событий, довольно скоро. Но к этому разговору, барон фон Тирбах, мы еще вернемся. Кстати, барон, – обратился он к Тирбаху, – вам нелишне будет знать, что первый донос на Георга фон Тирбаха сочинил его родной сын.

– Его единственный сын?! Господи помилуй!

– Которого старик тотчас же лишил наследства.

– Но я не претендую на наследство.

– Претендуете. От гнева отца молодого Тирбаха спасла пуля украинского партизана. Он служил квартирмейстером полка СС.

На полпути к подножию их ждал видавший виды «опель» с измятым кузовом и осколочной пробоиной на заднем крыле. Курбатов давно подозревал, что, с помощью этой машины фридентальские курсанты уже года два обучаются дорожно-минерному делу, однако никакой другой машины под рукой у Скорцени не оказалось. Зато когда «опель» прибыл на подворье барона, тот осмотрел машину и ее пассажиров с таким сочувственным любопытством, будто они только что, на его глазах, прорвались через линию фронта.

Прежде чем сесть в машину, они все трое оглянулись на остатки древней башни, буквально нависавшей над пятиметровым обрывом.

– Замки и крепости – вот что остается после нас на этой земле, – горделиво просветил их владелец руин. – Да, господа, замки и крепости. Всмотритесь в эти стены. В них наша родословная, наше прошлое и будущее, в них – бессмертие. Народ, возведший за всю свою историю хотя бы одну крепость, уже бессмертен, уже принадлежит вечности. Да, господа, он принадлежит вечности.

29

– С Евой Браун я предпочел бы побыть наедине, – молвил Имперская Тень, прежде чем предстать перед гражданской женой фюрера.

– Я тоже предпочел бы побыть с ней наедине. И не только я, – жестко улыбнулся Скорцени.

– Речь идет о встрече в зале, а не в постели.

– В постели все выглядело бы куда романтичнее, мой фюрер.

Выслушивая его, Имперская Тень в явной нерешительности остановился перед очередной дверью.

– Но это было бы такой авантюрой, которой нам уже никто не простил бы. Даже после гильотины.

– Успокойтесь, без постели нам ее тоже не простят, – вежливо охладил вспышку его страха Скорцени. Как умел делать это только он. – В той ситуации, в которой оказались мы с вами, постель всегда равносильна гильотине.

– Хотите сказать, что наша встреча с фрейлейн Браун происходит без санкции фюрера?! – почти шепотом спросил Имперская Тень. Но даже шепот не в состоянии был скрыть его истерического страха.

– Естественно. Неужели вы до сих пор этого не поняли? И никаких псалмопений по этому поводу, Зомбарт, никаких псалмопений!

– Но ведь вы не предупредили меня об этом! – отшатнулся Зомбарт. – Вы меня…

– Не предупредил о чем, о псалмопении?

– О том, что превратили в совратителя первой фрейлейн рейха, не согласовав наше свидание с фюрером. И никто пока не способен предвидеть, как поведет себя в этой ситуации сама фрейлейн Ева.

– Она будет счастлива, мой фюрер. Постарайтесь убедить ее в этом, – рассмеялся Скорцени своим диверсионно-безмятежным смехом, способным привести в отчаяние кого угодно. – Но если вам это не удастся…

– Тогда что?

– Ясное дело, что. Придется вас пристрелить. Как человека, покушающегося на честь обер-фрейлейн рейха, – решительно молвил Скорцени, заставив Имперскую Тень в очередной раз вздрогнуть от страха. – Иначе ни фюрер, ни Германия попросту не поймут меня. Так что простите, Зомбарт, но, в случае вашего поражения, вынужден буду действовать, исходя исключительно из интересов Третьего рейха. И никаких псалмопений по этому поводу…

Имперская Тень вновь с нескрываемым ужасом взглянул на своего создателя. Там, в «Вольфбурге», тонкости своего визита в «Бергхоф» он обсуждать не решался. В машине усмирял свой страх тем, что он ведь отправляется на виллу к фюреру не один и не по своей воле. Был уверен, что эксперимент проводится с высочайшего согласия хозяина «Бергхофа».

Но теперь Зомбарт чувствовал себя совершенно выбитым из седла. Он не мог понять, чем руководствуется Скорцени, решаясь на подобные авантюры. Да еще и пытается откреститься от них, угрожая расстрелом.

– Что же это за судьба такая проклятая? – пробормотал Зомбарт. – Кто и за какие грехи обрек меня на нее?

– Зря на судьбу свою ропщете, Зомбарт. Обычная судьба всякой Имперской Тени. Кстати, под этим псевдонимом вы и проходите у нас теперь по всем секретным документам. Хотя раньше числились в качестве Великого Зомби. И хватит скулить. Соберитесь с духом. Взойти на трон императора или на всю жизнь остаться всего лишь Имперской Тенью – это уже зависит от вас.

– Предпочитаю оставаться живой Имперской Тенью, нежели покойным лжеимператором.

– Наконец-то вас осенило, Зомбарт.

* * *

Ураган затих в ту самую минуту, когда штандартенфюрер фон Кефлах сообщил Еве о появлении фюрера. Рейхсналожница даже не удивилась этому повиновению природы – она уже привыкла к тому, что все, что связано с фюрером, так или иначе отражается на небесах и взывает к жизни самые непостижимые потусторонние силы. Уверенность Адольфа в том, что его появление на этой земле – не случайность, уже не только передалась Еве, но она получила, как ей казалось, самые неопровержимые доказательства.

Как только ветер угомонился, все пространство вокруг сразу же просветлело, словно кто-то отдернул зависавшую над «Бергхофом» огромную штору. Солнце появилось прямо на склоне горы, будто закованное в каменный панцирь, сумело прожечь его и явиться миру факелом Прометея. Огромная сосна, доживавшая свое столетие почти у подножия горы, на небольшом уступе, воспылала розоватым нимбом, свечение которого как бы дополняло свечение солнца.

Ева находилась в кабинете Гитлера. Появляясь в «Бергхофе», Адольф сразу же шел сюда. Уезжая, последние минуты тоже старался проводить здесь или в гостиной, сидя в кресле у камина.

На столе, за которым он работал в день своего отъезда в «Вольфшанце», все еще лежала открытой книга Филиппа Булера «Гениальный Наполеон – светящийся след кометы». Ева знала, что Адольфу очень нравилось это исследование шефа его канцелярии[62]. Он вообще жадно прочитывал все, что касалось императора Наполеона. Но ведь Булер еще и сравнивал с ним фюрера.

«Это только начало, – сказал как-то Гитлер, прочитав Еве два абзаца из этой книги. – Скоро появятся сотни романов и исследований. Мы с тобой, Ева, обречены на известность, как были обречены на нее Бонапарт и Жозефина».

«У Жозефины была совершенно иная судьба, мой фюрер, – возразила Ева, польщенная тем, что Адольф сказал: “Мы с тобой… обречены на известность”. Именно этого “мы с тобой” Ева так долго ждала. – Она была супругой императора».

«Но ведь и я все еще не стал императором», – едва заметно ухмыльнулся Адольф.

«Только потому, что не захотели этого, мой фюрер. Кто бы помешал, если бы только вы решили принять этот, столь чтимый в Европе титул».

Потом Ева очень сожалела, что рядом не оказалось никого, кто бы смог записать этот их диалог или хотя бы устно засвидетельствовать его перед потомками. Она вообще все чаще жалела, что фюрер до сих пор не позаботился о придворном летописце. Подталкивая его к этому решению, она не раз цитировала его собственные слова: «Я никогда не ошибаюсь. Любое мое слово принадлежит истории». Но каким же образом оно станет принадлежать истории, если никто не предаст его перу вечности, спрашивала она.

Правда, какое-то время вел записи некий офицер Генри Пикер[63]. В те дни, когда фюрер допускал его в «Вольфшанце» или «Вервольф» к своим застольям. Но с некоторых пор куда-то исчез и этот летописец. Непростительное легкомыслие фюрера перед лицом истории.

Услышав доносившиеся из коридора шаги, Ева вся напряглась и уставилась на дверь. Она никогда не встречала Адольфа – он не любил этого – и сегодня тоже решила не отступать от правила. Но шаги явно принадлежали не ему. Приближался некто громадный, грохоча сапогами так, словно маршировал по плацу.

– Вы здесь, фрейлейн Браун? – Она сразу же узнала вошедшего – это был Скорцени. Хотя видела вблизи только один раз, при этом обер-диверсант не проронил ни слова.

– Сие вас удивляет, господин Скорцени?

– Меня уже давно ничто не удивляет, – резко парировал оберштурмбаннфюрер. – Я благополучно избавился от этого порока. Сегодня я прибыл вместе с фюрером.

– Очень рада за фюрера, за себя и… за вас.

Какая-то доля великосветской иронии в словах ее, конечно, сквозила, но придираться Скорцени не стал. У него был другой способ отомстить ей.

– Понимаю, что неожиданно и ненадолго…

– На сколько же?

Скорцени сделал вид, что не расслышал вопроса. Он приблизился к столу и, приподняв раскрытую книжку, с любопытством взглянул на обложку.

– Вы все еще зачитываетесь сочинениями господина Булера?

– Им зачитывается фюрер.

– Зачитывался, фрейлейн Браун. Насколько мне известно, теперь эту книженцию без особого шума по всей Германии изымают из продажи.

– Вы это серьезно?! – Для Скорцени не осталось незамеченным, что Ева спросила это почти с ужасом.

– Естественно.

– Такого не может быть! – растерянно повела она плечами. – Это одна из немногих книг…

– …Которые фюрер действительно прочел? Знаю. На вашем месте я бы не стал так рисковать, фрейлейн.

– Что вы, я хотела сказать совершенно иное – одна из его любимых книг.

– …Читая которую, очень скоро приходишь к мысли, что в России фюрера ждет такой же роковой исход, какой пришлось познать Наполеону. Исторические параллели налицо. Вы даже не представляете себе, фрейлейн Браун, насколько такая перспектива «поднимает дух» наших воинов.

Ева так и не смогла понять, почему Скорцени настроен столь агрессивно. Зато почувствовала, что обер-диверсант явно провоцирует ее, запугивает, что ли… Во всяком случае, пытается сбить с толку. Он что, таким образом решил подготовить ее ко встрече с фюрером? Какое счастье, что этот громила не стал одним из адъютантов Адольфа.

– Вы зря теряете время, фрейлейн Браун, – прервал Скорцени цепь ее размышлений. – Фюрер ждет вас в гостиной, у камина.

Ева медленно подняла глаза и какое-то время выжидающе смотрела на оберштурмбаннфюрера.

– После разговора с вами, господин Скорцени, я уже почему-то не уверена, что он ждет меня.

– Действительно не уверены?

– Действительно.

– В таком случае вы вполне готовы к встрече с ним, дьявол меня расстреляй.

30

Хутор свой барон называл так же, как когда-то его предки называли замок, – Шварцтирбах. Местность, на которой были разбросаны полтора десятка его жилых и хозяйственных строений, представляла собой настоящую природную крепость: крутой скалистый берег реки на одном из изгибов своих соединялся с каньоном, а единственная ведущая к хутору дорога едва протискивалась между обрывом и каменистой грядой.

На этом клочке лесной земли площадью в пять-шесть гектаров не хватало разве что мощной крепостной стены. Зато отсюда прекрасно видны были руины замка. Нависающие над противоположным берегом реки, они словно бы пытались прикрыть хутор еще и от опасности, исходящей из поднебесья. И Скорцени оказался прав – эта лесная глухомань в самом деле могла пригодиться им, когда Германию наводнят войска союзников.

Два часа назад, когда оберштурмфюрер фон Тирбах и его друзья прибыли на хутор, старый барон никоим образом не высказал своего отношения к невесть откуда взявшемуся наследнику. Хотя сразу же дал понять, что его достаточно хорошо информировали о гостях и что он знает о том, как Виктор фон Тирбах появился в Германии, кто его отец… Он внимательно изучил письмо, которое, по просьбе Скорцени, передал ему бургомистр Ораниенбурга – рекомендовавший молодого Тирбаха как одного из достойнейших граждан города.

«Я так понял, что это все, что вы можете представить мне?» – иронично спросил владелец хутора, прочтя послание бургомистра.

«Есть еще письмо моего отца».

«Лично мне?»

«Любому из встреченных мною Тирбахов».

«С него-то и следовало начинать наше знакомство».

«Оно истрепано. Мне пришлось пронести его в подкладке через всю Россию, тылами большевиков».

«От этого слова в нем не стали ни благоразумнее, ни мудрее».

«Вы правы, барон, слова остались теми же, – протянул Виктор миниатюрный, с остатками сургучной печати, конвертик. – И даже родовой герб ничуть не изменился. Вот только воспринимаются они после моего кровавого пути в Германию несколько по-иному».

«По-иному они станут восприниматься лишь после войны. Когда вы сбросите мундир и начнете зарабатывать себе на хлеб, – поучительно молвил барон. – Понимаю, господа, по отношению к любому из фон Тирбахов “зарабатываю на хлеб” звучит оскорбительно. Но ведь и все прочее, что связано с современной Германией, тоже особой гордости не вызывает».

Кажется, письмо «маньчжурского Тирбаха» тоже никакого особого впечатления на старого барона не произвело. Дочитав его, барон положил конверт вместе с остальными бумагами в секретер, закрыл на ключ и молча вышел из дома. Офицеры вышли вслед за ним. Барон обитал в большом двухэтажном, однако лишенном какого-либо архитектурного вкуса, каменном особняке, выстроенном на возвышенности. Все остальные постройки ютились вокруг него, будто хижины вокруг храма.

– Вот они, руины замка, – указал неразгибающимся дрожащим пальцем на вершину горы. – Тирбахи начинались там. Погибали, в большинстве своем, тоже на стенах Шварцтирбаха. Сейчас мы направимся туда. С горы, с развалин виднее.

К тому времени, когда они вернулись на хутор, стол, за которым должны были продолжить знакомство, уже был накрыт. Осмотрев его – коньяк, жареная дичь, яичница… – Курбатов понял, что этого хутора война пока еще не достигла. И, кто знает, возможно, так и не успеет по-настоящему разгуляться здесь.

Но прежде чем усадить их за стол, Георг фон Тирбах открыл стеклянную дверь и предложил гостям выйти на широкий, сотворенный из дубовых балок балкон. Несколько минут они молча всматривались в руины замка, словно фанатики из лесной антихристианской секты – в руины своего тайного храма. Их молчание было бессловесной молитвой своему божеству, своим идолам, собственной непоколебимости.

– Это как ритуал, – кротко объяснил Георг фон Тирбах то, что и так было понятно офицерам. – В последнее время я совершаю его трижды в день.

– Он станет и моим ритуалом. Лишь бы представилась возможность вернуться сюда когда-нибудь.

– Вернетесь. Коль уж вы умудрились пройти всю Россию, от Китая до польской границы, – значит, вернетесь. Это уже судьба.

Усевшись за стол, они подняли бокалы за священные руины и за дух предков, вечно витающих на руинах и пепелищах. Затем выпили за Великую Германию и бессмертие германского величия.

– Я остался совершенно безразличным ко всему тому, что написано в представленных вами письмах, господин оберштурмфюрер, – сразу же после второго тоста, в самую неожиданную, торжественную минуту произнес владелец развалин. – Мало того, я почти убежден, что вы не имеете права на наследование этого хутора и замка. Как не имеет его и ваш отец. И я очень просто доказал бы это на суде. Но в этом мире не осталось иного фон Тирбаха, который бы принял из моих слабеющих рук родовой герб и рыцарский меч. Наверняка хоть какая-то доля крови Тирбахов в вас все же бурлит. Вы – офицер, представили самые отличные рекомендации, в том числе и от Скорцени. Поэтому завтра же я отправлюсь в город и надлежащим образом оформлю все необходимые документы. А пока что… – он пошел в соседнюю комнату и вскоре вернулся оттуда со старинным, до блеска начищенным рыцарским мечом.

Офицеры поднялись.

– …Вот самая значительная реликвия нашего рода. Свидетельство его рыцарского происхождения. Передаю этот меч вам, барон фон Тирбах, вместе с рыцарской честью нашего рода. И пусть честь этих двух аристократов, – кивнул он в сторону князя Курбатова и фон Бергера, – чье появление здесь – большая честь для меня, станет залогом вашей верности традициям и чести рода баронов фон Тирбахов.

«Скорцени, оказывается, не ошибся, посылая с Виктором двух аристократов, – подумал князь. – Точно рассчитал…»

– Мой дядя, генерал-майор русской армии барон фон Тирбах, давно доказал, что он умеет чтить воинские традиции своего рода. К сожалению, мой отец не стал воином, он всего лишь промышленник. У него нет боевых наград, жизнь наградила его небольшой фабрикой, а также двумя отелями и рестораном в Харбине. Только и всего. Но мне самой судьбой велено было вернуться на тропу войны.

– У вас есть брат?

– Нет, я единственный сын. Больше у барона детей нет.

– И он не нашел ничего лучшего, как благословить своего единственного сына на погибельное хождение через полмира! Непростительно.

«Кажется, Виктор фон Тирбах добился всего, о чем только мог мечтать, – сказал себе Курбатов. – И самое странное, что свершиться такое способно во время войны. Но Виктор пришел сюда, чтобы вернуться к руинам предков. А что ищешь на германской земле ты, украинец, ставший русским князем и надевший мундир вермахта? Священные руины родового замка? Воинскую славу? Рыцарский дух свободы?»

– А вы, князь, – неожиданно обратился к нему старый барон, – тоже пришли сюда по зову германской крови?

– Славянской.

– Как это понимать?

– Утверждают, что когда-то значительная часть нынешней Германии была славянской землей. Здесь еще до сих пор остались потомки гордых славян – лужицкие сербы.

– Господин полковник шутит?

– Он всегда так шутит, – жестко подтвердил фон Бергер.

– А где руины вашего родового замка?

– Где-то в Украине.

– «Где-то»? Вы даже не пытались выяснить, где именно?

– Мои замки – степные казачьи курганы. Насколько я знаю, они разбросаны по всем степям, начиная от Дуная до Урала. Мне предоставляется любой, на выбор.

Слушая его, старый барон задумчиво кивал головой.

– Замки славян – курганы. В этом что-то есть… Славяне всегда жили так, будто они явились в этот мир первыми и уходят последними, – усталым остекленевшим взглядом впивался он в Курбатова.

– В этом их величие.

– Князь Курбатов прав, господин барон, – вмешался Виктор, опасаясь, как бы их размолвка не зашла слишком далеко. – Я имел честь лично убедиться, что князь действительно умеет жить так, словно он пришел в этот мир первым и уходит последним. Это особое, рыцарское, искусство жить.

– Вот именно: рыцарское искусство жить. А мой сын погиб. На Восточном фронте.

– Знаю. Извините, но меня информировали. Примите наши…

– Я всего лишь хотел сказать, – хладнокровно прервал его Георг фон Тирбах, – что Карл погиб на третий день после того, как появился на Украине, так и не дойдя до передовой. И это тоже судьба. Но и здесь, в Германии, такие понятия, как рыцарство, порядочность, для него не существовали. Да, господа, не существовали.

31

Фюрер бездумно сидел в глубоком кресле, упираясь носками сапог в оградку камина – в той позе, в какой обычно выслушивал речи своих «прикаминных апостолов». Вот только ни одного из них сегодня не было. Что показалось Еве весьма странным. Как странным казалось и само появление Адольфа – без предупреждения, без какого-либо повода.

– Садитесь, фрейлейн Ева, – слегка, из вежливости, приподнялся Адольф, отжимаясь от подлокотников. Браун задело сухое официальное обращение, однако тотчас же она объяснила его поведение тем, что рядом находится Скорцени – человек в прикаминных встречах новый, с бытом их виллы совершенно не знакомый.

– Я очень рада видеть вас, фюрер, – Ева взглянула на спокойно опускающегося вслед за ней в кресло Скорцени – не слишком ли задушевно прозвучали ее слова. На людях им постоянно приходилось скрывать свои чувства, разыгрывая полудипломатические-полусветские сцены отношений. Особенно ревниво следил за непорочностью этих спектаклей злой хранитель традиций «Бергхофа» Мартин Борман. – Мне казалось, что мы уже никогда не увидимся… Я имею в виду здесь, в «Бергхофе».

– Вас все еще не покидают предчувствия, Ева, – несколько смягчил свой тон Гитлер. Голос его показался глухим и почти незнакомым. – Но «Бергхоф» есть «Бергхоф»… Возвращаться к нему, к этим священным горам, меня заставляет дух Барбароссы, дух Великого Фридриха. Здесь, именно здесь, рождались многие замыслы, которые воплощаются сейчас нашими войсками и политиками на всех фронтах – от Нормандии до отдаленных рубежей Славянии.

Голова, запрокинутая на спинку кресла, устремленное в потолок лицо, сразу же приобретшее болезненно обостренные черты, приподнятые в молитвенном порыве руки… Фюрера явно повело. Он уже входил в то состояние транса, которое способно было вырвать его из потока реальности и ввергнуть в полуастральную связь времен и духов, в мистический, полуосознанный контакт с Высшими Посвященными, коих давно почитал за Космических Учителей.

– Именно здесь я возрождался из сомнений своих и поражений, как птица Феникс – из пепла. Отсюда я устремлялся на поля моих политических и военных баталий… Чтобы в конечном итоге предстать перед миром тем, кем и должен представать фюрер Великогерманского рейха…

Он говорил и говорил. Ева заметила, с каким благоговением выслушивает его речи Отто Скорцени. Однако раболепие «самого страшного человека Европы» могло вызвать у нее разве что снисходительную улыбку: бедняжка, сколько ему еще предстоит наслушаться подобных экзальтаций! Первую фрейлейн рейха настораживало другое: чисто по-женски она вдруг ощутила, что перед ней… совершенно чужой человек.

Еве и раньше приходилось ловить себя на мысли, что со временем Адольф становится все отчужденнее и отчужденнее. Весь в плену своих государственных забот, мысленно он пребывает то в Нормандии, то в песках Ливийской пустыни, а то и где-то на Волге, вместе со своими обмороженными солдатами… Правда, всякий раз она довольно быстро находила этому не только объяснение, но и оправдание. Слишком уж придирчива… А ведь Адольф действительно до предела загружен заботами о рейхе. У него тысячи проблем, в его руках миллионы судеб…

Однако на сей раз отчужденность Адольфа показалась ей какой-то особенно глубинной, а потому странной. Почти в открытую разглядывая его, Ева находила, что он ничуть не состарился, – а ведь раньше, после каждой разлуки, открывала для себя, что он стареет с совершенно необъяснимой, убийственной быстротой. Теперь же лицо Адольфа представлялось несколько посвежевшим, округлившимся; исчезли все те бесчисленные складки морщин, которые в последнее время буквально уродовали его. Такое впечатление, что перед ней предстал тот Адольф, которого она запомнила со времен своего первого появления в «Бергхофе», когда здесь еще вовсю хозяйничала его сестра.

– Как вы чувствуете себя, мой фюрер? – решилась она вклиниться в монолог именно тогда, когда Адольф пребывал почти на вершине своей провидческой Фудзиямы.

Гитлер замер, как чуть было не сорвавшийся, зависший над бездной альпинист, и медленно повернулся к ней лицом.

– Я уже много раз просил не прерывать меня в такие минуты, – напомнил ей с холодным отчаянием. – Есть минуты, которые я могу посвящать только общению с Высшими Учителями. Только с ними. Неужели это так трудно понять?! – неожиданно взорвался он, и Скорцени, который до этого упивался его словесами, озабоченно поерзал в кресле и столь решительно прокашлялся, что оба вынуждены были притихнуть, как попавшиеся «на горячем» любовники.

– Мне почудилось, что что-то произошло, – все же решилась Ева.

– Произошло? Где? С кем?

– Извините, мой фюрер, но вы кажетесь мне совершенно чужим.

– Я всегда казался тебе чужим, как только пытался заниматься в твоем присутствии тем, чем велено заниматься Высшими Посвященными. Ты всегда считала себя единственной, кто достоин внимания фюрера.

– Когда речь шла о женщинах.

– Не только. Моих государственных дел для тебя попросту не существовало.

– Это не совсем так. И говорила я совершенно о другом.

– Хватит, Ева, – попытался сменить тон Гитлер. – Вы отвлекаете меня, не позволяете сосредоточиться.

– На чем, мой фюрер?

– На мысленном общении с Учителем.

– Так мне уйти?

Прежде чем ответить, фюрер пристально взглянул на Скорцени. Тот едва заметно покачал головой.

– Нет, – последовала мгновенная реакция. – Вы должны находиться здесь. Я сам решу, когда вернуться к нашему разговору и когда вам следует оставить меня.

Фюрер говорил все это негромко, умиротворенно, устало. Мужественно сдерживая раздражение.

«Похоже на семейную драму, только с апелляциями к Высшим Посвященным, Учителям и прочим атрибутам Вечности, – иронично констатировал для себя Скорцени, поднимаясь с кресла и прохаживаясь за спиной у Адольфа и Евы. – Самое время оставить их наедине. Чтобы дать возможность побороть отчуждение. Женская интуиция, дьявол меня расстреляй. Ее не обманешь никакими пластическими операциями, никакими внешними и внутренними перевоплощениями. Впрочем, кто знает. Судя по всему, в Имперской Тени умирает еще один великий артист.

– С вашего позволения, мой фюрер, я хотел бы оставить вас.

– Вы правы, Скорцени. Идите и позаботьтесь об отъезде.

– Насколько я помню, мы отбываем через два часа.

– Через два? – выбился из роли Имперская Тень, оглядываясь на первого диверсанта рейха.

– Но почему? – почти молитвенно обратилась к Скорцени Ева. – Какая надобность?

– Интересы рейха, – пожал плечами оберштурмбаннфюрер СС.

– Неужели не понимаете, что вы безжалостны к своему фюреру? Ему нужно хоть ненадолго остаться здесь. Он нуждается в отдыхе. Мой фюрер, вам следует задержаться здесь. В конце концов, вы дома. Через два часа совсем стемнеет.

– Ошибаетесь, фрейлейн Ева. Уже давно стемнело. Мы с вами многие годы пребываем в полном мраке. Не подвластные себе, преданные высшей идее.

– Мне известна ваша склонность к философствованию, – все еще пыталась не ожесточаться Ева. – Но я-то говорю о реальной жизни.

«А ведь она действительно любит Гитлера», – открыл для себя Отто.

Для него это было совершенно непостижимо. Он представил себе морщинистое бледновато-серое лицо того, настоящего фюрера, его дряблую фигуру, трясущиеся руки… То, что им, офицерам и политикам, приходится уважать и даже ценить Гитлера как фюрера – понятно. Они клялись, присягали на верность этому человеку. Но чтобы нашлась женщина, способная не просто почитать – искренне любить это мужеподобное, физически явно неполноценное существо… этого полукастрата[64].

– Итак, у нас два часа, мой фюрер, – напомнил Скорцени, направляясь к двери. – За это время я попытаюсь связаться с «Волъфшанце» и выяснить, что там происходит, на Западном фронте.

– Во всех подробностях. И на Восточном – тоже.

– Яволь, мой фюрер.

«А ведь для полного физического соответствия, Зомбарта тоже следовало бы “полукастрировать”, – вспомнил Скорцени. – Чтобы в случае чего… Господи, знала бы эта женщина, чем заняты твои грешные помыслы… Лучше попытайся выяснить, а знает ли она о неполноценности своего возлюбленного».

32

Солнце вновь исчезло за багрово-пепельными облаками, однако лучи его все еще освещали вершину горы Келштейн, склоны которой напоминали Скорцени искореженное в битвах острие меча.

Выйдя из душноватого помещения «Бергхофа», он несколько минут жадно вдыхал предвечернюю прохладу гор, стараясь не думать о том, что происходит сейчас у камина. Отто понимал, что вся эта история со лжефюрером чревата самыми скандальными последствиями не только для Имперской Тени, но и для Евы. В то же время он готов был доказывать фюреру, что без этого эксперимента все усилия, затраченные на подготовку главного двойника, не могут быть оправданы. Рано или поздно Зомбарт должен был выйти на люди, заявить о себе, пройти ту главную стажировку, без которой никто не может быть уверен в нем, когда речь пойдет о действительной замене.

Сейчас, стоя на площадке возле особняка фюрера, Скорцени мог чувствовать себя кем угодно: заговорщиком, клятвоотступником, интриганом… Но кем бы он ни представал перед самим собой – перед фюрером и Германией он остается солдатом, до конца выполняющим свой долг. Пусть даже долг этот заключается в столь деликатной миссии… Разве похищение Муссолини не вызывало сомнений, разве Гитлер не предупредил, что, в случае провала, от него, Скорцени, отрекутся, представив дело так, будто он действовал на свой страх и риск?

– Как долго фюрер задержится здесь, господин оберштурмбаннфюрер? – еще на ходу спросил фон Кефлах, направляясь к нему из караульного помещения.

– Мне абсолютно ясно, что вы не заинтересованы, чтобы он задерживался здесь более часа, штандартенфюрер. Однако ничем не могу помочь. Вам придется потерпеть еще целых два часа.

– Значит, два, – извлек комендант ставки расписанный вензелями портсигар. Несмотря на двусмысленность ответа Скорцени, он по-прежнему был настроен крайне миролюбиво. – Что-то вновь произошло в «Вольфшанце», что-то вновь произошло…

– Что вы имеете в виду? – отказался первый диверсант рейха от предложенной сигареты.

– После того, что там не так давно произошло, мы каждый раз прислушиваемся к сообщениям из Восточной Пруссии с особым волнением. Будь я фюрером, я бы уже не смог оставаться в «Вольфшанце», где меня предали столько генералов.

– Возможно, поэтому вы и не фюрер. Настоящий вождь должен утверждать себя именно там, где его пытались низвергнуть. В этом сила его духа. Вы заметили, с каким достоинством держится сейчас наш фюрер? Разве, глядя на него, кто-либо решится утверждать, что этот человек пережил заговор, страшную измену почти всех ближайших генералов?

– Да, в общем-то, он держится, – несколько неуверенно подтвердил фон Кефлах.

– Все еще сомневаетесь? Вас что-либо смущает в его поведении?

– Да нет, – умудрился фон Кефлах забыть, что перед ним низший по чину. – Фюрер проявляет исключительное мужество. Все мы здесь, в «Бергхофе», горды тем, как он решительно расправляется со всем этим сбродом изменников. Ибо таков этот мир, будь он проклят.

– Вы правы, господин фон Кефлах. И в том, что фюрер находится здесь, – тоже проявление высочайшего мужества.

Комендант ставки напрягся, пытаясь понять смысл сказанного, однако это ему не удавалось. Впрочем, от него этого и не требовалось. Провоцируя фон Кефлаха на разговор, Скорцени всего лишь пытался выяснить, не заподозрил ли тот в появившемся здесь «фюрере» двойника. Похоже, не заподозрил.

«Даже если он и проболтается, то речь будет идти о тайном появлении здесь фюрера, а не Имперской Тени», – подумал Отто, так и не решившись превратить коменданта в прямого соучастника своей авантюры.

Остававшееся до окончания рандеву время они провели вместе, за бутылкой венгерского вина, появившегося у коменданта после недавнего визита в ставку венгерской правительственной делегации. Из караулки хорошо был виден вход в виллу и слегка подернутый дымкой краешек луны, осторожно выглядывавшей из-за островерхой крыши особняка. Скорцени здесь нравилось: ни гула самолетов, ни городской суеты. Какая-то умиротворенная отрешенность от всего остального мира, который оставался вне этого горного края.

На месте фюрера он бы еще основательно подумал, стоит ли возвращаться в мрачные подземелья «Вольфшанце» и в удушливую атмосферу летнего Берлина. И, конечно же, поторопился бы с созданием редутов Альпийской крепости, позаботившись при этом о парочке хорошо замаскированных аэродромов – с ангарами в недрах скал.

– Утверждают, что вы знаток местных гор, пещер, легенд, всего прочего, – обратился он к фон Кефлаху.

– Обо мне могут судить по-разному, господин оберштурмбаннфюрер.  Многим кажется, что моя служба ничто в сравнении со службой на фронте. Но пусть это остается на совести болтунов и завистников.

– Вот именно – болтунов и завистников, дьявол меня расстреляй.

– Но когда вам понадобится человек, который по-настоящему знает все местные ущелья, тайные тропы и заброшенные в горах штольни, вспомните о фон Кефлахе. Лично вам это спасет нервы, а многим – жизнь.

– Постараюсь не забывать о вас, штандартенфюрер. И вообще, это не в моих правилах: забывать о ком бы то ни было – друзьях или врагах.

– Особенно о врагах, – согласился фон Кефлах.

Луна уже окончательно осмелела и демаскирующе освещала горное плато, скалистую долину и косматые склоны окрестных гор. Скорцени взглянул на часы: Имперская Тень провел с Евой на десять минут дольше, чем предполагалось.

«Уж не вздумал ли этот идиот окончательно овладеть сердцем рейхсналожницы? – слегка встревожился он. – Он что, действительно хочет втравить нас обоих в грандиозную авантюру, которой Гитлер не простит мне даже после покаяния на Страшном суде, дьявол меня расстреляй? Но что теперь? Идти вышвыривать его из спальни любовницы фюрера?!»

Он, конечно, допустил ошибку, что повез его к Еве Браун, так и не познакомив с Лже-Евой, дожидавшейся своего звездного часа в охотничьем домике неподалеку от «Вольфбурга». Но слишком уж хотелось, чтобы Имперская Тень испытывал свои чары на Браун, не ощущая привязанности к ее двойнику. Теперь Скорцени переживал то волнение, которое знакомо режиссеру, решившемуся выпустить на сцену в одной из заглавных ролей неоперившегося новичка. И когда Имперская Тень, наконец, явил свой лик подлунному миру – облегченно вздохнул.

33

Зомбарт вышел из здания один. Однако Скорцени это не встревожило. Фюрер – тот, настоящий фюрер – никогда не допускал, чтобы рейхсналожница выходила провожать его. Считал, что ей это не положено ни по чисто житейской логике, ни по протоколу.

Несколько минут Имперская Тень стоял, запрокинув голову и подставив лицо лунному сиянию. Руки он раскинул так, словно собирался взлететь или, наоборот, метнуться с горного плато в ущелье. Поняв, что в конечном итоге ему не суждено ни то, ни другое, Скорцени вышел из караулки и направился к нему.

– Вы слишком задержались, мой фюрер.

Зомбарт оглянулся на вход: не появилась ли Ева.

– Не мог же я просто так взять и уйти.

– Что вы имеете в виду?

– А то, что я слишком редко появляюсь здесь.

– Мне понятны ваши переживания, – саркастически произнес Скорцени.

– Напрасно вы так… Сами втравили меня в эту авантюру.

– Прекрасную авантюру, дьявол меня расстреляй! Мне остается лишь завидовать вам. Ну что она?.. Вы убеждены, что у фрейлейн Браун не возникло никаких подозрений?

Имперская Тень замялся, прошелся перед Скорцени взад и вперед.

– Сомнения, возможно, и возникли. Но она не демонстрировала их. К тому же сыграл я по-настоящему, – в Зомбарте явно взыграло самолюбие актера. – Блестяще. Как никогда.

Скорцени снисходительно улыбнулся.

– Сейчас увидим. Стойте здесь, в разговор с фон Кефлахом не вступайте. Мне понадобится несколько минут, чтобы нанести прощальный визит вежливости фрейлейн Браун.

– Это ваше право, – с легкой досадой «разрешил» лжефюрер, отлично понимая, что обер-диверсант пытается инспектировать последствия его рандеву с рейхсналожницей.

Ева Браун сидела в том же кресле, в котором еще недавно ютился «фюрер». Она чувствовала себя совершенно опустошенной. Столько времени ждать появления Адольфа, появления «своего мужчины», чтобы все завершилось двумя часами какого-то странного разговора ни о чем, во время которого фюрер вел себя так, словно пребывал в состоянии полупрострации! Он почти не реагировал на проявление ее чувств. При попытке притронуться кончиками пальцев к его затылку встрепенулся так, словно почувствовал прикосновение змеи. На все уговоры остаться до утра реагировал каким-то невнятным бормотанием, которое, конечно, можно было бы воспринимать и как оправдание, если бы оно не казалось столь оскорбительным.

Что ей теперь делать? Как вести себя? Может, попросту взять и оставить «Бергхоф»? Уйти, бежать. Забиться в какую-то горную деревушку и уже никогда не возвращаться в ставку фюрера – ни в одну из его ставок. Не поддаваясь ни на какие уговоры Адольфа, ни на какие угрозы со стороны его окружения.

«Но если ты решишься на это, они тотчас же убьют тебя, – укротила свой нрав Ева. – Стоит тебе хотя бы попытаться самовольно оставить “Бергхоф”, как это закончится арестом и концлагерем, а то и “случайной” гибелью. Но лучше уж умереть. Разве сама ты не пыталась совершить самоубийство?»

– Мы отбываем, фрейлейн Браун.

– Это вы, Скорцени?

– Извините, но мне позволено попрощаться с вами.

– Да-да, конечно, попрощаться… – поднялась, почти вскочила Ева. – К чему этот поспешный отъезд?

– Ситуация требует. Вы должны понять фюрера, фрейлейн Браун. Обстановка на фронтах настолько обостряется, что ему трудно сосредотачиваться на каких бы то ни было личных делах.

– Мне пришлось убедиться в этом.

– И все же вы должны понять его, – расчувствованно как-то повторил Скорцени. – Наш визит – он, по существу, тайный; фюрер нашел возможность вырваться из «Вольфшанце», из окружения своего генералитета, не предупредив даже шеф-адъютанта. Как вы понимаете, он не желает, чтобы в Генеральном штабе его поездка сюда, домой, воспринималась как проявление слабости. Миллионы солдат и офицеров годами не имеют возможности бывать со своими близкими.

– Вы правы, господин Скорцени, – оживилась Ева, понимая, что оберштурмбаннфюрер подсказывает ей оправдание, которого сама она найти не в состоянии.

– Поэтому фюрер велел передать, чтобы в письмах к нему вы никогда не вспоминали об этом визите. Увы, их иногда читает Борман.

– Я уже давно не пишу ему никаких писем. Фюрер запретил мне делать это.

«Мудрый человек», – улыбнулся про себя Скорцени, облегченно вздохнув. Ему очень не хотелось, чтобы Гитлер узнал об этом странном свидании раньше, чем удастся каким-то образом преподнести его то ли лично, то ли через Кальтенбруннера.

– …И не обсуждать его с фон Кефлахом или с кем бы то ни было другим.

– Что совершенно исключено.

Скорцени жадно осмотрел фигуру Евы, задержал взгляд на груди, бедрах. «…Разве что унести ее в ближайшую комнатушку, где имеется диван или хотя бы напольный ковер? – мелькнула шальная мысль. – И за несколько минут прекратить все душевные мучения этой рейхсзатворницы…»

– Можете не сомневаться, господин оберштурмбаннфюрер, – вклинилась в его рассуждения Ева, завершая прерванный на полуслове разговор. Но Скорцени воспринял ее успокоение так, словно женщина ответила на его еще не высказанный порыв.

– И никаких псалмопений по этому поводу, фрейлейн Ева, – ухмыльнулся он. – Никаких псалмопений!

Еще несколько мгновений Отто охватывал плотоядным взглядом фигуру девушки, облаченную в довольно туго облегавшее грудь и талию светлое платье. Ева ему, в общем-то, нравилась, хотя до Лилии Фройнштаг ей, конечно же, далековато.

Лишь внезапно возникший образ Лилии заставил, наконец, Скорцени прервать любование, смириться с мыслью, что этот запретно-бергхофский плод ему недоступен, и попрощаться.

– Погодите, Скорцени, – внезапно остановила его Ева. – Я уже подтвердила, что ваш визит останется в тайне. Но… скажите… – нервно ломала пальцы. – Вы можете быть вполне откровенным со мной…

– Могу, фрейлейн Ева, могу. Если сие крайне необходимо.

– Человек, который только что сидел здесь, у этого камина, он… действительно Адольф Гитлер?

Обер-диверсанту просто необходимо было выдержать надлежащую паузу, чтобы хоть как-то продемонстрировать свое крайнее удивление.

– Почему вы решили усомниться в этом? – как можно мягче поинтересовался Скорцени.

– Мне почему-то показалось… Слишком уж странно он вел себя.

– Вполне согласен с вами, фрейлейн Браун. После взрыва фюрер все еще ведет себя несколько странновато. Но если бы вы побывали в «Вольфшанце» в день покушения и осмотрели место взрыва, вы бы поняли, что выпало пережить нашему фюреру. Любому другому пришлось бы как минимум неделю провести в больнице в шоковом состоянии.

– Странно, об этом я почему-то не подумала, – как-то слишком уж неуверенно согласилась Браун, и Скорцени почувствовал, что так и не сумел до конца развеять ее сомнения.

– Но если вы предпочитаете встретиться с двойником фюрера – могу устроить. Втайне от Адольфа Гитлера.

– Зачем вы об этом?

– Уверен, что сразу же разочаруетесь. Подыскать человека с внешностью фюрера – еще не значит породить нового фюрера. Ибо фюрер – как знамение Господнее. Он является миру только один раз, а потому бессмертен и неповторим.

– Как и вы, господин Скорцени. Тоже… бессмертны и неповторимы.

Скорцени покачался на носках, пытаясь найти наиболее приемлемую формулу реакции на столь неожиданный комплимент.

– Единственное, что могу посоветовать вам – попытайтесь превратить «Бергхоф» из монастыря для одной затворницы в замок полновластной королевы. Примеры из истории Германии, Франции, Великобритании вам известны. Пусть элита рейха потянется сюда, как обычно тянутся к трону мудрой повелительницы.

34

Как только машина с фюрером и Скорцени покинула пределы «Бергхофа», Браун тотчас же пригласила к себе коменданта ставки.

Появившись в гостиной, где рейхсналожница по-прежнему оставалась в кресле у камина, штандартенфюрер долго и терпеливо переминался с ноги на ногу. Наконец не выдержал и прокашлялся, требуя, чтобы Ева не то что заговорила, а хотя бы соизволила заметить его.

В последнее время эта приживалка виллы вела себя с ним все более высокомерно, однако фон Кефлах понимал свое бессилие перед избранницей фюрера. Одного ее слова достаточно, чтобы он лишился должности коменданта и оказался на фронте.

– Хотите что-либо сказать, господин комендант? – строго спросила она. Так могла спрашивать разве что королева, к ногам которой швырнули провинившегося слугу, чья вина предопределена не столько его проступком, сколько самим положением при дворе.

– Нет, фрейлейн Браун, – вежливо, как и полагается в присутствии высокородной хозяйки, склонил голову фон Кефлах.

– Странный визит, не правда ли?

– Странный. Впрочем, – тут же спохватился штандартенфюрер, – визит как визит.

– Вам ничего не показалось подозрительным в нем? Только откровенно.

– Подозрительным? Нет, – принял комендант стойку «смирно». – Что вы имеете в виду?

– Я пригласила вас не для того, чтобы отвечать на вопросы, а для того, чтобы задавать их. Значит, ничего… Даже то, что при фюрере не оказалось ни одного из адъютантов, вас не смутило?

– Скорцени способен заменить любого из них. И всех вместе.

– Вы тоже не откровенны со мной. Царство оловянных солдатиков.

«Первым неоткровенным оказался сам Скорцени», – понял фон Кефлах, но выяснять не стал. За время службы в «Бергхофе» ему приходилось выслушивать и не такое. Чин штандартенфюрера, заставлявший на фронте вздрагивать вермахтовских генералов, почитался здесь не выше «титула» дворника.

– В чем я должен быть откровенен с вами, фрейлейн Браун? Что вас тревожит? Требуя откровенности от меня, сами вы все еще не решаетесь быть откровенной.

Фон Кефлах старался говорить как можно вежливее. Он с благодарностью помнил, что именно Ева посоветовала Гитлеру назначить его – тогда еще офицера охраны «Бергхофа» – комендантом. Она же дважды спасала его от гнева фюрера: в первый раз уговорила Гитлера не изгонять коменданта, во второй, с чисто женской коварностью, подставила под меч своего разъяренного любовника другого офицера. Вот и получалось, что фон Кефлах обязан этой женщине всем: чином, должностью, спасением от фронта, безбедственным существованием его семьи…

– Присядьте, господин штандартенфюрер. – Ева выждала, пока комендант несмело опустится на краешек соседнего кресла, и продолжала. – По-моему, нам обоим ясно, чту имеет в виду каждый из нас.

– И все же?

– Страшно произносить это вслух, но у меня закралось подозрение, что это был не Адольф.

Фон Кефлах ухмыльнулся, но это была ухмылка идиота. Он так и не понял: шутит Ева или же говорит серьезно.

– Кто же тогда?

– Очевидно, двойник.

– Такого не может быть, фрейлейн Ева.

– Вы видели его?

– Видел.

– Ну и что?

– Я видел фюрера.

– Вы в этом уверены?

– Я видел фюрера, – как можно убедительнее подтвердил фон Кефлах, и Ева заметила, что переносица его побледнела, как это случалось всякий раз, когда фон Кефлах ощущал испуг. В том, что он был отчаянным трусом, она убедилась настолько давно, что уже перестала удивляться этому.

– Но вы действительно видели его?

– …Фюрера, – фон Кефлах вдруг понял: коль уж у Евы в самом деле закралось подозрение в том, что их посетил двойник, то она, конечно же, поделится им с Гитлером. Если Скорцени, этот рейхсдиверсант, подсунул ему двойника, не согласовав это… фюрер, в лучшем случае, сгноит его, начальника охраны, в концлагере. В лучшем случае.

– То есть вы уверены?..

– Абсолютно. А вы?

– Нет.

– Странно. Кто еще способен определить: фюрер это был или двойник, если не вы? – пошел в наступление фон Кефлах. – Кто еще может сделать это с такой достоверностью?

Ева хотела что-то ответить, но вместо слов у нее рождались какие-то странные движения рук, как у неумелого или основательно подвыпившего дирижера.

– Во всяком случае, он показался мне очень странным. Не таким, как обычно.

– Извините, Ева, но фюрер никогда не бывает «как обычно». Фюрер всегда предстает, как… фюрер. Если же у вас возникли подозрения, почему не высказали их Скорцени?

– Можно подумать, что Скорцени привезет двойника, не ведая об этом.

– Почему не заставили двойника раскрыться?

– Каким образом?

– Любым.

– Что вы имеете в виду, штандартенфюрер? – угрожающе приподнялась Ева. Из глубины кресла она восставала, как кобра из кошелки факира.

– Любым приемлемым.

– В постель ложиться с ним, что ли?

– Вы же не были уверены, что это двойник. Так ведь? И потом, почему не поделились своими сомнениями сразу же, в их присутствии?

– Можно подумать, что вы решились бы арестовать Скорцени вместе с его двойником, – скептически осклабилась рейхсналожница и, безнадежно махнув рукой, вновь погрузилась в безмятежность кожаного кресла.

С минуту они угрюмо молчали. У каждого из них была своя правда, свои сомнения и, конечно же, свое оправдание всему тому, что здесь произошло.

– Допустим, что мы все же видели двойника, – первым заговорил фон Кефлах. – Зачем он появился здесь?

– Хотел проверить, признаю ли его. То есть проверить, ясное дело, желал не он, а Скорцени.

– Втайне от фюрера?

– Иногда меня посещает догадка, что и Третий рейх был сотворен втайне от фюрера.

– Может, Скорцени хотел проверить надежность охраны?

– Если ему понадобится расстрелять вас, он сделает это без всякого повода. Никакими утомительными проверками утруждать себя не станет.

Фон Кефлах почувствовал, что Ева пытается если не оскорбить его, то хотя бы мелко, по-женски, досадить.

– Мой вам совет, Ева: не пытайтесь выяснить истину с помощью самого фюрера. Если это был двойник, то он появился здесь с согласия вождя. Если же вас навещал Гитлер, то ваше подозрение способно смертельно оскорбить его.

– То есть вы считаете, что вообще не следует извещать его о моих сомнениях?

– Ни в коем случае.

– А вдруг появление двойника связано с какими-то замыслами заговорщиков?

– С ним был Скорцени, а Скорцени никогда не предаст фюрера. Будь при двойнике любой другой офицер или генерал, тогда еще можно было бы усомниться. Но коль уж его доставил сюда сам Скорцени! И потом, стыдно, что вы не сумели распознать…

– Он ведь не был со мной в постели! – взорвалась Браун, пораженная тем, что комендант осмелился вернуться к столь неприятной теме.

– Ваши сомнения могла развеять только постель? – искренне удивился фон Кефлах.

– Постель способна развеять многое. Вот только она уже давно ничего не развеивает.

– Мне это известно, – сочувственно вздохнул фон Кефлах, поднимаясь. – Вы живете здесь, как затворница. Хотя достойны совершенно иной участи. Но такова эта жизнь, будь она проклята.

– Не нужно говорить об этом. Мне неприятно выслушивать…

– Но и делиться с фюрером своими сомнениями тоже не следует.

Ева удивленно взглянула на коменданта: он хоть понимает, что пытается шантажировать ее?

– Извините, – пробормотал фон Кефлах.

Рейхсналожница поднялась, и несколько минут они молча стояли по разные стороны камина.

– Если не возражаете, этой ночью в здании будет дежурить лейтенант Карнер.

– Кто это?

– Тот новичок, баварец, которого я представил вам три дня назад.

Штандартенфюрер помнил, что этот гигант-красавец заставил Еву задержать на нем взгляд дольше того, чем требовала процедура представления. Рослый, светловолосый, с накачанными бицепсами штангиста, он не мог не запомниться тоскующей рейхсналожнице.

– Какое это имеет значение – он, другой?

– Имеет, Ева, имеет. Эрнст – прекрасный собеседник, холост. Если понравится, могу назначать его как можно чаще. В виде наказания, естественно…

– В виде наказания?

– Будет ли сам унтерштурмфюрер воспринимать эти дежурства как наказания или как награду, это уж зависит не от меня.

Ева хотела что-то возразить, однако штандартенфюрер решил, что все, что можно было сказать по поводу баварца Эрнста Карнера, уже сказано. И вышел.

«А ведь ты мечтала подтолкнуть коменданта к идее назначить дежурным в здании именно этого лейтенанта, – молвила себе Ева. – Просто не знала, как это сделать. – Уже третий день она тайком подсматривала за этим парнем, радуясь каждому его появлению в здании или хотя бы у караулки, где могла разглядывать лицо, всю фигуру в оставленный фюрером полевой бинокль. – И не пытайся, хотя бы для виду, возражать. Комендант затеял эту интригу, пусть и ведет ее на свой страх и риск».

35

– Так это, значит, вы, ротмистр? Простите, полковник Курбатов.

– Я, господин генерал. Никогда не думал, что судьба сведет меня с самим генералом Красновым, легендой белого движения.

– Теперь уже я должен быть польщен тем, что имею честь… Если уж говорить о современной легенде белого движения, то героем ее являетесь вы. Не спорьте, ротмистр. Ну вот, опять. Ничего не поделаешь, вы стали известны нам как ротмистр.

– Но каким образом, господин генерал? От кого сведения?

– Источник более чем надежный – военный атташе японского посольства. По просьбе атамана Семенова. Понимаю, что он позаботился о вашей славе, надеясь, таким образом, основательно напомнить всем «европейским белым» о самом себе. Однако сути дела это не меняет. Так или иначе, все наши эмигрантские газеты…

Они сидели в домашнем кабинете генерала Краснова, единственное окно которого было завешено плотной черной портьерой, и прислушивались к шуму дождя, омывающего улицы только что отбомбардированного Берлина. Эта бархатная портьера, как повязка на глазах слепого, отгораживала писателя-генерала от реального мира, погружая в мир сладостных воспоминаний и самолюбивых гаданий о будущем.

Хотя Краснов ждал появления полковника Курбатова, вызванного с помощью Розенберга из особой диверсионной школы, тем не менее до последней минуты, пока не прозвучал дверной колокольчик, продолжал работать над рукописью нового романа, как работал над ней и во время налета английской авиации.

Эта черная портьера, свечи, полки книг, с трех сторон теснившиеся у письменного стола, да еще небольшой камин создавали неповторимый мир отрешенности, который позволял Петру Краснову на какое-то время забыть о том, что он все еще генерал и что где-то в мире идет война; ощутить себя причастным к сонму творцов, судья которому – его талант и вечность. Неподсудный талант и безрассудная вечность.

– Военный атташе Японии еще не приглашал вас для личного знакомства?

– Пока нет.

– Явное упущение. А ведь ощущается, что японская разведка гордится вами.

– Но я не являюсь японским разведчиком, – возразил Курбатов, – и никогда не был им.

Однако генерал предпочел пропустить его слова мимо ушей. С тоской взглянув на разложенную на столе рукопись, страницы которой уже были испещрены карандашными правками, Краснов наполнил рюмочки из розоватого хрусталя румынским коньяком.

– За славу русского оружия, славу белого движения, на каких бы фронтах ни сражались его воины.

– За мужество, – поддержал Курбатов.

– То, что мы сражаемся как союзники фашистов, особой чести нам не делает, – генерал взглянул на Курбатова, ожидая его реакции. – Но и холуйского жеста генерала Деникина, вызвавшегося возглавить одну из большевистских дивизий[65], тоже не одобряю. Во всем остальном нас рассудит история.

– В Европе не существует союзника, который бы решился противостоять Советскому Союзу. Поэтому оснований для самобичевания у нас нет.

– Основания всегда найдутся, – вновь взялся за бутылку Краснов. – Национал-социалисты не та сила, которая способна… Впрочем, вы правы: иного союзника Господь не ниспослал – следует исходить из этого. Счастливый вы человек: прошли всю Россию.

– Почти всю.

– Как она там? Во что превратилась под властью большевиков?

– Трудно так сразу найти точное определение. Иногда сужу о ней с нежностью, иногда с ненавистью. Я ведь не прошел Россию, я ее прострелял. Всю. Насквозь. Даже красотами любовался через мушку прицела.

– Ностальгия… – понимающе кивнул Краснов. – Она здесь многих извела. Похлеще сабельной атаки.

– Я капризам этой дамы не подвержен.

– Смею полагать. О вас отзываются как об очень твердом, порой до бездушности, жестоком человеке.

– То есть как об истинном диверсанте – вы это хотели сказать, господин атаман Всевеликого войска донского?

– Напомнили, что я казак? Правильно сделали. Не верю, что вы станете служить под командованием этого мерзавца Власова, который вначале сражался в рядах большевиков против нас, затем с большевиками против германцев, а теперь вот вместе с германцами – против большевиков.

– Но я и не собирался служить под началом Власова.

Краснов снял пенсне, долго, старательно протирал его, и только вновь водрузив на переносицу, внимательно присмотрелся к выражению лица Курбатова. Этот парень нравился ему, и генерал опять подумал, что было бы крайне несправедливо, если бы он вдруг переметнулся к РОА.

– Однако слух такой пошел. Не сомневаюсь, что он появился не случайно. Очевидно, торг за вашу душу уже начался. Власов и Благовещенский[66] сделают все возможное, чтобы заполучить Маньчжурского Легионера, использовать его ореол героя для привлечения добровольцев из числа эмигрантской молодежи и пленных красноармейцев.

– О Власове слышать приходилось. Второе же имя абсолютно ни о чем не говорит.

– Заговорит. Сейчас многие в Генеральном штабе вермахта делают ставку именно на этих мерзавцев из своры Власова. Словно белого движения никогда и не существовало. Это обидно, полковник. Мне, генералу Краснову, это обидно.

– Я вижу, у вас здесь свои свары, господин генерал. Честно говоря, мне не хотелось бы заниматься ими.

Краснов недобро блеснул голубоватыми стеклами пенсне. Слишком уж резковат этот забайкальский выкормыш Семенова. Слишком независимо для новичка держится.

– Придется, полковник. И чем ближе поражение Германии, тем явственнее будут обостряться наши отношения. Но вы – казак. Здесь, в Германии, это имеет решающее значение. Вам не попадалась составленная моим отделом[67] «Декларация казачьего правительства»?

– Пока нет. Что это за декларация?

Краснов не стал ничего объяснять, поднялся, отыскал в столе лист бумаги с отпечатанным типографским текстом и подал Курбатову.

Несколько минут полковник молча изучал это послание, которое в подзаголовке было названо «Особой грамотой». Но чем внимательнее он вчитывался в смысл, тем въедливее становилась его ухмылка. В декларации говорилось о том, что германское правительство считает казаков своими союзниками и обещает – как только Германия одолеет Советский Союз – осчастливить их всеми привилегиями, которыми они пользовались до расказачивания. Вернуть всю их собственность, включая прежние наделы, а до окончания войны выделить для казачьих поселений те земли, которые окажутся в распоряжении германских властей.

– Похоже, лично вас, князь Курбатов, все эти посулы совершенно не прельщают? – не удержался Краснов, четко уловивший настроение полковника.

– И не только потому, что до облагодетельствования забайкальцев дело в любом случае не дойдет. Уверен, что казачество получит только то, что сумеет завоевать собственным оружием. Кстати, совершенно непонятно, ваше превосходительство, почему «Декларация казачьего правительства» подписана начальником штаба Верховного главнокомандования Кейтелем и министром восточных территорий Розенбергом[68]? Что-то я таких атаманов не припоминаю. Зато помню генералов Краснова, Шкуро, Деникина…

– О Деникине просил бы не упоминать, – поморщился Краснов, вновь принимаясь за протирание своего некстати вспотевшего пенсне. – Я уже объяснил, что сей генерал отказался выступить во главе нашего движения.

– Поскольку не желал воевать на стороне германцев. Но, может быть, вошел бы в состав правительства.

– Не будем обсуждать подобные перспективы, – еще болезненнее поморщился начальник Главного управления казачьих войск. Чем очевиднее становились итоги этой войны, тем болезненнее воспринимал бывший атаман Всевеликого войска донского всякое противопоставление его позиции и позиции Деникина. – Пока этот чистоплюйчик отсиживался то в Париже, то за океаном, тысячи солдат и офицеров белого движения сражались с большевиками. А теперь получается, что все они оказались в роли предателей, прислужников, то есть в роли идиотов.

– Простите, господин генерал, я этого не говорил.

– Речь не о вас. Понимаю, что многим, – почти выхватил он из рук Курбатова декларацию, – подобные документы могут показаться слишком запоздалыми. Но не советую забывать, что война продолжается. И мы все еще обладаем немалыми воинскими силами.

– Наше движение? – вырвалось у Курбатова. – Какими?!

– Что вас так удивляет, князь? Еще в прошлом году на территории Польши была сформирована белоказачья добровольческая дивизия. А в нынешнем году в Белоруссии, уже в основном из казаков, служивших ранее в Красной армии, сформирован «Казачий стан»[69], вокруг которого группируются все донские, кубанские, уральские, терские, забайкальские, амурские и прочие казаки, которые оказались на освобожденных немцами территориях.

– Что ж, для нас и это сила, – согласился Курбатов. – У вас есть для меня конкретное предложение?

– Естественно. Предлагаю принять один из наших казачьих полков, сражающихся сейчас под командованием генерала фон Паннвица. Понимаю, тоже не казак, но ничего не поделаешь. Еще при формировании дивизии многие командные посты заняли немцы, в основном из наших, прибалтийцев. Командиры полков и бригад, разведка, особый отдел… Но вы-то возглавите сугубо русский полк, с правом формирования дивизии. Что со временем позволит ставить вопрос о генеральском чине.

– Я и не скрываю, что принадлежу к чинопочитателям. И жутко самолюбив, – Краснов так и не понял, было ли это сказано в шутку или же полковник действительно почувствовал, что задето его самолюбие. Хотя, казалось бы, при чем здесь самолюбие? – Но от командования полком отказываюсь.

Атаман вновь сел за столик, взялся за бутылку, однако, поняв, что никакими дозами коньяку противоречия не разрешить, оставил ее в покое.

– Как это понимать, князь? Считаете, что навоевались?

– В общем-то да, ваше превосходительство, навоевался. Но отказываюсь по иной причине. После рейда по России я почувствовал, что уже никогда не смогу командовать какой-либо фронтовой частью. Я – диверсант. Это моя стихия. Моя анархическая натура требует свободы действий. И чтобы не из окопов, а лицом к лицу с врагом.

– Понимаю: «Специальные курсы особого назначения Ораниенбург». Школа и выучка Скорцени. Тот, кто попадает к нему хотя бы на один день, в армию вернуться уже не способен, – кивал после каждого его слова генерал. Сейчас – в цивильном костюме, с осунувшимся лицом и огромными коричневатыми мешками у глаз – он казался глубоким старцем. Курбатов вообще с трудом мог представить этого человека в мундире генерала. И совершенно ясно было, что говорить о его казачьем атаманстве уже поздно. – Единственное, что утешает, – что и власовцам вы тоже не достанетесь.

36

Над горами Северной Италии связной «Хейнкель-111» швыряло, как оставшийся без руля и парусов челнок, и Скорцени свирепо посматривал то в иллюминатор, то в сторону кабины пилота. Он приглушал в себе страстное желание выхватить пистолет и заставить летчика прекратить это уродование духа и тела самым решительным образом, используя любую подвернувшуюся равнину.

– Нашу слишком затянувшуюся подготовку к визиту спокойно можно было отложить до еще более лучших времен, – на ухо ему прокричал Родль, переносивший подобные болтанки со стойкостью бывалого пирата. – Если так пойдет и дальше, на виллу Муссолини нас доставят в совершенно непотребном виде.

– Если только доставят, – проворчал Скорцени. – Все кончится тем, что я заставлю пилота спикировать прямо на резиденцию дуче в этой его чертовой Рокка делле Каминате. Я верно произношу название, дьявол меня расстреляй?

– С итальянской певучестью.

– Теперь главное не сфальшивить относительно «итальянской певучести», – еще более грозно прорычал Скорцени, как только «хейнкель» остановил свое падение в образовавшуюся над каким-то горным озерцом воздушную яму.

Свой визит в Италию Скорцени откладывал, сколько мог. У него не возникало абсолютно никакого желания вновь встречаться с Муссолини – людей такого склада характера и такой мнительности он попросту не терпел. Но пока Отто возился с двойником Гитлера, представляя Имперскую Тень первой фрейлейн рейха, дуче вновь обратился к Гитлеру с целой связкой всяческих просьб о финансовой, военной и дипломатической поддержке и среди прочего напомнил, что уже давно приглашает в гости своего спасителя. И что было бы крайне невежливо и негостеприимно с его стороны не принять у себя с надлежащими почестями первого диверсанта рейха, «руководителя операции, которая вернула Италии надежду».

Зачитывая ему эти слова, выписанные кем-то в штабе Верховного главнокомандования вермахта из официального приглашения, Кальтенбруннер поиграл презрительной улыбкой. «Оказывается, единственная надежда Италии – Бенито Муссолини. Вот в чем трагедия миллионов потомков гордых римских легионеров!»

– Но ведь никакой иной надежды наши политики ей не подарили. Сама же эта страна рожать новых дуче уже не способна.

– Устала?

– Историческое бесплодие.

– Но учтите, что теперь там вся надежда на вас, господин обер-диверсант. – Кальтенбруннер еще явно не успел поглотить свою ежедневную норму коньяку, поэтому пока что сохранял некое подобие юмора. Точной дозы его никто не знал. Под столом у него всегда стояла целая батарея бутылок. Зато всяк входящий знал, что чем больше обергруппенфюрер выпивал, тем он становился мрачнее и, как это ни странно, вдумчивее. Сотрудники старались заходить к начальнику Главного управления имперской безопасности в те часы, когда он основательно «утолял жажду». Только тогда он и готов был спокойно выслушать любого из них, что на трезвую голову давалось ему с трудом.

– Приглашение Муссолини поддержал и Карл Вольф – высший фюрер СС и полиции в Италии. Причем сделал это через Гиммлера. Отношение рейхсфюрера к Вольфу вам известно[70]. В общем-то Вольф прав: появление в ставке Муссолини «самого страшного человека Европы» должно поднять дух его гвардейцев. Напомнить итальянцам, что в Берлине об их дуче все еще помнят.

– Все еще, – хмыкнул Скорцени.

– К тому же лишний повод хоть чем-то занять надоедливую итальянскую прессу. Все остальное вам известно. Заодно проинспектируете своих коллег из диверсионного отдела итальянской службы безопасности, тогда ваша поездка никому не покажется увеселительной прогулкой.

Уже завершая этот разговор, Скорцени вдруг вспомнил, что, кроме виллы Муссолини, в Италии есть еще и вилла «Орнезия», в которой хозяйничает княгиня Мария-Виктория Сардони. И что было бы непростительным разгильдяйством не воспользоваться хоть какой-то возможностью побывать там. Когда он сказал об этом Кальтенбруннеру, тот дважды грузно отмерял шагами расстояние от письменного стола к двери и обратно.

– Старательно скрываете от меня, что тайно создаете в Италии свою базу, свою агентурную сеть, подпольное лежбище, способное приютить вас после войны?

– Только не в тайне от вас, обергруппенфюрер. Эта берлога понадобится не только нам обоим, но и многим другим патриотам рейха.

– Кто бы мог предположить, что придется заботиться и о таких пристанищах? – примирительно сказал Кальтенбруннер. – Причем делать это уже сейчас. Когда вернетесь, я должен получить всю возможную информацию о вилле и ее хозяйке. Как ее там?

– Княгиня Сардони.

– Не нервничайте, Скорцени, все равно мне вряд ли удастся предстать перед ней достойным соперником.

* * *

На посадочную полосу Скорцени и Родль вышли, пошатываясь, словно только что спустились с покоренной вершины. Для того чтобы понять, как прекрасна земля, нужно, оказывается, побывать на небе. Чистый воздух, спасительная твердь под ногами, горный ветерок, гонявший по аэродрому охапки рано пожелтевших листьев; солнце – нежаркое и ласковое, как улыбка любящей женщины.

– Италия – это все еще Италия, – предстал перед ними тучный багровощекий оберштурмбаннфюрер, решивший поразить Скорцени оригинальностью доклада. – Несмотря на все усилия англо-американцев.

– …И Муссолини, – заметил постепенно приходящий в себя обер-диверсант рейха.

– Не советую выражаться в подобном духе в присутствии самого великого дуче. Ибо формально правит здесь все еще он.

– А неформально?

– Оберштурмбаннфюрер СС Вильд.

– Это еще кто такой? – поморщился Скорцени.

– Это я, оберштурмбаннфюрер Эмиль Вильд. – Сбить с толку этого борова оказалось не так-то просто.

– Ага, значит, вы и есть правитель Северной Италии? – не покидал обер-диверсанта его невозмутимо-мрачный юмор.

– Нет, это я всего лишь представился. Что я – это я.

– А Италия – это Италия.

– И правитель здесь тот, кому повелит стать таковым фюрер Германии и обергруппенфюрер Карл Вольф. Но если учесть, что фюрер далеко… Мне продолжать?

– Боже упаси.

– В таком случае мои объяснения исчерпаны.

– Их вполне достаточно, – примирительно согласился Скорцени, садясь в предложенный Вильдом «мерседес». Обергруппенфюрер почтительно уступил ему место рядом с водителем. – Как чувствует себя сам Вольф?

– Просит извинения, что не может встретить лично, – Родль прекрасно видел, как на расплывшемся, растаявшем от пота мясистом лице адъютанта Вольфа вырисовывалась ликующая улыбка мести. – Государственные дела.

– Простим ему этот акт негостеприимности, – устало молвил Скорцени, блаженственно откидываясь на спинку сиденья. И Родль так и не понял, уловил ли Вильд насмешку или же высокомерно не пожелал заметить ее. Но в подобных ситуациях Скорцени обычно не церемонился.

– А между тем положение Муссолини, насколько нам известно, не из радостных, – спасительно перевел Родль разговор в иное, более безопасное русло.

Вильд высокомерно оглянулся на него: «Это еще кто такой?»

– Всего лишь слухи. Мы здесь все еще держимся. Англо-американцы сюда не добрались, партизан развеяли. Нам бы еще хорошо поставленную разведывательно-диверсионную службу. С чем обер-группенфюрер уже не раз обращался в «Вольфшанце» и к вашему шефу Кальтенбруннеру.

– У самих не получается?

– Не хватает специалистов, профессионалов. Кстати, это одна из причин, по которой генерал Вольф столь рьяно поддержал просьбу Муссолини о вашем прибытии.

– Причины и поводы мы обсудим с самим генералом, – прервал его Скорцени, и в машине сразу же воцарилось напряженное молчание.

Как только в Главном управлении имперской безопасности узнали, что Скорцени вновь отправляется в Италию, сразу же появилась на свет Божий шутка по поводу того, что ему во второй раз предстоит похитить дуче, на этот раз – чтобы отдать итальянским партизанам.

В офицерском ресторанчике посвященные изощрялись по этому поводу, как могли. В отношении Муссолини проходили и не такие остроты.

«Доставьте его сюда, Скорцени, спасите Германию!» – иронично напутствовал его сам Вальтер Шелленберг.

«Почему Германию, а не Италию?»

«Потому что Италии уже все равно не поможешь, с ней все решено. А для Германии режим дуче губительнее двух Сталинградов», – напропалую кощунствовал Красавчик. Обычно ему это позволялось.

«Прислушайтесь к мудрому совету последнего Мюллера Германии, – взял как-то в коридоре Главного управления имперской безопасности под руки Скорцени и Кальтенбруннера шеф гестапо. – Единственное, что вам следует сделать, чтобы раз и навсегда решить вопрос с «апеннинской Макаронией» – так это сменить Муссолини на Скорцени. Только-то и всего: Муссолини – на Скорцени. Поначалу Италия даже не заметит этой подмены. А когда она ощутит на себе жестокий ветер перемен, будет уже слишком поздно».

«Муссолини – на Скорцени! Гениальный политический ход!» – ржал Кальтенбруннер.

«Кстати, я советовал это еще накануне первого похищения великого дуче! Но, как обычно, Последнего Мюллера рейха никто не послушался!»

«Все беды Германии происходят оттого, что в ней не прислушиваются к соломоновым мудростям Последнего Мюллера рейха, – великодушно поддержал Папу гестапо Кальтенбруннер.

37

Тропа упорно пробивалась через каменные завалы и сосновую поросль, чтобы где-то там, на вершине холма, слиться с поднебесьем, с вечностью, и уйти в небытие.

Фельдмаршала Роммеля потому и влекло к ней, что тропа зарождалась у стен древней, позеленевшей ото мха каменной часовни, неподалеку от его родового поместья Герлинген, – прямо у подножия усыпальницы знатного рыцаря-крестоносца, над которой и была сооружена часовня, – и уводила… в вечность, в легенды. Всей тайной сутью своей указывая тот, истинный путь, которым прошло множество поколений потомков крестоносца – являвшегося, как утверждают, одним из его, Эрвина Роммеля, предков, – и которым, как следует понимать, предначертано было пройти ему самому. Не зря этот холм называли Горой Крестоносца.

Маршальский жезл, выношенный в его солдатском ранце, вновь и вновь уводил его то к родине рыцарства Франции, то к болотам Мазовии, то к гробницам фараонов, на виду у которых разбивали свои бивуаки маршалы Наполеона Бонапарта.

Остановившись у первого изгиба тропы, Роммель некоторое время прислушивался к боли, которой давала знать о себе рана. Она была какой-то пульсирующей, однако Роммель воспринимал ее появление совершенно спокойно. Знал бы тот американский парень, который нажимал на гашетку пулемета, что он расстреливает фельдмаршала Роммеля! Но еще больше он удивился бы, узнав, как признателен был ему командующий группой армий «Б» во Франции за то, что вовремя «списал» его с передовой.

Не потому, что фельдмаршал вдруг разуверился в своей фронтовой судьбе, а потому, что еще в то время, когда он находился в госпитале, на стол ему начали ложиться газеты с целыми списками «предателей рейха» и «личных врагов фюрера», осрамивших себя заговором против вождя. Генерал-фельдмаршал Витцлебен, генералы Бек, Ольбрих, Хазе, Геппнер, Фромм…

Узнав о попытке самоубийства командующего Парижским гарнизоном генерала Штюльпнагеля, он так явственно ощутил приближение гибели, как если бы это происходило в последние секунды жизни, которые он проживал… с собственными внутренностями в руках.

Смерть представлялась ему такой, какой Роммель видел ее однажды вблизи – в образе солдата, стоящего на коленях, с окровавленными внутренностями в руках. Этим несчастным оказался водитель армейского грузовика. Когда в июле неподалеку от его штаб-квартиры в Ла-Рош-Гюйоне американский штурмовик спикировал на машину фельдмаршала, собственная гибель почему-то явилась ему именно в таком видении.

Преодолев небольшой овражек, пятидесятитрехлетний фельдмаршал начал медленно подниматься по склону возвышенности. Вообще-то врач еще запрещал ему находиться на ногах более получаса и решительно противился его желанию отправляться на прогулки за пределы парка. Однако советы его Лиса Африки не интересовали. Он решил во чтобы то ни стало выкарабкиваться. Правда, так, чтобы в ставку фюрера попасть не раньше Рождества.

Только что командующий прочел статью Геббельса, в которой тот упоминал об акции «Гроза» – второй волне арестов, связанных с покушением на фюрера. Теперь на гильотину, виселицы и в концлагеря шла мелкая офицерская труха, родственники и знакомые генералов-заговорщиков; гестапо яростно прочесывало дипломатический корпус рейха. Это когда-то гитлеровская Германия содрогалась при воспоминании о «ночи длинных ножей», а теперь она молчаливо содрогалась от ужасов целого «года длинных ножей». Штюльпнагель осужден. Фельдмаршал фон Клюге удачно распорядился своей ампулой с ядом. Многие десятки офицеров из штабов этих командующих казнены, загнаны в концлагеря или, в лучшем случае, отправлены на Восточный фронт. Но вряд ли в этой кровавой кутерьме фюрер успел забыть, что где-то там все еще обитает герой Африки. Точно так же, как невозможно предположить, чтобы его, Роммеля, имя не всплывало в показаниях путчистов из штаба армии резерва.

Роммель понимал, что вершины холма ему не достичь, тем не менее упорно, превозмогая боль и усталость, поднимался все выше и выше. Он помнил, что тропа обрывается на самом пике этой возвышенности, у кромки внезапно открывавшегося обрыва, поэтому ее издревле называли тропой самоубийц, хотя нездешнему человеку вообще трудно было понять, что влекло на нее людей. А ведь влекло. Поверье так и гласило: стоит один раз подняться на вершину и постоять на краю каменного утеса, как тебя начинает тянуть туда вновь и вновь. Пока однажды какая-то неведомая сила не сбросит тебя с обрыва.

Где-то на полпути к вершине тропу раздваивал огромный плоский валун, и фельдмаршал решил, что на первый случай вполне хватит того, что он доберется до камня, на котором можно передохнуть. А решив это для себя, вернулся к мрачным воспоминаниям.

Свою фронтовую «рану чести» он выхлопотал у бога войны всего за три дня до путча. Если бы не она – разделить бы ему участь фельдмаршала Витцлебена! Так, может, и впрямь сам Господь наводил ствол пулемета этого летчика? Оказавшись в госпитале, Роммель, таким образом, формально избежал непосредственного участия в путче, но в то же время не предал своих друзей, генералов-заговорщиков. А потому остался чист перед армией, Германией, перед самой историей.

Иное дело, что ему давно следовало действовать решительнее. Были минуты, когда Роммель упорно твердил себе: «Ну, все, все, решись! Ты прошелся по Франции, прославился в Африке. Твои солдаты истоптали половину Польши. Какие еще знамения нужны, чтобы ты поверил в свою “звезду Бонапарта?” Так решись же! Отправляйся в Берлин. Врывайся в штаб армии резерва, принимай на себя командование всеми верными заговорщикам частями. В то же время преданные тебе офицеры будут поднимать части группы армий «Б». И тогда Германия увидит, что против фюрера выступил сам Роммель… За тобой потянется лучшая часть генералитета и высшего офицерства…»

Устремляясь со своей дивизией к французскому побережью Ла-Манша, Роммель надеялся, что фюрер назначит его своим наместником в этой стране. Оказавшись в Африке, он начал переговоры с вождями некоторых племен, недвусмысленно намекавших ему, что, когда он пойдет на Каир, их люди помогут не только овладеть столицей, но и взойти на египетский престол. Но и там «Роммель-Бонапарт» не состоялся. Он вновь во Франции. Уже не командиром дивизии, а командующим группой армий…

Почему он так и не смог решиться? Не хватило воли? Не воли – идеи. Одержимости этой идеей. Той одержимости, что сопутствовала Цезарю, Тамерлану, Македонскому, Наполеону, Гитлеру, наконец.

– Господин фельдмаршал! Вы слышите меня, господин фельдмаршал?!

Роммель вздрогнул от неожиданности и медленно, словно уже стоял на краю пропасти, оглянулся.

У подножия стоял унтер-офицер Штофф. Он жил по соседству и до войны работал в его усадьбе. Теперь же, вернувшись на побывку после тяжелого ранения и контузии, все дни проводил в доме фельдмаршала, добровольно взвалив на себя обязанности адъютанта и денщика.

«Неужели вспомнили? – ледяной лавиной взорвалось давно накапливавшееся предчувствие. – Вспомнили и решили, что пора».

– К вам прибыл полковник Крон!

– Кто?

– Господин Крон.

– Ах, Крон! – облегченно вздохнул фельдмаршал. Разволновавшись, он не сразу вспомнил, что у него связано с человеком, носящим это имя.

– Так зовите же его!

Вдали, на дороге, пролегавшей мимо усадьбы и холма, замаячила едва различимая в предвечернем мареве одинокая фигура. Еще неделю назад Роммель послал депешу фельдмаршалу фон Рунштедту с просьбой срочно направить к нему полковника Крона. И уже потерял надежду на то, что получит хоть какой-то ответ. Фельдмаршал расценивал молчание штаба как циничное, предательское неуважение. В конце концов, формально он все еще оставался командующим группой армий. Приказа о его смещении, насколько он помнит, не поступало.

«Ну, вот он, “дантист”, появился!» – как-то сразу просветлело на душе у Роммеля. Когда эта чертова война кончится и каким-то чудом нам с ним удастся уцелеть, этот полковник может оказаться единственным человеком, которого мне захочется видеть у себя в Герлингене.

– Постойте, унтер-офицер! Полковник прибыл один? С ним никого?

– Нет, господин фельдмаршал. Остальные воюют.

– Вы правы, унтер, они все еще воюют, – мстительно улыбнулся Роммель. Мысленно он уже находился далеко – от этих мест, от войны. Слишком далеко – во времени и пространстве – он находился сейчас, этот опальный герой рейха, фельдмаршал старой, «наполеоновской», гвардии фюрера. – Или, может, я несправедлив?

– Сама праведность, господин фельдмаршал.

38

– Перед вами штурмбаннфюрер СС Отто Скорцени. Да-да, Кларетта, тот самый Скорцени! Именно этому человеку мы обязаны моей честью. Да, прежде всего – честью, а уж затем – и моей жизнью.

До сих пор женщина смотрела на Отто с нескрываемым любопытством. Так глядят, узнавая тех, о ком давно и много наслышаны. Но так глядят и женщины, которым далеко не безразлично, как их воспримут и каковым будет первое впечатление о них.

Пока что впечатление было явно не в ее пользу: удлиненное лицо, завитые кудряшки подкрашенных волос, чувственные, ярко накрашенные, припухшие от недавних страстных поцелуев (интересно, с кем, неужели с Муссолини?!) губы; утолщенный, а потому далекий от римского идеала, нос; большие, темные, с поволокой грустной усталости глаза…

В общем-то, ее можно было бы считать смазливой, если бы не печать любовницы самого Муссолини. Но, поскольку печать все же имелась, каждый, кто видел эту женщину впервые, задавался вопросом: «Неужели дуче не мог подыскать себе что-либо более аристократическое или уж, во всяком случае, менее вульгарное?» О том, что такое мнение бытовало, Скорцени слышал даже от «специалиста по Италии» из Главного управления имперской безопасности, который консультировал его перед вылетом в Верону.

«Существуют женщины, – утверждал этот специалист, – на которых лежит клеймо экзальтированных любовниц и полуаристократических проституток. Так вот, Кларетта – классическая кукла этого пошиба».

«Интересно, приходилось ли “специалисту” видеть эту куклу в такой близи, в какой приходится мне? – решил не согласиться с ним Скорцени. – Или все ограничивается любованием фотографией? Она, конечно, явно уступает Лилии Фройнштаг. Но ведь, дьявол меня расстреляй, Фройнштаг – это Фройнштаг! О Лилии не скажешь, что на этой женщине лежит печать вечной любовницы и полуаристократической проститутки. Хотя экзальтации тоже хватает».

– Чтобы понять чувства, которые вызывает у меня появление здесь этого человека, нужно понять чувства узника горной тюрьмы «Кампо Императоре», когда его вырывают из-под стволов двухсот тюремщиков, похищая у земли и неба, на каком-то самолетике, который, по всем законам аэродинамики или чего-то там еще, вообще не должен был взлететь с горы…

– Бенито часто вспоминает о вас, Скорцени, – словно бы перевела Петаччи со вполне сносного немецкого Бенито Муссолини на свой, тоже немецкий, но уже исковерканно-милый. – Как о самом храбром из рыцарей этой войны.

– Польщен. Постараюсь действительно оставаться самым…

Появился официант в белом цивильном костюме, сшитом по военному образцу, очень напоминающем мундир Верховного главнокомандующего воздушными силами Германа Геринга, всегда вызывающий у остальных обитателей «Вольфшанце» чувство неловкости. От этого официанта на версту веяло офицерским одеколоном и карабинерской выправкой. Однако бокалы с вином он подносил вполне учтиво и почти профессионально.

Яхта, на которой они встретились, была одним из «королевских жестов» Муссолини. Он решил встречать у себя освободителя, почти как первое лицо государства. «Империя» казалась настолько огромной, что ее вполне можно было считать океанским судном. Мотор освобождал ее палубу от парусов, а низкие борта позволяли чувствовать себя так, словно прогуливаешься по пристани. В эти предвечерние часы озеро Гарда было божественно-спокойным, и медленно двигающаяся «Империя» не способна была по-настоящему всколыхнуть его зеркало.

– Даже когда вновь покорю Рим, все равно северная резиденция моя останется здесь, в Рокко делле Каминате, – кивнул он в сторону островерхих черепичных крыш местечка, просматривающихся между кронами деревьев. – А возможно, здесь появится моя столица, – Муссолини расстегнул френч и подставил вызывающе выпяченную грудь предвечерней озерной прохладе. – Мой Северный Рим.

Следуя его примеру, Кларетта ослабила повязочки, схватывающие ее короткую шерстяную накидку, еще больше открывая уже основательно загоревшую грудь, декольтированную зеленой парчей.

– Тогда – да здравствует северная столица Великой Италии! – добродушно провозгласил Скорцени, демонстративно задерживая взгляд на груди женщины. – Пусть каждый город, в котором останавливается великий дуче, чувствует себя столицей.

Постояв еще немного на палубе и отдав дань красотам озерных берегов, Муссолини и Скорцени зашли в просторную каюту, стол в которой уже был сервирован на две персоны. Заводя туда гостя, дуче даже не извинился перед Клареттой за то, что оставляет ее на палубе одну. Женщина тоже не пыталась последовать за ними, а сразу же отправилась в отдельную каюту на носу яхты.

– Вы знаете, зачем я пригласил вас, оберштурмбаннфюрер?

– В общих чертах.

– Кто раскрывал вам эти черты?

– Вы приближаетесь к тайнам службы безопасности.

– Просто для меня важно знать, кто именно по-настоящему поддерживает меня в Берлине.

– В той или иной степени – все, от кого хоть что-либо зависит в отношениях между Германией и Италией. До сих пор мне не приходилось обнаруживать открытых врагов нашего союза, ибо они стали бы врагами фюрера. Вы знаете, как мы поступаем…

– Я имею в виду не Италию как государство, а себя лично, – прервал его Муссолини, берясь за бутылку с вином. – Лично меня, господин штурмбаннфюрер. Я – человек, привыкший мыслить трезво. И для меня не секрет, что теперь в Берлине все чаще приходится выбирать между мной и королем, который присвоил себе неограниченную власть в Риме.

– Власть королю дана вместе с его короной, – напомнил Скорцени, заставив бутылку в руках дуче стукнуть горлышком по хрусталю бокала.

– Это не совсем так.

– Именно так, господин Муссолини. Вы должны были помнить об этом, когда покоренный Вечный город лежал у ваших ног. Коль уж вы терпели у себя под боком короля, то должны были терпеть и связанную с его присутствием в Италии концепцию высшей государственной власти.

– На что вы намекаете? – окаменело полнощекое и почему-то не совсем опрятно выбритое лицо дуче. Похоже, сегодня он брился сам, не доверяя ни парикмахеру, ни зеркалу, наощупь, по-холостяцки. – Что я должен был свергнуть короля?

– Почему вы восприняли мои слова как намек? Свергнуть ли, заставить отречься – это уже детали. Но вы должны были знать, что Рим никогда не терпел двоевластия, и никогда не потерпит его. Рим никогда не потерпит двух императоров, дьявол меня расстреляй! – грохнул кулаком по столу Скорцени, заставив дуче буквально опешить от столь свободного поведения гостя. – А вы пытались заставить его смириться с этим. Мог бы пойти на такое двоевластие Гитлер? Никогда! А генерал Франко? Или горячо любимый всеми нами «отец народов» Сталин?

– Я презираю Сталина.

– Тем более.

– Что «тем более»?

– Порой кажется, будто мы зря презираем вождя пролетариев. Нет, чтобы повнимательнее присмотреться к тому, как он создавал свою империю, на какой демагогии возводил свою власть в абсолют и с какой неистребимой жестокостью истребляет всякого, кто попытается хотя бы усомниться в его непогрешимости.

«А ведь столь развязно вести себя со мной, – решил Муссолини, – этот горлорез может лишь в одном случае – получив на это право от самого фюрера». Только эта догадка и спасла Скорцени от его гнева!»

– Италия – это вам, дорогой Скорцени, не Германия и не Россия, – мрачно объяснил дуче, стараясь не встречаться взглядами с обер-диверсантом. – Италия есть Италия, как бы мы ни мудрили по этому поводу. За наше братство по оружию. За последних рыцарей Европы.

Появился все тот же слуга в «мундире Геринга», однако небрежным движением руки Муссолини заставил его попятиться за дверь. Они выпили, закусили и вновь молча выпили. Это было похоже на застолье двух давнишних друзей, случайная размолвка которых мешала им вернуться к тому разговору, ради которого встретились. Оба они полагались теперь только на мудрость вина. Которая должна была снизойти на них вместе с определенной дозой.

– Знаю, что не так давно вы были в гостях у князя Боргезе…

– Я назвал бы это служебной командировкой.

– Вам я могу сказать откровенно: есть информация, что в Берлине полковника Боргезе рассматривают как возможного премьер-министра Северной Италии. То есть моего преемника. Это правда?

Скорцени улыбнулся про себя и посмотрел в иллюминатор. Они проходили мимо крохотного скалистого островка. На полянке, посреди карликовых сосенок, произрастал ствол зенитного орудия, рядом с которым не было ни одной живой души. «Наверняка пьянствуют где-то на материке», – сказал себе Скорцени. Итальянская армия по-прежнему оставалась для него воплощением воинского разгильдяйства.

– Скажем так: в Берлине помнят, что в Северной Италии есть влиятельный политический деятель, который остается преданным рейху и который отличается от многих других итальянских политиков своей решительностью. Такой ответ вас устроит?

– Только потому, что другого, более содержательного, мне не дождаться, – мрачновато произнес дуче. – Если это не тайна, что приводило вас к Боргезе?

– Мы заняты были созданием нового вида оружия. Вы, очевидно, знаете, что я имею в виду.

– Диверсанты-лягушки[71], и камикадзе-торпеды, – презрительно процедил дуче. – От которых никакого проку.

– Все зависит от того, кто, в каких целях и с какой эффективностью их использует.

– Как считаете, я могу надеяться на поддержку или хотя бы лояльность со стороны этого полковника, теперь уже любимчика фюрера?

«Дьявол меня расстреляй! Да он то ли помешан на подозрительности, то ли принимает меня за агента собственной разведки», – иронично возмутился Скорцени. Как дуче, как глава государства Муссолини перестал существовать для него еще там, на вершине горы Абруццо. И вовсе не потому, что был свергнут и арестован. Просто Скорцени понял, что Италии досталось ничтожество. И был согласен с мнением по этому поводу и Кальтенбруннера, и Шелленберга. Ничтожество – оно и есть ничтожество, независимо от того, кому достается: Италии, Румынии или России. Но вслух произнес:

– Вполне, господин Муссолини. Полковник Боргезе стоит того, чтобы на него рассчитывать. Имея хотя бы десяток таких высших офицеров, вы можете воссоздать свою армию заново, такой, какой вам хотелось бы ее видеть – с духом римских легионов.

– Но он и сам мыслит себя вождем Италии. Еще бы: древний княжеский род Боргезе! Сама история взывает к полковнику: «Явись же, явись отечеству! Стань апостолом его возрождения!» Я не уверен, что должен был бы возрадоваться, узнав, что у меня появилось еще несколько таких полковников. Впрочем, у меня их и так уже немало.

Скорцени интересно было наблюдать за тем, как менялось выражение лица дуче. Мимика его была неподражаемой. Если он говорил напыщенно, то напыщенность эта демонстрировалась с выразительностью китайской маски – оттопыренные губы, поджатый подбородок, вскинутая вверх голова. Если же удрученно – удрученность эта была написана на нем почерком идиота, не ведающего о том, что существуют чувства и эмоции, которые от окружающих лучше скрывать.

– Очевидно, вы правы: Италия есть Италия. Но вспомните, что и Германии ее полковники и генерал-полковники достались не лучше. Считаю, мне нет смысла напоминать, каким образом фюрер укрощает их.

– С помощью крючьев в тюрьме Плетцензее, – мстительно рассмеялся дуче. Напоминание явно пришлось ему по душе. – А что, у меня крючьев тоже хватит. На всех.

– Не хотелось бы, чтобы на одном из них оказался Боргезе. Это по-настоящему боевой офицер.

Считая, что с раздачей крючьев покончено, Скорцени взглянул на часы.

– Когда вы собираетесь отбыть в Берлин?

– Поначалу – к полковнику Боргезе. Взглянуть на базу подготовки его морских камикадзе. – Обер-диверсанту рейха не хотелось, чтобы Муссолини заранее узнал об истинной причине его вояжа на Лигурийское побережье Италии. Нанести же визит княгине Сардони он собирался под прикрытием парней генерала Вольфа. – Что ни говори, а опыт Японии в подготовке самураев и камикадзе – бесценен. Кого нам сейчас по-настоящему не хватает, так это камикадзе, готовых отдать свою жизнь за вождя, прекрасно зная при этом, что ни вождя, ни сам рейх жертвой своей им уже не спасти.

– То есть вы уверены, господин оберштурмбаннфюрер, что у Берлина нет фигуры, которой там хотели бы заменить человека, похищенного вами из отеля «Кампо Императоре»?

– Пока что – нет, – заверил его Скорцени, и виду не подавая, что вопрос этот для него полнейшая неожиданность. – Но в дальнейшем все будет зависеть от вашей твердости.

– В таком случае вам, наверное, захочется узнать, чего я жду от вас.

– Вот именно, синьор Муссолини, чего вы ждете от странствующего диверсанта Скорцени?

39

Теперь, когда экипаж «Империи» заглушил мотор и поднял паруса, яхта с королевской грациозностью проходила мимо высоких, поросших соснами мысов, скалистых островков и заползавших далеко в озеро рыбачьих причалов, увенчанных лавровыми венками из лодчонок и баркасов. И никаких следов войны! Озеро продолжало жить какой-то своей, отделенной и независимой от внешнего мира жизнью, и эти два человека – низвергнутый с вершин власти и славы диктатор Италии и еще только восходящий на вершину своей славы первый диверсант рейха – представали перед ним людьми из иного времени, иного измерения.

– Господин Скорцени, я не стану изощряться в дипломатии и печь пиццу на давно остывшей сковородке. Вы помните наш первый разговор, сразу после Абруццо?

– Наши встречи незабываемы, синьор Муссолини, – уклончиво ответил Скорцени, пока что не совсем ясно осознавая, к чему клонит великий дуче.

– Тогда мне казалось, что удастся заманить вас сюда, в Италию, где вы сможете возглавить службу безопасности. Естественно, уже в чине генерала. Муссолини и Скорцени – эти имена могли бы стоять в истории Великой Италии рядом.

– Будем надеяться, что они и так окажутся не слишком далеко.

– Мне бы не хотелось, чтобы наш второй и, возможно, последний разговор воспринимался вами с такой ироничной беззаботностью, – мгновенно побагровел дуче, и обер-диверсант понял, что Муссолини расценивает их встречу с куда большей ответственностью, нежели он.

– В таком случае будем считать всю нашу дальнейшую встречу переговорами, – попытался Скорцени придать их разговору некое подобие респектабельности.

– …Но я понял, что вы не готовы были к такому повороту событий. Да и Гитлер тоже не отпустил бы вас. Во всяком случае, в то время – Муссолини вопросительно взглянул на гостя и, вяло пожевав буженину, вновь взялся за бокал. – Тогда он бы вас не отпустил – это уж точно. А сейчас?

– Вопрос стоит обдумать, – теперь Скорцени старался быть осторожнее. – Очевидно, имеется в виду – возглавить диверсионную службу, оставаясь в рядах СД. О переходе в итальянскую службу безопасности не может быть и речи.

– Почему не может? – проворчал дуче. – Кто помешает?

– Еще не известно, кто и что именно. Например, обстоятельства, складывающиеся и здесь, у вас, и в Германии. И вообще, все больше людей задумывается уже не о том, что еще можно изменить в ходе этой войны, а как быть после ее неминуемого окончания.

К удивлению обер-диверсанта, Муссолини никак не отреагировал на его совет. Словно речь шла о чем-то несущественном.

– От кого конкретно могло бы зависеть ваше решение: от Кальтенбруннера, Гиммлера? Нет, только от фюрера? А до того, как мое письмо и ваш рапорт лягут на стол Гитлеру, кто мог бы способствовать или, наоборот, пытался бы препятствовать?

– Это зависит от всех вместе, включая обергруппенфюрера Вольфа.

– Вольф. Опять Вольф… – еще больше помрачнел Муссолини. – Шагу ступить нельзя, чтобы не оглянуться. Везде этот Вольф. А я считаю, что вы вполне могли бы заменить его. Вот то, чего я еще не говорил вам и что стоило бы предложить фюреру.

– Гиммлеру.

– Кому?

– Вам придется иметь дело с рейхсфюрером Гиммлером. В таких вопросах перешагивать через него непозволительно.

– А вы говорите, что Берлин не потерпит двух императоров. А двух фюреров?

– К тому же никто не гарантирует, что я оказался бы покладистее, – ушел от ответа Скорцени.

– Неправда, с вами мы вполне могли бы найти общий язык.

Они выпили еще по полбокала вина и вышли на палубу. Муссолини сразу же поинтересовался у одного из офицеров охраны, где Кларетта, и тот ответил, что синьора спит.

– Как всегда, когда оказывается на озере, – почти с нежностью объяснил Муссолини.

«На твоем месте я бы поинтересовался, каким образом офицер узнал об этом», – мысленно молвил Отто.

Все вокруг изменилось. Берег по левому борту был теперь равнинным. Солнце скрылось за белесой пеленой, а волны, поднявшиеся на озере так, словно яхта выходила в штормовое море, становились все более грозными, и даже пенящиеся гребешки их таили в себе некую зловещую черноту ночной бездны. Да и северный ветер тоже становился все более прохладным.

Однако перемена погоды Муссолини не огорчала. Он стоял на палубе, держась рукой за угол надстройки и широко, по-матросски, расставив ноги. Скорцени казалось, что в эти минуты дуче перебарывает не только силу ветра, но и что-то в самом себе: то ли неожиданно сошедшую на него слабость, то ли давно укоренившуюся в душе безысходность.

– И все же вы не правы, Скорцени. Вместе мы сумели бы закрепиться в этом крае на многие годы. Я верю в вашу звезду. Такие люди, как вы, способны подчинять свою судьбу великой идее. Почему вы молчите?

– Сейчас многие думают не столько о том, как бы продлить агонию войны…

– Опять «агония войны»? – поморщился Муссолини.

– Да, агония… Так вот, они больше заботятся не о том, чтобы продлить эту агонию, а о том, как бы покомфортнее устроиться в послевоенном мире, – стоял на своем оберштурмбаннфюрер.

– Вы тоже мудрите над этим, упрямец?

– Над тем, как спасти остатки Третьего рейха. Лучших его людей. Наши ценности, наши идеалы.

– Ради чего?

– Ради сотворения Четвертого рейха. Но уже учитывая все те уроки, которые преподнесла нам угасающая война.

– В этой акции спасения способна сыграть какую-то роль и моя Италия?

– Несомненно. Мы создадим здесь пункты, через которые сможем переправлять преданных нам людей в Африку, Латинскую Америку, Испанию. В любом случае оккупационный режим здесь будет значительно мягче, нежели в Германии.

– Вы уже осмеливаетесь вести речь об оккупации? – горделиво взглянул на оберштурмбаннфюрера Муссолини.

– По понятным причинам до окончания войны я вряд ли смогу появиться в ваших краях, – не удостоил его ответа обер-диверсант рейха. – Но очень скоро направлю сюда одного из своих офицеров. Вам представят его. Он и его люди не только будут заниматься охраной наших секретных баз, но и примут меры по вашей личной безопасности. Не сейчас, – упредил его возражение, – а когда настанет время перейти на нелегальное положение и тайно, до лучших времен, покинуть страну. Для этого я создам здесь мобильную группу – пять-шесть человек. Из опытнейших, умеющих в любой ситуации сохранять хладнокровие агентов.

Муссолини несколько минут молча всматривался в береговую линию, которая опять становилась холмистой и постепенно растворялась в прибрежном лесу. Небольшая стайка чаек с воплями носилась между яхтой и берегом, ностальгически оплакивая море своих предков, которое пришлось променять на жалкое, затерянное посреди лесов, скал и рыбацких селений озерцо.

– Считаете, что все настолько безнадежно? – упавшим голосом спросил Муссолини, приказав капитану поворачивать назад, в Рокка делле Каминате. – Что нам уже не подняться?

– Как диверсант я предпочитаю готовиться к нескольким исходам. Война имеет свои законы и свою неизбежность. К ним нужно быть готовыми.

– Если все действительно выглядит так… Тогда нам с вами нет места в послевоенном мире. Он попросту не воспримет нас.

– Главное, чтобы мы восприняли его, – угрожающе парировал Скорцени. – Пусть мир молится, чтобы мы его восприняли, чтобы мы с ним смирились, дьявол меня расстреляй!

Дуче проследил, как яхта ложится на обратный курс, а затем, словно бы вспомнив о последних словах Скорцени, покровительственно похлопал его по плечу.

– Понимаю, что фюрер очень неохотно согласится на то, чтобы направить вас ко мне. Но все же я добьюсь этого.

«Пока что своим упрямством ты окончательно добил меня». Отто совершенно не хотелось, чтобы кто-то там, в Берлине или в «Вольфшанце», решил, будто настойчивые просьбы дуче подпитываются его, Скорцени, подсказками. Вмешиваться во все то, что сейчас происходит в Италии, у обер-диверсанта не было никакого желания. Достаточно с него похищения Муссолини и несостоявшейся операции по «изъятию» папы римского.

В то же время он давно предчувствовал, что Италия окажется именно той страной, где после войны у него обнаружится немало друзей и союзников и благодаря которой ему легче будет уходить из Германии. Так стоит ли и здесь оставлять после себя кровавый след?

40

– Догадываетесь, почему вы здесь, полковник?

– Д-догад-ды-ваюсь.

Они сидели в домашнем кабинете фельдмаршала, окна которого выходили на поросшую сосняком холмистую гряду, уже разукрашенную осенним багрецом. Однако оба чувствовали себя так, словно все еще находились в шатре командующего Африканским корпусом, где-то в пустыне под Бенгази, Тобруком или Эль-Аламейном. Но уже после сражения – того, единственного, решающего, в котором потерпели сокрушительное поражение.

– Все мы очень волновались, как бы вас не сочли связанным с заговорщиками. Особенно нервничала наша гвардия – африканские легионеры.

– Вас все еще называют именно так – африканскими легионерами?

– Чаще всего – легионерами Роммеля. И мы не позволим предать этот титул забвению. Сражение под Эль-Аламейном – когда мы были истощены, остались без прикрытия с воздуха, с двумя десятками издырявленных танков – еще ни о чем не говорит. И в Германии это понимают – что бы там ни твердили о нас по ту сторону Ла-Манша и Атлантики.

– Титул как титул.

Полковник страшно заикался. Каждое слово давалось ему с трудом. Однако не любивший многословия фельдмаршал все же терпеливо выслушивал его. В конце концов, Крон был первым гонцом с фронта, из его штаба. Остальные, даже оказываясь неподалеку, не решались навещать его. Слишком многие если не знали наверняка, то, во всяком случае, догадывались, что Лис Пустыни являлся единомышленником Штюльпнагеля и фельдмаршала фон Клюге.

– Когда меня вызвали в штаб, я решил, что что-то случилось и нужна моя помощь.

– Но я вызвал вас не в связи с заговором, – упредил Роммель дальнейшие расспросы полковника. – Африка часто вспоминается? – И Крон заметил, что фельдмаршал почти с надеждой всматривается в его глаза.

– Почти всегда. Особенно Тобрук. И еще – плато неподалеку от Эс-Саллума.

– «Африканский жертвенник» – так мы его, кажется, называли? Забыть такое просто невозможно, – проскрипел зубами бывший командующий Африканским корпусом, словно воспоминания бередили не только его душу, но и старые раны. – Даже там, во Франции, я все еще жил жизнью африканского легионера, подобно тому, как странник-монах – вечными воспоминаниями о своем паломничестве к Гробу Христову.

Роммель взглянул в окно. Чуть откинувшись на спинку кресла, он мог видеть краешек Горы Крестоносца и тусклый, все еще отливающий позолотой шпиль часовни. В Ливии он боялся не гибели, а того, что его могут похоронить в песках. Ему же хотелось, чтобы могила была у подножия Горы Крестоносца, напротив часовни. Что было бы совершеннейшей справедливостью и перед ним, и перед его славными предками.

– Это и есть наше фронтовое паломничество, – с трудом совладал со своим заиканием Крон.

– И все же в последнее время я слишком часто обращаюсь мыслями не к Ливии, а к Корсике.

– Почему к Корсике? – поморщился Крон.

– Линкор «Барбаросса».

– Вот оно что… – удлиненное, как у крота, лицо полковника стало еще более крысоподобным. Постоянно выступающий из-под верхней губы частокол длинных узких зубов теперь хищно оголился и замер, будто перед схваткой.

– Значит, Корсика… Там, на Западном фронте, я все время опасался, что меня тоже арестуют. Еще раньше, чем вас. Уже хотя бы потому, что мы с вами в довольно близких отношениях. Вы уж извините, господин фельдмаршал, – нервно передернул плечами, – но после двадцатого июля страх перед крючьями тюрьмы Плетцензее не покидает меня ни на минуту.

– Сейчас он не покидает многих, – сурово заметил Роммель. И массивные челюсти его замерли, словно застыли в бронзе.

– Извините, но я был среди тех, кому пришлось видеть кинохронику казни фельдмаршала Витцлебена. Это не в оправдание, к слову…

– Казнь – она и есть казнь, – проговорил Роммель, почти не шевеля желваками. – Такое же солдатское дело, как и все прочее, что связано со смертью.

– Это пострашнее гибели в песках, – отчаянно покачал головой полковник. – П-пос-страшн-нее.

– Так что… неужели действительно ходят слухи о моей причастности к заговору против фюрера? – не удержался Роммель от вопроса, который намеревался задать лишь в самом конце встречи.

– Упорные, господин фельдмаршал. Иногда создается впечатление, будто есть люди, которым очень хочется, чтобы ни на Западном фронте, ни в «Вольфшанце» никто ни на минуту не забыл, что вы все еще на свободе.

«Вот оно как оборачивается! – проскрипел зубами Роммель. – Полковник прав. Опасности фронта ничто в сравнении со страхом, который преследует тебя в виде висельничной петли на крючьях Плетцензее».

– Но, очевидно, это всего лишь маневры. Гитлер не решится. Мы, африканские легионеры, уверены в этом, – несколько запоздало попытался успокоить командующего полковник. Однако фельдмаршал воспринял его слова с мрачной улыбкой обреченного, давно сумевшего презреть и собственный страх, и собственную обреченность.

– Верю в вашу преданность, полковник.

– Преданность всех африканских легионеров. И если вы прикажете…

«В том-то и дело, что не прикажу. Не хватит силы воли».

– И все же вернемся на борт линкора «Барбаросса», полковник. Существует нечто такое, что претит вам возвращаться в своих воспоминаниях на борт этого корабля?

– Там я чуть было не погиб. Но это не повод.

– Не повод, полковник. Где мы только чуть было не погибли. Весь фокус в том, что на борту «Барбароссы» находилось наше будущее. Как в планах «Барбаросса» – будущее рейха. Вы не забыли, где покоятся контейнеры с драгоценностями? Хорошо запомнили эти места?

Роммель мельком взглянул на дверь. Когда речь шла о сокровищах, он не доверял никому. Даже африканским маскам на стенах своего кабинета. Ибо кто знает, какие духи вселились в них.

– Единственная карта находится у оберштурмбаннфюрера фон Шмидта. У меня есть копия. Но без указания примет. А по системе координат район получается довольно обширным.

– Оберштурмбаннфюрер Шмидт предал меня.

– Мне это понятно было еще на линкоре. Тем не менее вы – фельдмаршал и можете приказать.

– Не могу. Карту он отдаст только Гиммлеру.

– А ведь был офицером вашего Африканского корпуса… – угрюмо осудил его Крон.

– Этот человек никогда не был африканским легионером. Никогда! Я могу заявить об этом под присягой на Библии. Предатель недостоин именоваться легионером Роммеля. Поэтому все надежды мои связаны с вами, полковник Крон.

– Во мне можете не сомневаться. Просто раньше, после моего доклада, вы никогда не говорили со мной на эту тему.

– Не до того было. Кроме того, честно признаюсь, я еще рассчитывал на Шмидта. В какой-то степени… рассчитывал. Но сейчас самое время вспомнить о сокровищах. Как только кончится война, о них вдруг вспомнят сотни людей, которые хоть когда-либо хоть что-либо слышали о таковых. Сознаете это, полковник?

– Начнутся маневры, тут все ясно. Но кроме меня, Шмидта, капитана корабля и еще лейтенанта Кремпке вряд ли кто-нибудь сумеет привести водолазов к этой отмели.

– А штурман?

– Наутро нас вновь обстреляли, и он погиб. И если учесть, что оберштурмбаннфюрер и Кремпке – люди Гиммлера…

– Кремпке – нет. Но и нам он тоже не понадобится.

– Боюсь, что когда закончится война, Гиммлеру будет не до сокровищ. Мы-то с вами солдаты. А Гиммлер со своими эсэсовцами из «Мертвой головы» – военный преступник, на совести которого концлагеря и газовые камеры. Лондонского радио вы наслушались и без меня. А тем временем до окончания войны осталось три-четыре месяца – не больше…

– Не будем сейчас об этом.

– Что от меня требуется, господин фельдмаршал? – поднялся со своего кресла полковник, однако Роммель жестом усадил его обратно.

Служанке было за пятьдесят, и она явно выглядела ровесницей фельдмаршала, но по тому, как она игриво поводила все еще нерасполневшими бедрами и выпячивала не утратившую своей былой задиристости грудь, полковник мог определить, что возраст в их отношениях с хозяином поместья никакой роли не играет. Или, во всяком случае, они стараются не придавать ему никакого значения. Их чувства и связи освящены самой жизнью и, вполне возможно, зарождались еще в сладких мечтаниях детства.

На подносе покоилась бутылка французского коньяку, а в чашках дымился ароматный кофе, оставшийся, очевидно, еще от египетских припасов Роммеля. Чудная домашняя идиллия, которой Крон по-доброму позавидовал: ему бы познать такую, хотя бы на склоне лет.

Когда женщина уходила, Эрвин не удержался и провел ладонью по бедру. Причем постарался сделать это так, чтобы полковник не заметил.

– За ваше выздоровление, – молвил Крон, мгновенно овладев бутылкой и лично, вместо служанки и хозяина, наполнив рюмки.

– За Корсику. Я несправедлив?

Они выпили, закусили бутербродами с ветчиной, и полковник вновь задал вопрос, на который так и не получил ответа.

– Так все же, что от меня требуется, господин фельдмаршал? Вы так и не ответили на мой вопрос.

– Уцелеть.

– И все?

– И все.

– Ну, если германский бог войны решит, что я все еще не достоин Валгаллы…

– Прекратить, полковник, – в голосе Роммеля зазвучали полководческие нотки, так хорошо знакомые в их Африканском корпусе всякому офицеру, вплоть до взводных. – Я требую уцелеть. Любой ценой.

– Но, видите ли…

– Это приказ.

– Есть, господин фельдмаршал.

– Не мне нужны эти сокровища. Они пойдут на создание новой армии, создание основ Четвертого рейха. И создавать эту армию выпадет нам с вами.

Роммель сам наполнил рюмки и помутневшим взглядом обвел стены комнаты. Как солдат, оставшийся без патронов, – стены своего окруженного, а потому обреченного дота.

– Если вы окажетесь в плену у англичан раньше, нежели там окажется весь ваш штаб, – лично я, ваш командующий, сумею простить вам это.

– Для легионера Роммеля это важно, – без какого-либо заискивания молвил полковник.

Это была правда. Легионеры из Африканского корпуса любили своего командующего той странной солдатской любовью, которую невозможно было разрушить, даже когда они видели, что фельдмаршал посылает их на верную гибель. Потому что знали: сам он много раз оказывался точно в таких же ситуациях и на таких участках фронта, на каких командующий не должен был оказываться.

– Куда бы ни забросила вас судьба, ровно через полгода после окончания войны вы сделаете все мыслимое, чтобы при первой же возможности оказаться рядом со мной. Я буду ждать, я буду рассчитывать на вас.

– Я всегда придерживался девиза Генриха Саксонского: «Приказ должен быть выполнен!»

– Сами извлечь наши сокровища вы не сумеете. Я без вас тоже окажусь нищим. Но лучше пусть они останутся на дне морском, нежели достанутся «мертвоголовым» из окружения Гиммлера. Этого попросту нельзя допустить.

Крон натужно повертел шеей, ощущая, как ворот кителя сдавливает ее, словно петля виселицы. Он еще никогда не слышал, чтобы кто-либо осмеливался так противопоставлять себя Гиммлеру, и вообще эсэсовцам, в его присутствии.

– Вы так решительны, господин фельдмаршал?

– Лучше пусть они навечно останутся на дне, полковник. Вы не ослышались. Это наше золото. Наше, наше! В нем кровь моих солдат. Это я, рискуя своей и вашими жизнями, добывал его, извлекая из сундуков арабских шейхов, из музеев и тайных подземелий. Что, я несправедлив?

– В ваших словах высшая солдатская справедливость.

– Однако так будут думать не все.

– Не все. Но это всего лишь маневры.

– Так станут думать далеко не все, полковник, – заводился Роммель, как сотни раз заводился в своих полевых ставках-шатрах, решаясь на совершенно безумные операции, одинаково поражавшие затем и англичан, и штабистов из «Вольфшанце». – Тогда, докладывая мне, вы утверждали, что контейнеры покоятся относительно глубоко.

– Это святая правда.

– Хотя можно было подыскать места помельче.

– Что тоже недалеко от истины.

– Значит, этот паук-навозник Шмидт получил приказ Гиммлера опустить их на такую глубину, чтобы никто не смог извлечь их без помощи профессиональных водолазов.

Крон был убежден, что никаких указаний на сей счет Шмидт не получал. Тем более – от Гиммлера. Не получал уже хотя бы потому, что рация была выведена из строя. Но даже если бы радист сумел выйти в эфир, то кто и каким образом способен за какие-то считанные минуты разыскать в нем Гиммлера? А никто иной не имел права знать о том, что произошло с африканскими сокровищами.

Однако возражать фельдмаршалу не решился. Все может быть. Вдруг такая ситуация была заранее оговорена?

– После войны вы обязаны разыскать меня, полковник. А если я окажусь в плену, сделайте все возможное, чтобы освободить. Найдите наших легионеров, найдите деньги и способы. Нет, я что, несправедлив?!

Никто в штабе Роммеля так и не смог привыкнуть к этому его: «Я несправедлив?» И не только потому, что произносилось оно чаще всего именно тогда, когда командующий был откровенно несправедлив. Просто в устах Роммеля, именно в устах фельдмаршала Роммеля, оно воспринималось как нечто совершенно неестественное.

– Отныне я всегда буду там, где находитесь вы. Пусть даже мысленно, – с трудом подыскал Крон приличествующий случаю ответ.

– И помните: кроме вас, о месторасположении сокровищ знают лишь оберштурмбаннфюрер СС Шмидт, командор, лейтенант, то есть теперь уже обер-лейтенант Кремпке и, вполне очевидно, Гиммлер. Только они. Но из этого не следует, что все эти люди обязательно должны дожить до дней, когда смогут прогуливаться вдоль северного побережья Корсики в панамках туристов.

– Совершенно не следует.

– Так что, может быть, я несправедлив?

– Они нам попросту не нужны.

– Я не желаю, чтобы наше золото шло на послевоенную кормежку какого-то там, из всевозможных тыловых бункеров повыползавшего, сброда.

– Понял вас, господин фельдмаршал.

– Это вовсе не обязательно, полковник, чтобы вы понимали всю глубину моих замыслов. Достаточно, чтобы вы прониклись идеей сотворения Четвертого рейха.

– Который должен явиться миру уже без фюрера.

– Рейх не может явиться миру без фюрера, – задумчиво возразил фельдмаршал Роммель. – Вопрос лишь в том, кто и каким будет этот фюрер.

Мюнхен – Берлин – Арона (Италия) – Одесса

Примечания

1

Французское название крепости Акр – или, как ее еще называли турки, Акки, сломить турецкий гарнизон которой Наполеон так и не сумел. Считается, что Акр был крайней восточной точкой завоеваний Бонапарта – восточным Рубиконом, перейти который он уже не решился.

2

Исторический факт. Мария Воттэ считалась самым сильным медиумом-контактером среди своих коллег по обществу «Наследие предков». По одной из версий, именно ей, во время сеанса связи с Внешним Разумом, удалось получить кое-какие сведения, раскрывающие секрет двигателя летающей тарелки (в те времена она называлась летающим диском).

3

Титулами маркграфов наделялись те аристократы, которые, уже имея графский титул, были владетелями больших территорий (марок), как правило, пограничных. И в их обязанности входили охрана и оборона рубежей королевства; таким образом, они пребывали на королевской службе.

4

Лама с таким прозвищем действительно жил в конце 1930-х годов в Берлине, и Гитлер несколько раз общался с ним. По одной из версий, именно этот загадочный тибетец, исчезнувший затем из Германии, и был первым наставником фюрера в его медиумно-контактерских опытах.

5

Здесь интерпретируются сообщения в парижских газетах, характер и тон которых менялся по мере приближения Наполеона к Парижу после его ссылки на Эльбу.

6

Известная фраза Наполеона, которой он, вернувшись из Египта, ставил в тупик своих политических противников.

7

Известное восклицание Наполеона, разочаровавшегося действиями, а точнее – безынициативностью своих маршалов.

8

Фельдмаршал-лейтенант австрийской армии барон фон Герцогенберг. Настоящее имя – Пико де Пикадю. Французский аристократ, сокурсник Наполеона по Парижской военной школе, лучший ученик этой школы и вечный соперник Бонапарта. После революции эмигрировал в Австрию. Дважды – в 1805 и 1809 годах – попадал в плен, но оба раза очевидно, по распоряжению Наполеона его великодушно отпускали. В последние годы своей жизни (умер в 1820 г.) являлся начальником венской кавалерийской школы Марии-Терезии. От своего французского имени и французского дворянства отказался из… неуемной ненависти к Франции.

9

Более подробно о Германе Шернере и его отношениях с Брауном – в романе: «Антарктида: Четвертый рейх».

10

Подробнее об обществе «Стражи Земли» читайте в романе «Антарктида: Четвертый рейх».

11

Исторический факт: фамилия личного астролога фюрера была – Фюрер! Гитлер считал такое совпадение высшим знамением и удостоил своего Фюрера совершенно немыслимого научного звания: «Полнообладатель математических, астрономических и физических наук».

12

Самолет-снаряд представлял собой некую комбинацию самолета и мощной ракеты, которую пилот-смертник обязан был навести на определенную цель – завод, штаб, правительственное здание…

13

Не существует никаких указаний на то, что при испытании подобных пилотируемых самолетов-снарядов, летающих торпед, действительно использовались пилоты-смертники. Исключение составляют лишь межконтинентальные ракеты, о которых речь идет в романе «Субмарины уходят в вечность».

14

Федор Достоевский высказал эту мысль в одном из своих писем из Дрездена в 1870 году.

15

Согласно одной из версий, в 1936 году в районе германского города Фрейбурга потерпел катастрофу НЛО, изучением которого были заняты инженеры из тайного общества «Врил», коим якобы удалось разгадать секрет работы двигательной установки. Однако воссоздать ее в земных условиях они не смогли.

16

Такие конструкторы и такие проекты действительно существовали.

17

Речь идет о налете англо-американской авиации на ракетный центр в Пенемюнде в августе 1943 года, после которого восстановить весь потенциал центра немцам так и не удалось и основные его лаборатории и конструкторские бюро были перенесены в подземный лагерь «Дора» в горе Конштайн горного массива Гарц.

18

Здесь имеется в виду понятие «биологические роботы». Однако само это понятие – робот – вошло в наш научно-технический обиход уже после Второй мировой войны.

19

Речь идет о книге Роммеля «Infanterie greift an», написанной на основании его фронтовых дневников и опубликованной в 1937 году.

20

Подробнее об этом – в романах «Антарктида: Четвертый рейх» и «Субмарины уходят в вечность».

21

Исторический факт. 22 февраля 1942 года Роммель был назначен командующим группой армий «Африка». Однако на следующий день поступил приказ Гитлера, и Роммель вынужден был подчиниться.

22

События, о которых здесь упоминается, описаны в романе «Черный легион». Выполняя задание фюрера, Скорцени готовился депортировать из Ватикана папу Пия ХII и нескольких ведущих кардиналов. По политическим мотивам операция была отменена самим фюрером в завершающей стадии разработки.

23

Так называемая «призрачная разведка» была создана еще до войны, при Министерстве иностранных дел Германии. Занималась она специфическим, дипломатическим, шпионажем, пребывая под личной опекой министра Иоахима фон Риббентропа. Действовала она, судя по отзывам Шелленберга и всех прочих германских мемуаристов, из рук вон плохо и в разведывательно-диверсионных кругах рейха приобрела анекдотическую популярность. Полагаясь на нее, Риббентроп частенько попадал в неловкое положение перед шефом абвера адмиралом Канарисом, что вскоре было замечено фюрером и всем его окружением.

24

Германское название СС.

25

В ставке Наполеона в Шенбрунне в октябре 1809 года был подписан унизительный для Австрийской империи мирный договор, согласно которому император Франц I обязывался выплатить огромную контрибуцию и отказаться от значительных территорий. Появление этого договора стало следствием разгрома австрийской армии под деревней Ваграм, который часто сравнивают с Аустерлицкой битвой. В частности, Австрия вынуждена была уступить Наполеону Истрию, Каринтию, Триестскую область и часть Галиции.

26

В подмосковной деревне Валуево располагалась ставка Наполеона во время Бородинского сражения.

27

Речь идет о целом чемодане писем, которые Муссолини держал при себе во время ареста и которые оказались в руках Скорцени во время освобождения дуче.

28

Герман Оберт был одним из талантливейших разработчиков ракетного оружия рейха. Германец по национальности, Оберт до войны некоторое время жил в Румынии, где принял румынское гражданство. На этом основании в первые годы войны германское командование и лично фон Браун относились к Оберту с недоверием, но затем все же допустили к разработке проектов и к испытанию ракет.

29

Исторический факт. Речь идет об операции «Эльстер» («Сорока»), осуществление которой, под командованием Скорцени, было начато осенью 1944 года. Целью этой операции, находившейся под личным контролем Гитлера и Гиммлера, было нанесение ракетного удара по Нью-Йорку, в попытке вынудить США пойти на сепаратные переговоры с Германией.

30

По профессии Браун был машиностроителем. Он обучался на машиностроительном факультете Цюрихской, а затем Берлинской высших технических школ и в конце концов получил диплом Берлинского университета.

31

Более подробно о княгине Сардони и других героях этой главы – в романе «Черный легион».

32

В августе 1944 года шеф абвера Канарис был взят под домашний арест в связи с его причастностью к заговору против Гитлера. Арестовывал его Шелленберг. В марте 1945 года по приказу Гитлера Канариса казнили. Функции и агентура абвера были разделены между IV и VI управлениями РСХА, которыми ведал Вальтер Шелленберг.

33

Куратором этой элитной разведшколы, готовившей суперагентов и руководителей национальных повстанческих движений, был Скорцени. Размещалась она в замке Фриденталь, неподалеку от Берлина, и в документах чаще всего именовалась «Специальными курсами особого назначения Ораниенбург».

34

В рамках этой операции Скорцени, имея в своем распоряжении истребительный батальон СС «Центр», провел операцию «Бронированный кулак» по захвату крепости в Буде, в которой находилась резиденция Хорти.

35

В основу этих событий положен реальный факт: один из офицеров Белой армии атамана генерал-лейтенанта Семенова, действовавшей в годы Второй мировой в Маньчжурии, имея задание Семенова, прошел по тылам Красной армии от Дальнего Востока до линии фронта с Германией.

36

Предшественник Деница главком кригсмарине Редер действительно сделал такое заявление, оно засвидетельствовано записью в его дневнике.

37

Эсэсман – рядовой войск СС.

38

Административно-партийный руководитель района.

39

Руководитель области.

40

Таковым был полный титул Гитлера, которым положено было титуловать его в официальных сообщениях и докладах. Главнокомандующим сухопутными силами Гитлер назначил себя в 1941 году. Кроме того, на заседании рейхстага в апреле 1942 года он был наделен чрезвычайными и неограниченными полномочиями в сфере законодательной, исполнительной и судебной власти и объявлен Верховным судьей нации.

41

«Генеральный архитектурный совет по обустройству кладбищ немецких воинов» был создан по личному указанию фюрера еще в 1940 году. В его задачу входило создание помпезных мемориальных захоронений-памятников в разных концах Европы. Возглавлял этот совет профессор от архитектуры Вильгельм Крайз, и одно время, особенно в победном для Германии 1941-м, Гитлер внимательно следил за его работой и даже поторапливал архитекторов.

42

Это высказывание Черчилля было опубликовано в его книге «Великие современники», изданной в 1937 году в Нью-Йорке. За него нацисты готовы были простить Черчиллю многие другие огорчения, которые премьер Великобритании доставил фюреру и его режиму в годы Второй мировой войны.

43

План строительства подобных башен и иных комплексов действительно существовал. Воплотить его в помпезные строения помешала сама история.

44

Ни Министерства обороны (военного министерства), ни Генштаба вооруженных сил (не путать с Генштабом сухопутных войск) в Германии в годы войны не существовало. Вместо них фюрер создал Верховное командование вооруженных сил (ОКВ), подчинявшееся непосредственно ему как Верховному главнокомандующему. Начштаба ОКВ был Кейтель. Внутри ОКВ был создан штаб оперативного руководства как личный штаб фюрера, возглавляемый Йодлем.

45

В основе описываемых здесь событий положены реальные факты. Весной 1943 года, когда стало ясно, что германским войскам в Африке не удержаться, фельдмаршал Роммель погрузил на корабли огромные сокровища, награбленные в странах Северной Африки, – золото, деньги, картины известных мастеров – и попытался переправить их в Германию. Оберштурмбаннфюрер, который возглавлял команду охраны, тоже носил фамилию Шмидт, хотя в романе образ этот собирательный, то есть далеко не биографичен. История сокровищ Роммеля, как и похождений самого Шмидта, имела свое продолжение после войны.

46

Семейные неурядицы на этой почве, по утверждению исследователей, многое предопределяли в способе жизни, характере и поведении Гиммлера.

47

Реальный факт: после женитьбы Гиммлер одно время трудился на собственной ферме по откорму цыплят, которую создал в местечке Трудеринг неподалеку от Мюнхена, а затем выращивал лекарственные травы, которые его жена, Марга Куцерцова, намерена была использовать для создания медицинских препаратов. Однако и на этом поприще будущего рейхсфюрера СС постигла неудача.

48

Отряд насчитывал тогда 280 человек и входил в состав СА. К ноябрю того же 1929 года Гиммлер довел его численность до двух тысяч бойцов.

49

В 1920 году полиция разыскивала Гиммлера в связи с убийством проститутки Фриды Вагнер, с которой он сожительствовал в одном из отелей Моабита. В июле 1920 года он был арестован в Мюнхене и вскоре предстал перед судом по обвинению в убийстве. Однако у суда не оказалось достаточно улик, чтобы засадить будущего рейхсфюрера за решетку.

50

Залив Средиземного моря в районе Бенгази в Ливии.

51

Речь идет о Фридрихе Кроне, зубном враче по профессии, который в мае 1920 года предложил фюреру идею нацистского флага (красное полотнище со свастикой).

52

Известный предводитель пиратов.

53

«Темнес» – бомбардировщик среднего радиуса действия ВВС США.

54

«Спитфайтер» – истребитель ВВС США, часто использовавшийся американцами во время Второй мировой для прикрытия в воздухе своих бомбардировщиков.

55

Роммель был прав. В реальности германо-итальянская группировка в Северной Африке, численностью около 200 тысяч человек, попала в окружение и сдалась 13 мая 1943 года.

56

Исторический факт. Отправляя Роммеля в неофициальную отставку, фюрер решительно не согласился с его планом эвакуации африканской группировки, но в то же время наградил его «Рыцарским крестом» и приказал подлечиться.

57

Здесь интерпретируются слова, действительно принадлежавшие Геббельсу и засвидетельствованные записью в его дневнике.

58

Скорцени не мог знать, что на самом деле Колпага выдал один американец, которого тот пытался завербовать. Однако, попав в руки агентов ФБР, Колпаг сразу же начал активно сотрудничать с ними и помог им в аресте Гимпеля. Таковы факты.

59

Как известно, на службе у Наполеона состояли двойники: де Тоушес, Ревер, Муйтон и Робо. По одной из версий, Наполеон не умер на острове Святой Елены, а скрывался в Европе под именем своего двойника Ревера. Известно также, что Ревер был убит в 1823 году в Вене при попытке похитить сына Наполеона (или своего собственного?) Франсуа Карла Жозефа.

60

«Регенвурмлагерь» – переводится как «лагерь дождевого червя». Речь идет об историческом факте: в годы войны на территории Германии и современной Польши был создан секретный подземный город СС. Об этом уникальном подземном сооружении, которое до сих пор не исследовано, читатель сможет прочесть в романе «Восточный вал».

61

Реальный факт. По свидетельствам телохранителей и приближенных, фюрер постоянно носил при себе два вальтера: калибра 6,35 мм – в заднем кармане брюк, и калибра 7,65 мм – в кармане шинели. Из того, что в кармане шинели, он и выстрелил в себя под занавес истории Третьего рейха. Привычка время от времени ощупывать злополучный задний карман брюк очень часто ввергала его собеседников в трепетное смятение. Особенно когда Гитлер свирепел.

62

Автором книги «Гениальный Наполеон – светящийся след кометы» являлся шеф канцелярии фюрера Филипп Булер. Гитлеру его исследование нравилось в первую очередь потому, что в нем автор пытался прослеживать параллели между Наполеоном и Гитлером, которому фюрер, не особенно таясь, откровенно подражал.

63

Генри Пикер, офицер вермахта, делал эти записи с марта по июль 1942 года. Со временем они были опубликованы в его книге «Застольные разговоры Гитлера», впервые вышедшей в Германии в 1951 году.

64

В результате ранения во время Первой мировой Гитлер действительно остался неполноценным мужчиной – у него не было одного яичка. Сознание этого угнетало фюрера, накладывало свой отпечаток на отношения с женщинами и, в частности, с Евой Браун.

65

Исторический факт. После нападения Германии на Советский Союз Деникин отказался от какого-либо сотрудничества с фашистами и даже обратился к Сталину с предложением принять командование дивизией. Однако ответа со стороны Сталина не последовало.

66

Благовещенский – один из наиболее активных соратников Власова, с которым тот встретился, еще находясь в Берлинском особом (подчинявшемся отделу пропаганды вермахта) лагере военнопленных. Вместе с Власовым он являлся одним из создателей Русской трудовой национальной партии, действовавшей прямо там, в лагере. Кроме того, активно занимался выявлением среди военнопленных коммунистов, политработников и евреев. В сентябре 1941 года, когда Власов еще не попал в плен, Благовещенский обратился к командованию вермахта с предложением сформировать из красноармейцев воинские части, которые бы сражались на стороне немцев. В 1945 году был выдан американцами советским властям, после чего осужден и казнен.

67

В то время генерал П.Н. Краснов возглавлял Главное управление казачьих войск, которое задумывалось германским командованием как административный и политический орган управления территориями Дона, Кубани и Терека. Интересно, что создано было это управление лишь в конце марта 1944 года, когда о возвращении войск вермахта на казачьи территории не могло быть и речи. Управление и лично генерал Краснов подчинялись командующему «союзными войсками» германскому генералу Кестрингу.

68

Альфред Розенберг (1893—1946), главный идеолог нацизма, заместитель Гитлера по вопросам «духовной и идеологической подготовки». 20 апреля 1941 года Гитлер объявил Розенбергу о своем решении назначить его министром по делам оккупированных восточных территорий.

69

«Казачий стан» был сформирован в начале 1944 года в районе г. Новогрудка. После ухода немцев из Белоруссии стан перебросили в Северную Италию, на территорию, контролируемую правительством Муссолини, где он просуществовал до конца войны.

70

Обергруппенфюрер К. Вольф считался «человеком Гиммлера». До назначения на должность высшего фюрера СС и полиции в Италии он являлся адъютантом рейхсфюрера.

71

Диверсанты-аквалангисты, минировавшие суда противника на стоянках, а также причалы и портовые склады.

Content

Богдан Сушинский
Жребий вечности

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

Часть вторая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

Примечания