Геннадий Андреевич
Ананьев

Встревоженные тугаи

Встревоженные тугаи

1

Майор Антонов медленно шел вдоль строя солдат, только что прибывших на заставу, и, вглядываясь в их лица, думал: «Воробушки. Совсем еще воробушки, не вставшие на крыло».

Молодые пограничники, точно угадывая его мысли, волнуясь и краснея, неестественно громко докладывали:

– Рядовой Еременко!

– Рядовой Багреддинов!

– Рядовой Кириллов!

Еременко был розовощекий, с веснушками на переносице со светлым пушком волос на верхней губе, Багреддинов – скуластый, чернобровый, Кириллов – приземистый крепыш со строгим режущим взглядом. Внешне все вроде бы разные, а приглядишься – чем-то похожи друг на друга: застенчивые, в не обтертых еще и будто с чужого плеча гимнастерках, с чрезмерно туго затянутыми поясными ремнями.

Много раз встречал начальник заставы новое пополнение. Он знал, что месяцев через пять-шесть солдаты обвыкнутся, кожа на лицах опалится зноем, продубится стужей, но тем не менее всякий раз смотрел на них с удивлением. Ему казалось, что сам он никогда не был неуклюжим новобранцем.

– Р-рядовой Р-рублев.

Солдат назвал свою фамилию не так громко, как все. Высокий, худой, он стоял ссутулившись, расслабив руки. Тонкие розовые губы скривились в усмешке, а в сизых глазах – оттенок легкой иронии.

Майор Антонов внимательно посмотрел на молодого солдата и не только потому, что держал себя Рублев расслабленно, знакомым ему показались сизые глаза, бледное, с подсинью под глазами, худое, словно испитое, лицо, тонкий нос и протяжная, с нажимом на «р-р» речь. Антонов, напрягши память, вспомнил, где встречал этого парня. Вообще-то на свою память он не жаловался.

– На гитаре играете?

– Да! – изумленно уставился на майора Рублев.

– Михаилом звать?

– Да…

Теперь Антонов окончательно убедился, что именно его, Рублева, видел весной он в Москве. Проездом он был в столице, и каждый вечер ходил в какой-нибудь театр. В тот вечер, посмотрев в Большом «Лебединое озеро» и посидев у фонтана, пошел пешком до Пушкинской площади. Полюбовавшись памятником поэту, сел в троллейбус. В поздний час его салон был почти пуст, лишь на задней площадке сгруппировались парни с девчачьими прическами и девчата, подстриженные под мальчиков, в джинсах, старательно вытравленных в хлорке и оттого похожих на вылинявшие дерюги. Они пели какую-то песенку, выкрикивая отдельные слова и подвывая. Аккомпанировал на гитаре высокий сутулый парень, небрежно, будто нехотя, ударяя пальцами по струнам.

– Ребята! – воскликнула смазливая девушка, и песня смолкла.

– Споем, – пискнула ее подружка. – Давай, Мишель, «На нейтральной».

Рублев (а именно он играл на гитаре) ударил пятерней по струнам уже не так лениво, парни и девки, подрыгивая ногами и покачивая бедрами, запели еще визгливей. Антонов поначалу слушал песню с интересом, но при новом куплете насторожился и нахмурился. Сочинитель, придумавший слова песни, совершенно не представлял, что такое граница.

Вспомнив ту давнюю сцену, Антонов хотел напомнить о ней Михаилу Рублеву и сказать, что теперь тот на собственном опыте по-настоящему узнает границу с ее тяжелыми и тревожными буднями, но сдержался: вряд ли сейчас поймет его солдат.

«Напомню позже, когда гимнастерка пропитается солью», – решил он и шагнул к следующему новобранцу.

Рублев недоуменно пожал плечами. О встрече с майором в троллейбусе он забыл уже на следующий день, в кутерьме новых развлечений, поэтому поразился, откуда начальнику заставы известно его имя и увлечение гитарой. Ведь он разбил ее на вокзале, когда уезжал с командой новобранцев в армию. Стукнул об угол вагона, обломки спихнул ногой на рельсы. На учебном ни разу не взял гитару в руки, хотя она имелась в Ленинской комнате.

Антонов, закончив тем временем первое знакомство с пополнением, встал перед строем. Еще раз окинув «воробушек» изучающим взглядом, негромко заговорил.

– Вы влились в дружную заставскую семью. Мы с радостью принимаем новое пополнение, будем учить вас на практике пограничной службе и солдатским наукам. Комсомольцы заставы для вашей встречи повесили над дверью плакат: «Добро пожаловать». Я приказал его снять. Не гостей мы встречаем, но хозяев. На два года застава – ваш дом. И не только сама застава, но и весь участок, который мы охраняем, теперь и на вашей боевой ответственности. А теперь – обед.

Антонов повернулся к старшине заставы:

– Командуй, Владимир Макарович.

Старшина Голубев подсунул под ремень большие пальцы рук, расправил гимнастерку, хотя она и без того гладко облегала начавший полнеть живот, с легкой хрипотцой в голосе произнес:

– Солдат сам себя обслуживает, поэтому запомните, твердо запомните, наша столовая который год держит первое место в отряде. А почему? В ней всеми нами поддерживается порядок.

– Потр-ряс р-рекламка, – с насмешливой ухмылкой пробурчал Рублев.

Голубев резко одернул гимнастерку и так же резко прикрикнул:

– Разговорчики в строю!

Запоминающе смерил взглядом Рублева и скомандовал солдатам строем идти в столовую. Там «старички», пограничники второго года службы, и жена начальника заставы Тамара Васильевна накрыли столы. Тамара Васильевна в лучшем своем платье, голубом с крупными зелеными цветами, поверх которого надет был белоснежный фартучек, отороченный кружевами, с разрозовевшимся лицом и от кухонного жара, и от волнения, приветствовала молодых солдат, радушно улыбаясь:

– Здравствуйте, ребята. Рассаживайтесь. Проголодались, должно быть, с дороги.

– Здравствуйте, – нестройно отвечали парни, Рублев же картинно развел руками, будто от избытка восторженных чувств, затем поклонился Тамаре Васильевне.

– Потрясно, мадам! Я в нокауте, – с явной иронией восклицал он. – Почти «Метрополь». И даже нежные женские руки подадут солдатский борщ. Я бы назвал эту столовку лучшей в Союзе.

Рублев сел за ближний стол, небрежно, как ресторанный завсегдатай, смял салфетку, пододвинул к себе вазу с цветами.

– Аромат полей. В «Славянском»…

Тамара Васильевна удивленно посмотрела на Рублева, пожала плечами в недоумении, хотела что-то сказать, но ее опередил ефрейтор Павел Бошаков. Он положил ему руку на плечо, твердо сдавив. Сказал со спокойной уверенностью в правоте своих действий.

– Руки не помыл. На кухне умывальник.

Рублев недовольно дернулся, но ефрейтор Бошаков еще крепче сдавил ему плечо – Рублев поднял голову, увидел строгое лицо, ежик светлых волос и, неторопливо смерив взглядом ефрейтора с головы до ног, определил мысленно: «Все при нем. В меру высок, в меру развит. Интеллигентом смотрится», – и, ухмыльнувшись, протянул развязно:

– Они у меня чистые. Я их в казар-рме тщательно…

– Не очень тщательно. Грязь на руках. Пройди на кухню, отмой.

Бошаков, не сознавая этого, повторял поступок своего первого наставника. После ПТУ (отец, главный инженер завода, настоятельно посоветовал начать трудовую биографию у станка) Бошаков пришел в молодежную бригаду, наставником которой был пожилой рабочий, щедрой души человек. Все звали его Фадеичем.

Не успел еще Павел ознакомиться по-настоящему с делом и с ребятами, как Фадеич собрал бригаду и стал советоваться:

– Тут намедни мать-наседка одна прибегала. Кудахчет: сладу с сыном нету никакого, возьмите, дескать, на воспитание. Одна, мол. Муж на фронте погиб. Ну что, возьмем? Я-то думку держу, взять следует.

Кто же станет возражать наставнику? Ему видней. А встретить парня по-хорошему ребята пообещали. Так и сделали. Станок, на котором ему предстояло работать, вычистили до блеска, инструменты разложили. Обо всем, в общем, позаботились. А парень с ухмылкой так:

– Ажурчик. Вот спасибочки! Вот бы еще кто кнопочку нажал, чтобы это чудо современной техники закрутилось…

Подошел к нему Фадеич, пятерней своей жилистой взял его за плечо, как тряхнет.

– Я те, сукин сын, поразглагольствую! Хошь, чтоб люди уважали, засучай рукава. Ну!

Включил, конечно, станок сам, но явно не с энтузиазмом. В общем, волынил поначалу да ершился, но ребята дружно на него влияли, а Фадеич то отчитает, то душевно с ним поговорит. Взял в конце концов в толк, где верный путь по жизни. Спасибо потом говорил.

Бошаков еще крепче сдавил плечо Рублева.

– Ну!

Рублев нехотя встал и пошагал за ефрейтором на кухню. И только вошли в нее, Бошаков остановился.

– Давай знакомиться. Павел Бошаков. Секретарь комсомольской организации. Посещал и «Метрополь», и «Славянский базар», – тихо, чтобы не слышно было в столовой, заговорил Павел. – А позвал я тебя сюда не руки мыть, а мозги просветить. Запомни, нежные женские руки у жены нашего начальника. Звать ее Тамара Васильевна. Если хотя бы одну пошлость в ее адрес скажешь, солдаты не поймут и не простят тебя.

– Я…

– Все. Если понял, иди обедай.

А Тамара Васильевна, подавая молодым пограничникам уху с крупными кусками маринки, расспрашивала о доме, о родителях, о невестах. Интересовалась, какой самый любимый писатель, какая самая любимая книга – вопросы эти она задавала по-матерински ласково, и солдатики сразу же проникались к ней уважением, отвечали охотно.

– А как тебя звать? – спросила она Рублева, когда поставила перед ним тарелку с ухой.

– Маман Мишенькой звала, подружки мои – Мишелем.

– Миша – лучше. По-русски. А родители?..

– Пр-редки во здр-равии. Пр-ри деле, – не дослушав вопросов, заговорил Рублев. – А книги? Вы конечно же помните р-рекомендации Фамусова?

– Плохо, Миша, что не читаешь. Плохо.

Рублев хотел что-то ответить, но, покосившись на ефрейтора Бошакова, разговаривавшего у соседнего стола с Кирилловым, промолчал.

2

Майор Антонов собирался пообедать вместе с прибывшими новичками, однако времени у него не хватило. Замполит старший лейтенант Ярмышев, который ранним утром уехал к геологам и должен был вернуться, почему-то задерживался, и беседу у обелиска на могиле парторга колхоза «Светлый путь» пограничника Субботина предстояло провести ему самому. Переносить беседу на следующий день майору не хотелось, дабы не нарушать правило, им же самим установленное: пополнение заставы в первую очередь знакомится с ее боевой историей вначале у обелиска, затем и в Ленинской комнате. Обычно такая беседа длилась часа два. Не меньше времени она должна занять и нынче, поэтому он решил, пока обедают солдаты, подготовиться к боевому расчету, составив план охраны границы. Но прежде майор взял личное дело Рублева, чтобы познакомиться с биографией солдата, который, как он понял уже, создаст много хлопот и офицерам, и сержантам.

«Посмотрим и характеристику, какую дали на учебном пункте».

Автобиография начиналась так же, как почти у всех солдат: учился, окончил десять классов. Однако последняя фраза заставила майора Антонова обратить на нее особое внимание. Рублев писал, что полтора года решал, поступать ему в институт или идти в армию.

«Полтора года с гитарой. Большой стаж. Такие перевоспитываются нелегко».

Вопрос и в том, отчего военкомат позволил юноше призывного возраста отлынивать от призыва? Волосатая рука? Стало быть, привык к положению опекаемого? Привык с высоко поднятым носом вступать в жизнь.

Антонов, помедлив, взял характеристику, выданную командирами учебного пункта, но в это время дежурный по заставе доложил, что приехал директор совхоза Каутбеков.

«Так не вовремя», – подосадовал Антонов, дежурному же приказал проводить к нему гостя.

Директор совхоза, сразу бросилось это в глаза, был донельзя возмущен. И в самом деле, он смахнул шапку и бросил, именно – бросил, ее на стул. На лице – досада. Вроде бы он гнался за подранком на охоте несколько километров, и все же упустил добычу. Антонов никогда не видел директора совхоза таким взвинченным. Удивило и то, что Каутбеков бросил шапку. По местному обычаю это означало, что пришел он с важной проблемой и не уйдет, пока его не выслушают и не пообещают помочь.

– Здравствуй, Абдушакир Каутбекович.

Каутбеков молча подал газету, потертую на сгибах и в пятнах машинного масла и грязи.

– Читай, Игорь Сергеевич. Читай!

«На полевом стане побывала», – мысленно отметил Антонов и взял газету. На четвертой странице большой клишированный заголовок «Верблюды уходят через льды». Антонов его уже видел, когда мельком просматривал почту, и отложил газету, чтобы прочитать очерк после боевого расчета, когда можно на какой-то часок оторваться от дел. Сейчас он пожалел, что не познакомился, хотя бы бегло, с ним. Теперь пробегал глазами по абзацам.

– Я звонил в редакцию, – раздраженно челноча по канцелярии и жестикулируя, будто он сердился на самого Антонова, запальчиво досадовал директор совхоза. – Я говорю: не может быть такого, а мне – документы подтверждают. Какие? Спрашиваю. Отвечают: пограничников. Но ведь главарей банды судили? Судили. Люди подтверждают это! Был среди них Мерген? Нет! Где он? За границей? Тогда почему откочевка вернулась? Я давно документы ищу. Суд запрос делал, прокурорам писал. Сгорели, отвечают. Может, сгорели, может, сожгли. Чтобы нас, родственников Мергена, осуждать можно было. Вот несколько лет, как закрыли свои поганые рты, а теперь, после этой газеты, что будет?! Но не может терпеть человек, если его называют родичем предателя, а он – не предатель. Он, может, герой. Ты начальник заставы, ты должен узнать правду.

Майор Антонов и читал очерк, и слушал Каутбекова, сперва не совсем понимая, о чем идет речь, но потом, когда увидел название поста, который стоял на месте нынешней заставы в тридцатых годах, прочитал слова «откочевка Мергена» – понял, чем возмущен Каутбеков.

Это была давняя и запутанная история. Узнал о ней Антонов шесть лет назад, когда принимал заставу. Предшественник его рекомендовал завести дружбу с лучшим местным охотником и следопытом, любимцем заставы, ее палочкой-выручалочкой, когда возникала нужда распутывать заковыристые следы, Дорофеем Александровичем Янголенком. Антонов согласился без слов, и они втроем поехали на охоту в камышовые разливы. У костерка после удачной вечерней зорьки Дорофей Александрович стал рассказывать Антонову, как новому начальнику заставы, о себе, что родился и вырос здесь, среди тувинцев, даже успел повоевать с белоказаками и бандформированием из местных богатеев в коммунистическом отряде. И вдруг, без какого-либо перехода, посоветовал Антонову:

– Ты, Сергеич, правду должон найтить. Без того ты не командир будешь.

– Какую, Дорофей Александрович?

– Не шпорь. Мотай на ус. Нынче вот хотят колхоз в совхоз переладить. Хорошо ли, суета ли сует, не могу судить пока. Время покажет. Я об ином. На директора метят племяша Мергена. Как же верховодить племяшу того, кто откочевку уводил? Уразумел?

– Не очень.

– Мерген, стало быть, – меткач. Бульдурука, значит, – птаха такая, поболе чирка, – могет влет свободно сбить. А бульдурук, что тебе пуля винтовочная летит. Их, Мергенов и Мергенбаев тут, что у нас Иванов. А тот, о ком тебе толкую, – джигитом заставы был. Добровольным бойцом, стало быть. Следопытом. Он костью в горле у богачей торчал. Я-то с ним в друзьях не ходил, по годам он старше был, но знакомы мы были хорошо. Он меня на следопытство натаскивал. Хорош был. Зело хорош! Плечища – косая сажень. Камча, плетка по-нашему, чуть не в руку толщиной. Малахай, шапка, стало быть, лисий на голове и в лето. Улыбчивый. Баи здешние его конокрадом прозвали. А оно ведь не так все. По нашим-то временам дико, а тогда – кто посильней да побогаче так и норовил соседа обездолить. Обидеть, стало быть, и под себя подмять. Вот и бандитствовали богачи. Помню, один бедный род начисто обчистили. Те – к Мергену: помоги, дескать. Прыг он на коня и – в горы. Недельку спустя ворочается. Стабунил парней, кто посмелее, и с ними – обратно в горы. Воротились они и с овцами, и с лошадками. Поболе прежнего пригнали. Вот так всегда Мерген поступал. Разве конокрады такие? Когда красноармейцы посты тут повыставляли, он сразу к ним подался. Так с ними и дружил, будто службу нес. Ни сна, ни покою тебе. Карабин при нем, конь справный да послушный. Контру и бандюг разных били сперва, после взялись за тех, кто опий носил, золотишко да тряпки разные, шелковые, панбархатные. Мергену, бывало, лишь след увидеть, а уж зацепиться за него – зацепится. Диву давались. Камень ли, осыпь ли – все одно не отстанет! Повывелись тут контрабандисты тогда. И контра всякая тоже хвосты прижала. А куда деваться им было-стать? Стрельнули как-то в Мергена, так он тут же по следу ретивца достал. А коль скоро колхозы стали ладить, богатеи, как бурятские, так и русские кулаки, оскалились, что тебе волки матерые. И то верно, кому хочется терять потом нажитое. Да и те, кто грабительством жил, тоже жадничали обществу хоть малую часть отдать. Запугивали люд простой. Наши попы адом кромешным, их монахи – еще страшней: будто вселяться после смерти их души в гадюк либо шакалов, если поперек прежних порядков, какие Всевышним установлены, осмелятся идти. И верили люди. За границу давай скот угонять. И сами туда, вместе со скотом. Мы их откочевками называли. Особенно зимой уходили. Когда горные озера замерзали. Они, эти озера, словно ворота распахнутые в горах. К одной из таких откочевок и примкнул Мерген. Гадали мы тогда, гадали, так ума и не приложили, зачем ему было туда соваться? По сей день я не верю, что он изменником стал. Многие не верят. Но разговоры всякие идут. Брожение в селе. А оно ить как: ежели мир да согласие, сила в этом. Хозяйство тоже в гору ладит. А если разлад – неладно такое. И тебе, начальник, спокоя не дождаться. Вот я и толкую: дознайся правды.

Вспомнил Антонов и тот рассказ у костерка, и встречу со старожилами села, на которой страсти раскалились. Одни считали, что Мерген погнался за славой: ему, бедняку, стать в откочевке первым, ему подчинились именитые главы родов, и дурь, стало быть, вскружила голову молодому джигиту, и тут же вопрошали: могут ли быть потомки жадного до славы человека, предавшего родную землю, честными людьми? Другие доказывали противоположное: Мергена направил в откочевку начальник заставы, дабы убедить в пути сородичей вернуться. Мерген, по их утверждению, – герой, и родичи его тоже имеют право на почет и уважение. Антонов пообещал тогда старожилам выяснить правду, но ничего узнать толком ему не удалось. Начальник заставы, как он выяснил, погиб в одном из боестолкновений с белоказаками, в официальных же документах тот уход, о котором шел спор, именовался «Откочевка Мергена». Антонов затеял переписку с ветеранами части, надеясь узнать у них подробности, но безрезультатно. А споры в селе с годами стали затихать, и постепенно прекратились вовсе.

«Не сдержал слово. Отступился. Вот – результат. Теперь вновь придется начинать поиск», – упрекнул себя Антонов, а директору совхоза сказал:

– Садись, Абдушакир Каутбекович. Успокойся. Хоть ты и бросил шапку, я не могу тебе сказать, что все узнаю, все будет в норме. Ты запрашивал документы, я тоже писал в свой архив. Мне прислали выписку из формуляра. Десять слов. Откочевка Мергена ушла, пограничники не смогли перехватить ее. При попытке задержать ее, геройски погибли пограничники Волосевич и Петров. Ты говоришь, Мерген не вел откочевку, а в формуляре…

– Баи и кулаки вели. Мерген – джигит. Он был джигитом на заставе. Его начальник заставы послал в откочевку. Баи и кулаки повесили Мергена, когда узнали об этом. Так говорят люди.

– Не все. Другие говорят, повесили его белоказаки. Потом и всех знатных скрутили, чтобы скотом и лошадьми овладеть. Кому верить? Я тебе верю. Слово чести. А иные подумают, раз ты племянник Мергена, значит, заинтересованный человек. Не поверят словам, как бы убедительно они ни звучали. Нужны документы. Нужны свидетели. Объективные свидетели. Вот это и придется нам искать. Вместе искать. И не одну неделю, даже не один месяц. А с людьми я поговорю. Завтра, к восьми вечера, собери рабочих совхоза.

– Надеваю, Игорь Сергеевич, шапку. Надеваю.

Антонов проводил директора совхоза до его машины, возвращаться же в канцелярию не стал. Обед заканчивался, солдаты выходили из столовой. Вышел и старшина Голубев.

– Ну, как, доволен обедом народ?

– Еще бы.

– Чем не доволен? Почему по пряжке не барабанишь, если все в ажуре? – улыбнулся Антонов. Он при любом случае подшучивал над привычкой старшины постукивать пальцами по пряжке ремня, если он в хорошем настроении.

– Да-а, Рублев, похоже, для нас не приобретение. В хозвзвод бы его, а не на заставу.

– А ты, Владимир Макарович, видел его глаза? Нет, наверное.

Голубев понял, почему майор заговорил о глазах: приглядись, дескать, внимательно к солдату, изучи его, после того уже давай ему такую категорическую оценку. А что тут приглядываться? Рублев, как казалось старшине, сразу виден – гусь лапчатый.

– Бездумные у него глаза.

– У нас еще будет время поговорить о Рублеве. Покурят пусть солдаты, и веди их к памятнику Субботина. Я буду там ждать.

С первого дня, как принял Антонов заставу, пытался он убедить старшину Голубева, что нельзя делить солдат на «приобретение» для заставы и «не приобретение». Вроде бы убедил, и вот снова: «не приобретение». И это всего лишь через час после того, как молодой человек прибыл на заставу.

«Спешишь, Владимир Макарович, спешишь, – продолжал Антонов мысленный разговор с Голубевым. – Рано еще говорить, где его место, в хозвзводе или на заставе».

Думая о Рублеве, о других молодых пограничниках, с которыми придется теперь охранять границу, Антонов неторопливо шел к памятнику.

Не так давно, по инициативе комсомольцев, поставлен был обелиск над могилой неизвестного пограничника. Долгое время майору Антонову не удавалось узнать фамилию похороненного здесь солдата и причину его смерти. Когда он принимал заставу, ему толком ничего о ней не рассказали. Одно было известно точно, что не в бою он погиб, а умер на заставе. Якобы от воспаления легких. За могилой ухаживали старательно, изгородь всегда радовала взор зеленью свежей краски, тополя и вербу, посаженные, видимо, сразу же после похорон, не забывали поливать в знойные летние месяцы, а розы и пионы – каждое утро. И что важно, солдаты сами, без напоминаний, ухаживали за могилой неизвестного пограничника.

При знакомстве с членами комсомольского бюро заставской организации, Антонов усомнился в невозможности узнать имя упокоенного во дворе заставы солдата.

– Согласен, нет в архивах и формулярах, но кто-то из сослуживцев погибшего или умершего от болезни жив. Нужно искать.

Искали несколько лет. Из писем, что приходили на заставу, можно было составить развернутую история не только заставы, но и отряда – историю борьбы с белоказачеством, с не принявшими советскую власть бурятами и довольно большой прослойкой казахов, живших здесь, но о похороненном пограничнике – ни слова. Каждому новому составу комсомольского бюро Антонов не уставал повторять:

– Нужно во что бы то ни стало продолжать поиск. Для себя. Для тех, кто будет служить после нас.

И однажды пришло долгожданное письмо: «Я хорошо помню Трофима Субботина. Осенью тридцать первого года он погиб. Отряд белоказаков вкупе с местными предателями шел через горы, чтобы неожиданно налететь на село, что на берегу Ташхемки. Там только что был создан колхоз “Светлый путь”, вот его и намеревалась банда разграбить, а колхозников покарать смертью.

В момент перехода банды службу в горах нес наряд в составе пяти пограничников. С ручным пулеметом. Мы встретили банду огнем. Их было около четырех сотен. Чем бы бой тот закончился, вполне можно представить, если бы бандиты после того, как их первая атака была отбита, продолжили на нас наступать. Но они больше не наступали. Сотня их окружила нас и беспрерывно вела огонь, остальные повернули назад. Мы поняли, что банда пойдет к селу другим ущельем. Но разве мы в силах были их остановить? Попытались прорваться, да куда там! Троих ранило. Заставу тоже никак не предупредишь. Перед нами, за валунами, – бандиты; за спиной – Ташхемка. Не вам рассказывать, как она бурлива в горах. Ажно смотреть на нее боязно, не то, чтобы переплыть.

– Я поплыву! – решительно сказал Субботин. Он отдал патронташ мне, снял сапоги и положил радом с винтовкой. Между камнями, чтобы бандиты не увидели, пополз по-пластунски к реке. Он был делегирован в свое время на собрание партячейки колхоза, и коммунисты избрали его своим парторгом. Долг он поставил впереди жизни.

Субботин доплыл. До сих пор я не могу себе представить, сколько силы потребовалось Трофиму, как сумел он выбраться на противоположный берег прямо к водопою, где в то время были люди? Он предупредил их о банде. Колхозники послали верхового на заставу, а сами заняли оборону. У многих сельчан имелось тогда оружие: винтовки, дробовики, обрезы, маузеры.

На помощь колхозникам начальник заставы послал несколько человек со станковым пулеметом, остальных пограничников повел в тыл банде. Когда она втянулась в бой на подступах к селу, пограничники ударили с тыла. Часть бандитов была уничтожена, часть взята в плен. Об этом мы узнали, когда застава пришла нам на помощь. Сотню ту, которая нас держала, тоже разгромили.

Как только мы вернулись на заставу, сразу – к Трофиму. А он без памяти. И лицо, и тело все в синяках и кровоподтеках. О камни била героя вода. Так и не пришел он в себя. Жизнью своей спас нас, четверых, колхоз и заставу. С почетом мы похоронили его и в тот же день посадили возле могилки деревья и розы с пионами. А в формуляр не вписали, что погиб геройски, потому, мне думается, что врач, который приезжал лечить Трофима Субботина, сделал заключение, что помер красноармеец от воспаления легких».

Дальше шла подпись: бывший пограничник красноармеец П. Панченко. А еще ниже – обещание написать о тех годах все, что он помнит.

Об этом письме, о подвиге солдатском собирался рассказать майор Антонов пополнившим заставскую семью. Он подошел к калитке, открыл ее, но, посмотрев на свои запыленные сапоги, остановился у невысокого порожка. Здесь, за внешней стороной ограды, – желтая глина, прокаленная солнцем, обдутая ветрами, там, в тени деревьев, – кашка в цвету, будто клубника переспелая. Оттого и не перешагнул порожка Антонов, чтобы не помять нежную красоту. Он повернулся и стал смотреть вниз, на заставу. Молодые солдаты уже стояли в строю. Сейчас они, пройдя через ворота, поднимутся сюда, на вершину сопки. На правом фланге стоит Рублев: он выше всех на голову. Рядом с ним – комсорг Бошаков.

Строй повернулся и пошагал мимо казармы – красивого кирпичного двухэтажного здания.

«Любуются заставой, – определил Антонов по тому, как сбивчив шаг молодых солдатиков и как головы их, почти всех, повернуты в сторону казармы, где им почти два года предстояло жить. – А сколько труда в нее вложено! И военные строители поработали, да и мы не стояли в сторонке».

Построена застава тоже совсем недавно. Раньше она стояла на самом верху сопки, где теперь только обелиск, когда же начали планировать закладку новых зданий, то решили (учли мнение Антонова и Голубева) спустить ее вниз, на обратную от границы сторону, к подножию. Теперь ее не видно с сопредельной стороны, легче стало нарядам (не подниматься по довольно крутому косогору), возвращавшимся с охраны участка, не так глубоко пришлось бурить скважину до воды. На вершине холма оставили лишь наблюдательную вышку. И всякий раз, когда Антонов поднимался на холм, он любовался и кирпичной казармой, и офицерским домиком, и гаражом, и овощехранилищем, удобным, вместительным, и баней, и газонами, окаймленными красными тюльпанами, заботливо выращенными его женой и женой старшины. Особой гордостью для Антонова была беседка, обвитая диким виноградом – так называемая курилка. Просторная, чистая. В ней не швырнешь окурок мимо урны, не плюнешь, куда не попадя. Она вроде бы сама приучает к порядку, требует от курильщиков соблюдать чистоту. Между всеми зданиями – цементные дорожки с живыми изгородями по бокам. И дорожки, и зеленая изгородь из шиповника, прозванная солдатами витаминной, были дороги Антонову, ибо он предложил сделать все это своими силами. И получилось красиво и уютно. Теперь заставский двор контрастировал с тем, что начиналось сразу же за забором – желтоватая глина с чахлой, выжженной палящим солнцем травой, зеленой только несколько весенних месяцев. Дальше – такая же голая степь, до самых до тугаев, которые густой стеной защищают широкую, но спокойную степную реку – Сарыхем. Она разливается не весной, а летом, когда начинается основное таяние снега и ледников в горах, которые высятся в нескольких километрах от границы на сопредельной стороне. И будто не вода течет в эти месяцы между непролазными тугаями (заросли джигиды, барбариса и тальника), а кофе со сливками. Потому и название реке – Желтая. И только с осени, когда река мелеет и уже не подмывает берега, вода становится прозрачной. Чем хороша река и чем плоха? Хороша обилием рыбы, которая добротно пополняет солдатский паек, но худо то, что за ней нужен глаз да глаз. Раз она течет из-за рубежа, то вполне возможно использовать ее, как удобный маршрут пересечения границы. Прежде, правда, такого не встречалось, теперь же, когда в горах начала работать геологическая партия, итоги работы которой согласно полученной заставой информации могут вполне заинтересовать не только и не столько соседей, на реку придется обратить особое внимание: держать круглосуточный наряд на ее берегу, а ночью время от времени освещать прожектором.

Тугаи – защитная полоса от лессовых холмов, почти голых, лишь с редкими кустами саксаула, барбариса и верблюжьей колючки. Днем на те холмы слетаются фазаны и купаются в горячей пыли. Заставского верблюда, который любит полакомиться колючкой, они не боятся. Неудобен этот участок. Иссушенный солнцем лесс – хуже песка. Чуть свернул с дороги (солдаты этот участок дороги укрепили гравием) машина сразу же начинает буксовать, поднимая пыль. Пешком тоже трудно ходить по лессу. Да и маскироваться нарядам здесь негде.

Почти километр тянется лессовая пустыня, а дальше – старое русло с бурой зеленью столетнего камыша и коричневатыми пятнами затхлых ржавых озерцов. Вокруг них камыш особенно густ, такие завалы – не продерешься. Камышовые озера тянутся не очень широкой полосой от границы в тыл километров на двадцать. Там старое и новое русло сливаются, и вскоре речка впадает в большое степное озеро Чарых-нур. На его берегу два крупных рыболовецко-зерноводческих колхоза. Рыбы в озере – хоть руками лови, а лесс, если его оросить, очень плодороден. Староверы же, поселившиеся здесь невесть когда, так устроили оросительную сеть, что хлеба дают невиданные урожаи. Богато живут староверы, работящий и непьющий народ.

В камышах старого русла лет сорок-пятьдесят назад, как утверждают старожилы, водились тигры, сейчас же остались кабаны и волки. Уток же и гусей, как и прежде, море разливанное! В сезон охоты, по пропускам, конечно, наезжают из города много охотников. Тогда этому флангу глаз да глаз нужен.

Правый фланг – совсем иного плана. Сразу же за холмом, где стоял памятник Субботину, начинался зеленый луг. На краю луга, почти у самой границы – Собачьи сопки. Два высоких насыпных кургана, могилы двух племен, погибших в междуусобной схватке. Легенда гласит, будто начался спор из-за любимой собаки одного из вождей. Но это – сказки. Конечно же борьба за господство. Вождизм. Болезнь неизлечимая всего человечества.

От заставы через луг идет дорога. Она проходит через село и, перемахнув бурную речку Ташхем, карабкается в горы и теряется между скал, которые, громоздясь друг на друга, поднимаются все выше и выше.

Горы – самый трудный участок для охраны. Туда уехал сегодня старший лейтенант Ярмышев, но вот что-то задерживается…

– Группа стой! Товарищ майор… – начал докладывать старшина Голубев, но Антонов остановил его:

– Вот сюда поближе давайте.

Подождав, пока солдаты сгрудятся возле него, Антонов предложил:

– Снимем фуражки и почтим минутой молчания память героя.

Посерьезнели лица парней. А когда Антонов начал рассказывать о самоотверженном поступке Субботина, ради спасения колхоза и своих товарищей-бойцов, новички затаили дыхание. Закончив рассказ, Антонов распорядился:

– Перекур небольшой, и я дам характеристику участка заставы.

Старшина Голубев достал пачку сигарет и начал угощать солдат. Брали молча. Потом подходили к оградке и, так же молча, смотрели на обелиск. Антонов же, глядя на дорогу, мысленно вопрошал неизвестность: «Что-то долго нет Ярмышева. Уж не случилось ли чего? Говорил, возьми рацию. Впрочем, в горах эта бандура нема, как рыба».

3

К геологам старший лейтенант Ярмышев ездил часто, особенно после встречи с выпускницей института Боженой Панковой. А познакомился он с ней полгода назад. Антонов, посылая проверить службу нарядов в горах, приказал:

– К геологам загляни. Узнай, что у них нового. Еще раз о взаимодействии напомни.

Ехал старший лейтенант в то утро к геологам с сомнением, не поняв, что ему там делать. Лишь накануне у них побывал сам начальник заставы, все вопросы, наверняка, обговорил, а сегодня послал его, узнай, дескать, что у них нового.

«Десять километров туда, десять обратно, – думал Ярмышев. – А зачем? Бензин жечь, да и время терять. А я еще конспект к завтрашним политзанятиям не закончил».

Дорога к геологам в то утро ему показалась особенно неуютной. Однообразные коричневые скалы, возвышавшиеся справа и слева, угнетали его. Настроение изменилось только когда газик въехал в долину. По-горному яркое разнотравье пушистым ковром покрывало землю, а по берегам торопливого ручейка толпились тальниковые кусты, на листьях которых поблескивали в лучах утреннего солнца капли росы. К тальниковым кустам примыкали белые домики геологов. Шиферные их крыши, влажные от росы, блестели, словно стекла, а обращенные к солнцу окна домиков пылали крыльями Жар-птицы.

В одном из домиков отворилась дверь, и юная стройная дева, с полотенцем через плечо, направилась к ручью.

«Новенькая, – мелькнула догадка. – Странно, начальник ничего об этом не сказал».

Ярмышев посчитал, что пока они доедут до домиков, поднимутся другие геологи, и он поговорит с ними, узнает все новости прямо у ручья, не дожидаясь начала рабочего дня, однако легковушка уже въехала в поселок, а ни одна дверь больше не отворилась. И хотя Ярмышева здесь все знали, и он был желанным гостем, будить ему никого не хотелось, тем более, что в этом не было никакой необходимости.

– Давай к конторе. Там меня подождешь, – приказал Ярмышев водителю ефрейтору Кочанову, вылез их машины, миновал последний домик, прошел по тропе между тальниковыми кустами и остановился, пораженный: на берегу ручья стояла девушка. Ее белые шелковистые волосы спадали на плечи, а черный тренировочный костюм, который плотно облегал тонкую талию, подчеркивая белизну волос и нежность лица. Ярмышев вдруг, вовсе не отдавая себе отчета, стушевался.

– Здравствуйте, – как-то нерешительно поприветствовал он девушку.

– Здравствуйте, – ответила та и лукаво улыбнулась, отчего на ее щеках образовались ямочки. Круглые. Глубокие. – Давайте знакомиться. Вы, наверное, командир заставы?

– Нет. Я заместитель начальника.

– А я – молодой специалист. Божена. – Она протянула ему маленькую нежную руку. – Не удивляйтесь столь странному имени. Дань моде. Мама моя – оригиналка. Ей хотелось, чтобы дочь ее была современной во всем.

Она говорила и сама удивлялась, отчего вот так, сразу, стала рассказывать о себе. Редко с ней подобное случалось. И только через несколько часов после этой встречи она поняла: пограничник ей понравился. Высокий, чуточку ссутулившийся, словно специально скрывающий широту и силу своих плеч. Глаза открытые, то удивленные, то восторженные, то недовольные – она вроде бы не заметила, как менялось выражение глаз молодого офицера, но, оказалось, все замечала, все запомнила, и сделала открытие для себя, что такие открытые глаза, по которым можно определять состояние души, могут быть только у честного и доброго человека.

А Ярмышев после той встречи все чаще думал о Божене. Он словно наяву видел ее лицо, льняные локоны, голубые глаза и особенно ямочки на щеках. Видел днем, хотя заставская круговерть вроде бы отнимала все время, видел вечером, даже когда проводил беседу с личным составом, видел ночью, когда высылал наряды на границу, – он был удивлен: несколько минут провел с ней и, кажется, влюбился.

– Задумался о чем? – спросил однажды Антонов, понимая состояние своего заместителя, чтобы вызвать его на откровенность.

– Думаю, как воскресенье лучше провести, какие мероприятия организовать.

Ответ не порадовал майора Антонова. Он считал их отношения вполне доверительными, но, оказывается, не совсем так. Почему он не рассказывает о встрече с Боженой? Скрытничает. Видимо, сделал вывод Антонов, приглянулась девушка старшему лейтенанту. А раз так – ему одному отныне ездить к геологам. Так он впредь и планировал. Вторая поездка – несколько дней спустя.

Ярмышев на этот раз был благодарен майору, и дорога среди хмурых скал показалась ему не такой уж скучной.

И – чудо. Все повторилось. И роса на листьях, и крылья Жар-птицы в окнах, и яркий блеск луга-ковра, и дверь отворилась – он сразу узнал Божену, хотя до нее было довольно далеко. Сердце забилось часто и тревожно.

Так же, как и в первый раз, Божена у ручья оказалась одна. Она нисколько не удивилась приезду Ярмышева, будто ждала его. Протянула руку.

– Здравствуйте, Велен. Можно я вас только по имени буду звать?

Они с полчаса оживленно болтали, будто давно знали и хорошо понимали друг друга. Когда же Ярмышев спросил ее о впечатление от работы в геологической партии, она ответили общими словами:

– Первое впечатление хорошее. Думаю, все будет прекрасно, – и, помолчав немного, добавила: – Да вам, наверное, неинтересно: шурфы, минералы, надежда открыть перспективные залежи…

Взгляд Ярмышева посуровел, лучистые глаза его потемнели.

– Для человека с ружьем, как окрестил нас Владимир Ильич Ленин, камень – это укрытие от пуль. А из чего оно, это укрытие, состоит, не так уж и важно. Так, да? Слышал я в детстве песню. И мотив забыл, и слова забыл. Осталось в памяти только одно: упрекал солдат девушку за то, что, кроме серой шинели, ничего она в нем не рассмотрела.

– Не обижайтесь, Велен. Я не хотела… Извините, ради бога!

– Пора мне на заставу, а еще к вашему начальству заглянуть нужно, – посмотрев на часы, сказал Ярмышев и после малой паузы добавил: – Приезжайте к нам в гости.

– Приезжайте вы. Вам легче, – ответила она с нежной улыбкой и протянула руку.

Он уходил нехотя. Хотелось остаться здесь на весь день, походить вместе с Боженой по горам от шурфа к шурфу, полюбоваться вместе с ней горным закатом, но он не мог сделать этого, его ждала застава.

Узнав у начальника партии нужные новости, Ярмышев сел в машину.

– Поехали, Сергей, домой.

– Ох, и жена кому-то достанется, товарищ старший лейтенант. Красивая, – сказал ефрейтор Кочанов, включая зажигание. – Я хорошо разглядел ее, еще при первой вашей встречи с ней.

Ярмышев ничего не ответил, а про себя подумал: «Ну и досужий народ солдаты! Наверное, в курилке уже говорили о Божене, а сегодня решат: подходящая жена. Жена…» И вновь перед его мысленным взором появилась тоненькая стройная фигура. И ямочки на щеках.

А потом их встречи становились все продолжительней. Ходили они к шурфам, к буровым вышкам, любовались зорями, и она говорила вполголоса:

– Смотри, облака как крылья лебедей, а зубастые скалы тянутся к ним, хотят схватить. Страшно, – и прижималась к нему, словно ища защиты.

Он гладил ее льняные волосы и целовал.

И у геологов, и на заставе знали уже об их любви. Когда Ярмышев приезжал к ней, тот, кто первым встречал его, сообщал, где находится Божена, а то и говорил:

– Сейчас позову вашу невесту.

Приезжала Божена и в поселок у Ташхемки. В нем у геологов была небольшая гостиница. Сразу же звонила на заставу Ярмышеву. Антонов планировал ему на эти сутки выходной и, отпуская, желал хорошо провести время. Тамара же Васильевна каждый раз просила: «Привел бы Божену к нам. Я ее как сестренку встречу».

Но ни Божена, ни Ярмышев не хотели проводить время, как они выражались «в семейном уюте», они уходили в сельский клуб на танцы, либо смотреть кино. И хотя часто оказывалось, что Божена видела этот фильм, когда была еще студенткой, она все же шла, если он хотел. В один из таких вечеров, когда они возвращались из клуба, он заговорил о свадьбе. Она выслушала, приподнялась на цыпочки и поцеловала его особенно нежно.

– Какой ты хороший.

Через несколько дней вызвали Ярмышева в отряд на сборы и совещание. Неделю пробыл там. Вернувшись, доложил майору Антонову, какие задачи начальник отряда, и тут же спросил:

– Божена не звонила?

– Нет. К ним новый начальник назначен. Дней пять, как приехал. Познакомься с ним. Мне все не удавалось с ним поговорить. Расскажи обстановку, чтобы почувствовал границу и свою роль здесь.

Собрался Ярмышев быстро. Дорогой мысленно поторапливал водителя, и тот, видимо, понимая состояние старшего лейтенанта, ехал быстро. Воображение Ярмышева рисовало встречу с Боженой – он даже чувствовал, как она ласково прижмется к нему, ощущал порывистый ее поцелуй; он с трудом заставлял себя продумывать предстоящий разговор с главным инженером геологической партии, чтобы он стал убедительным, настраивающим на глубокое понимание границы.

Божена оказалась дома. Кинулась к нему, обняла, положив голову на его широкую грудь и радостно зашептала:

– Велен, милый! Приехал! Как я соскучилась!

– Я тоже. А что нам мешает быть вместе все время?

– Нет-нет. Не теперь, Велен… Мы давно не видели друг друга, – торопливо заговорила она. – Снимай свои ремни. Отдыхай с дороги.

– Нужна же нам ясность?

– Не знаю я пока ничего. Я много думала. Я не могу бросить свою мечту. Открытие – вот оно, рядом. В моих руках почти. Пойми меня, Велен. Ты должен понять. Обязан. Давай пить кофе. Я счастлива, что ты со мной, и сегодня ни о чем не могу думать, – она поцеловала его и подтолкнула к столу. Спросила: – Сегодня можешь остаться со мной?

– Да, – ответил Ярмышев, – только мне с главным инженером нужно познакомиться и переговорить. Не провожай. Я один. Ладно?

Через несколько минут он вошел в кабинет главного инженера, и каково же было удивление Ярмышева, когда встретил его не пожилой, как почему-то представлялось ему, а молодой мужчина. Чуть-чуть, может, старше его самого.

– Здравствуйте. Рад познакомиться. Кондрашов Иван Георгиевич, – заговорил он, выходя из-за стола навстречу Ярмышеву и протягивая руку. – Наслышан о вас, если вы тот самый заместитель начальника заставы.

Они стояли рядом и смотрели друг на друга оценивающими взглядами. Оба одинакового роста. Плечистые. Только Ярмышев немного сутулился, будто стеснялся своих плеч, а Кондрашов, наоборот, стоял подчеркнуто прямо, словно демонстрировал свою атлетическую фигуру.

«Спортом занимался, – определил Ярмышев. – Или гантелями грудь накачал. А одет, как с иголочки».

Действительно, одет главный инженер был так, словно демонстрировал дань моде: голубая рубашка, цветастый широченный галстук и темно-серый костюм в крупную клетку. Все это вроде бы только что из-под утюга.

– Знаю, нелегкая у вас служба, но, как говорит народ, почетна, – голос у Кондрашова был мягкий, приятный, но тон, как показалось Ярмышеву, явно покровительственный. Неприятно резанула слух и банальная фраза о тяжелой, но почетной службе. Ярмышев нахмурился и прервал главного инженера:

– Немного не так народ говорит о нас. Но не об этом сейчас речь. Должен проинформировать вас, в пределах допустимого, об обстановке на нашем участке границы и в связи с этим объяснить, как новому человеку, ваши обязанности по организации охраны поселка вашего и мест геологических работ. Граница, хочу заострить ваше внимание, совсем близко. А граница, она ведь, Иван Георгиевич, есть граница. Давайте уточним с вами систему охраны и связи с пограничной заставой.

– Предшественник передал мне все документы. Я успел уже с ними познакомиться.

– И тем не менее.

– Тогда прошу, присаживайтесь, – пригласил Ярмышева Кондрашов и сам сел за свой рабочий стол.

Расстались они вроде бы без неприязни друг к другу. А в следующую встречу Кондрашов вновь повторился.

– Как служба почетная идет? – вопросил он своим приятным мягким баритоном и добавил тоном начальника, ответственного за безопасность государственных рубежей: – Верю, граница на замке, охрана ее в надежных руках.

Старший лейтенант нахмурился, хотел ответить резкостью, но одернул себя: «Стоит ли заводиться? Франт набриолиненный!»

С тех пор старался с главным инженером часто не встречаться. О соперничестве в любви даже не думал, но однажды увидел Божену и Кондрашова вместе. Когда он приехал в поселок геологов, ему сказали, что Божена у главного инженера, но времени у него на сей раз было не слишком много, и он решил не ждать, пока она выйдет из кабинета Кондрашова. Постучал. Услышал мягкое: «Входите, пожалуйста», – отворил двери и остановился пораженный. Божена склонилась над схемой, волосы ее волнистыми прядями спадали вниз, почти закрывая лицо, а рядом, касаясь этих мягких волос, – голова главного инженера, прилизанная, с безукоризненно ровным пробором. Божена даже не подняла головы, так увлечена была рассматриванием схемы. Или – ей приятно было от близости с Кондрашовым?

– Слушаю вас, – приподнимая голову, проговорил Кондрашов. – А-а! Страж границы к нам в гости. Встречай, Божена.

В голубых глазах Божены Ярмышев увидел смущение. Она поправила волосы, подошла к нему и взяла за руку.

– Пойдем, Велен.

Те полчаса, что были свободными у старшего лейтенанта, они провели на берегу ручья. Сидели на гладком валуне, молча смотрели, как стремительно струится прозрачная вода, прыгая с камушка на камушек на перекатах. Расстались как-то отчужденно. Без ставшего привычным поцелуя.

А в тот раз, когда еще пришла необходимость встретиться с главным инженером и другими людьми, чтобы предупредить их об обострении обстановки на участке, мысленно Ярмышев повторял те слова, какие собирался сказать Божене. Расставить, как говорится, все по своим полочкам. Он намеревался поговорить сперва с ней, а уж после того пойти к главному инженеру, затем и встретиться с нужными людьми. Но Божена, как ему сказали, ушла на дальний шурф и вернется не раньше чем через час. И еще он увидел приближавшегося к нему Кондрашова.

– Дела службы, Велен Никифорович? Или… – протягивая руку, лукаво вопросил он.

– И то и другое, – миролюбиво ответил Ярмышев. – Привез новый график связи с нами. И еще – информацию по обстановке.

– Ну что же, потехе час, а делу время. Прошу ко мне в кабинет.

Старший лейтенант передал главному инженеру новый график и объяснил непонятное ему, напомнил о необходимости, в связи с новыми данными (он темнил, как темнили сами геологи, чего они пытаются найти в этих горах), более надежно охранять и поселок, и шурфы с буровыми, а при появлении любого нового человека, немедленно информировать заставу. Закончив инструктаж, Ярмышев надел фуражку и направился к двери, но в кабинет внезапно влетела Божена. Радостная. С двумя большими кусками породы в руках. Бросив на ходу: «Здравствуй, Велен», – положила принесенные камни на стол и возбужденно заговорила:

– Смотрите, Иван Георгиевич! Смотрите! Из дальнего шурфа. Богатейшие, выходит, там запасы. Победа! Наша победа!

Такой сияющей Ярмышев еще не видел Божену. Восторг, казалось, переполнял ее, и она не пыталась его унять. Но не это удивило и поразило Ярмышева. Хотя он и не понимал, что за камни принесла Божена, но догадывался, что ее находка подтвердила прогнозы геологов, – его удивило и поразило другое: сапожки, мини-юбка, голубая нейлоновая кофточка и модная прическа, вроде бы сработанная перворазрядным парикмахером.

«Она же на шурф ходила, а выглядит нарядней, чем когда приезжала ко мне в поселок. И здесь, и в поселке у Ташхемки. Всегда в брючках. По-рабочему одета, как и все геологи, кроме главного инженера».

Сейчас она показалась похожей на Кондрашова… А тот, взяв один из камней, внимательно осмотрел его на свет, потом даже через лупу, и в конце концов возвестил:

– Велен Никифорович, вы присутствуете при великом открытии! Можете поздравить свою невесту. Вот смотрите, видите прожилки?

И Кондрашов принялся неторопливо рассказывать Велену, чем ценна эта находка. Он брал в руки то один, то другой камень, объясняя, по каким признакам можно определить, что они содержат полезную руду или, как он выражался, редкоземельные, весьма ценные для человечества, ископаемые; он говорил о вулканах, о горообразованиях, называл эры и эпохи, вроде бы просвещая тем самым пограничника, но смотрел не на него, а на Божену.

– Теперь, могу предположить, вы почувствовали суть, – завершив рассказ, глубокомысленно изрек Кондрашов, – отношений человека и природы: если бы человечество не соперничало с ней, оно бы оставалось по сей день в детской распашонке. Извечно вел и ведет он борьбу за то, чтобы покорить природу, подчинить и заставить служить себе. Образы таких борцов и победителей нам подарили бессмертные Гомер, Гёте, Уитмен. Мы гордимся теми героями, и почему же не назвать нам героями живых? Вот – Божена. Ее цель в жизни – подчинить природу…

– Судя по вашим рассуждениям, могу с такой же уверенностью предположить, что вы не знакомы с произведениями более древних авторов, и тем более с такими древнейшими трактатами, как Веды. Если бы вам была знакома хотя бы Рамаяна, вы не посмели бы с такой патетикой утверждать о извечной борьбе человека с природой. В период той великой цивилизации люди не высасывали из земли ее кровь, не ковырялись в ее теле, выскребая оттуда так называемые полезные ископаемые. Но – летали. Но строили такие шедевры, какие нам еще не под силу. Мы губим природу. Рубим сук, на котором сидим.

– Да-да, можем совершить непоправимое. Потомки не простят, – с явной иронией парировал Кондрашов. – Правильно ли я вас понял? Уж не руссоист ли вы?

– Нет. Я не призываю к тому, чтобы и вы, и Божена, и все геологи, все люди склонили бы головы перед могуществом природы, но вы забыли, что мы живем в веке, когда человечество сняло распашонку и может позволить себе начинать жить в гармонии с природой на основе новых технологий, на основе использования энергетических источников без нанесения вреда земле-матушке. Но для этого нужно думать. Впрочем, к чему весь этот спор? Он, что мертвому припарка. Тем более, мне пора возвращаться на заставу, к трудной, но, как вы иронизируете, почетной службе. До свидания, – кивнул Ярмышев Кондрашову и повернул лицо к Божене: – Проводи.

Он не решился заговорить с Боженой о будущих их взаимоотношениях, повторить предложение о женитьбе, хотя понимал, что такой разговор просто необходим. Он пожалел, что оказался нерешительным, лишь когда машина увозила его все дальше и дальше от поселка геологов по узкой, отгороженной от солнца гранитными скалами дороги. С запоздалыми упреками в свой адрес старший лейтенант не скупился. Вместе с тем он все отчетливей понимал, отчего Божена так заметно изменилась…

Отмахнулся от невеселых мыслей Ярмышев только тогда, когда увидел пограничный наряд, медленно двигавшийся дозором по границе, которая шла метрах в пятидесяти от дороги. Вдоль нее солдаты расставляли самодельные едва заметные даже днем приборы. На заставе дали им и название – приборы пограничной хитрости.

Вот солдаты спустились в неглубокую лощинку, и стали видны только их фуражки. Потом фуражки остановились. Исчезла одна, за ней вторая.

– Что-то рассматривают. Не следы ли? – предположил Ярмышев, но водитель поперечил:

– Нити, должно быть, подправляют. Сейчас я туда подверну.

– Нет. Вон у того камня напротив расщелка остановись. Я к ним схожу.

Не успели они подъехать к камню, как из лощинки выбежал старший наряда ефрейтор Семятин и подал знак, что обнаружены следы.

– Давай к нему, – приказал водителю Ярмышев.

Доклад Семятина четкий: нити, протянутые по расщелку, порваны в трех местах.

– На заставу доложили?

– Нет. Мы вас увидели.

Метр за метром принялись все вместе изучать лощинку. Обнаруживали то сбитый камешек, то примятые стебельки редкой среди камней травы, но четкого отпечатка следа не находили. Кто прошел? Люди? А, может, горные козлы?

– Наверное, все же, товарищ старший лейтенант, теки прошли, – высказал свое предположение водитель. – Как в прошлый раз.

– Вот, как в прошлый раз, и выясним, – ответил ефрейтору Ярмышев. – Наряд – за мной. Кочанов – у машины.

Неделю назад по этому же расщелку прошли теки. Порвали нити, выбили кое-где камешки из своих гнездышек – тогда наряд, обнаруживший следы, не смог сам разобраться, чьи они, и майор Антонов выслал инструктора службы собак сержанта Евстина с овчаркой, и тот, пройдя по расщелку километра два с половиной, увидел перед каменными осыпями четкие отпечатки копыт. Расщелок там разветвлялся, затем круто уходил вниз. Там и начинались осыпи, а перед ними лежала, метра полтора шириной, песчаная полоска. К той полоске и вел сейчас старший лейтенант Ярмышев пограничный наряд.

Когда подошли к ней, Ярмышев скомандовал:

– Давай, Семятин, вправо, а я – влево. Внимательно смотрите. Встреча через десять минут здесь.

Буквально через десяток метров Ярмышев остановился: камешки сбиты, осыпь потревожена. Кто же мог сделать это? Дикий козел обычно обходит осыпи стороной.

– Странно… – вполголоса проговорил старший лейтенант. – Похоже, человек прошел. Один. А через границу вроде много следов. Нужно узнать, что Семятин обнаружил…

Но едва сделал несколько шагов, как увидел бежавшего к нему Семятина.

– Следы. Два каблука. Прыгали через песок несколько человек. Двое не допрыгнули до осыпи, – тяжело дыша, доложил ефрейтор.

Побежали вместе к тому месту, где Семятин увидел следы. Подумав, Ярмышев заключил:

– Здесь пущена группа для отвода глаз. Оттого и наследила она.

Вывод этот был сделан на основе анализа факта. Оставлены отпечатки каблуков неслучайно: полутораметровую песчаную полоску может легко перепрыгнуть любой без всякой подготовки, а тут – на тебе, любуйтесь, пограничники, начинайте погоню по следу.

«Но для чего все это? Куда пойдет одна группа, куда вторая?» – задал себе вопросы Ярмышев, но ответа пока не нашел. Приказал Семятину:

– Выходи на связь с заставой!

4

– Ну как, покурили? – спросил майор Антонов.

В ответ прозвучало нестройное «Так точно», – и старшина скомандовал:

– Становись!

Молодые солдаты быстро построились в две шеренги, подравняли носки сапог, и старшина подал команду:

– Смирно! Равнение на…

– Вольно, – прервал его майор. – Давайте сюда, повыше. Отсюда весь участок как на ладони.

Только на сей раз не пришлось майору Антонову рассказывать новичкам об особенностях участка заставы. Наблюдатель с вышки крикнул:

– Товарищ майор, дежурный поднял заставу «в ружье»! Докладывает, что старший лейтенант Ярмышев сообщил о нарушении границы.

Майор Антонов, не дослушав доклад наблюдателя, махнул рукой солдатам, чтобы они следовали за ним, и побежал вниз.

– Оружие, старшина, молодым выдай и в строй их, – распоряжался он на ходу.

– Есть!

Пока начальник заставы с новичками сбегал вниз с холма, на самой заставе готовились к перекрытию границы и поиску нарушителей: выезжали из гаража машины, от питомника бежали с собаками сержант Евстин и ефрейтор Акимов. Привычная для Антонова картина, поэтому он, казалось, не обращал внимания на все то, что делали сейчас его подчиненные. Вот если бы случилась какая-либо заминка, она непременно бросилась бы в глаза Антонову, и он сразу бы вмешался, поторопил, подсказал.

– Товарищ майор, старший лейтенант на связи, – доложил дежурный по заставе. – Ждет вас.

Антонов быстро прошел к связистам в комнату и подсел к рации. Слушая доклад Ярмышева, он тоже, как и старший лейтенант, задал себе вопрос: «Для чего разделились?»

Узнай попробуй замысел нарушителей! А узнать нужно. Во что бы то ни стало. Иначе – провал. И Антонов думал. Как всегда в таких случаях, был спокоен. Наушники тихо шипели, старший лейтенант, доложив обстановку, ждал приказания. Потом Антонов услышал щелчок и голос Ярмышева:

– Разрешите преследовать главную, по моим определениям, группу? Как поняли меня? Прием.

Вновь щелчок. Вновь тихое, настораживающее шипение. Пауза затягивалась. Но вот решение созрело:

– Следы потеряешь в горах быстро. Время упустишь. Ты, Велен Никифорович, наряд Семятина оставь на месте. Я им инструктора с собакой пошлю, пойдут тогда по следу. Сам, без проволочек, – к геологам. Людей я тебе подошлю. Границу дополнительными нарядами перекрой и геологов охраняй. Докладывать на заставу через каждые пятнадцать минут. При изменении обстановки – немедленно.

Антонов решил распределить силы так: Акимова с собакой и наряд Семятина пустить по следу главной группы, так он ее назвал, а к Ярмышеву, для охраны геологов и перекрытия горного участка границы, послать группу самых опытных пограничников. С остальными же пограничниками, в том числе и молодыми, сам выедет к предгорью и начнет поиск.

Начальник заставы начал понимать замысел группового нарушения границы и разделения нарушителей по разным маршрутам. По его мнению, одна группа спустится с гор в степь, другая, меньшая, человека два или три, скорее всего, попытается проникнуть к геологической партии, чтобы совершить диверсию или выкрасть документы. Может, однако, произойти и то, и другое. Взорвут, вполне возможно, вышку, чтобы люди кинулись туда. А в это время выкрадут документы. В общем, главный удар, как оценивал Антонов, нацелен на геологическую партию.

«Усложнили программу, – думал Антонов. – Одиночки не проходили, послали группу. Не унимаются!»

О своем выводе и решении майор Антонов доложил начальнику отряда полковнику Федосееву, и тот, одобрив принимаемые им меры, сообщил, что перекроет все дороги по тылу силами маневренной группы.

Через несколько минут застава опустела. Остался лишь старшина с отделением солдат, которому Антонов приказал организовать охрану левого фланга участка, если поиск не закончится до ночи.

Машины помчались по пыльному большаку. Вот позади уже Ташхемка, свернули на полевую дорогу, по которой совхоз возил сено, накошенное у подножия гор и в ущельях. Дорога эта, то огибая подошвы хребтов, шла по степи, то углублялась в сенокосные ущелья.

– В ущелья не заезжай. Срезай, – приказал майор Антонов водителю рядовому Кильдяшеву, солдату второго года службы, умелому шоферу, хорошо знающему дороги на участке заставы.

– Есть! – ответил Кильдяшев и добавил: – Грузовик здесь прошел. Совсем свежий след.

– Вижу. Если в дальнее ущелье поехал, может, увидит нарушителей? Это облегчило бы нам поиск.

Кильдяшев повел машину по степи, оставляя слева второе и третье ущелье. Осталось километра два до того места, где, по предположению Антонова, должны спуститься с гор нарушители. Кильдяшев вывел машину на дорогу.

– Теперь потише. Смотри следы, – приказал Антонов и почти сразу же крикнул: – Стой!

Скрипнули тормоза, солдаты, сидевшие на боковых сиденьях, навалились друг на друга, кто-то чертыхнулся, огрызнулась собака. Сержант Евстин строго прикрикнул на нее: «Сидеть!» – и недовольно упрекнул сидевшего рядом с овчаркой товарища из новичков:

– Ноги, не ровен час, повредишь собаке. Держаться нужно.

А Антонов, открывая дверцу, скомандовал:

– Со мной Евстин. Остальные на месте. Можно курить, – и выпрыгнул из машины. За ним – Евстин с овчаркой. Прошли они немного назад, подали сигнал второй машине не подъезжать близко. Майор достал сигарету, прикурил.

– Давай, сержант, разберемся, что здесь произошло. Вот отсюда кто-то вышел на дорогу. Здоровый мужчина. Размер сапог – сорок пятый, не меньше. Машина тормознула. Проголосовал, видимо. Справа обошел. Залез в кабину. Со стороны шофера подошла группа. По следам – четверо их. Торопливые, беспорядочные следы, в кучу сбитые, будто не люди, а бараны бежали к кабине. И назад эти же следы с дороги уходят кучей. А вот возвращаются. К кузову машины. Машина повернула в степь.

«Похоже, захватили. А что сделали с шофером? Где он? Из кузова его вытаскивали, а что дальше? С собой взяли? Или…»

– Товарищ майор, – прервал Евстин размышления Антонова. – Собака в ущелье тянет.

– Давай за ней.

Метрах в двадцать от дороги, в кустах около родника, увидели совхозного шофера с пробитой головой. Антонов приложил ухо к груди шофера – толчки сердца были едва различимы.

– Давай ближе к воде. Окажем первую помощь.

Они осторожно перенесли раненого к самому роднику, и Евстин достал индивидуальный пакет.

Солдаты в это время, продолжая сидеть в машине, обсуждали случившееся. Когда машина резко затормозила, и майор с Евстиным выпрыгнули на дорогу, Кильдяшев пояснил:

– Следы на дороге. Большая группа.

Все поняли, что начальник заставы не разрешил вылезать всем, чтобы не помешали собаке, но каждому хотелось лично посмотреть на следы, изучить их, а потом сравнить с тем, что скажет сержант Евстин и начальник заставы. Сидели молча, с нетерпением ожидая команды майора. Только Рублев, достав сигарету и прикурив, протянул развязно, с нажимом на «р».

– Пр-рекр-расно. Посидим, подымим. Пес с нежными лапами, до котор-рых сер-ржант даже дотр-рагиваться сапогами не р-рекомендует, отыщет шпионов. Пр-риведет их и скажет: любуйтесь, р-разлюбезные салажата, на матер-рых диверсантов. Потр-ряс! Напишу чувихам в Москву: ловил шпионов, не выходя из машины, вдыхая сладкий дым сигар-реты, пар-ры бензина и р-разглядывая сер-рый бр-резент.

– А пупок крепкий у тебя? – спросил Рублева Кильдяшев.

– Маман глаголила, шелком будто пер-ретягивали.

– Ну, тогда еще ничего. Тогда, может, выдержишь. Смотри только…

Но куда должен смотреть Рублев, он так и не узнал: прозвучала громкая команда майора:

– Выходи!

Солдаты начали торопливо выскакивать из машины и собираться возле майора, который разговаривал по рации с заставой, время от времени поглядывая на Евстина, который у родника бинтовал голову какого-то человека.

– Шофер совхозный, – сказал Кильдяшев, достал сигарету и зажигалку – изящный никелированный пистолетик.

– Ого! Потр-рясная штучка! Дай-ка посмотреть, – протянул руку Рублев. – Женщины-гер-роини убивали министр-ров цар-ря-батюшки. Чувих потр-рясно пугать этой штучкой.

– О чем мысли твои?! Человек вон, почитай, убитый. А впереди, что еще ждет нас? – с неприязнью обрубил восторженный монолог Рублева Кильдяшев. – Ты лучше следы изучи. Для пользы дела. В нашей службе знание следов – основа всего.

С явной неохотой присоединился Рублев ко всей группе, которая обменивалась мнениями вполголоса, чтобы не мешать начальнику заставы разговаривать по рации.

– Машину, выходит, угнали нарушители.

– Все как на ладошке. Надолго теперь поиск.

– Да уж, поколесим теперь по степи.

– Будет что стар-рухам чер-ркнуть, – с торжественной радостью протянул Рублев. – Машина исчезает в пустыне! Или… С пробитой головой шофер!

– Как у тебя язык поворачивается?! – оборвал его ефрейтор Бошаков.

– А что я? Нежные девичьи ушки могут завянуть? Да?

– Замолчи!

Майор Антонов закончил разговор с заставой, солдаты без команды выстроились в одну шеренгу, и Антонов обратился к группе.

– Обстановка усложнилась. План поиска меняется.

Он достал карту участка и показал всем, где расположились заслоны соседней заставы и отряда и по каким маршрутам предстоит пройти машинам. Старшим второй машины он назначил сержанта Евстина, разделив людей на две группы. С собой взял из «старичков» ефрейтора Бошакова и рядового Карандина.

Машина с группой Антонова рванулась в степь. Майор взглянул на часы: старшина наверняка уже доложил обстановку в отряд, и, вполне возможно, подполковник Федосеев поднимет приданный отряду вертолет. Наверняка поднимет. А нарушители километров с десяток успели отмахать. Дальше и дальше в тыл? Вряд ли. Та, меньшая, но главная группа может пойти в тыл, но тоже маловероятно. Она двинется к геологам. К ним, это уж точно. А эта группа, посланная для отвода, поколесит день по степи и станет назад уходить. Но каким путем? Хорошо бы разгадать, где она намеревается возвращаться, там и засад побольше устроить.

Граница вроде бы плотно закрыта. Вероятность уйти назад безнаказанно равна почти нулю. И у реки, и в горах, и по тылу все выходы из ущелий под наблюдением держит сержант Евстин с группой. Секреты к ночи выставит, но и патрулировать на машине не прекратит. Вряд ли смогут прорваться. А если к геологам сунутся, старший лейтенант встретит. Соседи тоже достаточно нарядов поставили.

– Товарищ майор, степь дымит впереди, – доложил водитель. – Похоже, пал идет. Не повернуть ли к горам, пока не поздно?

– Вижу я. Держи по следу.

След грузовика, хоть не очень отчетливо, но виден. Он отклоняется правей и правей, к реке, и майор начинает понимать замысел нарушителей, когда же увидел дым на горизонте, окончательно убедился в правоте своего предположения. Группа отвода, как теперь майор ее мысленно назвал, спешит к старому руслу. Там, на разливах, запутает следы, пересидит денек-два, а то и побольше в камышовой чащобе, потом попытается прорваться, используя тугаи, за кордон. Степь подожгли, чтобы пограничников, если они станут преследовать, задержать на несколько часов. А там, у конца разливов, если туда путь держать, чабаны. Беззащитные. Никого к ним не послал.

«Просчитался я, – упрекнул себя майор. – Как бы чабаны не пострадали. Спешить нужно. Возвращение к горам много времени отнимет. Только – вперед».

Остановились, чтобы доложить начальнику отряда обстановку и окончательный вывод по поводу намерений нарушителей – вновь вперед. Навстречу палу. Он все ближе и ближе. Теперь уже казалось, дымит вся степь.

– Назад бы нужно, товарищ майор, – снова посоветовал Кильдяшев.

Антонов ничего не ответил. У него уже родилась дерзкая мысль сделать то, о чем как-то на охоте рассказывал ему Дорофей Янголенко. Был тот в степи на коне. А тут пал идет. С ветром. Не выбрался б, если не пустил бы встречного пала.

«Пустим и мы».

Машина, правда, не лошадь, бензин от жары может взорваться, и все же есть необходимость рискнуть.

– Мы так сделаем, – прервал в конце концов молчание Антонов. – Как до пала останется километра три, сами подожжем степь. На выгоревшем месте и пропустим пал мимо себя. Бумаги бы вот только побольше.

Только у троих оказались письма в карманах. Мало. Обшарили еще раз карманы – нет больше ничего. Водитель вспомнил:

– В бардачке газеты есть. Две или три.

Достал Антонов газеты, разорвал на четвертушки и раздал солдатам.

– Спички и зажигалки приготовьте.

Остановились. Ветер бил в лицо. Горячий. Сухой. Пропахший гарью. С клочьями дыма и горячим пеплом. По всей степи, сколько глаз видит, стелется огонь, а впереди него одичало несутся сайгаки, лисы рядом с зайцами и волки. Улепетывают куропатки, не взлетая, опасаясь искр, которые поднимаются пучками и, подхватываемые раскаленным смерчем, крутятся искрящимися воронками. Оглянулся Антонов: горы гигантской многопалой рукой уперлись в степь. Коричневым камнем поблескивают на солнце хребты-пальцы, между ними – зеленые тенистые ущелья. Там иссякнет огонь в сочной траве, остановится у опаханных стогов, остудится в звонких, холодных, как лед, ручьях. Вернуться бы туда, и опасности никакой.

– Поджигай!

Высушенная летним зноем степная трава вспыхнула, как порох. Вскоре огонь слился в одну полосу и, подгоняемый ветром, побежал к горам. Пограничники ждали, чтобы немного остыла выжженная земля, а пал, от которого они намеревались отгородиться этой выжженной землей, все ближе и ближе.

– Давай, Кильдяшев, на выгоревшее, – скомандовал Антонов, щупая ладонью землю, затаптывая дымившиеся еще корневища. И едва увернулся от налетевшего было на него гурана. Рогастого, грозного, видимо, в боях с соперниками, но теперь оторопевшего от соседства с человеком. Что в тот момент творилось в его рогатой башке, как отгадаешь, только он не кинулся сломя голову вперед, за полосой огня, а остановился, гордо вскинув рога. Готовился, видимо, дорого отдать свою жизнь. Солдаты же, начавшие, как и майор Антонов, притаптывать дымившиеся корневища, с улыбкой обходили его, стараясь вроде бы не замечать. И чудо: на выжженную полосу, вбегали гураны и кучились возле рогача, к ним же теснились зайцы, и даже одна рыжая лисица не побоялась людей и пятившегося от кромки несгоревшей травы газика.

А пал уже в паре сотен метров. Смерчи крутят воронки искр, бросают их на сухую траву, и вспыхивает она факелами. Солдаты то и дело вытирают потные лица, а газик пятится и пятится от полосы еще не сгоревшей травы. С ним вместе отступает и спасавшаяся на еще дымившей корневищами полосе степная живность. Даже с полусотни куропаток, пугливо зыркавших своими глазками-пуговками на людей и машину.

– Жарко. Дошвырнет смерч до мотора искры, вспыхнуть он может запросто, – предупредил Кильдяшев. – Подальше бы от машины всем отойти. Один буду тут. Справлюсь, если что.

– Герой… – покачал головой Антонов и подошел к мотору. Кильдяшев рядом встал. С другой стороны зашли ефрейтор Бошаков и рядовой Карандин. И молодые солдаты вслед за ними облепили мотор. Прикрыли его от искр. Только Рублеву места не хватило. Вроде бы вместе со всеми, а все же сбоку, у дверцы. И голову в плечи втянул, съежился, словно палкой на него замахнулись.

Огонь лизнул последние перед выгоревшим участком кустики полыни и ковыля, зачах, зачадил, только справа и слева продолжал пал нестись с шумом и треском, будто стремился догнать тот огонь, который зажгли солдаты, и уничтожить его.

– Ну что? Вперед, Кильдяшев?

– Есть, товарищ майор!

Отвратительный пропахший гарью воздух, жара знатная. Спадет она сразу же, как сядет солнце, но Антонов не торопит светило, о другом думает: успеть бы засветло доехать да начала камышовых разливов. Может, удастся догнать нарушителей. Трудно иначе придется: на разливах следы потеряешь. Это – как пить дать. Спешить нужно. Быстрей. Только не упрекнешь водителя в медленной езде, не поторопишь его, ибо он выжимает из газика все, что может выжать. В то же время смотрит вперед внимательно, чтобы не влететь в копай-город (изрытый норами сусликов участок степи), из которого только тросом придется вытаскивать машину или на руках выносить.

– Все черно. Не сразу различишь копай-город, – вроде бы самому себе говорит Антонов, затем мечтательно добавляет: – Врезались бы нарушители в копай. Славненько было бы.

Усмехнулся, подумав с упреком: «На авось надеешься. Молодец».

Все дальше и дальше от гор бежала машина, скоро балка неглубокая, за ней – бугристый участок километров пять, а там и до старого русла рукой подать. Там начнут попадаться чабанские юрты, и камыш на разливах станет виден.

Спешит газик, поднимая черный пепел, и тянется он за ним длинным-длинным шлейфом. И солнце все ниже и ниже, будто хочет встретиться с сажным шлейфом и укрыться в его черноте.

«Успеем все же до заката, – определяет майор Антонов, – обязательно успеем».

Миновали распадок. На буграх трава не горелая. Видать, от распадка ее и подожгли. И то верно. На буграх трава зеленая, не вдруг ее подпалишь.

Проехали бугры. Вот и первая юрта. Навстречу волкодавы стаей кинулись, намереваются укусить за колеса. Как моськи на слона. Рассмеяться бы, глядя на эту картину, но загорелое лицо майора хмурится, белесые брови сдвинуты. Крикнул на собак:

– Пошли прочь!

А собаки еще яростней кинулись в атаку на «газик», залаяли со злобной хрипотцой. Если нарушители недалеко, услышат, насторожатся, поспешат укрыться в камышах. Пострелять бы всех этих собак, но это из области фантастики. Даже стукнуть собаку не моги, если не хочешь получить недруга надолго. Да и как чабану оставить такое без обиды – ему нельзя без собак. Волк ли на овец нападет, недобрый ли человек появится – волкодавы защитят и отару, и своего хозяина.

Из юрты вышел чабан. Высокий. Худощавый. Редкая седая бородка клинышком. Зычно крикнул на собак, и они, опустив хвосты, побрели медленно к юрте, в тень. Ни одна больше даже не покосилась на газик.

Удивительно послушны чабанские собаки. Как их приучают к подобному послушанию, одному богу известно.

– Дорогой гость к юрте подъехал, хозяину радость, – приложив правую руку к сердцу и слегка кланяясь, приветствовал чабан. – Кумыс ждет тебя Игорь-ага. И солдат твоих тоже.

– Спешим, аксакал. Извини нас. Скажи, машину видел?

– Нашу видел. Вон там прошла, степью. Быстро бежала. Как журга застоялая. Думаю, баскарма за барашком срочно послал.

– Не посылал ее директор совхоза. Давно прошла?

– Пыль не осела еще.

– Нарушители, аксакал, на той машине ехали. В разливы хотят уйти, – сказал Антонов. – Нужно быть осторожным. Другим чабанам передай. Если дотемна не задержим, позову всех вас на помощь.

– Все понял, Игорь-ага. Лошадь к юрте привязана. Сейчас же поскачу.

Антонов знал, что очень скоро все чабаны, какие пасут отары в районе разливов, будут знать о нарушителях, Умеют в степи передавать новости молниеносно, хотя и расстояния здесь большие.

Попытался было Антонов поначалу, когда принял заставу, понять, как такое возможно, даже расспрашивал местных жителей, но все, будто сговорившись, отвечали одно и то же: «Узун кулак». С улыбкой отвечали. И тут же переводили: «Длинное ухо». Больше никаких пояснений не давали. Сейчас это самое «длинное ухо» сработает безотказно, как срабатывало столетиями. Одно вот только плохо: нарушители, наверняка, уже у разливов и может пострадать кто-нибудь из тех чабанов, которые пасут овец близ них. И Антонов снова, уже какой раз, упрекал себя за промах.

«Мог бы сразу разгадать замысел нарушителей. Машину бы у директора совхоза взял и – прямиком сюда. Давно бы она здесь была. Давно бы “узун кулак” сработал. Теперь не вернешь упущенного».

Теперь остается одно – жать на газ до упора. Что, впрочем, и делал водитель. Он тоже понимал сложность обстановки. И все же Антонов не удержался. Подбодрил водителя:

– Давай, Кильдяшев, давай! Не снижай скорости.

Майор видел, что как ни старались держаться солдаты за борта газика, их то подбрасывало вверх, благо брезент мягок, только фуражки слетали, то толкало друг на друга, и уж наверняка на боках у них появились синяки от ударов о приклады и рожки автоматов. Сказал, словно для себя:

– Чуток потерпеть осталось. Скоро разливы. Вон уже юрта видна.

Метрах в двухстах от камыша, на возвышенности, стояла юрта, как большой белесый колпак, надетый на макушку скрытой в земле головы. Справа виднелась еще одна. Эта стояла совсем рядом с камышами. Сбоку, в нескольких десятках метрах от юрты, – загон для овец, обнесенный невысокой камышовой оградой.

За загоном – грузовик. Издали видна только кабина.

«В юрте ли нарушители? Или уже ушли? Если в юрте, встретят огнем и кинутся в разливы», – предположил майор и скомандовал:

– Остановись вон в той лощинке. Машина стоит у юрты.

Все сразу повернули головы к ветровому стеклу. Кто сидел поближе к нему, увидел машину и возбужденно делился увиденным с товарищами:

– Вон кабина видна. За камышовой изгородью!

– Карандин с Рублевым, – прервал возбужденность солдат Антонов, – по лощине заходят слева к юрте. Бошаков и Батрединов – в камыши. В засаду напротив юрты. Все остальные за мной к грузовику. По юрте не стрелять. Кильдяшев, выманите их. Отсюда – в степь, обратно прямиком к юрте. Чтобы увидели или услышали. С перегазовочкой шумной. Посигналь, как останется метров с полсотни. Собак бы раньше времени не всполошить.

– Вряд ли всполошатся, – высказал свое мнение Бошаков. – Чабан давно их усмирил. Не посмеют ослушаться.

Предположение Бошакова оправдалось. Все произошло без вмешательства собак. Когда пограничники покинули газик, он выехал в степь, описав полукруг, направился на юрту. Кильдяшеву видно, как, прижимаясь к камышовой стенке, Карандин с Рублевым подходят к юрте. Карандин впереди метров на пять. Еще несколько шагов – и он дойдет до угла загона.

«К машине тоже подошли, должно быть, – прикидывает Кильдяшев, – и в камышах уже укрылись. Пора сигналить».

Только собрался нажать на сигнал, полог юрты откинулся, двое из нее выскочили. Автоматы вскинули и начали стрелять по машине очередями. Пуля пробила ветровое стекло, Кильдяшев пригнулся; одной рукой продолжая рулить, другой достал из гнезда автомат. Но что это дало? Ответную очередь не дашь: за спиной нарушителей юрта, а в ней чабаны. А пуля – дура. Он просил мысленно Карандина с Рублевым:

«Полосните!»

Еще одна пуля вонзилась в стекло, жикнула около уха подпилком, осколки мелкие в щеку ударили.

«Что медлит Карандин?»

А Карандин не медлил. Услышав автоматные очереди, кинулся вперед, к углу, и, вскинув автомат, нажал на спусковой крючок. Один нарушитель неуклюже завалился на бок, второй дал ответную очередь. Как огнем обожгло Карандину левое плечо и руку ниже локтя – автомат выпал. Упал и сам рядом с ним. Здоровой рукой подтянул его к себе, оперся, со стоном, на раненую и выпустил очередь по убегающему к камышам нарушителю. Тот вздрогнул, остановился на миг и побежал, прихрамывая, дальше. Карандин больше стрелять не мог: раненая рука не держала оружие. Он зло выругался, но в это время увидел «газик», который резко остановился, дверца резко открылась, Кильдяшев прошил очередью камыш, но пули, однако, не зацепили нарушителя – он укрылся в непроглядной камышовой густоте.

Вспыхнула в это время стрельба у грузовика, Помочь бы, но встать не может. Вспомнил Рублева.

«А молодой где? Молчит. Не убит ли?»

Оглянулся. Рублев лежал, прижавшись к камышовой стенке. Голову прикрыл автоматом. Карандин крикнул:

– Рублев! С тыла ударь!

Рублев зайцем скакнул к юрте, но дальше не осмелился сделать ни шагу. Прижался к мягкому волоку, словно прилип. Автомат выставил перед собой и нажал на спусковой крючок.

Газик в это же самое время обогнул юрту. Донесся крик Кильдяшева:

– Бросай оружие!

Стало тихо. Совсем тихо. Рублев выскочил из-за юрты, но – к шапочному разбору: один нарушитель лежал вниз лицом, двое других подняли руки; Кильдяшев с автоматом наизготовку на подножке своей легковушки, майор Антонов, с пистолетом в руку подходил к нарушителям. Невысокий, но широкоплечий, потная гимнастерка словно прилипла к его мускулистой груди.

Когда на руки нарушителей надели наручники, Рублев доложил начальнику заставы:

– Товарищ майор, ранен… – замолчал. – Забыл фамилию…

– Карандин?

– Так точно.

Майор Антонов подал индивидуальный пакет Рублеву и приказал:

– Перебинтуй Карандина. Поспеши!

Затем Кильдяшеву.

– И ты к нему давай. Занесите в юрту.

Рублев подбежал к Карандину и, присев на корточки, принялся, расстегивать воротник гимнастерки, по-своему оценивая факт ранения.

– Дико тебе повезло. Мог бы ковыр-рнутся совсем. Замотаем сейчас дырочки твои…

– Что? Снова осмелел? – с неприязнью спросил Карандин.

Рублев хотел что-то ответить, но подошел Кильдяшев, отстранил Рублева, автоматным штык-ножом полоснул гимнастерку от воротника до манжеты. Затем, приподняв Карандина, принялся бинтовать рану. Из юрты вышла хозяйка. Увидев раненого пограничника, всплеснула руками «Ой-бой!» и – обратно в юрту. Минуты не прошло, идет с полной кисой кумыса и подает Карандину.

– Пей, дорогой. Сразу легко станет. Все пей. До дна пей.

А начальник заставы уже допрашивает задержанных. Не дал им времени прийти в себя после проигранной перестрелки.

– Куда пошла вторая группа?

– Какая еще группа?! – вопросил один из задержанных, зло глядя на майора. – Мы одни! Погулять пришли. Про гибель отцов наших напомнить!

– Ишь ты, мститель хреновый! А ты что скажешь? – обратился майор к другому задержанному, краснолицему, с явно испуганным взглядом. – Твое слово?

– Одни мы. Одни…

И съежился.

– Мне достоверно известно, что границу перешли две группы. Где вторая? Вы разошлись в горах. Куда вторая направилась? Учтите, вас будут судить, и если вы…

– Мы не знаем, – прервал Антонова краснолицый. – Мы не знаем. Нам никто ничего не сказал.

– Вы должны понять, что ваша дальнейшая судьба зависит только от вас. Искренность смягчит вашу учесть.

Задержанные молчали. Им было велено под страхом смерти ничего не рассказывать о напарниках, оставшихся в горах. Они боялись возмездия со стороны тех, кто послал их сюда. Но и запираться смысла не было, ибо понятно им, что о тех, кто ушел в горы, пограничный начальник уже знает. Кто известил его? Провал явный, но не по их вине. Пусть отвечает тот, кто предал их. А разбираться и искать виновного, кишка у них тонка. А майор настойчив:

– Когда и где вы должны вернуться? Когда и где?

– Завтра ночью. По старому руслу и по тугаям.

– Кого ждать сутки?

– Тех двоих.

– Верно он сказал? – спросил Антонов у второго нарушителя.

– Да.

– Сразу разошлись вы с ними?

– Нет. Один наверху еще свернул, второй, когда спустились в лощину. Взял у меня рюкзак. Тяжелый был. Взрывчатка, думаю.

«Не пойдут те сюда. Нет. Эта группа послана на провал, – уверенно заключил майор Антонов. – Те, основные диверсанты, сами будут уходить. Совершив диверсию».

– Глаз с них не спускайте, – приказал Антонов бойцам и пошел к машине, чтобы, выяснить, нет ли новостей с гор, после чего доложить начальнику отряда обстановку.

Застава ничего нового не сообщила. Поисковая группа потеряла след в горах и не может его никак найти. Майор приказал двигаться ей спешным порядком к геологической партии и вызвал начальника отряда.

Выслушав Антонова, тот распорядился послать в камыши за скрывшимся нарушителем небольшую группу солдат во главе со старослужащим, привлечь к поиску чабанов, хорошо знающих разливы, раненого отправить в совхозный медпункт, откуда его заберут в отряд, с остальными же пограничниками поспешить в горы.

– Нельзя допустить акта диверсии. Нельзя и дать им возможности уйти за кордон, – строго предупредил он.

5

Машина остановилась у конторы. Ярмышев прошел в кабинет главного инженера, постучал в дверь и, открыв ее, увидел Божену и Кондрашова, склонившихся над столом. Они рассматривали через лупу камень. Не из тех, которые принесла прежде Божена, а другой, немного больше. На лицах – радостное возбуждение. Они подняли головы, и Божена с удивлением воскликнула:

– Ты вернулся?

И, смутившись, зарделась. А Кондрашов развел руками. Картинно.

– Неисповедимы тропы пограничников. Вот поистине не знаешь, где мелькнет зеленая фуражка. Дела службы к нам, Велен Никифорович, или?..

– Нарушена граница. Возможна диверсия у вас. Соберите, Иван Георгиевич, геологов. Только хотелось бы без лишнего шума.

– Велен! – воскликнула Божена. – Это опасно?

Ярмышев, пожав плечами, улыбнулся.

– Вполне возможно. Только пограничникам не привыкать. Нами путеводит пословица: волков бояться – в лес не ходить.

– Вы точно знаете, – прервал старшего лейтенанта Кондрашов, – что нарушители обязательно посетят с недобрым намерением нас? Или это лишь ваше умозаключение?

– Умозаключение. Прошу вас поторопиться со сбором людей. Но на буровых вышках оставьте по два человека. Днем нарушители вряд ли рискнут что-либо предпринять, однако оголять вышки не следует.

Кондрашов, кивнув, бросил: «Одну минуточку», – и обратившись к Божене, заговорил приказным тоном:

– Сходите на дальний шурф. Пусть все идут сюда.

Ярмышев хотел возразить, что не следует девушку посылать сейчас так далеко от поселка, но, перехватив ее взгляд (она с благодарностью смотрела на главного инженера), промолчал, а про себя подумал с явной досадой: «Рада, что Кондрашов послал на шурф. Почему? Не хочет со мной оставаться?»

Ярмышев заблуждался. Божена даже не думала, что Велен может ревновать ее к Ивану Георгиевичу. Он ее начальник. Внимателен к ней не как к девушке, а как к талантливому специалисту. Он сам ей говорил о ее способностях, предложил даже писать кандидатскую диссертацию по материалам геологической партии, обещал помочь. Она досадовала на себя за то, что краснела, когда Велен заставал ее вместе с Кондрашовым – она не виновата ни в чем, она на работе и нисколечко не любит главного инженера. Он одет модно и опрятен всегда – это хорошо. Каждый хорошо воспитанный человек должен следить за собой. И она тоже приоделась и прическу изменила не для Кондрашова, а для Велена. Чтобы ему нравиться. Нет, Божена не винила себя ни в чем, она была бы рада сейчас остаться с Веленом, разгладить его строгие складки на переносице, но с не меньшей радостью она восприняла просьбу Кондрашова: она соприкасалась с тем, чем живет Велен, помогала ему и, если ей придется встретиться с опасностью, не струсит.

– Я бегом, Велен. И всем скажу, чтобы спешили, – пообещала Божена и быстро вышла из кабинета.

– И я вас покину. Пойду распоряжусь. Поскучать пока придется. Но ведь… – замолчав, Кондрашов развел руками и пожал плечами: не обессудь, мол, сам принес беспокойство.

Оставшись один, Ярмышев подошел к висевшей на стене схеме геологической партии и принялся обдумывать, сколько где разместить нарядов, в каком месте устроить засаду силами пограничников, охрану каких участков поручить самим геологам. Он знал, что часть солдат прибудет сюда, остальные перекроют границу, а по следу идут ефрейтор Акимов с собакой и наряд Семятина. Взяла если собака след, не потеряет его. Задержит эта группа нарушителя (Ярмышев не разделял предположение своего командира и считал, что нарушитель, скорее всего, один), и тогда все эти приготовления окажутся бесполезными – Ярмышев даже представил себе, как Кондрашов скажет своим мягким приятным голосом: «Умозаключение не подтвердилось практикой», – разведет картинно руками, мы, дескать, не виноваты в том, что не смогли ничем помочь.

И странная мысль мелькнула у старшего лейтенанта. Ему захотелось, чтобы группа Акимова не смогла задержать нарушителя, который бы пришел сюда, не в тыл, а именно к геологам, чтобы обязательно при нем была взрывчатка, оружие и чтобы он, Ярмышев, сам лично задержал диверсанта. Пусть посмотрит Кондрашов, а то «Вы точно знаете… Или это ваше умозаключение?» И Божена пусть посмотрит. А то ушла, обрадовалась, что Кондрашов поручение дал.

Но тут же Ярмышев остепенил себя: «Размяк! Идиотские мысли лезут».

Однако думать о Божене не перестал. Он смотрел на схему геологической партии, а мысли уводили его на берег ручья, где он первый раз встретился с Боженой, в гостинице геологической партии в центральном совхозном поселке, где он заговорил с ней о свадьбе. Но вот он, словно в яви, увидел ее в кабинете главного инженера, где она в модных сапожках, в мини-юбке, с пышной прической склонилась вместе с Кондрашовым над столом, и щеки их почти соприкасались – Ярмышев смотрел на схему, но видел ее вспыхнувшее краской смущенности лицо, виноватый взгляд синих глаз и будто чувствовал легкое прикосновение ее маленьких пальцев к переносице. Сердце Ярмышева тоскливо сжалось.

«Нет! Так нельзя! – приказал он сам себе. Прошелся по кабинету несколько раз, пытаясь отвлечься от личных переживаний и перестроить мысли только на подготовку к возможной встрече диверсантов. С трудом, но удалось. Но тут иная недолга: – Что же солдаты не едут?! Пора бы».

И чтобы совсем прийти в себя, вышел на крыльцо. Не мог больше оставаться один на один с беспокойными мыслями. И верно поступил. Вроде бы сам по себе начал складываться план общих действий.

Начали подходить геологи. Здоровались с ним, проходили в кабинет Кондрашова. Подъехала и машина с пограничниками. Шестеро солдат и водитель. Ярмышев приказал солдатам тоже заходить в кабинет главного инженера, водителю же отъехать подальше от конторы и поставить машину так, чтобы она не очень бросалась в глаза.

– Припаркуй вплотную к какому-нибудь домику, чтобы со скал ее не было видно.

Осталось одно: связаться с заставой, узнать новое по обстановке, и тогда уж ставить совместные задачи геологам и своим бойцам.

«Распределю всех по своим местам, а сам съезжу к границе, – решил он. – Проверю наряды».

Вернувшись в кабинет Кондрашова, спросил:

– Знаете, почему оторвали от работы?

– Толком-то нет… Нападение вроде бы готовится на нас… Не учеба ли пограничная, прикидываем, с нами запланирована?

– Что не учеба, то – точно. Вот соберутся все, объясню подробно. О своих делах поведайте, если не секрет. Как успехи?

– Дела наши лучше некуда. Богатейшую кладовую открываем, – подошел к схеме один из геологов. – Мы прежде вот в этом направлении вели поиск, не совсем удачно шло дело. Ни шатко ни валко. А новенькие, Кондрашов с Панковой Боженой, вашей невестой, провели расчеты и обосновали теоретически, что вот сюда пласты идут, – геолог показал на схеме направление, где были обозначены новые буровые вышки и новые шурфы. – Повернули мы сюда. Буровую поставили, не снимая пока что первую, шурф пробили. Дальним назвали, вы знаете его, ходили туда, и вот – успех! Поистине промышленные запасы. Теперь еще пробьем пару шурфов подальше. Подтвердятся прогнозы – быть здесь городу. А Божене, молодому специалисту, материал для диссертации. Кондрашов ей пособит.

И замолчал: в кабинет вошел главный инженер с группой геологов. Оглядев собравшихся, похвалил:

– Все здесь кроме дальнего шурфа. Похвально. Очень похвально. И с дальнего тоже вот-вот подойдут. Военная дисциплина, не правда ли, Велен Никифорович?

Ярмышев слушал Кондрашова, не вникая в смысл слов: он был потрясен услышанным.

«Диссертация! Она ни слова не говорила о ней. Ни слова. Скрывала, неуверенная пока что в окончательной победе их с Кондрашовым расчетов? Нет. Нет-нет! Нет, тут другое. Считает, что не смогу понять. Или хочет скрыть, что Кондрашов вызвался помочь?!»

Он вдруг отчетливо понял, отчего Божена так уклончиво ответила на его предложение о женитьбе.

«Не была уверена в успехе их расчетов с Кондрашовым. Ждала результата», – предвидя конец их близких отношений, отрешенно думал он, но вместе с тем не мог не гордиться Боженой: она, молодой специалист, недавно приехавшая в партию, предложила изменить направление поиска и сумела обосновать свое предложение (Ярмышев сейчас был уверен, что именно она одна провела теоретические расчеты, а Кондрашов примазался к ней) – теперь он вполне осознал глубинный смысл ее слов, сказанных однажды: «Не могу бросить свою мечту…»

Пришли геологи с дальнего шурфа. В кабинете стало тесно. Многим не хватило стульев, и они столпились у двери. Кто-то предложил принести стулья из другого кабинета, но Кондрашов сказал, что не стоит терять на это время.

– Язык военных скуп и конкретен.

– Действительно, я долго не задержу, – кивнул Ярмышев и, сделав небольшую паузу, начал рассказывать об обстановке: – Несколько человек нарушили границу. Поиск их ведет застава и отряд. Мы предполагаем, что нарушителей интересует прежде всего ваша геологическая партия.

– Хотят, стало быть, узнать, что мы здесь ищем, – бросил кто-то реплику.

– Да, хотят, – ответил Ярмышев, – поэтому я обращаюсь к вам за помощью. План таков: сейчас половина из вас разойдется по своим рабочим местам. Примерно через час сделайте так, Иван Георгиевич, будто что-то произошло на старой буровой. Демонстративно направьте туда людей со всех шурфов и новой буровой. Целесообразно и ночью продолжить устранение аварии. Необходимо создать видимость этой аварии. Может, еще кое-что придумаете. На ваше усмотрение. Лишь бы фальши не чувствовалось. Это – главное из главных. Один пограничник на всякий случай будет к вам придан. Остальные геологи, физически более крепкие, пусть останутся здесь. Задачу получат дополнительно.

Ярмышев подождал, пока главный инженер разделил людей на две группы и с первой вышел из кабинета, тогда, окинув взглядом оставшихся, начал объяснять суть своего замысла.

Он назвал фамилию пограничника, переписал геологов и поставил им задачу, где расположиться, какие направления взять под наблюдение. Всем остальным Ярмышев велел осторожно, когда совсем стемнеет, выдвинуться на вторую буровую вышку и залечь вокруг нее группами так, чтобы в каждой был пограничник и два геолога.

– Я тоже буду там, – добавил он.

Они договорились об условных сигналах, после чего старший лейтенант поехал к границе.

В какой уже раз он сегодня ехал по этой хмурой дороге, но сейчас особенно внимательно смотрел на зубчатые скалы, не укрылся ли где нарушитель? И хотя Ярмышев понимал, что диверсант не лыком шит, не станет мельтешить близ дороги, наверняка изберет маршрут в стороне от нее, но все бывает… Вот он и всматривался в каждый расщелок, а если какая из скал казалась ему удобным укрытием для нарушителя, даже подавался вперед, будто хотел увидеть, что там – за ней.

Встретился первый наряд. Все в порядке. Старший лейтенант приказал, как стемнеет, сменить место, залечь там, где дорога от геологов выходит из ущелья. Поехал вправо. Остался тоже доволен: наряды замаскировались отменно. Если бы не условные сигналы, которые подавали пограничники, никого бы не заметил.

– Давай обратно к геологам, – приказал Ярмышев водителю.

Вечерело. Солнце побагровело и, казалось, стало холодным. От скал в ущелье протянулись пики-тени, становясь с каждой минутой все длиннее и длиннее.

– Поднажми. Успеть бы до темна.

– Есть, – ответил Кочанов и прибавил газу.

Хмурые скалы проносились мимо. Вершины их были освещены закатным солнцем, но темнота уже заползала в ущелье, и все, к чему она прикасалась, становилось тусклым и зловещим.

– Странные горы. Давно здесь, а не могу привыкнуть. То от их красоты дух даже захватывает, – словно самому себе говорил Ярмышев, – то в душу робость вгоняет, ни отделаешься от нее. Очень странно, – потом, уже обращаясь к водителю, распорядился: – В долину как завернем – остановка. Переговорю с заставой.

– Ясно.

Небольшой поворот и – долина. Тускло она освещена заходящим солнцем, которое медленно, но неотвратимо опускалось в седловину между двумя снежными пиками. Там, где оно задевало своими круглыми боками за лед, вспыхивали кровавые всполохи и веером рассыпались по небу. Ярмышев с минуту любовался картиной заката, прекрасной и тревожной, затем включил рацию.

– Удод… Удод… Я – Ястреб. Как слышите меня. Прием…

Радостная новость с заставы: группа отвлечения задержана. Только один скрылся в камышах. Главных – двое. У них – взрывчатка. Начальник заставы передал, что наряд Акимова потерял след и получил приказ спешно двигаться к геологам. Приказано сделать все, чтобы диверсию предотвратить.

«Буровые надежно прикрыты, – принялся анализировать свои действия Ярмышев с учетом более ясных данных. – На ту, где народ авралит, не сунутся. На другой – засада. Охрана поселка и конторы слабовата. Самому придется остаться. И геологов снять из засады нужно. Поскорей бы Акимов со своими прибыл».

Старший лейтенант, выключив рацию, скомандовал водителю:

– Вперед!

Дальше ехали молча. И только когда въехали в поселок, Ярмышев поставил задачу водителю:

– Придется тебе на время оставить баранку. Припаркуй машину в укромное местечко и – на вторую буровую. Предупреди, что я останусь в поселке. Насторожи, чтоб смотрели в оба. О взрывчатке скажи. Потом – обратно. Быть наготове, но без сигнала не двигаться никуда.

– Так точно!

Пока доехали до поселка, совсем стемнело. Водитель поставил машину за третьим домом от конторы, почти вплотную к стене, и поспешил на вторую буровую, а старший лейтенант собрал всех оставшихся для охраны поселка, рассказал им о своем разговоре с заставой, затем добавил:

– Иное решение я принял. Разбейтесь на две группы. С гитарами. Гитары есть?

– Как геологу без гитар? Конечно, есть, – подтвердили ему о наличие гитар сразу несколько человек.

– Вот и ладно будет. В крайних домиках справа и слева на крылечках соберитесь. В комнатах свет пусть горит. Вам лучше будет видно. Определенно, нарушители собираются выкрасть документы, услышав вас, они подойдут к конторе со стороны ручья. Там мы и встретим их.

– Вы так говорите, будто знаете замысел гостей незваных, а они, гости, знают поселок, как свои пять пальцев: где контора, где документы, ради которых, как мы предполагаем, они сюда решили нанести визит.

– Не вам, геологам, сомневаться. Вы же изучаете место, где начинаете разведку, а они что – вслепую пойдут что ли? Знают они. Все знают. И план осмысленный имеют. Вот нам и предстоит поступить так, чтобы они не по своему плану действовали, а по нашей указке, то есть, как нам выгодно. Одно твердо прошу: ни в коем случае не нарушать моего приказа. Что бы ни случилось, своего места не покидать, пока не получите новой команды.

– Понятно, – нестройно ответили геологи и начали расходиться, договариваясь, кто возьмет гитары и кто начнет первым играть.

Со старшим лейтенантом остался рядовой Нечет. Солдат второго года службы. Высокий. Плечистый. Со спокойным скуластым лицом.

– Ну что? Вдвоем мы, Яков, остались? Как кавалеристы говорят: нас мало, но мы со шпорами. Пойдем.

– Так точно. В барбарисе устроимся. Я там, товарищ старший лейтенант, два куста хороших приглядел.

– Верно мыслишь. Перчаток только нет, руки пообдерем.

– Подживут.

– Логично.

Вышли. Постояли на крыльце минуту-вторую. Тихо-тихо. Потом все громче и громче звон комариный. На пир собратьев собирают. Неприятный, раздражающий. От скал, приглушенный расстоянием, донесся глухой стон, а следом раскатистый смех совы. Ярмышев уже много раз, когда допоздна задерживался у Божены, слышал стон и смех совиный, но тогда не казались они ему такими тревожными, сейчас же старшего лейтенанта охватило непонятное беспокойство.

– Пошагали в логово колючее, – вполголоса позвал он Нечета, и они пошагали к густым барбарисовым кустам. Кусты эти совсем близко от конторы. Похожи они на большие приплюснутые шары. Барбарис – хорошее укрытие. И зайцы, и лиса в таких кустах прячутся, птицы гнезда вьют. Не сыскать лучшего места для маскировки. Только люди обычно с собой плащи брезентовые да перчатки прихватывают: уж больно остры крючковатые колючки. Шел Ярмышев к зарослям, слышал размеренные шаги солдата, его ровное дыхание, и на душе становилось покойнее.

«Подживут», – мысленно повторил слово Нечета старший лейтенант, когда подошел к облюбованному кусту, и, осторожно раздвигая веточки, полез в его середину. Колючки цеплялись за гимнастерку и брюки, прокалывали их и жалили тело, царапали руки и даже щеки, и все же Ярмышев улегся поудобней, раздвинул веточки впереди, чтобы наблюдению не мешали, и замер.

Сова ухнула тревожно, захохотала, и будто в ответ на этот раскатистый хохот, полились робкие аккорды гитары.

Время шло медленно-медленно. Геологи уже начали повторять песни. И гитары, и голоса звучали все менее стройно. Чувствовалось, по обязанности поют, а не по зову души. Ярмышев досадовал на геологов, думая, что и нарушитель может догадаться, для чего в этот поздний час звучат гитары. Насторожиться, во всяком случае. Но потом решил: будет ли он, нарушитель? Может, зря все эти приготовления? Представил себе, как Кондрашов своим мягким, приятным голосом скажет: «Умозаключение не подтвердилось практикой». И он с досадой подумал о главном инженере: «Ну, тип!»

А что ложного в тех, предполагаемых Ярмышевым словах Кондрашова? И начальник заставы, и сам Ярмышев действительно только выдвигали свои версии. И не одну. Какая же из них окажется верной?

Правда, версии строились не на песке, имели основу. Действия пока что так и разворачивались, как предполагал Антонов, но все может круто измениться, и тогда он, Ярмышев, сам скажет геологам примерно те же слова: версия не подтвердилась, извинится за то, что нарушил привычный ритм их работы. Если кто-то и пошутит, мол, перестарались, он ответит пограничной шуткой: «Лучше перебдеть, чем недобдеть». Без всякой обиды. Но Кондрашов?.. Так уж бывает в жизни: все, что делает соперник, – все вызывает раздражение, все неприятно.

Тугой волной громыхнул воздух. Гитары, вздрогнув, смолкли. В наступившей тишине Ярмышев отчетливо услышал, как геологи побежали ко второй буровой. Забыли все наказы. Ярмышев и сам готов был кинуться туда, но сдержал себя. А вот мысленно был там, на буровой.

«Неужели просмотрели?! Не может быть. Не может… А Акимов с собакой медленней черепахи!»

Думая так, вслушивался в тишину. Не шевелится ли Нечет? Нет. Тихо. Самому же старшему лейтенанту казалось, что делает он ошибку, оставаясь здесь в то время, когда на буровой сейчас он нужней. То оправдывал свое действие, то вдруг возникало желание отправить Нечета или водителя Кочанова на буровую, но вновь и вновь Ярмышев приказывал, именно – приказывал, себе лежать на месте, потому что в поселке остались лишь они вдвоем.

«Почему выстрелов нет? – возник вдруг недоуменный вопрос. – Что-то не то. Что? Что произошло? Ждать нужно. Ждать!»

Совсем уже не было сил лежать под кустом барбариса, уже последний раз приказал он себе решительно: «Лежи! Не шевелись!» – наступал момент, когда не останется сил удерживать себя под кустом, кинется он к буровой. И в это самое критическое мгновение старший лейтенант услышал легкие шаги. Определил: обувь мягкая.

Силуэт мелькнул в темноте. Вот уже человек вбежал на крыльцо и потянул за ручку дверь. Оглянулся, прислушался, еще раз со всей силы рванул дверь – она не поддалась. Спрыгнул с крыльца – и к окну.

Ярмышев, не обращая внимания на то, что острые колючки впиваются в тело, начал выползать из куста. От нарушителя он не отрывал глаз.

«Крепкий орешек. И рост выше моего. Как Нечет».

Нечет щелкнул прицельной планкой – сигнал подал, что тоже выбирается из куста.

«Сейчас окно разобьет», – прикидывал Ярмышев, выбравшись из своего укрытия и наблюдая из-за куста за действиями нарушителя, выбирая нужный момент для броска. А тот что-то вынул из кармана, стал приклеивать к стеклу.

«Лента. Ишь ты, все предусмотрел».

Нарушитель нажал на стекло, оно едва слышно хрустнуло. Оглянулся. Постоял без движения. Ничего подозрительного. Ухватился за раму, легко подтянул свое тело и стал протискиваться в створку с выбитым стеклом.

Старший лейтенант рывком поднялся и побежал к конторе. Пять, десять шагов. Еще пару, и можно крикнуть, чтобы сдавался. Но нарушитель услышал шаги Ярмышева, сильно оттолкнулся от окна и, едва его ноги коснулись земли, выстрелил. Фуражка слетела с головы старшего лейтенанта, пуля обожгла макушку. Он выстрелил в ответ, но не попал. Нарушитель кинулся в темноту, а перед ним с автоматом Нечет.

– Руки!

Подоспел и старший лейтенант. Обезоружил диверсанта, защелкнул на запястья наручники и только тогда почувствовал Ярмышев, что воротник гимнастерки мокрый и липкий. Понял, кровь. И на висках кровь. И на щеках тоже. И тут только у него сильно закружилась голова. Сказал через силу:

– К крыльцу.

Когда вышли на свет и Нечет увидел, что лицо старшего лейтенанта залито кровью, он крикнул нарушителю, огрев его прикладом:

– Ложись, подлюка!

Тот остановился, вроде бы не понявши, что от него требует пограничник, но Нечет вновь замахнулся прикладом.

– Ложись! Мордой в землю! – и уже старшему лейтенанту: – Я сейчас перевяжу вас…

– Потом, Яков. К Кочанову давай. Пошли на буровую. Что у них там? Вернешься – перебинтуешь.

Ярмышев остался один. Он стоял в паре шагов от нарушителя, который лежал на земле вниз лицом. Ноги Ярмышев расставил широко, но все равно его покачивало. Он чувствовал запах теплой крови, набухший воротник прилип к шее, ему хотелось сесть на крыльцо, но он продолжал стоять, боясь, что если попытается сделать шаг, упадет. А он должен выдержать, дождаться Нечета. Должен! И старший лейтенант стоял, не спуская глаз с нарушителя и держа наготове пистолет с взведенным курком. Голова кружилась. Ноги подкашивались. Сильно тошнило.

Различив торопливые шаги, подумал обрадованно: «Нечет спешит. Значит, выдержал».

Потом услышал, как заурчал газик. Одобрил: «Верное решение. На машине быстрей. Скрывать, что мы здесь, смысла теперь нет: выстрелы были».

Но вот его слух уловил топот солдатских сапог – бегом приближалось несколько человек.

А Нечет уже рядом. Обхватил за талию и ведет к крыльцу.

– Сейчас перебинтую. Все подживет, товарищ старший лейтенант, до свадьбы.

Нечет приложил к ране бинт – Ярмышев стиснул зубы, чтобы не застонать.

В это время из темноты вынырнула овчарка, за ней – ефрейтор Акимов, следом – Семятин. Собака рванулась к нарушителю, ефрейтор придержал ее, приказав: «Рядом!» – и начал докладывать Ярмышеву:

– Товарищ старший лейтенант…

Ярмышев перебил его вопросом:

– Что там за взрыв был?

– Да это мы. Спустились в долину, гляжу – овчарка моя, умница, поворотила уши, забеспокоилась. Отстегнул поводок, она и прихватила нарушителя. Спрашиваю его, где остальные, отвечает, что никого не знает, никого не ведает. Случайно, мол, перешел на нашу сторону. Сбился, дескать, в пути в горах незнакомых. Развязали рюкзак, глядим, в нем – взрывчатка. Спрашиваю, куда направлялся с взрывчаткой, вроде в рот воды набрал. Буровую, говорю, взрывать? Ни слова в ответ. Ну что же, говорю, молчи-молчи, тебе же хуже. А потом Семятину умышленно предлагаю, чтобы, значит, не нести такую тяжесть, подорвем ее прямо здесь. Диверсант сразу же себя выдал. Вещественного доказательства, говорит, у вас не останется. Охотник я – и все тут. Тут мы и поняли, что напарники его, один или два, начнут активно действовать по их плану только после взрыва. И именно на буровой. Вот и рванули. А задержанного на второй буровой оставили., к вам спеша. Кочанов за ним поехал.

– Молодцы! – похвалил Ярмышев. – Уж куда, как молодцы.

Вскоре вернулся газик. Кочанов выпрыгнул из машины и кинулся к старшему лейтенанту. Встревоженное лицо.

– Сильно?!

– Нечет обещал, что подживет до свадьбы, – ответил, даже улыбнувшись, Ярмышев, и после небольшой паузы приказал Акимову: – Отбой дай. Доложи на заставу. Обождем геологов. Поблагодарю их – и домой.

6

Ярмышев проснулся, отбросил привычно одеяло, чтобы, как всегда, сразу встать и, нагнувшись, извлечь из-под кровати гантели; он даже приподнял голову, но сразу же опустил ее на подушку: затылок словно сдавило тисками, и боль пронзила все тело. Он вспомнил все: и выстрел, и заботливость бойцов-товарищей, и испуганное лицо Кондрашова, увидевшего кровь на бинтах, его холодную вздрагивающую руку, поданную на прощание, и мягкий голос: «Не умозаключение, а научный вывод на основе анализа обстоятельства руководил вашими действиями. Да-да! Именно – научный. Не улыбайтесь. И как вы можете, вам же больно». И дорогу вспомнил, на сей раз непривычно ухабистую, и хирурга совхозной больницы, который наложил швы, сказав, как и Нечет, что до свадьбы заживет, вспомнил встревоженное лицо Тамары Васильевны, которая торопливо вошла в его комнату, когда услышала разговор солдат; она помогла уложить его в постель, спрашивая беспрестанно: «Больно?! Больно?!» – потом поспешно вышла, быстро вернувшись с термосом и плиткой шоколада, налила горячего, круто заваренного чая.

– Попей и подкрепись. Сейчас для тебя это – главное.

Вспоминая все это, Ярмышев неподвижно лежал в постели и прислушивался к боли в голове. Боль постепенно утихомиривалась. Захотелось пить.

«Встать, наверное, нужно. Да, встать».

Он осторожно, стараясь не делать резких движений, поднялся и сел на кровати.

«Теперь в столовую завтракать идти. Надо. Сейчас вот пойду. Боль только утихомирится».

Ярмышев услышал шаги в коридоре, стук в дверь, хотел сказать: «Входите», – но не успел. Дверь отворилась, и в комнату вошел майор Антонов. Фуражка, гимнастерка, брюки словно выстираны в белой камышовой пыли. Серебрилась она и на белесых бровях, и на щетине небритого подбородка, а на щеках – грязно-белые потеки от стекавшего с висков пота, смешанного с камышовой пылью.

– Что вскочил? Давай, гвардеец, ложись. Давай-давай. Не чапайся. Уж не на заставу ли намылился?

Голос нестрогий, радостный. В глазах тоже радость. Помог своему заму лечь, поправив подушку и заботливо укрыв одеялом, затем взял стул и сел у изголовья.

– Прямо из камышей к тебе. Взяли последнего. Чабанов поднять пришлось. Дорофей Александрович хорошо помог. Вот кто знает камыши отлично! Пройдусь я как-нибудь, в самое ближайшее время, по старому руслу. Чтобы каждый уголок посмотреть. Потом еще вместе пройдем. Вернешься вот из госпиталя.

– Не поеду я никуда. Работы столько. Особенно, с молодыми.

– Думаешь, без тебя свет клином?..

– Не поеду, товарищ майор! Решен вопрос.

Антонов пожал плечами. Он понял, что по двум причинам не хочет ехать в госпиталь Ярмышев. О первой сказал четко: считает, что с такой пустяковой раной не имеет права покидать заставу. О второй – Божене, умолчал. Замечал Антонов, что в последнее время возвращался Ярмышев от геологов хмурый, да и вообще стал более замкнутым, хотя все свои обязанности выполнял, как и прежде, аккуратно и с душой. Видно, что-то нарушилось у него во взаимоотношениях с Боженой, однако ничего майор не спрашивал, ждал, пока Ярмышев сам все расскажет. Но старший лейтенант помалкивал. Даже сейчас, когда можно было бы откровенно объяснить свой отказ от госпитализации веской причиной: опасается надолго расстаться с Боженой.

– Что же, гвардеец, скорее всего, ты прав, – кивнул Антонов, и после небольшой паузы пообещал: – Попробую убедить начальника отряда и отрядного медика. Расскажи, как у тебя люди действовали?

– Молодцы. Особенно Акимов и Нечет.

Ярмышев принялся подробно рассказывать начальнику заставы, как он распределил силы, как подоспела группа Акимова и, задержав в пути нарушителя, устроила взрыв. С улыбкой вспомнил геологов, побросавших гитары и кинувшихся ко второй буровой, забыв, чего ради остались в поселке. Однако такой поворот событий, как теперь выяснилось, оказался пограничникам на руку. Не убеги геологи к месту взрыва, второй диверсант мог бы заподозрить, что в поселке засада.

Пока Ярмышев рассказывал обо всем этом, вошел старшина Голубев. Спросив о самочувствии, сел рядом с Антоновым, чтобы тоже послушать старшего лейтенанта.

– В моей группе тоже все орлы, – похвалил подчиненных Антонов, когда Ярмышев закончил рассказ, – и молодые пограничники не растерялись.

– И Рублев? – спросил Голубев у майора. – Струсил, говорят. А ну, если бы в два автомата врезали по бандиту, ушел бы он в камыши? Вряд ли. – Старшина помолчал немного и сердито спросил: – Почему такие хлюпики получаются?! Мать с отцом на руках носили. В армию приехал, командиры руки подставили. Учебный называется! В трусиках и тапочках на физзарядку. Не перенапрягся бы солдатик, ноженьки бы не натрудил сапогами. Тьфу! А им сколько, этим шалопаям? Восемнадцать. Разве это дети?

– Помнишь мой вопрос: какие глаза у Рублева? – спросил Антонов у старшины. – Не пригляделся? Не успел. Но впереди много времени. Вот тогда и оценим.

– Да и приглядываться нечего, товарищ майор. Бездумные у него глаза. Бездумные.

– Вот и нужно все силы приложить, чтобы мысли нужные в них появились.

– А солдаты как с ним будут разговаривать?

– Формально, какие к нему претензии? – вопросом на вопрос ответил Антонов. – Спросить, почему не стрелял? Ответ убедительный: впереди Карандин был, мешал. Не по нему же стрелять? Вот так. Но солдаты, думаю, потолкуют все же с ним. В курилке.

Начальник заставы не ошибался. В курилке собрались почти все пограничники. Молча сидели поначалу, дымили сигаретами. Сергей Кочанов первым заговорил.

– Замполит наш – что надо, я вам скажу. В огонь и в воду с ним можно.

– А майор что? Он, брат ты мой, всем нос утрет, – добавил Кильдяшев.

Вновь долгое молчание. Хотелось некоторым провести сравнение поведения старшего лейтенанта с поведением Рублева, но никто не решался, ибо не находилось убедительных слов. Нарушил в конце концов молчание Бошаков:

– В общем-то, все действовали умно и смело. Вот только мой земляк за спиной товарища укрывался.

– Он сам меня загор-родил… – начал было оправдываться Рублев.

– Ну-ну! Не пеняй на зеркало, коли рожа крива. А еще москвич. Представитель сердца Родины! – сердито оборвал Рублева Павел Бошаков. – Скажи спасибо, что я комсорг, а то поговорил бы с тобой, как с земляком!

Рублев пожал плечами и развел руками.

– Выдер-ржка из «Вечер-рки». Она твер-рдит: москвич – всегда москвич. Убедительно, дор-рогой земляк. Я это всегда буду помнить…

Встал Нечет. Неприязненно смерил взглядом Рублева.

– Вот что, друг, запомни…

Но ни Рублев, ни все остальные солдаты не успели узнать, что должен был запомнить Рублев: в курилку вошел дежурный по заставе и громко скомандовал:

– Выходи строиться!

Молча пошли во двор. Не смотрели друг на друга. А когда к двери подошел Рублев, расступились. Пропустив вперед, шли за ним в нескольких шагах.

– Становись! – скомандовал дежурный и, подождав, пока солдаты построятся и подравняются, сообщил, что на заставу едет начальник отряда и нужно быстро подмести двор и навести порядок в казарме. Он определил, кому что нужно сделать, и все разошлись по местам приборки.

Рублеву предстояло подмести участок двора между гаражом и складами. Он водрузил метелку на плечо, как винтовку-трехлинейку и не спеша зашагал туда. Подойдя к складам, снял с плеча метелку и в это время увидел лежавшего у стены верблюда. Такого же, как в московском зоопарке на Большой Грузинской. Двугорбый лениво пережевывал жвачку.

Рублев приблизился к нему, постоял немного, толкнул легонько горб. Горб пружинисто качнулся. Толкнул тогда посильней – верблюд продолжал жевать, не обращая внимания на шалуна.

– Пр-ребываешь, кор-решь, в др-реме нежной? Недур-рственно, – ухмыльнулся Рублев. – Можно я посижу между двумя твоими мохнатыми кусками сала? Ты не пр-ротив, кор-решь?

Он сел верхом и привалился спиной к горбу, как к спинке кресла.

– Видишь, скотинка, и тебе веселей, и мне тепер-рь хор-рошо, – протянул блаженно Рублев, похлопывая верблюда по горбу. Тот засопел и поднялся вначале на передние ноги. Рублев от неожиданности ткнулся носом в передний горб – верблюд начал подниматься на задние ноги, и Рублев, чтобы не упасть, вцепился руками в передний горб.

Верблюд проглотил жвачку и важно зашагал к воротам – Рублев, качаясь, как в люльке, закричал чуть ли не благим матом:

– Стой, безмозглая скотина!

Солдаты, увидев растерянного и перепуганного «наездника», заулыбались, ожидая, чем все это закончится.

В это время из офицерского дома на крыльцо вышли Антонов с Голубевым. Увидев шагающего к воротам верблюда и восседавшего на нем Рублева, старшина побежал наперерез, скомандовав:

– Назад поворачивай! Назад!

Рублев не знал, как можно повернуть верблюда, который продолжал важно шагать к воротам.

Верблюд жил на заставе в полулегальном положении. Прежде он был водовозом, стоял на довольствии, как положено, а когда поставили новую заставу, пробурили скважину, необходимость возить воду из Ташхемки отпала, и хозяйственники дали команду передать верблюда совхозу. Но какой старшина заставы выпустит из рук несколько килограммов отличной шерсти, которую каждый год давал верблюд и которая, стараниями Тамары Васильевны, превращались в теплые носки и перчатки для солдат? Голубев звонил в отряд, просил, доказывал и добился послабления.

– Ладно, пусть живет, – согласились в конце концов тыловики. – Только без довольствия. И начальнику отряда чтобы на глаза не попадался.

Голубев пообещал следить за этим лично, и обещание выполнял, но сейчас Рублев мог его подвести. С минуты на минуту ожидается начальник отряда, а верблюд – рядом с воротами.

Старшина успел преградить путь верблюду. Тот остановился, спокойно посмотрел на Голубева, потянулся губами к его руке, ожидая привычного угощения, но Голубев отмахнулся.

– Уходи отсюда! – И еще раз приказал Рублеву: – Поворачивай назад.

– Не могу я, товарищ старшина. Он не слушается.

Оставалось одно: положить двугорбого и согнать с него Рублева. Голубев похлопал верблюда по шее.

– Чек-чек. Чек-чек.

Верблюд опустился на колени, и надо же такому случиться, в тот самый момент машина начальника отряда въехала во двор и остановилась вроде бы у склонившегося в приветствии дорогого гостя.

Полковник Федосеев со смехом вылез из машины.

– Ну, цирк! С поклоном начальника встречают. Наездник вот только не того. Горб целует с перепугу.

Антонов тоже смеялся, а старшина стоял пунцово-красный и молчал. Рублев слез с верблюда и встал рядом со старшиной. Ссутулился. Опустил расслабленно руки.

У заставских ворот в это время появился еще один газик. Это приехала Божена.

7

– Бет-Тельц, Коронадо, Литл-Крик – сколько баз! Тысячи головорезов, по которым тюрьма плачет. Тысячи изменников день и ночь учатся убивать, взрывать. Миллионы, миллиарды долларов, фунтов и марок тратятся ради того, чтобы всадить нам нож в бок! – возбужденно говорил полковник Федосеев, прохаживаясь по канцелярии от стола к двери мимо майора Антонова и старшины Голубева. – История старушки Земли еще не знала такого. Деньги, умы ученых и инженеров расходуются без экономии. Не жалеют даже людей, которые им служат. На явную смерть посылают. А результат? Рушатся их планы! А почему? Ставку на подлость делают. На подлость! На мораль звериную. Я горжусь своими солдатами, горжусь народом, который имеет таких защитников, который сумел вырастить их. Горжусь!

Всплеск эмоций вызвал только что проведенный допрос задержанного Ярмышевым и Нечетом диверсанта. Держал тот себя спокойно, говорил не спеша, с достоинством, подчеркивая свою принадлежность к храброму люду – казачеству. На вопрос о цели перехода границы, ответил точно: получил задание выяснить, что ищут геологи и будет ли иметь результат их поиска военно-стратегическое значение.

– Два раза посылали сюда агентов, но они не вернулись. Послали меня, – с ноткой гордости признался диверсант. – Я уважаю себя как разведчика. Я провел много красивых операций. Но сегодня я оказался слабей. Я уважаю силу и преклоняюсь перед ней. В чем-то я ошибся и теперь готов платить за эту ошибку. Мне велено умереть в случае неудачи, но я хочу жить. – Нарушитель осторожно извлек изо рта ампулу и положил ее на стол перед полковником Федосеевым. Помолчал. Заговорил уже иным тоном, как бы прикидывая свою вину. – Офицера я не убил, только ранил. Ущерба вашему государству нанести не удалось. Меня, конечно, осудят, я знаю. Считаю, не так большой срок дадут. Отсижу. Задавайте вопросы. Скажу все, в чем осведомлен.

И полковник Федосеев, и майор Антонов были удивлены таким поворотом дела.

– По каким маршрутам может быть повторена попытка проникновения в партию в случае вашей неудачи.

– Не осведомлен.

– Когда готовили вашу диверсионно-разведывательную группу, сколько маршрутов разрабатывали?

– Шесть.

И нарушитель подробно рассказал обо всех вариантах, раскрывая, со своей позиции, положительные и отрицательные стороны каждого.

– Ясно, – закончил допрос Федосеев. – На все остальные вопросы отвечать будете следователю.

Когда вывели из канцелярии задержанного и полковник выхлестнул эмоции, попросил Антонова:

– Давай-ка, Игорь Сергеевич, карту. Поразмыслим над вводной, которую диверсант нам подбросил.

Антонов расстелил карту, убрав со стола пепельницу и чернильный прибор, и они склонились над ней. Важно было еще раз основательно изучить маршруты, которые диверсионная группа посчитала наиболее удобными для перехода через границу. Вместе с тем они понимали, что вряд ли могут быть использованы уже провалившиеся маршруты, хотя и такое не исключено.

– Не успокоятся и после этого провала, – вроде бы отвечая на свои мысли, проговорил полковник Федосеев. – Нет. Не успокоятся. По любому маршруту могут пойти. По любому. По самому неожиданному. Дам я людей, Игорь Сергеевич, из своего резерва. Старослужащих. Проверенных в службе. Плотнейшим образом перекройте опасные направления. Договорись с геологами, пусть домик выделят для вас. На реке выставь пост наблюдения. Круглосуточный. Со сменой на месте. Только, мне видится, без прожектора, замаскировав его в тугаях. Прожектор демонстративно стоит использовать в горах. Согласен?

– Да. Вполне рационально.

– Вот и хорошо. Соседа тоже усилить придется. Особенно на правом фланге, – Федосеев будто бы самому себе определил задачу и, помолчав немного, заключил: – Вроде бы все вопросы решены. – И, повернувшись к Голубеву, хмыкнул: – А ты здорово верблюда натренировал. Как в цирке.

Лицо старшины вновь стало пунцовым.

– Я его, товарищ полковник, строго накажу!

– Кого, верблюда? – с недоумением спросил Федосеев, будто и в самом деле не понял, о ком идет речь.

– Рублева. Убрать его нужно с заставы. Трус он и нахал несусветный.

– Ого! Характеристика. И материальное подтверждение, так сказать, имеется?

– Так точно, – ответил Голубев и рассказал начальнику отряда о происшествии у юрты во время перестрелки с группой отвода. И озвучил свой окончательный вывод: – Не приобретение он для заставы. Час назад мы говорили о нем с начальником заставы, майор Антонов почти убедил меня, что можно Рублева оставить и перевоспитать, теперь я уверен – ничего не получится. Все работают, а он…

– Ну, во-первых, можно было бы и не устраивать аврала к моему приезду. Тем более после поиска.

– Извините, товарищ полковник, но никакого аврала ради вас не было. Откуда няньки у солдата? Сегодня поиск, завтра на службу ночь ни ночь, а то опять – поиск. Это наша пограничная работа. А любая хозяйка разве не после работы убирается в квартире или по дому?

Антонов слушал Голубева, соглашался с ним, что на заставе нельзя иначе, что здесь нет мирной жизни, здесь нельзя сделать завтра то, что можно сделать сегодня, ибо может случиться, что завтра будет некогда и послезавтра, – так зарастешь, что самому станет противно. Жизнь заставы подчинена, по сути, нормам военного времени. Случись сейчас нарушение границы, и солдаты, и старшина, и он, начальник заставы, да и начальник отряда полковник Федосеев – все забудут об усталости, о положенном отдыхе и сне, будут искать, пока не найдут нарушителей. А вернутся, нужно обязательно чистить оружие, убирать помещения, заправлять на вешалках шинели и куртки, чтобы висели они петлица к петлице. Еще и обувь приводить в порядок.

– И молодые пусть сразу поймут, что на заставе они в своем доме, который ухода требует, – продолжал тем временем старшина Голубев, – что на границе они, а не у тещи на блинах.

– Ты словно убедить меня собрался, что требовательность, даже строгость, разумная, конечно, для нас необходима? В этом я, Владимир Макарович, еще в войну убедился. Ты мне ответь лучше, почему верблюд на заставе?

– Старшина начальника тыла упросил, – счел нужным пояснить нарушение приказа майор Антонов. – Жена моя из верблюжьей шерсти бойцам перчатки и носки вяжет.

– Значит, хозяйственник может понять нужды солдатские, хозяйственник проявляет заботу о солдатах, а командир нет? Постановочка вопроса! Но об этом у меня с начальником тыла будет отдельный разговор. А сейчас давайте с Рублевым решим. Доложи, Игорь Сергеевич.

Антонов открыл сейф, достал папку и, найдя нужное, прочитал выдержку из автобиографии Рублева.

«Окончил десять классов. Остался временно на иждивении родителей. Не мог найти себя. Не мог определить свой жизненный путь, решая, влиться ли мне в рабочий класс, пополнив его сплоченные ряды, или стать техническим интеллигентом либо гуманитарием, поступив в институт…»

– Как провел он эти полтора года, я могу пояснить. Я видел его в Москве.

И рассказал о своей встрече с Рублевым, о гитаре, о песне, которую запела та компания для него, пограничника.

– Вот такая «кадра», как они друг друга величают, окружала Рублева, – закончил рассказ майор Антонов. – Он последние полтора года прожигал жизнь. Я согласен с Владимиром Макаровичем, что бездумные у Рублева глаза. Но мой вывод – наносное это. Бравада. Вот я и говорю: наша задача командиров-воспитателей вернуть его к полнокровной жизни.

– А если завтра снова поиск? Кто с ним рядом пойти согласится?

– Не знаю, – ответил майор Антонов. – Из солдат пока не знаю. Я – пойду. Ради Рублева. Чтобы человеком стал. Человеком! Пограничником!

– Так и порешим: останется на заставе, – поставил точку в разговоре полковник Федосеев. – Только с солдатами поговорите, чтобы все в одну точку били. Но – без перегибов. Одной ультимативностью не добиться успеха.

И словно поджидал этого момента дежурный по заставе. Постучав, вошел в канцелярию и доложил, что завтрак приготовлен.

– Спасибо. Сейчас придем. С удовольствием чайку выпью. Скажи повару, чтоб покруче заварил, да погорячей бы, – сказал Федосеев дежурному, затем обернулся к Антонову. – После завтрака Ярмышева навестим. С невестой его увижусь. Слыхать о ней слышал, а познакомиться не довелось.

– Сейчас они отношения выясняют, – предположил не без основания Антонов. – Важно очень, чем закончатся эти объяснения.

Закончился разговор их ничем. Как и первый, и второй. Божена вбежала возбужденная, нежно прильнула к бинтам, заговорила с ласковым упреком:

– Уехал. Не дождался меня. Не отпустила бы я тебя. Ранен и – сколько километров в машине. Как же это ты? Не бережешь себя.

– Не мог я, Божена. Служба. Не сердись, – размягченно ответил Ярмышев и спросил: – Совсем приехала?

И сразу почувствовал, как Божена отдалилась, хотя ее щека продолжала прижиматься к бинтам, а льняные волосы мягко лежали на его лице, вызывая блаженное состояние души.

– Трудно мне, Велен. Трудно, – со вздохом сказала она. – Мне Иван Георгиевич…

И замолчала. Испугалась того, что, назвав имя Кондрашова, обидела Ярмышева.

– Говори, Божена. Не скрытничай.

Божена молчала. Она сама никак не могла разобраться, что с ней происходит: она скучает по Велену, думает о нем, а когда с ним, вспоминает Кондрашова. Она боится этого, не хочет думать о нем, но думает. Сейчас она особенно остро почувствовала, что Кондрашов ей тоже не безразличен. Ей, однако, не хотелось, чтобы Велен, которого, как ей казалось, она любила по-прежнему страстно, даже почувствовал это. Расстроить его сейчас, когда он лежит больной, беспомощный, Божена не могла. Но и молчать было нельзя. Решилась она в конце концов немного открыться:

– Иван Георгиевич советует мне за диссертацию взяться. Помочь обещает.

Это признание сразу же вернуло память Ярмышева в недавнее прошлое, он словно вновь увидел ее, возбужденную, счастливую. Вбежала она в кабинет Кондрашова, не заметив даже его, Ярмышева. Память возвратила и ту сцену, которую увидел он, неожиданно войдя в кабинет главного инженера: их склоненные головы почти соприкасались. Каким виноватым взглядом встретила она его тогда. Ярмышев потому и спросил так настойчиво:

– А только ли в диссертации дело?

– Велен, милый! Не нужно. Кондрашов даже машину сам предложил, чтобы я к тебе приехала.

«В заботливого начальника играет?!» – с досадой думал Ярмышев, слушая оправдания Божены.

Предположения Ярмышева были вовсе не безосновательны. Кондрашов действительно играл. Начал он свою игру уже через несколько дней после приезда в партию. Божена сразу же понравилась ему, а когда узнал ее ближе, понял, что несмотря на молодость, она имела свои суждения по многим спорным вопросам геологии, смело предложила расширить район поиска, доказав это теоретически, Кондрашов почувствовал к ней еще большее влечение.

«Она – с головой, – думал он. – Любую поддержку и помощь примет, чтобы шагнуть в мир ученых. А дверь туда открывается трудно. Пружин на ней с избытком. Одна не сможет. Не в силах ей по молодости учесть всех нюансов».

Помешать ему в задуманном может только одно – свадьба с Ярмышевым, на которой будут и пограничники, и совхозные работники, и геологи. Пригласят и его, Кондрашова. А он не желал быть гостем чужого счастья.

До самых мелочей обдумал Кондрашов свое поведение. Перво-наперво он решил зажечь Божену идеей защиты диссертации и, отдалив ее духовно от Ярмышева, предложить ей свою помощь, что, само собой, сблизит их. Она уедет защищать диссертацию, он последует за ней. Она привыкнет к нему, поймет, что без него не сможет обходиться, а возможно, и полюбит.

Все шло именно так, как и предполагал Кондрашов. То, что он давал свободное время Божене, когда приезжал старший лейтенант, то, что ни разу не сказал о Велене дурного слова – все это возвышало главного инженера в глазах юной девушки, еще не искушенной в жизни, не познавшей сути долготерпеливых интриг. А когда он, сообщив о ранении Ярмышева, предложил ей свою машину для поездки на заставу, она готова была расцеловать благодетеля. И, быть может, машина эта тоже сейчас имела отношение к тому, что Божена не сказала «да».

В комнату вошла Тамара Васильевна и, увидев у кровати Ярмышева девушку, поняла, что Божена почувствовала себя неловко, но мысленно оправдалась: «Я же не знала о гостье».

Миг растерянности, и Тамара Васильевна с мягкой улыбкой подошла к девушке, которая оторвала щеку от бинтов и поднялась со стула.

– Вы – Божена? Слышала о вас от Велена Никифоровича. Слышала. Рада познакомиться! Вы уж извините, что я по-домашнему. Думала Велена Никифоровича разбудить и покормить. Кто же о нем позаботится сейчас?

«Красивая», – отметила про себя Божена. Ей понравились и мягкая улыбка, и строгая прическа, и белое лицо с первыми морщинками.

– Вот и отлично, что вы приехали. Вдвоем мы его быстро поставим на ноги, – продолжала Тамара Васильевна. – Женский уход…

– Но ему нужно квалифицированное лечение.

– Ничего. Справимся. В совхозе неплохие врачи. Пойдемте, Божена, поможете мне завтрак принести.

Божена пожала плечами: «Самодеятельность. Убеждают себя, что могут лечить. Начитались статей под рубрикой “Советы врача”. Вред один от тех советов».

Тамара Васильевна почувствовала недовольство Божены, но сделала вид, словно ничего не заметила.

– У меня все готово. Покормим Велена, и сами позавтракаем. Вы, видимо, тоже не прочь перекусить?

Божена молча встала и пошла вслед за Тамарой Васильевной. И только на кухне сказала:

– Знаете, Тамара Васильевна, мне все же думается, что рана в голову – не пустяк. Нужно серьезное лечение.

– Не знаете вы, милая, наших мужчин. Не бросит Велен Никифорович заставы сейчас. Знает, что если уедет, то на месяц. Разве такое позволительно, когда вон что на границе творится? И мой Игорь, случись с ним такое, тоже не уехал бы. А так, полежит денька два, и пойдет полегоньку. Через недельку, смотришь, совсем в строю. О заставе у них думки в первую очередь. Иначе – немыслимо. Служба у них – ни сна, ни покоя. Как на фронте. А лечить? Мы врачами волей-неволей становимся. Врачи-самоучки. И знаете еще – ласка женская. Она ведь – тоже лекарство.

Божена слушала спокойный, уверенный голос Тамары Васильевны и оценивала ее слова на свой лад:

«Ей тоже трудно, как и мужу. Любит, значит, Игоря Сергеевича. А я смогу так? Смогу ли?»

Не первый раз задавала она себе такой вопрос и не находила ответа, сколько ни думала, сколько ни гадала. И теперь он не выходил из головы. И когда накрывали на стол, и во время завтрака Божена видела, что Велен расстроен, понимая отчетливо свою в этом вину, но что она могла сделать, что сказать ему, если еще не разобралась, сможет ли жить такой жизнью, как Тамара Васильевна? Встречать и провожать? Она подкладывала в тарелку Велена вареники, добавляла сметаны, спрашивал его, не болит ли голова, не кружится ли, не остыл ли чай, а сама понимала, что не это требуется ему сейчас – ему нужно всего лишь одно ее слово. Одно. Но она не решалась сказать его.

Велена же угнетала ее заботливость, явно, как он понимал, вымученная. Впервые за время знакомства он тяготился ее присутствием. Отвечал на вопросы Божены односложно: «Да. Нет. Хорошо. Спасибо», – а сам думал: «Увела бы ее Тамара Васильевна к себе. Хоть на часок».

Но Тамара Васильевна не намерена была оставлять старшего лейтенанта одного, После завтрака она вместе с Боженой помогла Ярмышеву лечь на кровать и попросила девушку:

– Посидите с Веленом. А я со стола уберу.

Начала собирать тарелки на поднос, и тут в квартиру вошли новые гости – полковник Федосеев и майор Антонов.

– Вы все, Тамара Васильевна, хорошеете, – подошел начальник отряда к ней. – Заботы о семье, о заставе в радость вам.

– А кто же о них позаботится? Сами, что ли? Когда им? Положено нам, пограничницам. Положено.

– Как вы сказали: пограничницам? Молодчина вы, Тамара Васильевна, – Федосеев еще раз пожал ее руку, затем повернулся к Божене: – Панкова Божена? Рад познакомиться.

Божена протянула руку Федосееву, ответив стандартно:

– Я тоже весьма рада, – и замолчала.

Пауза затягивалась. На выручку пришла Тамара Васильевна.

– Пройдемте, Божена, ко мне. Не будем мешать мужчинам. Служебные разговоры начнутся.

Божена согласно кивнула.

Комната, в которую они вошли, была заполнена ярким светом. Лучи жаркого солнца пронизывали узорчатый тюль и искрились в хрустальных вазах, стоявших в серванте. В лучах солнца ярко пестрел на полу большой, почти во всю комнату, персидский ковер. На нем, сбоку, стоял журнальный столик и два мягких кресла. Они, казалось, были окутаны солнечными лучами. Лишь книжный шкаф, набитый до отказа книгами, стоял в тени, рядом с окном, и оттого, что солнце не касалось его, выглядел он в этой солнечной комнате хмуро.

Удивленная, Божена остановилась у порога. Она предполагала увидеть здесь подзоры и вышивки крестом и гладью, промереженные занавесочки на окнах – увидеть то, что привыкла видеть в фильмах о селе, то, что встречала сама, когда бывала в студенческом строительном отряде и во время учебной практики, но здесь все современно, как в добротной городской квартире. И нигде ни пылинки. Божена начала снимать туфли, но Тамара Васильевна запротестовала:

– Нет, нет. Не снимайте. Я еще сегодня не убиралась. Проходите сюда.

Хозяйка усадила гостью в кресло, села сама.

– Чем бы занять вас? Знаете что? Давайте молодость мою вспомним. Трудно тогда мы жили. Очень трудно. Но без оглядки… – Тамара Васильевна достала из книжного шкафа альбом. Полистав его, нашла нужную фотографию и протянула ее Божене. – Снимок студенческой поры. Истмат свалили с плеч и всей группой пошли на речку купаться.

На фотографии – девушки в простеньких ситцевых длинных платьях. На головах у многих – косынки. А лица так и брызжут радостью. Ребята в ширпотребовских футболках с засученными рукавами. Брюки у большинства из какой-то грубой хлопчатобумажной материи, широченные. Туфли и босоножки и у девчат, и у парней простенькие, сильно поношенные.

– Многие из нас, и я тоже, одной стипендией обходились. Стипешкой мы ее называли. После войны сразу ой как трудно приходилось всем. А еда была скудней скудного. Единственно надежная – хлеб по карточкам. Борщ постный изредка удавалось похлебать в столовой институтской. Такой день радостней праздничного казался.

Божена, слушая Тамару Васильевну и глядя на ситцевые платья и стоптанные туфли девчат, вспоминала себя, подруг и друзей своего курса. Вельвет в моде – костюмы из вельвета на Римме, Ольге и Светочке, на ней, Божене. Другие тоже не отстают. Кожа в моду вошла – у них уже и пальто и юбочки из искусственной или натуральной кожи. И брюки у всех девчат. В обтяжку, по моде. А вот чтобы с песней после экзаменов всем вместе на речку – такого не было. И вот таких лиц, чтобы у всех сразу радость и веселье – не встречала. Она даже позавидовала немного тем незнакомым девушкам, простенько одетым, но весьма счастливым. Но и другая мысль пробивалась в ее пышноволосую головку: «С таким трудом заканчивать институт и для чего? Чтобы забыть все? Стать домохозяйкой? А где же любовь к избранной профессии? Куда делись мечты студенческих лет?» Не вдруг, но Божена все же решила спросить:

– После института – сюда, на заставу? А работа, о которой все годы учебы мечталось?

– Я предполагала, что вы спросите меня об этом… Отвечу вопросом. Вы знаете, что такое четыре класса военкоматских? Нет? Это хорошо, что молодежь наша даже не слышала таких слов. Вот я вам расскажу. Приходит парень в военкомат на комиссию: повестка пришла, на учет вставать пора. А грамотешка – два или, в лучшем случае, три класса. Семью кормит. Отец в войну погиб, старший брат тоже на фронте сложил голову. Мать больна. Сколько таких семей было… А закон строгий – обязательное начальное образование. Без него – никуда. Даже призывать нельзя в армию. Вот при военкоматах школы работали, чтобы парням таким помочь. Вечерние начальные школы. Многие на заставу приезжали с начальным военкоматским образованием. Вот я их и доучивала. Факультет физики я закончила, а стала историком и литератором, физиком и географом. И конечно же учителем русского языка. Каждый день уроки.

Тамара Васильевна, встав, достала из книжного шкафа еще один альбом и показала Божене портрет мужчины средних лет.

– Вот, совсем недавно прислал фотографию. Разыскал – мы раза три переезжали. Доктор биологических наук. А вот этот – геолог. Вот этот – учитель, – поясняла Тамара Васильевна, показывая фотографии своих бывших учеников. – Забывать начинаю их имена и фамилии. Ой, сколько их разных-разных, в кружках моих училось. Иные с неохотой начинали. Чему, считали, должно быть, девчонка эта научит? Потом и нагрузка у них великая: то на границе, то на стрельбище, то на плацу, а затем уж – в Ленинскую комнату. Не обижалась я. Понимала все это и учила. Не грамоте, нет. Читать и писать они все же умели с горем пополам. Любить и ценить книгу учила. Любить прошлое народа учила. Ведь в прошлом – наше сегодня и наше завтра. Радостно было видеть, как менялись парни. А вот этот погиб. Миша Неделяев. Забайкальский казак, – показала Тамара Васильевна маленькую пожелтевшую фотографию, и глаза ее наполнились слезами. – На шинели принесли солдаты. Никогда не забуду его. Улыбчивый. Ласковый. Мне казалось, влюблен в меня был. Жадно учился. Стихи, какие ему, бывало, понравятся, запоминал с первого прочтения. На занятиях кружка часто декламировал. На том, последнем для него занятии, читал Есенина. Не дочитал. Прервала команда: «Застава, в ружье!» Часов десять они не возвращались. Изнылась я сердцем. Что с Игорем моим? Что с солдатами? И вот, смотрю, несут Мишу. Еле живой. Увидел меня, улыбнулся виновато. А я заревела. Хотя знала: надо бы подбодрить Мишу, тоже улыбнуться, сказать ему, что все обойдется, что вернется он в строй и в кружке дочитает Есенина. Знала, а не могла себя сдержать…

Тамара Васильевна вытерла платочком слезы, помолчала намного и, вздохнув, продолжила:

– Осталась я, Божена, педагогом. Только не детей учу, а солдат. И сейчас их учу. Пусть теперь десять классов у них, немало знают, а все же мимо многого прошли стороной. Как, собственно, и мы с вами в детстве. Вот вчера новеньких встречали. Спрашиваю одного, тоже Мишей звать, что любит читать, а он мне: «Вы помните рекомендации Фамусова?» Жалко мне его стало. Вот теперь думаю, чем его заинтересовать? А другим новичкам что для начала посоветовать? Хочу подыскать что-либо из пограничной тематики.

Божена молчала. Она смотрела на веснушчатое лицо, на смешно торчавший хохолок, на надпись в нижнем углу фотографии: «От бывшего ученика любимой Тамаре Васильевне. Инженер-путеец И. Колчин», – и думала о себе, о своем завтрашнем дне.

– Вам хорошо, вы – педагог, – вдруг заговорила непроизвольно Божена. – А я? Я – геолог. Что мне делать? Искать полезные ископаемые возле заставы, на которой служит муж?

– Не знаю, что вам ответить… О себе скажу. Приехал Игорь в отпуск, а мне еще год учиться. Договорились: закончу, – сразу к нему. Что будет потом, я не спрашивала себя. Так пристально не пыталась заглянуть в завтрашний день. И вот видите, живу. Полной жизнью. Грех на что-то жаловаться.

– Смогу ли я так? – вслух задала себе вопрос Божена. – Если общих целей нет, общих интересов. Я здесь, а Велен с полковником говорит. О чем? Мне знать нельзя. А ему моя геология ни к чему совсем. Сейчас мне хорошо, когда с ним вдвоем, а потом?

В спальне зазвонил телефон, Тамара Васильевна резко встала.

– Извините, Божена, вдруг что снова на заставе?!

Торопливо прошла в спальню, где на тумбочке, рядом с кроватью звонил телефон. Порывисто взяла трубку и, услышав голос Павла Бошакова, который просил разрешения прийти к ней за разрешением непонятного вопроса по математике, облегченно вздохнула. Спросила участливо:

– Устал же, Павлуша?

– Немножко, Тамара Васильевна. Но мы с Яковым позаниматься решили и споткнулись на одной задаче…

– Хорошо. Приходите оба.

Положив трубку, вернулась к Божене.

– Бошаков и Нечет просят помочь задачу решить. Я позвала их. Вы, Божена, не станете возражать?

– Ради бога, Тамара Васильевна.

8

Яков Нечет и Михаил Рублев лежали в секрете у подножья одной из Собачьих сопок уже четвертый час. Ветер то немного затихал, то вновь тугой волной стегал по лицу. Потом в ветру присоседился еще и мелкий хлесткий дождь. Рублев опустил капюшон куртки пониже, чтобы прикрыть лицо, но Нечет толкнул его в бок и показал кулак – Михаил, приподняв капюшон, хотел сказать: «Ну и даешь ты», – но промолчал. Вспомнил разговор с Нечетом в курилке, когда пред сбором в наряд дымили сигаретами.

– Пограничника из тебя буду делать, – объявил Яков вполне серьезно. – Майору Антонову спасибо скажи, а то бы до морковкина заговенья ждал бы ты слова от меня.

– А я смею заверить тебя, стар-рик, в няньках особой нужды…

– Точно, друг ситный. Точно. В нашем краю верно говорят: кораблю сломанному всякий ветер противен. Но пойми ты, голова садовая, плетью обуха не перешибешь. Солдаты – не та шантрапа, с которой ты вожжался. Запомни: поперек всех пойдешь – отвернемся совсем, даже не прислушаемся к слову начальника заставы.

– Постар-раюсь сделать соответствующее умозаключение, – ответил Рублев и почувствовал себя неуютно. Верблюда вспомнил. И то, что ни один пограничник не подсказал, как его остановить. А вот хохотали все. И как во время завтрака солдаты встали из-за стола, за который он сел.

«Плевать мне на вас. Вы сами по себе, я сам!» – подумал Рублев тогда, с тревогой ожидая, что еще скажет Нечет. Но тот пропустил мимо ушей ответ Рублева. Проверил, правильно ли он надел снаряжение, и посоветовал:

– Ракетницу ремнями пристегни, иначе мешать будет. Пуговицу верхнюю застегни на куртке. На границу идешь!

А когда вышли за калитку, еще раз предупредил:

– На охрану границы мы идем, а не на Арбат прохожих задирать. Твердо уяснил?

До Собачьих сопок шли молча. Когда останавливался Нечет, Михаил делал то же самое. Слушали, как ветер в тугаях злится. Когда до сопок осталось метров тридцать, Нечет лег и, подозвав сигналом Рублева, проговорил вполголоса:

– Вон там, у подножия в кустах замаскируемся. Я первым ползу. Жди сигнала.

И исчез в темноте. Как растворился. Не видно и не слышно. Ветер только бьет в лицо сердито. Огляделся Рублев. Лампочки в селе часто-часто мигают, манят к себе теплым светом.

«Вот так и бабочек, наверное, к свету из темноты жуткой тянет?»

Филином ухнул Нечет где-то справа. Почему справа, а не впереди, где, по расчетам Рублева, Нечет должен находиться? Пожал Михаил недоуменно плечами и пополз вправо. Где она, сопка Собачья? Снова филин ухнул. Еще дальше, чем первый раз. И намного левей. Развернулся Рублев и пополз торопливо. Вот она – сопка. Наконец-то. И чуть Нечета головой не боднул.

– Как дикобраз. На версту шум, – прошептал Яков недовольно.

– Летать пока не обучен моим опекуном.

Огрызнулся, будто и не предупреждал его Нечет в дежурке. Но когда Нечет, погрозив кулаком, велел откинуть капюшон, смолчал. Исполнил его приказ. Впервые за несколько лет без спора подчинился чужой воле. Откинув капюшон, спросил себя: «Ты что, стар-рик, позволяешь заталкивать себя в хомут?!»

А ветер все усиливался. Крупней стали и дождевые капли. Они безжалостно хлестали по лицу. Но это еще терпимо. Главное, начли мерзнуть ноги. Чтобы согреть их, Рублев машинально, не подумав о том, что стук демаскирует их, принялся ударять сапогом о сапог.

– Ты что?! – зло шепнул Нечет. – Меняем место. Ползи за мной. И тихо чтобы!

Переползли к подножию другой сопки. Нечет прошептал:

– Еще мне повзбрыкивай!

И снова ничего не ответил Рублев.

Сколько времени они пролежали у второй сопки, Рублев определить не мог, не знал он и когда закончится это лежание. Посмотреть бы на часы, да разве увидишь стрелки? И шевелиться в секрете нельзя, это им, молодым, еще на учебном вталкивали в головы, а Нечет, если что не так, вновь кулак покажет.

– Пора, – тихо сказал Нечет. – Отползем чуток – и встанем.

Рублев удивлен: откуда известно Нечету, что время секрета истекло? Правда, на учебном им говорили, что почти все опытные пограничники умеют и днем, и ночью определять время без часов с ошибкой всего на пять – десять минут. Но он не очень-то верил тем рассказам. Болтают, дескать, всякую чушь. Понятно, когда определяют время по солнцу. Взошло оно – утро. Поднялось на верхушку неба – полдень, скатилось к горизонту – вечер, стало быть. Не слишком хитрая наука. Но сейчас Яков Нечет его удивил. Не то, чтобы солнца – звезд даже не видно. Сопки и те едва различимы. Чернеет в темноте что-то бесформенное и страшное.

«Дает, чувак! Железно дает!»

Но еще больше поразился Рублев, когда увидел, что пришли они на заставу точно в установленный начальником заставы в приказе срок.

«Потряс!»

Хотел даже спросить у Нечета, не печенкой ли тот время чувствует, но тот приказал ему оправить обмундирование и ремень подтянуть.

– На смотрины?

– Начальнику заставы докладывать.

Вошли в канцелярию. Майор Антонов сидел за столом и читал письма. Перед ним лежала аккуратная стопка конвертов. Антонов отложил письмо, встал выслушать доклад старшего наряда. Сказал недовольно:

– Плохо, что место пришлось менять. Очень плохо. На боевом расчете поговорим об этом. А сейчас – приводите в порядок оружие и отдыхайте. А ты, Яков, зайди, как автомат почистишь.

Подождал, когда выйдут солдаты, и вновь углубился в чтение.

«Помню, было так. Из тыла шла банда…»

– Не то, – про себя сказал Антонов, отложил письмо и взял другое.

«Двадцать джигитов увел местный бай Алабек Серджанов за кордон. Неожиданно для всех ушел. Прикидывался лояльным. Потом он нам пороху подсыпал пару голов…»

– Тоже – не то.

Взял следующее письмо. Пробежал глазами. О бое двух пограничников с тридцатью контрабандистами. Скупо написано. Отстреливались, гранаты в ход пошли. В рукопашную схватились. Антонов почти зрительно представил тот бой и с восхищением подумал: «Какое мужество, какую веру в правое дело нужно иметь, чтобы вот так бесстрашно, не считая врагов, драться до последнего!» И еще подумал, что письма эти надо обязательно дать почитать всем молодым солдатам.

Постучав, вошел Нечет.

– Слушаю вас, товарищ майор.

– Расскажи подробней, как вел себя в наряде Рублев?

– Тыкался, как слепой кутенок в поисках сиськи. Плюнуть бы на него. Я так скажу, товарищ майор: осел и в Киеве конем не будет.

– Рост у него далеко не ослиный, – с улыбкой проговорил Антонов. – Рост отличной скаковой лошади. И уши вроде не такие уж длинные. Дурь только в голове. Выбивать ее нужно. Или ты – взад пятки?

– Я слову хозяин. Пообещал – не отступлюсь. Не отступятся и Бошаков, Семятин, Кочнев, Евстин. Тоже все силы приложат.

– Это хорошо. А ты ему о Собачьих сопках рассказал перед выходом в наряд? Нет? Плохо, гвардеец. Очень плохо. Ладно, исправлю я твою ошибку. Где сейчас Рублев?

– В курилке.

Антонов пошел туда. Рублев сидел на табуретке, как в мягком кресле, откинувшись к стенке, как на спинку, закинув ногу за ногу, и помахивал носком кирзового сапога. Увидев начальника заставы, встал с неохотой. Не в лицо ему посмотрел, а поверх головы.

– Садись, кури, – сказал Антонов, – и расскажи, как служба прошла. Первый же раз в секрете. Какое впечатление?

– К докладу стар-ршего ничего существенного добавить не смогу. Объясню только для ясности: ветер-р там и холодно. А на заставе – тепло.

– Испытал на себе. Час назад, как вернулся с границы. И знаешь, почему не сплю? Ждал, когда вы с Нечетом вернетесь. И письма читал. Письма ветеранов границы. Слышал легенду о Собачьих сопках? Может, на учебном рассказывали?

– На учебном в основном нар-ряды вне очер-реди отпускают.

– Это ты лишнего хватил, – усмехнулся майор Антонов. – На учебном наказывают только в крайнем случае.

– Мой командир-р был иного мнения. Любой юмор-р он пр-ринимал за кр-райний случай.

– Послужишь, поймешь службу, иными глазами на свои выкрутасы посмотришь. Но об этом мы еще не раз поговорим. А сейчас я тебе легенду расскажу. Весьма поучительная.

Майор Антонов закурил и начал рассказывать:

– Лет пятьсот назад под горой, где теперь центральный совхозный поселок, жил хан Нуреке со своим племенем. Благодатное место. Прекрасные пастбища для скота, воды в достатке. На разливах и в камышах охота богатая. В тугаях – тоже. Богато и мирно жило племя. Нуреке никого из соседей не обижал. Он даже разрешал охотиться старейшинам соседних племен на своей земле, и те были благодарны ему, дружили с ним. Внешние признаки дружбы были налицо, во всяком случае. Но и зависть, злой дух человечества, имела место. Особенно завидовал старейшина большого племени бай Ултан. Приехал он однажды поохотиться в разливах со сворой собак и со свитой. Нуреке вышел, по обычаю своему, встречать соседа. Любимая его гончая с ним. Ултан вроде бы сердечно приветствовал Нуреке, но его свора кинулась на гончую. Загрызли псы Ултана гончую. Огорчился Нуреке, упрекнул Ултана, а тот не то, чтобы извиниться, вызывающе воскликнул:

– В чем ты меня обвиняешь? Собаки мои разгорячились, а моей вины нет!

Задело подобное высокомерие самолюбие Нуреке: приехал в гости, а ведет себя как властелин. Ответ его был достоин главы большого племени и гостеприимного хозяина:

– Кто не может управлять сворой, тому не место в гостях у добрых соседей. Место тому – под подолом жены.

Все ясно: от ворот поворот. Ну и смирись, уйми свое высокомерие, поступи по законам человеческих взаимоотношений, но нет. Вскричал Ултан:

– Люди моего племени! Вы слышали, как он оскорбил меня, вашего властелина?! Значит, он оскорбил и вас. Можем ли мы терпеть?!

Налетела свита Ултана на Нуреке, как свора псов на его гончую, бить и топтать начали. На помощь своему вождю подоспели его соплеменники, окружили и поубивали ултановцев. В ответ ултановцы набег начали готовить. Предлог: месть. Истинная же цель: разорить аул Нуреке и, уничтожив все его племя, захватить богатые земли. Нуреке, однако, предугадал коварные замыслы врагов, встретил их перед аулом. Сошлись племена в кровавой схватке. Два дня, две ночи шел бой. Никого не осталось в живых. Из-за собаки, как гласит легенда, погибло два крупных племени. Тут их и похоронили. Отдельно каждое племя. Два огромных могильных кургана выросло на цветущей поляне.

Антонов раскурил начавшую затухать сигарету, затянулся глубоко и продолжил задумчиво:

– Собачьи сопки – символ мужества людей, отстаивавших свой край от захватчиков. И знаешь, Михаил, отзвук тех далеких событий нет-нет да и проявляется нынче.

Антонов рассказал о Мергене и споре в совхозе о его героизме или предательстве, который отвлекают людей от истинно созидательного труда. Кому-то выгодно мутить воду, чтобы ловить рыбку в этой мутной воде.

– Я встречался с рабочими совхоза, – сообщил Антонов. – Объяснил им, что разногласия эти возникли неслучайно и что кому-то хочется погреть на них руки. Соглашался, что ненавидеть предателей Родины нужно обязательно, что не можем мы прощать тех, кто страну свою любит только тогда, когда она дает ему блага. Но предательства Мергена – факт пока не подтвержденный, поэтому нужно искать истину, но не расходовать энергию на отвлекающие от дела разногласия. Согласились они, что не будут, пока не узнают правды, упрекать родственников Мергена. Теперь истина нужна, как воздух. Много труда и времени придется затратить, чтобы найти ее. А найти необходимо. Когда комсомольцы заставы разыскивали очевидцев подвига Субботина, писали многим ветеранам границы. Много писем у нас хранится. Вот я и надумал сегодня, что, может быть, кто из них знал об откочевке Мергена? Начал читать, а потом мысль осенила: вам, молодым, нужно передать письма. Начнете поиск. Как ты на это смотришь, гвардеец?

– Вообще-то можно, – без особого энтузиазма согласился Рублев. – Отосплю положенное и почитаю завещания пр-редков.

– Да-а, не очень я тебя убедил… Ничего, поймешь важность задания. Должен понять. Вечером я всех молодых соберу.

9

«Наш взводный участок (тогда не заставы, а взводы охраняли границу) упирался в район, где еще не были выбиты белоказаки. Лютовали они жуть как. Вспоминать сейчас даже страшно. Атаманил у них генерал казачий. Толстый боров, в два обхвата. Приведут к нему пленного, он приказывает раздеть и звезду на груди режет».

Виктор Кириллов остановился, достал сигарету, помял ее и положил назад в пачку. Проговорил зло:

– Садист!

– Неправильно ты говоришь. Он звезду резал. Звезду! – возразил запальчиво Рашид Батрединов. – Басмач он! Басмач!

– Вы сбегайте спр-росите, кто он – садист или контр-революционер? – вмешался Михаил Рублев.

Рашид посмотрел на Рублева. В глазах недоумение? Глупый ли он, или дураком прикидывается? А Михаил выдержал паузу и басовито, с хрипотцой, явно подражая старшине, сказал:

– Давай тогда читай, Виктор-р, дальше, р-раз нет возможности взять интер-рвью у самого генер-рала.

Виктор продолжил:

«На одном из совещаний командиров взводных участков было предложено выкрасть борова, привести в штаб полка и судить. Командир полка согласился. Он еще добавил, если уберем атамана, многие казаки перекинутся к нам.

Легко сказать – привезти. Белоказаков в том районе тьма-тьмущая. И у генерала охрана – не подступись. Надумали свадьбу в станице, где генерал жил, сыграть. И его пригласить. Приготовили все, как надо. Среди гостей – наших пятеро. Пир горой пошел. Льют и льют в борова самогон, а у него – хоть в одном глазу. Но все же поднакачали его. Ну, думают наши, выйдет до ветра, – мешок на голову – и на коней. А боров встал, покачнулся и говорит, чтобы кровать, для молодых приготовленную, ему показали. И он там спать ляжет. И невесту к себе потребовал.

Перемигнулись наши: брать, дескать, пора. Лампу затушили, хвать борова, в рот кляп, самого в мешок, на коней – и к своим. Все пикеты и дозоры обошли, без шума вернулись. Занесли мешок в канцелярию взводного участка, развязали, а в мешке – повар генеральский. Перепутали впотьмах. Вошел, должно быть, с едой в тот момент в комнату Его и схватили. Толщина-то одинаковая…»

– Повар-ра, понял! Повар-ра! Железно р-ребята ср-работали, – со смехом воскликнул Рублев. – Толщина одинаковая…

– Чего ты гогочешь? – сердито оборвал Рублева Кириллов. – Вдумайся. Жизнью они рисковали. Жизнью своей молодой. Ради жизни других. А как пикеты обошли и дозоры. Без шума вернулись. Мастерство! Ну а если бы шум. Их-то всего пятеро. Пятеро! Вдумайся. А ты: ха-ха-ха, – одарил Рублева недовольным взглядом и принялся читать дальше:

«Развернулись они молча и вышли из канцелярии. А потом слышу, кони в намет взяли. Выбежал, а их и след простыл. Куда, думаю, их черт понес? Не обратно ли?

Они и в самом деле вернулись к казакам. Прибыли на пятый день. Один убитый. Четверо израненных привезли убитого товарища и генерала толстопузого. Выполнили, докладывают, задание. А как и что там было у них – ни слова. Сняли шапки, когда товарища хоронили, а у самих слезы на глазах».

– Вот как обернулось. А ты «ха-ха-ха». Вникни!

Рублев промолчал. Молча сидели и четверо других молодых солдат, пока Кириллов не взял другой конверт.

– Давайте, прочитаем, – сказал, доставая из пухлого конверта несколько тетрадных листков.

«Косолапов Георгий Сидорович. Подполковник в отставке. В пограничных войсках с 1921 года», – начал он, но в Ленинскую комнату вошел дежурный по заставе и сообщил, что Кириллова и Батрединова вызывает старшина.

– Пошли, раз вызывает, – поднялся Кириллов.

– В этом и пр-релесть службы солдатской. Начальство думает за нас, в каком напр-равлении в данную минуту должны быть устр-ремлены твои духовные и физические усилия, – проговорил Рублев, картинно взмахнув рукой. – Вот так-то, стар-рики!

– Трепло ты несусветное! – одарил презрительным взглядом Рублева дежурный, и уже совершенно другим тоном обратился к Кириллову и Батрединову: – Пошли, ребята. Ждет старшина.

Вышли из Ленинской комнаты и остальные. Рублев остался один. Волей-неволей, продолжать читать письма ему.

«Но, может, подождать, когда вернутся? Слушать лучше, чем самому читать».

Время шло, а никто не возвращался, и Рублев в конце концов взяв конверт, начал его рассматривать. Дело в том, что неделю назад начальник заставы ему лично вручил письма ветеранов, посчитав даже конверты и записав цифру на память.

– Отвечаешь головой. История заставы и история части в них. Организуй читку их со своими товарищами, и если определите, что автор служил в тот период, когда откочевка уходила, напишем ему письмо, обсудив и приняв его на комсомольском собрании.

Но Рублев не был бы Рублевым, если бы, как организатор, сам бы читал письма, тем более что желающие нашлись без труда. Особенно охотно делал это Кириллов. Однако и майору Антонову перстом лба не перешибить. Он быстро раскусил Рублева и теперь специально устроил так, чтобы тот остался наедине с письмами. Голубев с усмешкой встретил затею начальника заставы:

– Плюнет он. Сгребет все конверты и отнесет в свою тумбочку.

– Поглядим, кто из нас прав.

Правым оказался Антонов. Без всякой охоты, но Рублев все же продолжил читать начатое Кирилловым письмо:

«Если уж ошибку какую где допущу, не обессудьте. Шашку моя рука держать привыкшая, а вот перо не научена. Некогда было. Шашкой и карабином завоевывали мы для вас, внуки мои, право учиться…»

Когда Миша Рублев учился в седьмом-восьмом классах, он, читая книгу, рисовал в своем воображении сцены прочитанного, переживал вместе с героями, старался подсказать любимому герою, как поступить, чтобы не попасть в беду, разоблачить зло и победить его. Но потом перестал «фантазировать». Не сразу перестал. Постепенно отвыкал. Обрывал себя. Заставлял не думать о судьбах книжных героев, а потом и читать книги перестал. Кумир их компании Эдик Цуров часто цедил сквозь зубы, то и дело сплевывая:

– Уважающему себя человеку не подобает витать в облаках в этот суровый век реализма. Живи сегодняшним днем, бери от жизни сегодня все. Что будет завтра – мы не знаем. Мечтательность к лицу лишь девицам изнеженным.

И вдруг, совершенно безотчетно, в воображении Рублева возникали, сменяя друг друга картины тех боев – так захватило его простое, но пронзительное своей искренностью извинение ветерана. Несколько минут он как бы переселился в далекое прошлое, но спохватился, одернув себя:

«Что с тобой, кор-решь?»

И еще подумал, коли речь идет о двадцать первом годе, а откочевка ушла десять лет спустя, читать письмо нет нужды. Может, сложить все конверты в стопку – и шагом марш хотя бы в курилку. Вопреки же этому мнению, взял следующее письмо… Напечатано на машинке. Бумага – что надо. Лощеная.

«Представляю себя вам, сыны и внуки мои. Бывший красноармеец Аржанов, ныне доктор медицинских наук, профессор. О Субботине ничего поведать не могу, но, считаю, полезно вам будет узнать, внуки мои, о других героях. Их в те годы было множество. Именно – множество! Для первого знакомства с вами поведаю об одном из них. О заместителе начальника заставы Нагорном. Имя и отчество, простите, запамятовал. Года. Сколько их прошло?! И каких!

Событие, которое я опишу, произошло в 1932 году. В июне или в июле.

Сложная тогда была ситуация. Богачи тогда подбивали своих соплеменников-бедняков уходить за кордон вместе со скотом и всем имуществом, байским, конечно, чтобы не вступать в колхозы. Много ездил тогда по аулам Нагорный. Он хорошо говорил на местном языке и часто выступал пред пастухами. Смерть все время витала над его головой: выстрел байского наймита мог оборвать речь на полуслове. Но Нагорный, как, впрочем, и другие пограничники, не думал о смерти, он нес людям большевистскую правду. И бедняки начали понимать, на какой пагубный путь толкает их родовая знать. Люди оставались на родной земле и строили новую жизнь.

Друзей у Нагорного становилось все больше и больше. Интересный факт: поп местного прихода подарил Нагорному серебряную цепочку от креста, сказав при этом: “За правое дело ты борешься. Прицепи цепью, крестом осененную, к кобуре наган для надежности”.

А врагов разве меньше было? Баи, кулаки и их наймиты – банды Келеке и Бексеита, в которых добрая прослойка была из белоказаков, запугивали бедняков, убивали непокорных. Как по острию бритвы ходил Нагорный в то поистине судьбоносное для страны время, но сколько ему ни говорили, что ездить по аулам и станицам нужно хотя бы с отделением пограничников, он никогда не делал этого. Брал только коновода.

Говорил он мне как-то откровенно: “Меня смелым, даже излишне смелым, безрассудно смелым считают, а я, как и все. Еду иной раз в аул и боюсь. Да, да – боюсь. Убить могут. Зарезать. Но охрану брать нельзя. Не в бой же идем, а выступать перед пастухами. Выступать. Нести правду людям. Ну, если же правду штыком подпирают, не верится в нее”. Вот такой он был, Нагорный. Комиссаром его звали в аулах и станицах. Да и мы иной раз его так называли.

Однажды на заставу прискакал пастух. В пыли весь. А конь под ним мокрехонек. Кричит что-то Нагорному по-своему. Многие из нас язык местный понимать немного стали и уловили, о чем пастух сообщает. Род его, запуганный бандитом Келеке до полусмерти, готовится к откочевке за кордон. Нагорный на коня – и в горную долину. Коновода даже не взял.

Ускакал, а мы сомневаемся, не поспешить ли ему на помощь? Решили – нужна ему помощь. Отрядил начальник заставы всех свободных от службы, и мы – тоже на коней. Спешили, естественно, но в двух местах дорога обвалами была завалена. Мы предположили, что вызваны они специально бандитами после того, как Нагорный здесь проскакал. Так оно и оказалось в действительности. В общем, прибыли мы на помощь к шапочному, как говорится, разбору. Нагорный лежит возле юрты на ковре, весь в крови.

Но я, сыны и внуки мои, опишу, как все произошло там, в долине. Когда Нагорный подскакал к аулу, Келеке там как раз речь держал, сидя у байской юрты на постеленной поверх ковра шкуре жеребчика. А шкура та символизировала верх уважения к гостю. Келеке внушительно говорил о каре Всевышнего, которая упадет на голову каждого, кто предаст веру предков и поддастся безбожным Советам. Скажет предложение, отхлебнет глоток бузы – крепкого напитка из пшена и кислого молока – подождет, пока родовая знать накивается в знак согласия и одобрения, затем только вновь продолжит. А пастухи перед ним стоят, опустив низко головы и скрестив руки на животах. Знают, до Творца Всего Сущего далеко, покарает он или нет – это еще вопрос, а вот Келеке, пойди поперек его слова, пустит в ход камчу или клинок.

Подскакал Нагорный к юрте, спрыгнул с коня и прошел на ковер, на котором сидели Келеке и родовая знать. Те растерялись даже. Не ждали, что вот так, без оружия, без надежной охраны пограничник приедет в аул, в котором Келеке находится. Они считали, что пограничники его очень боятся. Нагорный же встал впереди главы банды и начал говорить, что советская власть – бедняцкая власть, поэтому богачи и ведут против нее войну. Поднялся Келеке и хлестнул Нагорного камчой. Кинулись на Нагорного телохранители Келеке, стегать плетьми Нагорного стали. Вздрогнула, насупившись еще больше толпа пастухов, а Нагорный стоял и не переставал говорить. Даже не отирая кровь с лица. Смотрите, дескать, джигиты. Смотрите. Вот так, и вас поодиночке всех засекут плетьми. Правды, дескать, они боятся. Ложью живут.

Келеке вскочил, кричит на Нагорного, чтобы замолчал, а тому – что за указ бандитский? Тверд в своих речах. Сбили тогда с ног комиссара, топтать ногами принялись, бить не только плетьми, но и сапогами. Потом подняли окровавленного и приказывают, чтобы признался, что поддался дьяволу и тот учит его сбивать с пути истинного правоверия. “Говори!” – орут во все глотки. Нагорный и заговорил. Бесстрашно:

– Баи запугали вас, джигиты! Ложью опутали. Бедняки всех наций – братья! Богатеи всех наций – враги им. Гоните кровососов!»

Рублев достал сигарету, закурил, но тут же спохватился. Затушил ее и сунул обратно в пачку.

В Ленинскую комнату вошел Антонов и остановился у порога. Рублев даже не услышал этого, в его встревоженном воображении рисовались сцены избиения Нагорного, он словно воочию видел кровь на его лице, на руках, видел рассеченную плетками гимнастерку и красные рубцы на теле, видел перекошенные в бессильной злобе лоснящиеся лица баев, даже слышал их срывающиеся от гнева голоса: «Говори!» – в ответ же твердое: «Гоните баев!» – и продолжал читать письмо.

«Сбили Нагорного. И тут один из пастухов крикнул: сколько, мол, волков кровожадных терпеть будем?!

Бросились, подняв палки пастушьи, несколько молодых пастухов на выручку Нагорному, но Келеке выхватил маузер и выстрелил в грудь первому подбегавшему к баям джигиту. Рассчитывал напугать, но получился обратный эффект: пастухи озлились. Навалилась толпа на баев и телохранителей главаря, скрутили им руки и в юрту затащили всех. А Келеке из его же маузера застрелили. Тут как раз и мы подскакали.

Выжил Нагорный. Месяца два не поднимался с кровати, но выжил все же. Воевал после этого опять с бандитами».

Михаил Рублев вздрогнул, услышав голос майора Антонова.

– Чьи воспоминания читал?

Сперва не понял вопроса, но и, поняв его, сказал все же, что взволновало его так сильно:

– Жел-лезные были люди. Жел-лезные!

– Что верно, то верно, – согласно кивнул Антонов. – Пограничники тех лет – геройский народ. Ни согнуть их было нельзя, ни напугать. А сейчас разве хуже пограничники? – помолчав немного, добавил: – Но попадались и тогда хлюпики. Попадались. Но наша жизнь делала из них мужественных и сильных людей. Трус и хлюпик гибнет первым. Граница – она, гвардеец, такая, с хлюпиками никогда не была и не будет в ладу… – Антонов взял со стола письмо и, посмотрев на подпись, спросил Рублева. – Как ты думаешь, знает Аржанов о Мергене? В те годы служил. Не написать ли ему письмо?

– Можно. Как выбер-ру свободное время, сообр-ражу послание.

– С секретарем комсомольской организации посоветуйся и мне покажи. А сейчас, сложи письма и собирайся в наряд. К реке пойдем. На пост технического наблюдения.

Рублев удивился. На пост раньше и днем, и ночью ходили. После задержания диверсантов прожектор с реки сняли, и теперь он в горах, а на его месте в густых колючих зарослях установили прибор ночного видения. Смонтировали его ночью. Наряды сменялись тоже ночью. Рублев уже нес там службу с Бошаковым. Задолго до рассвета вышли они с заставы, в темноте продирались через тугаи (Рублев с первого раза запомнил странное название колючих прибрежных зарослей) и, сменив наряд, который нес здесь службу с вечера, весь день наблюдали за рекой. Начальник заставы строго-настрого наказывал не выходить из укрытия днем, запретил прорубать или проламывать тропу сквозь тугаи, а подходить к посту каждый раз по новому маршруту. И вот теперь сам собирается идти на пост днем. Отпала, что ли, необходимость маскировать прибор? Ухмыльнулся, упрекнув себя: «Ишь ты, обеспокоился. Пусть начальство думает», – но все же спросил:

– А почему днем?

– Тропу дневную пробивать. Бошаков, ты и я. Пилы возьмем.

– Товарищ майор, – вошел в Ленинскую комнату с докладом старшина Голубев, – пилы и садовые ножницы приготовлены.

Замолчал, почувствовав запах табачного дыма.

– В курилку Ленинскую комнату превращают, – проворчал сердито. – Знать бы, кто это сделал?

– Тут и гадать не нужно, Владимир Макарович, – ответил Антонов. – Рядовой Рублев курил. Читал письма ветеранов, разволновался, забылся и…

– Так что ли? – сердито спросил Голубев Рублева. – Где окурок?!

Рублев достал сигарету, почти целую, из пачки и показал.

– Вот она, товар-рищ стар-ршина.

– И карманы окурками пачкать не положено, – все еще строжась, проговорил старшина. – Иди и выкинь в урну. Разволновался! Забылся! Солдат называется… На первый раз прощаю. Понял?

– Так точно! – ответил Рублев, собрал письма и обратился к начальнику заставы: – Р-разр-решите идти, товарищ майор?

Через четверть часа, взяв ножовки и садовые ножницы, вышли они с заставы и спустились вниз, в старое русло. Свернули с дороги в камыши, и сразу стало трудно дышать.

Первый раз Рублев оказался в зарослях камыша днем, когда солнце в зените и припекает так, что все живое – и птицы, и насекомые, и зверушки – стараются укрыться в тени. Ему показалось, будто попал он в парилку как раз в тот момент, когда на полке хлестал себя веником Яков Нечет и просил умоляюще, со стоном, плеснуть на каменку еще ковшик. Но если в парилке пахло распаренным веником, то в камышах воздух был затхлым, словно протухшим, и пыльным. Белая камышовая пыль сразу же легла тонким слоем на зеленые фуражки, и они стали уже не зелеными, а седыми, вскоре же вовсе белыми. Побелели, словно их обсыпали сахарной пудрой, гимнастерки и брюки, пыль въелась в голенища сапог, от нее нестерпимо першило в горле.

Так же много в камышах, как и пыли, было комаров. Они зло зудели, лезли в глаза и нос, в уши, облепляли шею, лоб и, как ни отмахивался от них Рублев, они наседали, мстя, казалось, за то, что люди потревожили их, в такую жару выгнали из тени широких камышовых листьев.

«Дает майор! – с неприязнью думал Рублев. – Что, нельзя по дороге идти?»

Антонов же, словно поняв мысли Рублева, повернулся к нему и повелел:

– Сильней приминай камыш. Чтоб не вдруг поднялся. Самому здесь ходить. По дороге нельзя. Просматривается она с сопредельной стороны в нескольких местах. И если засекут, что наряд здесь прошел, а обратно не вернулся, догадаются, что есть у нас где-то на реке пост наблюдения.

Более часа проминали они новую тропу до песчаной гряды, когда же вышли в конце концов из камышей, едва ощутимый ветерок коснулся их потных лиц, и они вздохнули полной грудью сухой, горячий воздух, полный аромата луговых цветов. Словно из ада в рай попали.

– Потр-ряс! – с наслаждением протянул Рублев и еще раз глубоко вздохнул. – И комар-ры, собаки голодные, остались в своих вонючих логовах.

Антонов, вытерев платком пот на лице и шее, скомандовал:

– Дальше – под прикрытием барханов пойдет тропа. Пригнуться – и за мной.

Пошагали меж лессовых барханов. Еще медленней, чем в камышах. Чтобы не вспугнуть фазанов. Сейчас они купаются в пыли, и, если идти медленно, фазан убежит в тугаи или за другой холм, а если быстро, то затаится за колючим кустом, а когда останется до него несколько метров, взлетит с громким криком.

– Почему, гвардеец, идем медленно? Знаешь? – спросил Антонов Рублева.

– Спешить, вер-роятно некуда, – пожав плечами, ответил тот.

– Здорово выкрутился. Но я спрашиваю серьезно. Знаешь? Нет? Тогда слушай и запоминай. Наматывай на ус.

И Антонов, продолжая медленно двигаться между барханами, стал рассказывать молодому пограничнику о том, что на утренней зорьке фазаны садятся на деревья, обычно облепляя их стаями, потом спускаются вниз и пасутся, насытившись же, перебираются на лесс. Вечером – вновь в тугаи. Когда же он стал рассказывать о том, что фазаны с шумом взлетают неожиданно, Рублев вставил свое слово:

– Видел. Потр-рясно. Как огня комок распушенный вырвался из-под ног. И криком своим пер-репугал.

– Зрелище, безусловно, захватывающее, если петуха поднимешь. А шум? Свой маршрут нарушителю демонстрировать? Не положено нам шуметь. Учись сливаться с природой. Наблюдать. Слушать. Что неясно, спрашивай. У офицеров. У старшины. У своих опытных товарищей. Но одно запомни: сам не станешь учиться – советы не помогут. А граница, я уже говорил тебе, свои законы имеет. И хочется нам или не хочется, выполнять их мы обязаны. Все без исключения. Понятно?

– Уловил.

Оставшиеся несколько десятков метров до тугаев прошли молча. Большие кусты барбариса в этом месте вплотную подступали к барханам, а иные забирались даже на лессовые склоны. Они были не так раскидисты, как их собратья, которые росли ближе к воде и под их защитой, на них не так густо висели ягоды, пока еще зеленоватые, похожие на миниатюрные «дамские пальчики», но кусты эти защищали своих более пышных собратьев от песчаных суховеев, принимая их безжалостные удары на себя, от наглого песка, который нахально протягивал свои сыпучие языки к зелени, стремясь засыпать и уничтожить ее. На границе жизни и смерти стояли эти барбарисовые охранники своих более счастливых собратьев.

– Вот так и у нас, у людского сообщества, – проговорил Антонов, обращаясь к Рублеву. – Кто-то всегда в первых рядах. На страже благополучия своих собратьев.

10

Вечерело. Заря угасала над тихим озерком в камышовых разливах. Оно, почти крохотное, начало подергиваться чернью и стало все более походить на большое воронье крыло. Ночь зябко опускалась на озерцо, на окружавшие его плотной стеной камыши. Все реже и реже раздавались охотничьи выстрелы. Вот они прекратились вовсе. В успокаивающимся предночном воздухе уже не проносился знакомый каждому охотнику, но всегда неожиданный тревожный свист крыльев стайки чирков или шилохвосток. Но какой охотник покинет свой скрадок сразу же после того, как закончится вечерний перелет? Нет, он подождет. Вдруг налетит запоздалая стайка. Охотники – народ упрямый и терпеливый.

Кому-то на соседнем озерке повезло: прогремел дуплет, звонко плюхнулась на воду выбитая из стайки утка и – снова тишина окутала камыши с мелкими озерами-блюдцами. Но вот заскрипели уключины, послышались всплески воды, затрещал и камыш под ногами тех, кто двинулся к местам своих стоянок. Немного погодя по краю разливов замерцали костры, разгораясь все ярче и ярче, то освещая палатки и кузова машин, то отступая под нажимом темноты.

– Ну что?.. Идти неволя, Сергеич. Костерок запалить пора бы.

Антонов не ответил. Он смотрел на костры, которых становилось все больше и больше. Воздух вокруг каждого из них, казалось, сгущался от наседавшей черноты, и эта огромная густая чернота давила свет, сжимала его, как обручем; и свет то разрывал этот обруч, то снова отступал, сжимаясь, но, собравшись с силами, вновь отвоевывал у темноты кусок камышовой стены, почти голые барханы и кромку безбрежной степи. Эта борьба тьмы и света зачаровала Антонова, и ему не хотелось ни двигаться, ни разговаривать. Она, упорная борьба та, наводила Антонова на философские мысли о вечном противостоянии тьмы и света, добра и зла, дружбы и вражды…

– Костерок, говорю, запалить самое время.

– Раз пора, значит, пора, – ответил Антонов и с неохотой вышел из своего скрадка.

Молча они пошагали по тропе, пробитой ногами охотников, к тому месту, где оставили вещмешки, бурдюк с водой и сухие дрова. Покоренные темным безмолвием, они боялись спугнуть покой засыпающей природы, и лишь когда на дальнем озерце прогремело несколько дуплетов, Янголенко сердито пробурчал:

– Охотнички! Разве возьмешь всех уток? А впотьмах и цаплю саданешь в самый раз заместо чирка. Жадность обуяла.

– Возможно, Дорофей Александрович, охотничий азарт?

– Азарт! Азарт! Выдумки чистоплюев. Ты – человек, и ум тебе даден, так и руководи собой. Азарт! Хм. Понавыдумают же чушь.

Антонов с улыбкой слушал ворчание старого охотника. Майор не мог понять Янголенко: считается лучшим охотником на всю округу, а не признает охотничьего азарта. Ему вспомнился разговор, который произошел однажды на охоте за фазанами. Несколько лет назад это было. Взяли они тогда по паре петушков и к дороге направились, где машина их ждала, а из-под ног петух поднялся. С криком. Вскинул Антонов ружье, отпустил метров на двадцать фазана и с левого, чекового ствола выстрелил. Вздрогнул петух, перевернулся и комом на землю. Радостный побежал к убитому так ловко петуху Антонов и не удержался, чтобы не похвалиться перед Янголенко:

– Удачный выстрел. Сразу наповал.

– Душегуб ты фазаний, вот что я тебе скажу. Ишь ты, не удержался. Ловкий выстрел. Хы.

Удивлен и поражен был теми словами Антонов. Какой охотник удержится, не вскинет ружье, если фазан из-под ног вылетит с трепетом и криком? Нет, он не понял тогда Янголенко, не понимал и сейчас. Ведь не что иное, как азарт охотника уводил самого Янголенко из дома днем и ночью, зимой и летом. В мясе он не нуждался: имел полтора десятка овец, всегда держал на откорме одну или даже две свиньи, еще и бычка к осени нагуливал. Были у него куры, утки, гуси, цесарки и даже индюшки. Да и не любила его жена, Антонов знал это, мясо дичи, и Янголенко частенько привозил козла убитого или сайгака на заставу. И что важно – оставлял все свое хозяйство на какое-то время без пригляда, на жену, ради охоты. Вот и в этот раз, когда Антонов попросил старого охотника провести его по заброшенным тропам старого русла, тот согласился, но поставил условие, что пойдут они в день открытия охоты.

– Зорьку вечернюю позорюем на моем озерце, оттоль уж и пошагаем по тропам.

Антонов видел, как спешил Янголенко на свой мысок, чтобы никто не опередил (много совхозных охотников выехало в тот вечер на озерковые окна в камышах), как старательно готовил скрадок, как замер и не отрывал взгляда от противоположного берега, откуда обычно тянут с полей утки на ночлег, а когда крякуха вылетела из-за камышей справа и он, замешкавшись с выстрелом, промахнулся, то сердито обозвал себя губошлепом, торопливо достал сигарету и несколько раз жадно затянулся. Это что? Не азарт?

Сейчас, однако, Янголенко отчего-то ворчал:

– Дорвутся до ружья – удержу нет…

Он ожидал, видимо, что и Антонов начнет ругать стрелявших в потемках охотников, но майор помалкивал. Замолчал и Янголенко. А когда подошли к облюбованному месту для костра, отстегнул удавку от патронташа, взвесил на руке каждую утку и, выбрав побольше и пожирней, сказал:

– Вот эту и запечем.

Антонов принялся разжигать костер, а Янголенко, распотрошив утку и посолив внутри, стал обмазывать ее толстым слоем глины, проверяя, чтобы нигде не выглядывали из глины перья.

– Эка важность, думаешь, что перо обгорит? А смотри ты, мясо паленым сразу пропахнет.

Покрутил в руке куклу глиняную, убедился, что все сделано как нужно, положил осторожно на землю. Рядом с костром вырыл яму, нагреб в нее уголь, золу из костра, уложил на них утку и засыпал сверху землей.

– Теперича давай, Сергеич, костер сюда перекантуем.

Передвинули костер, подложили дров побольше, чтобы, как сказал Янголенко, прогрелась получше уточка, и легли рядом на разостланную плащ-палатку.

– Вот лежу я, Сергеич, и соображаю, чего ради ты сам старое русло прочелночить задумал? Аль солдат после водить станешь?

– Безусловно.

– Ты третий десяток поди округлил?

– Да. Перевалило за тридцать. Но что из этого? Не думаешь ли ты, Дорофей Александрович, что пора мне в мягком кресле покоить усталые кости?

– Не грешно и остепениться чуток. Заместитель твой, что тебе огурчик нежинский. Ноне пуля его, верно, приласкала. Погодил бы малость, пока подживет рана, и послал бы его со мной. А у старшины живот через ремень пучится.

– Хватает и им работы. Дела на заставе, Дорофей Александрович, на печи лежать не позволяют. Не тебе это рассказывать. Давно ли сам в старом русле диверсанта обкладывал? Русло – самое для них надежное укрытие. Знать камыши мы должны, как свою ладонь. Вот с себя я и начинаю. Да мне и легче, я тут больше всех бывал, многое мне уже хорошо знакомо.

– Засиделся ты на заставе. Засиделся. Пора бы уж тебе…

– Надоел, получается?

– Пустое молоть зачем? Нам лучшего не нужно. Уважают тебя в народе. Поначалу всякое плели: гордец, мол, чистоплюй. Не пошел на одну свадьбу, на вторую свадьбу, вот и сказ такой пошел. Не запамятовал небось как на путь праведный наставлял я тебя? Забижал, дескать, народ. Тебя как первого гостя ждут, а ты… Прошлое это все дело, что о нем толковать, а вот Субботина давеча разыскал, с Мергеном докапываешься. Люди знают. Тебя же уважающе мыслят, что пора тебе чины добывать. На учебу в академию вашу ехать. И иное вовсе толкуют: когда один хозяин долго в колхозе или в совхозе – крепкими хозяйства бывают, а когда сменяются раз да другой – захиреют, не заметишь как. Так вот и застава. Вот поди и рассуди, где резон. По мне, так приспело тебе шагнуть вверх.

– Действительно, кто знает, как лучше? Только я такого мнения: пограничник – не мотылек. Тому можно порхать с места на место, а нам границу охранять положено. Знать свой участок лучше, чем жена кухню знает. А я вот здесь какой год, и то тебя на помощь позвал.

– А ведь убедил чуток, – согласился Янголенко, встал и начал подкладывать в костер дрова. – Пусть пожарчее. Пропечет покрепче уточку. Подремаем давай часика полтора, она и поспеет.

Вернулся на свое место, лег и уже через несколько минут стал тихо похрапывать. Голова его удобно лежала на широкой ладони, борода, густая, черная, колыхалась в такт дыханию и тускло поблескивала в отсвете костра, как вороненая сталь, а редкие седые волосы искрились, словно серебряная канитель. Антонов же никак не мог отдаться беспечному отдыху. Он время от времени вставал, подбрасывая в костер сухие поленья, ждал, когда они разгорятся, и снова ложился. Делал майор все это тихо, чтобы не разбудить спящего Янголенко. Мысли же его были далеки от тихости. Они, как все время после задержания диверсионной группы, были тревожными и волнующими. Не переставал он мысленно прорабатывать действие заставы при любом из вариантов нарушения границы, все более склоняясь к тому, что очередной переход, скорее всего, будет по реке. Спустятся, двое или трое, до старого русла, переждут несколько дней в камышах, потом – к геологам. Не успокоятся, пока не выкрадут нужные им документы. И еще одна забота: как поведут себя во время поиска молодые пограничники? Первое испытание вроде бы выдержали. И только Рублев… Да, орешек. Обузой может стать.

Невольно его мысли более всего сосредоточились на Рублеве.

Чего не хватает парню? Выучен. Сыт. Обут. Одет. Брюки, чтобы за модой угнаться, сам об этом с гордостью говорил, в хлорке травил. А мог ли он, Игорь Антонов, позволить себе такое? Один костюм имел на выход. Не новый. От брата перешел. Вот и утюжил его пред тем, как надеть, чтобы не так было заметно, что поношенный. Дома же ходил в залатанных брюках и заштопанной рубашке. А когда в армию провожали – семейный совет собрался. Обсуждали вопрос, в чем ехать. Не костюм же единственный надевать?

Постирала мать старенькие брюки, заплатки новые поставила, погладила и сказала со вздохом:

– Вот теперь, как новые.

«Пережил бы такое Рублев, не стал бы небось куражиться», – подытожил было свои размышления Антонов, но тут же поперечил себе: неестественна нищета для подрастающего поколения. Только разорительная война довела страну до такого состояния. И это понятно. А вообще-то для прогресса просто необходимо, чтобы дети росли в сытости и уюте, в обществе грамотных и воспитанных людей, от которых получали бы не только знания, но и жизненные ориентиры. К этому вроде бы идет. Не так стремительно, как было бы желательно, но идет. И плоды уже видны. Бошаков тоже имел возможность носить протравленные в хлорке джинсы, однако не носил. И Нечет не носил. И Кириллов. Но и Рублев не одинок. Хиппуют не десятки, а сотни и тысячи молодых парней и девушек. Отчего? Обезьянничают, стремясь не отставать от Запада и Америки? Может быть?.. И вдруг его осенило: извращенное отношение к жизни не просто наносное, но хорошо продуманные и ловко организованные действия тех, кто владеет богатством, неважно, накопленным праведно или махинациями и грабежом. Не хотят они никаких осложнений, поэтому через своих сынков и дочек сбивают с пути истинного молодежь, особенно активную ее часть, под предлогом приобщения к великой культуре, чтобы потом эта самая молодежь, не имея образования доброго, не имея профессии, пошла бы им в услужение, выполняя самую грязную и тяжелую работу. В услужение тем отпрыскам богатеев, которые вроде бы тоже прожигали жизнь ради процветания великой культуры.

Даже понятие культуры нации специально втиснули в узкие рамки, которые Антонов называл грубовато, но по сути своей верно: песен и плясок. Выгода прямая: не нужно, чтобы простонародье задумывалось об истинных факторах культуры нации: промышленной культуре, агрикультуре, науке, культуре военного дела, и главное – культуре правления и распределения материальных благ в обществе. Вот что кроется за безвинным вроде бы увлечением модными джинсовыми брюками и такими же юбчонками.

«Вот об этом нужно серьезно поговорить с Рублевым. И не только с ним», – решил Антонов. Мысли его вновь сменили направление. О предполагаемых маршрутах прорыва через границу думалось, но уже более спокойно. Майор не заметил, как заснул.

Первым проснулся Янголенко. Сел, потянулся и сладко зевнул. Спросил сам себя:

– Утка, должно, поспела?

Выгреб ее из-под костра. Белая прокаленная глина звенела, как кирпич после хорошего обжига, да и по твердости она не уступала кирпичу.

– Во! В самый раз достал, – постукивая по звенящей кукле, проговорил довольный собой Янголенко, повторив еще раз: – В самый раз достал. Чуток остудится и – пальчики оближешь.

Он разбил глину и снял ее вместе с перьями, разделил утку на две половины и одну из них подал Антонову.

– Держи.

– Не многовато ли?

– Бери знай. Еще добавки попросишь.

Мясо, добротно прожаренное, но не очень мягкое, пропитанное растопившимся жиром, было невероятно вкусным, и Антонов не заметил, как съел всю половину крякухи. Первый раз майор ел с таким аппетитом так вкусно приготовленную дичь.

Янголенко управился со своей половиной еще быстрей, налил чаю в кружку, отхлебнул и проговорил мечтательно:

– Вот где, скажи ты мне на милость, где еще так покойно может быть? Нигде! Только на охоте. Человек, если в корень глядеть, зародился как охотник. Как добытчик. Убил – съел. Это уж апосля обзавелся скотом. Ну и пошел дальше без удержу. Машины всякие. А что природа имеется, забывать стал. Хошь я тебе, Сергеич, тандыр-гуш приготовлю? Добывай на осень лицензию на тека. Прямо в горах и устроим пир. Выроем яму, прокалим ее и тека в нее повесим на палках. На полсуток, травой и дерном покрывши. За уши не оттянешь. Знали предки вкус в мясе.

– Хорошо, – согласился Антонов. – Лицензия за мной. Троих-четверых солдат возьмем.

– Пущай и солдаты будут. Приобщаются пущай к природе. А теперича давай еще по кружечке чайку – и пошагаем, значит. Вон, заря уже.

На востоке едва заметная полоска побелила краешек неба, а пока они допивали чай, укладывали вещи в вещмешки, полоска та стала шире, заметней.

– Ну, с богом, – благословил себя Янголенко и зашагал по тропинке в камыши.

По мере того как они углублялись в старое русло, воздух заметно менялся. Он становился затхлым, все более пропахшим болотом. Тучами поднимались комары и с остервенением налетали на потревоживших их людей. Антонов надел накомарник и кожаные перчатки.

– Что, кишка тонка? – с усмешкой спросил Янголенко, но накомарник тоже надел.

Поднимая комаров и камышовую пыль, они шли по узенькой тропке между двумя высокими стенами столетнего камыша все дальше и дальше, в самое сердце разливов старого русла. Взошло солнце, и сразу стало нестерпимо жарко. Дышалось с трудом. Хотелось поскорей выйти из этих обсыпанных мукой гниющих зарослей, подставить лицо свежему ветерку, но Янголенко и Антонов все шли и шли вперед, время от времени прополаскивая рот водой. Старый охотник переводил Антонова с одной кабаньей тропы на другую, показывая непроходимые места. У таких мест Антонов оставлял заметки. Привал они сделали часа лишь через три на берегу небольшого озерка, подернутого жирной, словно мазут, коричневой пленкой.

– Поглядишь, дно вроде топкое, а напрямки можно перешагать через него, – дал Янголенко характеристику озерку и, удобно устроившись на кочке, достал фляжку с водой. Опустил ее в воду до самого горлышка. – Пущай охолонится чуток.

Не спеша, наслаждаясь возможностью вытянуть уставшие ноги, открыли мясные консервы и позавтракали.

– Часам, должно, к десяти пришагаем к заставе, – высказал предположение Янголенко, и Антонов согласился:

– Да, не раньше. Ладно, пошли, Дорофей Александрович. Засиделись.

Не отставая ни на шаг, двигался Антонов за старым охотником, стараясь до мелочей разобраться в лабиринте кабаньих тропок, оставлял заметки, а сам уже обдумывал «план освоения», как он его мысленно назвал, старого русла. Он намеревался первые раза три сводить «стариков» – Бошакова, Нечета, Акимова, старшину Голубева и зама своего Ярмышева, после чего, уже самостоятельно, водили бы они и своих сверстников, и молодых солдат.

«Каждый день сюда группу. Каждый день».

И вовсе не предполагал Антонов, что в это самое время застава бурлила. Кипела, что называется, страстями. Случилось невероятное: у Григория Кильдяшева пропала зажигалка. Утром он проснулся, сунул руку в тумбочку по привычке, чтобы прежде всего пройти в курилку и подымить всласть сигаретой, но зажигалки на месте на оказалось. Заглянул в тумбочку – не видно. Осмотрел карманы гимнастерки и брюк, приподнял подушку – пусто.

«Кто-либо взял, что ли? Но мог бы спросить, в конце концов. Никто без спроса раньше не брал. Может, не хотел будить?» – подумал Кильдяшев и прошел к дежурному по заставе. Дежурил ефрейтор Бошаков.

– Зажигалку мою, Павел, не видел, кто брал?

– А где она была?

– В тумбочке. Туда перед сном всегда ложу.

– Нет, не видел. А ты, может, ее в другом месте забыл? Вспомни.

– Хорошо помню, в тумбочку сунул. Ехать нужно в село со старшим лейтенантом, а я вот – ищу.

– Поезжай, а я выясню у ночных нарядов, когда возвращаться станут. Куда денется? Нужно только сказать потом, чтобы без спроса больше не брали.

Вернулись, однако, наряды, сменился часовой у заставы – никто из них не брал и не видел зажигалки. И встревожилась застава, ибо пропала дорогая для Кильдяшева вещь (все знали, что это подарок любимой девушки), да и сам факт пропажи не укладывался в понятие заставской жизни. Невероятный факт. Пропала бы мыльница, флакон одеколона или пачка лезвий для безопасной бритвы, солдаты возмутились бы не меньше. Нечистый на руку пограничник – разве такое может быть? И вот солдаты начали высказывать самые различные предположения, как теперь найти вора, позорившего заставу. Тех, кто предполагал, что случилось какое-то недоразумение, что все выяснится само собой, остальные даже не слушали.

«Старики» сидели вроде бы своей кучкой и советовались, что предпринять.

– Нет, я советую: все же нужен обыск, – настаивал Семятин. – Ведь у кого-то она находится.

– Будет он ее в кармане держать. Упрятал где-нибудь, – возразил Акимов. – Много шума поднято. Вся заставы знает о пропаже.

– Майору бы доложить. Он уж точно сказал бы, что делать, – дополнил Семятин Акимова. – Но майор обыск запретит, это – как пить дать. Скажет: из-за одной паршивой овцы всех грязью нельзя мазать.

– И правильно, – вмешался в разговор подошедший Бошаков. – Один украл, всех подозреваете. А может, и воровства никакого не было. Вот еще в чем вопрос?

– Верно, Павел, – согласился Нечет. – Но разобраться нужно. Все может быть. Но если сорная трава обнаружится, с корнем ее вырвать.

– Ох! Если найдем!.. – с угрозой проговорил Акимов. – Я настаиваю на обыске. Не нужно майора дожидаться, да и старшему лейтенанту стоит ли докладывать? Сами проведем. И поступим по своему понятию.

– А как потом офицерам в глаза будешь смотреть? – спросил Бошаков и добавил: – Скоро старший лейтенант из села вернется. Доложу ему, он решит. Или начальника заставы посоветует обождать.

Угрозу Акимова и совет Бошакова услышал проснувшийся Рублев. Когда он, проснувшись понял, что застава встревожена пропажей зажигалки, то первым его желанием было сказать громко и весело: «Она у меня в кармане», – посмотреть на удивленные лица споривших, и сказать, что нашел ее на лавочке в спортивном городке. Вернулись они со службы, почистили оружие, а старший не унялся. Сходи, велел, в спортгородок. Покачай мускулы, хлюпиков граница не уважает.

Пошел без пререкания. Привык уже не перечить «старичкам». С уважением начал относиться к их немногословным советам, всегда дельным и всегда уместным. Но не особенно еще усердствовал. Подтянулся всего раза четыре, гирьку двухпудовую выжал. Двумя руками, правда, но все же выжал. И радостно стало на душе. Подумал самодовольно: «Могу же. Есть силенка!» В казарму идти собрался, но увидел зажигалку, покрытую росой. Взял, вытер о гимнастерку и сунул в карман, подумав: «Обрадуется Кильдяшев, получив завтра свой наганчик».

Хотел рассказать обо всем этом, но услышал, с какой угрозой в голосе произнес Акимов: «Ох! Если найдем!..» – промолчал.

«Вдруг не поверят?! Скорей всего, не поверят. Спросят, почему дежурному не отдал? Что отвечу?»

Вспомнил Рублев, как шли на построение солдаты, обходя его. Вспомнил их осуждающие лица, а потом абсолютное безразличие к нему, не знающему, как остановить верблюда. Он испугался. Испугался осуждающих, гневных взглядов сослуживцев, испугался немногословной, но резкой реплики Нечета, испугался «темной», которую, как он считал, могут устроить не поверившие ему солдаты.

Он претворился спящим, лежал, затаив дыхание, пока к нему не подошел Бошаков.

– Подъем. До занятий – хозработы. Тебе вокруг гаража и складов наводить порядок.

Рублев даже обрадовался, что ему предстоит работать возле гаражей.

«Там и выброшу ее».

Поспешно заправил кровать и быстро умылся.

– Я – готов, – доложил Бошакову.

– Хорошо. Бери метлу – и за работу. Уберешь – доложишь, – сказал Бошаков, а когда Рублев вышел, добавил: – Начинает понимать службу.

– Получится из него мужик. Соскребем грязь, заблестит, – согласился Нечет.

– А мне подозрительна его поспешность, – высказал свое сомнение Акимов. – Три дня назад, когда дежурил я, говорю пижону этому, что хозработа тебе – спортгородок убирать вместе с кем-то, не помню уже, то он полчаса телился. Уши свои прополаскивал да шею тер. Да и майор говорит часто, что, мол, за день человека не перевоспитаешь. Согласен я с ним. Тут не то что-то, други. Пойду-ка я к своим собачкам.

Вернулся Акимов минут через пятнадцать. Зашел в дежурку к Бошакову и возбужденно заговорил:

– Рублев украл, гадина! В гараж под ворота сунул. К гаражу подходил и вертел головой, не увидел бы кто, боялся. Ворюга. Гнать таких от границы! Пойдемте к нему, метет там!

Вышли на крыльцо Семятин, Нечет и Акимов и направились было к Рублеву, но в это время вернулся из села «газик» со старшим лейтенантом Ярмышевым.

– Товарищ старший лейтенант, воровство на заставе, – доложил Ярмышеву встретивший его ефрейтор Бошаков по обязанности дежурного по заставе.

– Говорил мне Кильдяшев о пропаже, – прервал ефрейтора Ярмышев. – Вполне возможно, что недоразумение какое-то. Разобраться нужно как следует.

– А мы уже разобрались, – вмешался Акимов. – И вора нашли. Рублев.

– Рублев? – удивленно переспросил старший лейтенант. – Не складывается. Трус и вор – несовместимо. Нет-нет, что-то здесь не так. Факты есть?

– Вот мы и шли за фактами.

Рублев увидел, что Бошаков, Акимов и другие «старики» разговаривают со старшим лейтенантом и догадался: докладывают ему о пропаже зажигалки; он продолжал старательно, не оставляя ни одной соринки, подметать возле складов, с благодарностью думая о себе, как сообразительным малом: «Хорошо я сделал, сунув в гараж. Машину Кильдяшев ставить будет, найдет свой пистолетик, посчитает, что обронил прежде и не заметил. Успокоятся все».

Но удовлетворенность моментально улетучилась, как только увидел, что старший лейтенант вместе со «стариками» направились к нему, – он оробел. Внутри похолодело. Он, правда, еще пытался успокоить себя: «Никто не видел, как я сунул туда зажигалку проклятую. Никто!»

Продолжал подметать, будто не замечал приближающуюся к нему группу. Вроде бы он так увлечен работой, что происходившее вокруг его не задевает. Даже спиной специально повернулся к ним. И вздрогнул от вопроса Акимова:

– Под ворота гаража сунул?! Пошли в гараж!

Рублев переступил с ноги на ногу, положил на плево метлу, вновь переступил с ноги на ногу.

– Я… я… ничего…

– Пошли, говорят тебе!

Открыли ворота гаража и увидели поблескивающую зажигалку-пистолет. Лежала она сантиметров в десяти от порожка. Кильдяшев молча поднял ее, старательно протер платочком и положил в карман.

Все смотрели на Рублева, а он стоял, опустив голову, с метелкой на плече. Вторая его рука висела плетью.

– Что же ты, Рублев?! Воровство на заставе! Позор на всю вселенную! – гневно проговорил Ярмышев и быстро пошел к казарме. Потом остановился и велел Рублеву: – Зайди в канцелярию.

Когда старший лейтенант увидел в гараже зажигалку, то прежняя мысль о том, что произошло не воровство, а какое-то недоразумение, отступила перед, казалось бы, неопровержимым фактом, но тут же он вновь засомневался. Оттого и пригласил на беседу подозреваемого.

Противоречивые мысли порождают неуверенность, и Ярмышев не знал, с чего начать разговор с Рублевым. А тот, войдя в канцелярию, молча остановился у порога. Высокий, тонкий, стоял он, не поднимая головы. Потом снял фуражку. Тонкие розоватые губы плотно сжаты.

– Проходи, садись, – пригласил Рублева старший лейтенант, все еще продолжая обдумывать, с чего начать разговор.

Рублев переступил с ноги на ногу и остался стоять у порога.

– Ну что же ты? Проходи, садись, – более настойчиво пригласил Ярмышев.

И вдруг Михаил изменился. Вроде бы тот же нескладный парень, но не опущенный, а уверенный в себе, готовый кинуться в бой, себя защищая.

– Не воровал я! – решительно, не растягивая и не нажимая на «р», заявил он. – Не воровал! От росы мокрая в спортивном городке лежала. Я убрал ее. Утром, думал, отдам, а тут такое… Испугался я, что не поверят.

– Постой, постой, – прервал его Ярмышев и, открыв дверь, крикнул дежурному: – Всех, кто не спит, в канцелярию. – И снова повернулся к Рублеву. – Проходи, садись. Своим товарищам расскажешь, как было. Поверят ли только? Сразу бы нужно было. Как проснулся. А теперь? Теперь – не знаю…

Замолчал и сел за стол начальника заставы. Думал, что сказать солдатам. Вроде и верил Рублеву, но и сомнение не улетучивалось: «У воров отговорка всегда правдоподобна».

Через несколько минут канцелярия заполнилась. С неприязнью смотрели сослуживцы на Рублева, сидевшего возле стола начальника заставы. Рядовой Кириллов проговорил вполголоса:

– А я с ним и на учебном, и здесь, за одним столом, из одной тарелки хлебушек брал.

Рублев еще ниже опустил голову, и Ярмышев первым отозвался на слова Кириллова:

– А вот он говорит, что подобрал, чтобы отдать хозяину утром. Так он объясняет, – и перекинул взгляд на Рублева. – Доложи.

Рублев, все еще не поднимая головы, рассказал, как зажигалка-пистолет оказалась у него и почему он отнес ее в гараж. Говорил сбивчиво, без обычной манерности, и солдатам, уже привыкшим к его нарочитой небрежности, он показался жалким. Когда Рублев закончил, наступила тишина. Пауза затягивалась. И вот заговорил Кильдяшев. Резко:

– Соловьем ты пропел. А я что, склеротик? Не помню, где ее оставил? В тумбочку положил. В тумбочку! Понятно?! И тут сказки нечего рассказывать. Понравился пистолет, а мне эта зажигалка жизни дороже. Подарок!

Загудела канцелярия, как потревоженный пчелиный улей. Заговорили солдаты, обращаясь друг к другу, высказывая свое отношение к услышанному. Большинство сомневалось в искренности Рублева.

– А не мог сразу, как встал?

– В этом и загвоздка…

– А что бы не отдать дежурному, когда нашел?

– Не существенно это: сразу, потом. Испугался, побежал прятать.

И как бы высказывая общее мнение, ефрейтор Акимов сказал, глядя на Рублева:

– Выложил бы сразу, как тебя Павел разбудил, я бы не усомнился в честности твоей. А то… Понес в гараж. Сам себя в такое положение поставил, вот и нет тебе веры.

– А я не приучен сказкам верить, – проговорил Семятин. – Честный человек честно людям в глаза смотрит. А ему – голову поднять стыдно. Врет и в глаза не смотрит. Ловко же придумал легенду.

Рублев резко встал и, ссутулившийся, с втянутой в плечи головой, словно пряча ее от удара, выскочил из канцелярии. Неожиданный поступок буквально обескуражил всех. Тишина в канцелярии, словно вовсе она безлюдна. Тишину нарушил замполит:

– Не перегибаем ли мы, товарищи, палку? Правду, должно, говорит человек, а мы его – обухом по лбу.

– А что, на руках его, вора, носить? – хмыкнул в ответ Акимов. – Если с выкрутасами его миримся, то с воровством – нет. Хватит. Не верим ему.

– Думается мне, без вины виноватым делаем мы Рублева, – высказал свое мнения Бошаков. – Ты вспомни, Гриша, может, и в самом деле зажигалку в спортивном городке оставил?

– Нет. Точно помню: в тумбочку положил.

– Вот козлы упрямые, – усмехнулся Нечет. – Майора бы сюда, вправил бы кое-кому мозги.

О майоре Антонове думал и Рублев. Медленно, будто ноги его отягощены пудовыми гирями, шагал он в сторону гаража. Для чего? Не знал. Прошел мимо гаража. Вышел через тыльную калитку со двора и остановился. Стоял с низко опущенной головой, думая свою горькую думу.

«Никто не поверил. И Бошаков. Земляк называется… А Нечет промолчал. Верит ли? Нет, наверное. Как и все…»

Хотел было идти по дорожке к могиле Субботина, но увидел верблюда, который лежал возле забора в тени. Повернул к нему и тронул горб.

– Клевая житуха. Нашел тень, улегся – и доволен. Набил колючками живот и тоже доволен. Малина для тебя, а не жизнь. Понял?

Еще раз качнул горб, повернулся и пошагал к могиле Субботина. Остановился у изгороди. Стоял и смотрел на зеленую траву, на обелиск.

«Здесь похоронят? Или? Припасли как раз для тебя розу. Вернется майор, расскажу ему, если он тоже не поверит, тогда уже…»

Спустился вниз, постоял возле верблюда, прошел к летней курилке, и, увидев, что в ней пусто, решил здесь подождать возвращения майора. Он курил сигарету за сигаретой, не поднимая головы, будто с большим вниманием рассматривая носки запыленных кирзовых сапог, и вовсе не слышал, как подошла к нему Тамара Васильевна. Вздрогнул, когда она спросила:

– Что, Миша, один грустишь?

– Да так…

– Так ничего не бывает, – сказала она и присела рядом. – Я, в общем-то, к тебе шла. Книгу тебе несла. «Пограничная тишина». Сборник рассказов многих авторов. Любопытные есть рассказы. Хотела Контаровича, да Игорь, майор Антонов, – поправилась она, – сказал, что ты из писем ветеранов многое об истории границы узнаешь, вот современную и выбрала. Воениздат выпустил.

Подала книгу. Он взял ее, не поднимая головы.

– Спасибо.

– Что с тобой, Миша? Не дома ли что случилось?

– Нет.

– А ты мне в столовой в первый день так и не рассказал о родителях своих. Может, сейчас…

– Рабочие они. Отец – столяр. В «Бюро добрых услуг». Мать – на швейной фабрике.

И замолчал. Достал очередную сигарету и закурил.

– Стало быть, здесь, на заставе, что-то произошло? Пойдем-ка ко мне, расскажешь все. Зачем в себе грусть или обиду носить? Пойдем-пойдем, – настойчиво позвала Рублева Тамара Васильевна и встала.

Рублев сунул книгу под мышку, нехотя поднялся и, ссутулившись, пошел следом за ней.

Пробыл у нее пару часов. Пил чай, рассказывал о зажигалке, о родителях, о себе и снова о зажигалке. С обидой повторял, что ему не поверили, хотя он говорил правду. Тамара Васильевна угощала его печеньем, конфетами, вареньем, слушала исповедь, стараясь не перебивать, лишь время от времени задавала вопросы по-матерински мягко, заботливо. А потом поднялась.

– Пора тебе, Миша. Скоро боевой расчет. А на него, ты же знаешь, опаздывать нельзя. И не отчаивайся. Все встанет на свои места. Но от тебя многое будет зависеть. Очень многое. И вот, по-моему, что тебе необходимо понять: командиры строги, даже безжалостны бывают не оттого, что у них черствые сердца. Ответственность большая. Граница! Не имеют они права ни себе, ни тем, кто им подчинен, послабления давать. Дома ты мог делать, что хотел, а здесь жизнь другая. И с товарищами проще веди себя. Кичиться будешь, останешься без друзей. А без них нельзя. Ну, иди-иди, Миша, а то опоздаешь.

Вышел он от Тамары Васильевна успокоенным, но чем ближе подходил к казарме, настроение менялось. Вспомнилась угроза Акимова: «Ох, если найдем…» – и слова Кириллова: «А я с ним из одной тарелки хлеб брал…» – вспомнил осуждающие, гневные взгляды сослуживцев и поежился.

В помещение не пошел. Снова сел в курилке и принялся перелистывать книгу, не вчитываясь в текст, не обращая внимание даже на иллюстрации. Все думал с тоской: «Не верят. И Тамара Васильевна только пожалела, а не поверила. Если бы поверила, пошла на заставу, замолвила бы словечко». Рублев, думая так, не мог знать, что Тамара Васильевна хотела пойти к Ярмышеву, поговорить с ним, но сдержала себя. Не могла она, жена начальника заставы, перешагивать определенные рамки. Единственно, что она могла сделать – рассказать мужу о разговоре с Рублевым, а потом, во время занятий, поговорить с Бошаковым и Нечетом.

Грустные мысли Рублева прервал Бошаков:

– Рублев, на боевой расчет!

Встал молча, посмотрел на калитку с надеждой, не отворится ли она, но не отворилась – не возвратился еще майор Антонов. Прошел в казарму и встал в строй в пыльных сапогах.

– А ну, марш чистить! И живо! – построжился старшина Голубев, осматривавший строй пред тем, как доложить старшему лейтенанту, что застава на боевой расчет построена.

Молча вышел Рублев и направился к крыльцу, возле которого было оборудовано место для чистки сапог. Ссутулился, чувствуя на себе презрительные взгляды солдат. Сапоги почистил быстро, но в строй не поспешил. Остался стоять, устремив неподвижный взгляд на сопку, где облитые горячими солнечными лучами деревья окружали обелиск, словно часовые у знамени. Вздохнул тяжело, услышав сердитый голос старшины:

– Рублев! Где ты пропал? В строй!

Слышал, но не понимал, что говорил об обстановке на участке заставы старший лейтенант Ярмышев, машинально отозвался, когда была названа его фамилия, а затем время службы: часовым заставы с двенадцати часов.

Прошел, после боевого расчета, в курилку. Ждать прихода майора. Сидел один. Никто к нему не подходил. Не хотели. Вот и пустовала курилка, обычно всегда говорливая, либо веселая, либо озабоченная, судя по обстановке. И майор не возвращался.

В одиннадцать часов поднялся и прошел в Ленинскую комнату, зная, что она в это время обычно пуста. Кто лег поспать часок-другой перед выходом в наряд, кто уже собирается на службу, проверяет оружие, телефонные трубки, следовые фонари, рации. Прошел мимо дежурки торопливо. Дверь в Ленинскую комнату закрыл. Сел на то место, на котором всего пару дней назад читал письма ветеранов. Вспомнил о толстом поваре, которого по ошибке выкрали вместо генерала, грустно усмехнулся: «Герои…»

Вздохнув тяжело, достал из кармана ручку и неоконченное письмо домой, оторвал от него часть чистого листка и написал на нем: «Не брал я, ребята, зажигалку». Свернул вчетверо, и только положил в боковой карман, как в Ленинскую комнату вошел майор Антонов. Весь белый от камышовой пыли. Сел рядом с Рублевым и задал вопрос:

– Знаешь, почему тебе многие не поверили?

– Все не поверили.

– Не все. Старший лейтенант поверил. Нечет.

– Нечет?!

– Да, Нечет. Бошаков тоже сомневается, что хотел своровать ты. А вот остальные… Не думал ты, почему?

– Думал. Я же им все рассказал как на духу, а они…

– Когда рассказал? После того как тебя за руку схватили. Почему не отдал зажигалку сразу, как проснулся?

– Побоялся…

– Думал, обвинят в воровстве? С какой стати? Не верит человеку только тот, кто сам на сделку с совестью идет. Те, дружки твои прежние, они, безусловно, не поверили бы.

– Я именно о них вспомнил. Вот и испугался.

– А ты прикинь: на одну доску поставил и тех, кто честь и совесть потерял, и тех, кто автомат в руках держит, не знает что такое день, что ночь. Разобраться тебе пора уже во всем. Пора… Отмети наносное, возьмись за ум, стань самим собой. Ясно?

– Да.

– А сейчас – спать.

– Но мне на службу.

– Отменил я назначение старшего лейтенанта. Выходной. Все может по дурости случиться.

– Нет, товарищ майор. Я пойду на службу, – с необычной для себя твердостью заявил Рублев, достал из кармана записку и подал ее Антонову. – Вот. Вы верите, Нечет верит… Пойду я на службу!

Майор Антонов прочитал записку, посмотрел изучающе на Рублева, помедлил немного с ответом, потом согласился:

– Хорошо. Иди, готовься к службе.

11

Майор Антонов закончил список и передал листок Ярмышеву.

– Вот твоя группа. Я договорился с геологами. Домик для нас выделили. С богом, как говорится.

Ярмышев пробежал глазами по списку. Все продуманно: вожатый с собакой, старшие наряда, молодые солдаты, повар. Фамилии Нечета и Рублева рядом. В самом начале.

«Не упускает из виду Рублева. Верно, так и нужно».

– Колебался я вначале – тебе на пост к геологам ехать, либо старшине. Понимаю, что тебя с Боженой…

– Не о ней сейчас думаю.

– Ой ли?

– Не выходит она из головы, это – верно. И с Рублевым не все так складно, как хотелось бы. Как он, если что, не подведет ли? Туговато придется.

– Туговато – не то слово. Трудно. Однако главное, не трудность, но необходимость. Обстановка диктует: надо.

Майор Антонов замолчал, подошел к окну, постоял в задумчивости и, вернувшись к столу, вынул из лежавшей на столе пачки «Беломора» папиросу. Закурил без спешки, продолжая думать о чем-то своем, словно не решаясь высказать это, заветное, но, затянувшись пару раз, все же заговорил. Назидательно.

– Людям верить нужно, обязательно нужно. Без этого жить нельзя. Но прежде, чем поверить в человека, познай его. В делах его, в беседах с ним. Откровенных беседах, чтобы по душам, а не казенно. А так, вслепую. Я Рублеву твердо поверил лишь в Ленкомнате, когда он душу мне распахнул. Тебе он тоже хотел, но ты свидетелей собрал. Он жене моей высказал все, что тебе собирался сказать. Она его успокоила хоть чуть-чуть. А ты же – комиссар. Начали мы с тобой, Велен Никифорович, человека из него делать, вот и продолжим доводить начатое до ума. Но – по-умному нужно. Согласен?

– Если с первого дня поддержал, теперь о чем речь может идти? Моя ошибка не только для меня урок, но и ему, похоже, на пользу.

– Избегай подобных полезных, так сказать, шагов.

– Уже дал себе слово. А вообще-то я так думаю: месяц-другой минует, и не узнаем мы Рублева. Жизнь заставская приучит его к дисциплине, а все остальное приложится.

– Приглядись внимательней: он уже изменился. Важно, не перегнуть, а исподволь влиять. Он же – человек. Не обижай его недоверием. С тобой же он едет. Кстати, назначил я его в твою группу потому, что поспешили парни с осуждением, теперь стыдятся смотреть ему в глаза. А на посту меньше людей. Пока там будете, время сотрет остроту конфликта. Часа через полтора – трогай.

К назначенному начальником заставы времени группа собралась в летней курилке. Вещмешки и ящики с боеприпасами и продуктами сложили в кузов машины и теперь, ожидая, когда дежурный по заставе объявит построение, курили. Только не было среди солдат Рублева.

– Михаил обижается, должно, на нас, – проговорил, вроде бы ни к кому не обращаясь, ефрейтор Акимов. – Избегает. Молчит.

– А как иначе? Что, мы ему плевок в лицо, а он нам в ножки с благодарностью?

– Крепенько переборщили, – поморщился Кириллов. – И я тоже: с одной миски с вором…

И не предполагали они, что Рублев не обижался ни на одного сослуживца, даже на ефрейтора Акимова, который особенно упорно пытался доказать его виновность. И на Кильдяшева, главного виновника скандала, тоже не злился – Михаил думал о себе. Он сегодня как бы со стороны глянул на себя. И пока нес службу часового заставы, и после, когда сменился и чистил оружие, и в постели все время думал о случившемся, о разговоре с майором, и сделал окончательный вывод: «Нет. Выкрутасами доверия не обретешь. Даже обещаниями быть примерным. Что слова? Те пятеро, молча вышли из канцелярии. Привезли генерала, исправив свою прежнюю оплошность. На смерть явную пошли. Молча!»

Но он пока что не знал, как вести себя сегодня, когда нет повода проявить себя. Он один сидел в Ленинской комнате, ожидая команды на построение. Подошел к гитаре, лежавшей на столе и, не поднимая ее, принялся перебирать струны. Гитара зазвучала тихо и грустно.

– Назначенные к геологам, выходи строиться! – крикнул дежурный.

Рублев не сразу выполнил его команду. Перебирать струны перестал, но продолжал слушать, как медленно угасают грустные звуки. Потом решительно взял ее, прошел в спальню к своей тумбочке, вынул книгу, которую принесла ему Тамара Васильевна, и тогда только пошагал на выход.

Пограничники стояли в строю, но старшего лейтенанта Ярмышева еще не было, и Рублев подумал: «Хорошо. Не опоздал. Не будет замечаний».

Вышли Антонов, Ярмышев и Голубев. Дежурный по заставе подал команду: «Смирно!» – и доложил, что пограничники, назначенные в наряд, построены. Антонов поздоровался со строем, спросил, все ли здоровы и могут нести службу, затем подошел к Рублеву и спросил:

– Ты кроме тех, что пел в троллейбусе, знаешь песни?

– Так точно, товарищ майор.

Антонов повернулся к замполиту:

– На машину – и вперед.

А старшина Голубев, продолжая стоять рядом с Антоновым, то и дело одергивал гимнастерку. Антонов улыбался, понимая, чем озабочен старшина, все же подождал, пока машина выедет за ворота. Лишь после того спросил:

– Ты чем-то недоволен?

– Гитару думаю, как списать. Но срок службы ее не вышел. Придется платить. Кому? С Рублева спрос маленький!

– Цела, Владимир Макарович, будет гитара. Цела. Разве не увидел: Рублев взял себя в руки. Может, и закусит еще удила, если вожжа под хвост попадет, но тут мы с тобой виноваты будем. Нельзя пока требовать от него чрезмерно, – и вдруг задал неожиданный вопрос: – А в детстве ты не мечтал играть на гитаре?

– А то! Только на гармошке мечтал. В ту пору гитарами не увлекались. И песни другие пели, не нынешние пустышки.

– Смешно, Владимир Макарович, требовать, чтобы нынешняя молодежь наши песни пела. У каждого времени – своя музыка. Прав лишь ты в том, что песня должна приобщать к прекрасному, к человечности. Поднимать дух. Помню, идем мы со стрельбища или с тактической, еле ноги двигаются, а помкомвзвода как скомандует: «Запевай!» – вздрогнет строй, плотней ряды сомкнет. Суровые песни мы тогда пели и мысли суровые рождались. Усталость как рукой, бывало, снимет.

Не вдруг закруглилась беседа Антонова и Голубева, принимая все более возвышенный характер, а машина, что везла пограничников к геологам, прытко пробежала до предгорья, и теперь поднималась все выше и выше. Ярмышев не отрывал взгляда от пенисто-белой речки.

Он всегда, когда поднимался в горы возле стремительной Ташхемки, сравнивал ее с вот так же быстро несущейся жизнью, на пути которой тоже валуны и водопады. Даже клыкастые скалы. Неожиданные. Мысли его сегодня были и об Антонове. Так взволновали его последние назидательные слова. И еще: посылает на службу и извиняется, что иного выхода нет, И в самом деле – нет. А мог бы и не оправдываться. Приказал бы и все. Он начальник заставы, он – организатор службы. И всегда вот так: по-семейному, по-доброму. И как его не будешь уважать?

Не сразу Ярмышев понял Антонова, сделав вывод, что он скорее воспитатель, чем командир. И старший лейтенант стал учиться у него, иногда злясь на себя за то, что сам никак не может так спокойно и уверенно действовать в сложных обстоятельствах. Первые дни Ярмышев даже удивлялся. Перевели его сюда из соседнего отряда. Первый, прежний его начальник, как теперь понимал Ярмышев, был крут на расправу. Иной раз не только солдатам доставалось, но и ему, молодому лейтенанту. Особенно после того, как начальник заставы возвращался со сборов или совещаний и находил какую-либо ошибку в распределении нарядов на службу.

– Оставить заставы нельзя! Все перепутают! – серчал он и начинал вносить поправки в планы охраны границы задним числом. – И чему только вас учили столько лет?

Или придет на занятие, послушает, а потом в канцелярии выговорит:

– Слишком, лейтенант, скромен ты. Не выйдет из тебя хваткого офицера.

И все. А что нужно для того, чтобы стать «хватким» офицером, ни слова.

Когда же Ярмышева перевели сюда, сказав при этом, что у него такая перспектива: набраться опыта у «зубра», потом и заставу принимать, он, сравнивая Антонова с прежним начальником, разочаровался: «Тот был ворчун и крикун, а этот уговаривальщик. Нисколько не похож на “зубра”. Наберешься здесь опыта. Как же…»

Но с каждым днем с удивлением понимал, что майор Антонов будто читает его, Ярмышева, мысли, словно угадывает его намерения и незаметно, исподволь диктует свою волю, помогая и словом, и делом. Точно такие же отношения у Антонова, как замечал Ярмышев, были со всеми солдатами и сержантами заставы. Никогда майор не повышал голоса, но каждое его слово было настолько обосновано и высказано четко, что убеждало любого.

Думая сейчас обо всем этом, Ярмышев не обходил вниманием и свою личную проблему: отношение с Боженой. Что принесет встреча с ней? И чем выше машина поднималась в горы, приближаясь к геологам, тем настойчивей мысли о Божене вытесняли все остальные, и постепенно он стал думать только о ней.

После того дня, когда девушка приезжала к нему, раненому, они не встречались. Не единожды он мысленно продолжал с ней разговор, начатый тогда. Он убеждал ее, что над диссертацией можно работать и здесь, что готовиться (она – к сдаче кандидатского минимума, он – в академию) могут вместе по всем предметам – он каждый день ждал ее, но она не приезжала.

«Так ли уж занята?» – с обидой думал старший лейтенант и все отчетливей начинал понимать, что Божена не хочет выходить за него замуж, не может бросить свою профессию не только из-за диссертации.

«Скорее всего – Кондрашов».

И отбрасывал эту мысль, вспоминая их встречи, то, как доверчиво прижималась она к нему, и тогда они оба (так всегда казалось Ярмышеву) забывали обо всем, принадлежали только друг другу. Но в пику тем воспоминаниям, всплывали другие: склоненные головы, ее и Кондрашова, над столом, ее смущенный взгляд. Сердце Ярмышева тоскливо сжималось…

В стороне осталась Ташхемка, машина выехала на плоскогорье, миновав его, повернула в ущелье. Ни одного слова не сказал Ярмышев водителю, когда же ущелье, хмурое, настораживающее, осталось позади, скомандовал:

– Останови. Перекурим.

Вылез из машины. Незабудки, голубые, как глаза Божены, приветливо закивали ему своими головками, а ветерок, наполненный ароматом альпийского луга, ласково начал гладить разгоряченное лицо.

Выпрыгнули из кузова солдаты. Только Рублев остался наверху. Стоял, словно заворожили его горы. Такую красоту он видел первый раз в жизни. Высокое-высокое небо, солнце какое-то прозрачное и совсем не жаркое. Лучи его скользят по зубастым вершинам, вроде бы падая с них вниз и теряясь в ярких цветах и зеленой траве.

– И дик, и чуден был вокруг весь божий мир, – начал Рублев вполголоса читать стихи. Потом помолчал немного и добавил: – Потряс! Вот бы чувихи… – и осекся. Посмотрел по сторонам, не усмехнулся ли кто из пограничников, услышав его слова.

В кузов влез ефрейтор Бошаков. С букетом незабудок. Сел рядом с Рублевым.

– В Москве бы, Миша, с таким букетом появиться, проходу бы не дали. На каждом шагу бы слышал: где купили? где продают?

Рублев согласно кивнул.

– Любая чувиха, – начал было он, но тут же замолчал, низко опустив голову.

– Ничего, земляк, отвыкнешь от жаргончика. Отвыкнешь, раз хочешь этого, – поняв состояние Рублева, ободрил его Бошаков.

Солдаты садились в машину. У каждого кроме Нечета букеты цветов.

– Давайте так, пока здесь, чтобы цветы все время на тумбочках стояли, – предложил Кириллов.

– Дело, – поддержали его многие, только Нечет не согласился:

– На цветочки решили смотреть и вздыхать? – с усмешкой проговорил он. – Все еще дом не можете забыть. Не солдаты, а карамзинская Лиза. Я думаю…

– Зря ты, Яков, так, – прервал Нечета Бошаков. – Цветы службе не помеха.

– Ну, раз комсорг «за» – умолкаю, – картинно вскинул руки Нечет, но все же добавил: – Автомат еще цветочками украсить и – полный порядок на границе.

Никто не ответил Нечету. Не стали с ним спорить. Молодые потому, что не хотели перечить человеку, перед мастерством которого преклонялись, учились у него службе и старались подражать ему; «старики» же знали: бесполезно спорить, не переубедишь его. Нечет считал, что жизнь пограничника должна быть по-корчагински суровой. Без остатка воин обязан отдавать себя учебе и службе. Он любил говорить: «Голубки сизые не для солдат. Воротишься домой, сколько хочешь разводи голубков в своей душе. Когда будешь от границы подальше. А здесь – автомат у тебя». Когда же его пытались убедить, что никому не заказано любить, ненавидеть, мечтать, он отвечал:

– Пыл души поберегите для критики и перевоспитания разгильдяев.

Точно так же мог ответить он и сейчас.

Машина тронулась, и совсем скоро подрулила к домику, отведенному для них геологами.

– Разгружайтесь, – приказал старший лейтенант. – Я – к главному инженеру.

Ярмышеву хотелось увидеть Божену у Кондрашова, и вместе с тем он надеялся, что ее сейчас там нет.

«Лучше вечером объясниться».

Дверь все же открыл с волнением. Божены в кабинете не было. Кондрашов поднялся, развел театрально руками.

– Очень рад, Велен Никифорович, что не забываете навещать наш райский дикий уголок. Очень рад. Редко, правда, в последнее время.

Ярмышев, казалось, не заметил иронии в словах главного инженера. Он молча пожал протянутую руку и сел.

– Значит, деловой ветер занес вас сюда? – продолжал Кондрашов. – Чем могу быть полезен? Домик выделен. Надеюсь, устроит вас. Вероятно, есть необходимость собрать на инструктаж людей?

– Да. Вечером. С работ снимать не следует. Срочности никакой.

Встал, приложив официально руку к козырьку, вышел из кабинета главного инженера. Постоял на крыльце и, решив, что Божена может быть дома, на всякий случай пошагал к ней.

Постучался, открыл дверь и поразился тому, что увидел. Комната была жалкой, неуютной: окна без привычных нейлоновых штор казались пустыми глазницами; этажерка без книг чем-то напоминала стремянку, приставленную к стенке; полосатый матрац, скатанный вместе с подушкой и синим шерстяным одеялом, лежал у спинки железной кровати, а рядом, на полу, сиротливо стояли пухлый рюкзак и два чемодана. На столе ни книг, ни тетрадей, только один наполовину исписанный листок. Над листком склонилась головка Божены, повязанная серой шелковой косынкой, которую Велен никогда не видел у нее прежде.

Божена встрепенулась, порывисто встала, щеки ее вспыхнули, и лицо, обрамленное серым шелком косынки, стало необычно растерянным и оттого привлекательней, чем всегда. Ярмышев подошел к ней.

– Вот, тебе писала. Думала, вдруг не увижу, – сдерживая волнение, призналась она. Скомкав письмо, добавила: – Теперь это не нужно.

– Ты будешь счастлива? – спросил он, хотя собирался задать ей совершенно иной вопрос.

– Не знаю, Велен! Не знаю… Но мне кажется, я не могу поступить иначе. Я хочу, чтобы ты понял и, если сможешь, простил бы меня. Что бы ты обо мне не думал…

– Какое теперь имеет значение то, о чем я думаю?

– Нет-нет! Имеет, Велен, имеет! Ты должен понять. Там, у тебя, когда ты лежал раненым, я поняла, что не в силах отказаться от помощи Ивана Георгиевича. И ты понимаешь, почему. Я его…

– Не напрягайся. Зачем мне слушать те слова, которые ты когда-то говорила мне? Прощай. Будь счастлива.

И словно не заметив, что Божена потянулась к нему, он повернулся и, окинув прощальным взглядом пустую, обшарпанную комнату, направился к двери.

– Велен, подожди!

Он не остановился.

«Зачем я ходил к ней, – ругал себя Ярмышев. – Не верилось, что потерял ее? Теперь убедился?!»

С горькими мыслями вернулся к солдатам, хотя вовсю старался не показать им, что выбит из седла. Проверил, верно ли расставлены раскладушки, составил план охраны границы, городка и карьеров, с учетом, конечно, дежурства самих геологов, для чего тоже разработал отдельный график. Вместе с Нечетом и Бошаковым составил распорядок дня, проинструктировал геологов, пел вместе с солдатами песни под гитару, на которой, как оказалось, Рублев играл прекрасно, потом высылал наряды и проверял их службу, но не забылся во всей этой колготности – мысли о Божене ни на минуту не покидали Ярмышева.

«Уехала! Не создана для тревог! Ее стихия – наука. Клялась в любви. А есть ли вообще любовь? Такая, чтоб не раздумывать о стихиях?» – задавал он себе вопросы и не находил на них ответа.

Вспомнился разговор с начальником политотдела округа, когда прибыл к месту службы после училища.

– Женат?

– Нет.

– Трудно придется. Трудно…

Он не придал особого значения тем словам, и только теперь осознал их глубокий смысл.

12

Ракета, прочертив зеленую дугу, погасла, и уже через минуту дежурный радист докладывал на заставу, что в горах нарушена граница, передал распоряжение старшего лейтенанта Ярмышева расчету прожекторной установки разделиться и усилить освещение местности, вызвал наряды с рациями, чтобы старший лейтенант поставил им новую задачу. Сам же Ярмышев и ефрейтор Акимов с собакой тут же выехали на машине к месту перехода. Неслась она на максимальной скорости.

Бошаков с Рублевым и Нечет с Кирилловым побежали от геологической партии, чтобы перекрыть ущелье, по которому мог пройти в тыл нарушитель. Геологи патрулировали поселок.

Первыми обнаружили нарушителя прожектористы. Они, как им и была поставлена задача в приказе, скрытно меняли позиции и включали свет каждый раз на новом месте и с разными промежутками времени. Полчаса бесшумно стояли они в трехстах метрах от поворота к геологам, затем неожиданно включили прожектор и увидели человека. Он упал, будто подкошенный яркими лучами, но тут же вскочив, кинулся к скалам и скрылся за ними. Прожектористы, подав сигнал о прорыве через границу, начали действовать так, как приказал им старший лейтенант по рации: два человека остались у прожекторной установки, остальные начали преследовать нарушителя.

У дороги они потеряли след. Днем и на каменистой местности, хотя и с трудом, все же можно идти по следу: То камушек сбит, то травка примята, то осыпь потревожена, ночью же ничего не видно. Нужна собака, но она когда подоспеет! Побежали по двум ущельям, которые начинались в сотне метров от дороги и шли почти рядом, разделенные лишь нешироким зубчатым хребтом. Ущелья эти тянулись километрах в четырех от геологической партии и переходили в степь.

Пограничники двигались хотя и быстро, но осторожно, осматривая каждый куст барбариса или закуток в утесах. Опасались они и возможной засады – не только смотрели, но и чутко прислушивались.

А старший лейтенант и вожатый с собакой уже подъезжали к тому месту, где прожектористы засекли нарушителя. Вот оно – это место. Собака след взяла сразу же.

К этому времени Бошаков, Рублев, Нечет и Кириллов пересекли альпийский луг и начали взбираться на хребет. Первым – Бошаков, за ним – Рублев и Кириллов. Нечет – замыкающим. Бошаков поднимался легко, будто не вверх поднимался, а рысил по ровному месту. И бесшумно. Из-под ног же Рублева и Кириллова то и дело скатывались вниз камешки. Нечет недовольно буркнул:

– Недотепы!

Когда поднялись на хребет, Бошаков остановился, подождал молодых солдат и заговорил вполголоса:

– Ты, прежде чем наступить на камень, ногой его ощупай. Вздрогнет если, ставь ногу рядом, не тронь его. В горах…

– Тренировать их нужно, а не только объяснять, – перебил Бошакова Нечет. – Займусь я с ними. Забудут цветочки и гитару, пока не станут по горам, как теки скакать. Оно ведь так: научишься хромать, когда нога заболит.

– Не совсем так. Но дома договорим. Сейчас – вперед, – приказал Бошаков.

Спустились в такой же последовательности. Нечет и Кириллов остались в ущелье. Укрывшись в барбарисовых кустах, замерли. А Бошакову с Рублевым предстояло перевалить еще один хребет. Рублев устал. Он напрягал все силы, чтобы не отстать от ефрейтора, но это ему уже не удавалось. Бошаков остановился.

– Дай автомат.

– Нет. Я сам…

– Сам, сам! Дай сюда. Время упустим, уйдет нарушитель.

Стало немного легче, и Рублев поначалу поднимался за Бошаковым почти по пятам, но вскоре снова отстал. Путь им пересекла осыпь. Довольно широкая, метров тридцать. Бошаков остановился, решая, обходить ее или идти напрямик. Ни вправо, ни влево конца осыпи не видно, обход займет много времени. Стало быть, через осыпь. И пошел, проваливаясь в сыпучей гальке по щиколотки. Рублев – за ним. Сделал несколько шагов и упал. Поднялся было, но вновь завалился набок. Бошаков вернулся, помог подняться и приказал:

– Держись за мой ремень.

– Я сам…

– Держись!

Пересекли осыпь. Рублев отпустил ремень, но Бошаков обернулся и решительно так:

– Держись. До самой вершины!

Рублев старался поспевать за Бошаковым, но с каждым метром все крепче сжимал ремень, чувствуя, что сам, без помощи земляка не сможет сделать ни шагу. Гимнастерка облепила мокрое тело, с подбородка падали крупные капли пота, его тошнило, сквозь разноцветные круги, плавающие перед глазами, он едва различал спину Бошакова, хотя уже заметно светлело.

До вершины хребта осталось несколько метров, Бошаков скомандовал: «Ложись!» – и пополз по-пластунски между камнями. А Рублев, где упал, так и остался лежать, уткнувшись лицом в холодный гранит, как в мягкую подушку. Ефрейтор оглянулся, увидел лежащего без движения Рублева, хотел вернуться, чтобы вновь взять его на буксир, но передумал: «Пусть отлежится чуток. Один понаблюдаю».

Выполз на хребет и, укрывшись за скалой, осмотрел ущелье. Никого. Предутренняя тишина. Не шелохнутся кусты барбариса, все будто замерло, только змеится между тальником ручеек. Пенится, спешит, чтобы внизу, у подножия гор, затеряться в высокой сочной траве. А раз тихо все, можно и Рублеву время уделить. Обернулся и посмотрел на него. Тот все еще лежал не шевелясь.

«Не заснул бы? Тренировать нужно, погонять по горам», – и позвал громко:

– Давай-ка, Миша, бинокль.

Рублев и в самом деле начавший засыпать, сперва не понял просьбы, он только услышал как бы спросонья голос Бошакова и с трудом оторвал голову от гранита.

– Бинокль, говорю, давай.

Пересилив усталость, Рублев с трудом подполз к Бошакову и подал ему бинокль. Но тот велел:

– Сам наблюдай. Склоны и хребты осматривай. Нарушители не только по дну ущелий ходят.

Бинокль показался Рублеву очень даже тяжелым, но он, подчиняясь приказу старшего наряда, поднес его к глазам. И что обрадовало его, усталость постепенно отступала, с подбородка уже не капало, гимнастерка подсыхала, да и фуражка не казалась теперь тяжелой и липкой. Рублев с большей старательностью медленно переводил бинокль то на хребет, похожий на длинную пилу с острыми зубьями-скалами, то вел его по склону вниз и подолгу останавливал взгляд на барбарисовых кустах, похожих на огромных разжиревших пауков. Осмотрев дно ущелья, переводил бинокль на противоположный склон. Никого. А ему так хотелось первым увидеть нарушителя, хотелось, чтобы нарушитель пошел именно здесь, мимо них.

Вот и солнце выглянуло из-за гор, а в ущелье никто не появлялся. Пусто и тихо.

– Дай бинокль. Быстро, – услышал Рублев Бошакова. – Вон смотри, голова видна на склоне. За скалами прячется. Видишь?

– Да. Теперь вижу.

– Давай наперерез. За мной, – скомандовал Бошаков и пополз ящерицей вниз. Поспешно сунув бинокль в чехол, пополз вслед и Рублев, стараясь не отставать и не сбивать камни.

– Здесь, у скалы, останься. Я спущусь ниже под тот барбарис.

Рублев прилег, осмотрелся. Скала невысокая, но укрыться за ней можно. А сбоку трещина. Не очень широкая. Через нее хорошо наблюдать, оставаясь незамеченным. Можно быстро и выскочить из-за скалы как вправо, так и влево. Смотря с какой стороны появится нарушитель.

«Удобное место приглядел земляк. Я бы прополз мимо».

Лег в трещину, вытянул ноги и стал осматриваться. Но чем дальше отползал Бошаков, тем Михаил неуютней чувствовал себя.

Ефрейтор заполз за куст барбариса, колючие ветки сомкнулись, и теперь Рублев, даже знавший, где укрылся его земляк, не мог его увидеть. Рублеву тоже захотелось переползти туда, лечь рядом с Бошаковым, и он едва сдержался, с трудом заставив себя остаться в указанном ему месте и больше не поворачивать голову в сторону куста, а смотреть вперед, через трещину. Время остановилось. Ждало, как и молодой пограничник, действия.

И снова шальная мысль: хорошо, если нарушитель выйдет именно на него; от предвидения возможности, вроде бы желательной, сердце его забилось тревожно и гулко.

Тот, с кем Рублев жаждал встречи и боялся ее, появился неожиданно. Вышел из-за валуна и не спеша зашагал прямо к Рублеву. Мелькнула радостная мысль: «Ага! Мой!»

Сердце от испуга замерло, но сразу же на место радости и страха пришла обида: «Обман! Хоть бы предупредили!»

К Рублеву приближался Семен Карандин. Одет он был в длинную ватную куртку, во многих местах разодранную клыками собак. Рукава висели почти до колен.

Из барбарисового куста вылез Бошаков и радостно кинулся к Карандину.

– Семен! Здорово! Вернулся, говоришь? – но сразу же, увидев бегущих по ущелью ефрейтора Акимова с собакой и старшего лейтенанта Ярмышева, изменил тон. Крикнул нарочито строго и громко:

– Руки вверх! Рублев, обыскать!

Действовать, задержав учебного нарушителя, нужно тоже по всем правилам, потому что, хотя тебе и не угрожает опасность, нельзя забывать главного: руководитель учебного поиска ставит оценки. Сегодня, однако, обыскивать и связывать Карандина не пришлось. Старший лейтенант, казалось, вовсе не заметил Бошаков с Рублевым, он, подбежав к месту задержания, радостно и удивленно воскликнул:

– Приехал, значит?! С выздоровлением! Как себя чувствуешь?

– Спасибо, товарищ старший лейтенант! А чувствую хорошо. Мог бы еще вас помотать, только майор приказал, если встречу засаду на пути, сразу же выходить. Сапоги Рублева увидел, вот и вышел. Мог бы мимо. За камушками ползком.

Рублев покраснел. Он слушал Карандина и сгорал со стыда: «Пижон. Ждал… Ко мне, ко мне! Вот и – ко мне. Ушел бы, если настоящий… Ишь ты, вытянул ноженьки свои, пижон. Устали, бедненькие».

– Итоги учебного поиска обсудим на посту, – распорядился старший лейтенант Ярмышев и повернулся к Акимову: – Давай отбой.

На пост они вернулись через час. На крыльце их встретил начальник заставы. Старший лейтенант скомандовал группе: «Смирно!» – и доложил о том, что силами поста учебный нарушитель задержан в ущелье.

– Личный состав действовал слаженно, но есть отдельные замечания, о которых полезно будет поговорить при подведении итогов.

– Вольно, – скомандовал майор Антонов, выслушав доклад своего заместителя. – Почистить оружие и – отдыхать. Итоги подведем перед боевым расчетом.

Погодив, пока пограничники войдут в дом, попросил Ярмышева:

– Расскажи подробней, как действовали?

– Можно было бы меня предупредить.

– Конечно. Ты извини, что так получилось. Хотелось, чтобы фальши никакой. Начальник отряда приказал провести учение, а сообщить тебе о его приказе я мог только по рации. А это уже, сам понимаешь, не секрет. Работали же в основном на зарубежного соседа. Наверняка там засекли наш шум, и это – главное. Через недельку еще проведем. Пусть думают, что все силы мы сюда стянули. Да, вот что… Ответ пришел от ветерана, профессора Аржанова. Интереснейшее письмо. Пусть Рублев прочитает.

– Не сейчас. Сейчас дунь на него – упадет. Едва до поста добрел. Впору на руках нести. Все с него сняли. Пустой шел. Отдых ему нужен.

– Нет, сейчас! Вот сейчас ему, гвардейцу, письмо вручу и попрошу вслух читать. Пусть вырабатывает в себе силу воли, умение преодолевать усталость. Для этого и привез письмо сюда.

Рублев думал только об отдыхе. Получи он разрешение, упал бы на раскладушку, не сняв ни ремня, ни сапог, но все солдаты протирали и смазывали детали автоматов, делал это и он. На учебном, после полевых занятий, Рублев всякий раз старался увильнуть от чистки оружия, смазывал автомат лишь сверху и погуще, не разбирая его, а когда сержант уличал в обмане, доказывал яростно, что чистил, призывал в свидетели своих однокашников, и те, хотя в душе не одобряли его поведения, отмалчивались, и сержант иной раз отставал. Сейчас Рублеву тоже хотелось побыстрей смазать автомат, тем более, что никто не стоял над душой и никого не нужно было обманывать, кроме свой совести, но это-то и сдерживало его. Он заставил себя разобрать автомат. Он с завистью смотрел на «старичков», которые все делали неторопливо, но споро, и поставили вычищенное и смазанное оружие в пирамиду, когда он, Рублев, не сделал еще и половины нужной работы. Зависть эта, совершенно неожиданно для него, вызывала желание вот так же уверенно и быстро разбирать и собирать автомат.

Закончил чистить Кириллов, а Рублев смазывал еще ствол. Вот, наконец, крышка затвора поставлена на место, можно ставить автомат в пирамиду – и спать. Помыть руки можно потом, после сна. Только подниматься не хочется с табуретки. Еще чуть-чуть посидеть, совсем расслабившись, опустив голову долу. Блаженная истома охватывает тело, мысли вяло возникают и сразу же улетучиваются.

– Рублев, письмо для тебя! – войдя в комнату, громко сказал Антонов, отчего Михаил даже вздрогнул. – На крыльце, гвардеец, не передал, потому что оружие почистить нужно вначале. Вот теперь – читай.

Не сразу дошло до Рублева, о чем просит его майор, а понявши, не выразил Михаил никакой радости. Он поднялся с неохотой, молча взял конверт и вяло принялся вынимать из него листки с машинописным текстом, а сам думал: «Уйду в спальню, отложу до завтра».

Ни начальник заставы, однако, ни его заместитель не собирались уходить. Более того, в комнату вошли Бошаков и еще несколько солдат с явным желанием послушать письмо ветерана. Пришлось Рублеву читать:

«Был ли Мерген предателем, или его послал в откочевку начальник заставы, точного ответа дать, к великому сожалению, не в состоянии…»

«На этом бы и закончил письмо, а не растекался мысию по древу на пяти листах», – чуть не вырвалось у Рублева, и он обрадовался, что смог сдержаться. Сделав небольшую паузу, продолжил:

«Были вещи, о которых нам, красноармейцам, командиры не рассказывали. Считали, как нам виделось, что знать нам не положено, о том и не информировали. Но о многом мы догадывались сами. Вспоминаю взволнованные слова, которые высказал нам заместитель начальника заставы перед тем, как выслать на перевал в засаду (забыл, как называется перевал, но вам нетрудно установить, к нему ведет ущелье Туюаша). Не удалось, говорил, распропагандировать откочевку, не смог наш посланец ничего сделать.

По дороге на перевал мы обсуждали меж собой, кто тот посланец. Решили единодушно: Мерген. Джигитом он был. Другом нашим. И, доложу я вам, отменным другом. Исчез перед тем, как откочевка снялась. Начальник заставы, когда мы его спрашивали, где Мерген, отвечал, что отпросился на похороны матери…»

– Вступление профессорское, – пробурчал Нечет. – Быка за рога бы нужно.

«Впрочем, начну-ка я все по порядку, – продолжал читать Рублев, сделав вид, что не слышал реплики Нечета. – Преследовать откочевку выехала половина заставы во главе с начальником. Трое суток мы не имели от них донесения. Привычное обстоятельство это особого беспокойства у нас не вызывало, ибо телефонной, а тем более радиосвязи в горах не существовало, а посыльных не напосылаешься, каждый человек на счету. Когда из ряда вон выходящие обстоятельства, тогда уж, как тогда говорилось, “аллюр три креста”. Да и трое суток по тем временам – срок не велик. Целыми неделями, бывало, не слезали с седел. В общем, несли оставшейся половиной службу буднично. Ждали мы тогда, имея точные сведения, две группы с контрабандой (с терьяком), но и это было будничным делом. На четвертый день наш будничный ритм службы нарушил посыльный от начальника заставы. Он принес весть о неудачном бое пограничников с откочевкой. Погибли двое пограничников в ущелье Туюаша. Фамилии их я не помню, но при необходимости вы можете узнать о них в архиве части: он непременно должен быть в сохранности. Непременно. Ибо тот, кто не сохранил для потомков записи о боевых подвигах первых пограничников, тот заслуживает самого страшного, что может быть: презрения людей.

Перед мужеством своих боевых товарищей мы склонили свои головы. Мы видели героизм, сабли наши не ржавели в безделие, а стволы винтовок почти не остывали, трусам между нас места не было, но такой подвиг нас ошеломил. Те двое ехали в головном дозоре и обнаружили засаду, в которой находился почти весь вооруженный отряд откочевки. Обнаружили тогда, когда основное ядро пограничников уже приближалось к ущелью. Еще несколько минут, и мышеловка захлопнулась бы наглухо. Они не могли успеть вернуться, чтобы сообщить своим боевым товарищам о засаде. Поэтому вызвали огонь засады на себя…»

Рублев взглянул на Карандина, который успел раздеться до того, как майор Антонов принес письмо, и все же остался послушать, увидел шрам на его плече и потупился. Полез в карман за сигаретами, но вспомнив, что старший лейтенант строго запретил курить в помещении, вздохнул и продолжил читать:

«Двое против двухсот. Погибли пограничники, успев все же прилично пострелять врагов. Начальник заставы, чтобы спасти дозорных, пытался прорваться к месту боя по склонам ущелья, ибо по дну его наступать было подобно смерти – вся группа попала бы под перекрестный огонь. И этот маневр, однако, не увенчался успехом: слишком неравными были силы. Да и позиция у противника оказалась куда как выгодней, что и вынудило пограничников отступить. Тогда начальник заставы принял решение опередить откочевку и сделать засаду на перевале, который, как он считал, да и все предполагали, был единственным выходом из ущелья. Мы тоже поспешили на помощь начальнику. В пути к нам присоединилось человек сто комотрядовцев из близлежащих аулов и станиц. Мчались без остановок, чтобы успеть, и кони устали. Тогда повели их в поводу. Там, где предстоял крутой подъем, пускали коней вперед, а шли за ними, держась за хвосты. Кони к этому были приучены.

Мы ошиблись. Главари откочевки позаботились о проводнике, который знал еще один выход из ущелья, хотя и очень трудный, через ледник. Ушли, угнали баранов, лошадей и верблюдов, прорубив ступени на леднике и покрыв их кошмами. Пытались мы, правда, им помешать, получив сведения от одного из сбежавших пастухов, но заслон, который выставила откочевка в узкой горловине ущелья перед ледником, мы не смогли сбить.

Через несколько дней откочевка вернулась. Помнится, без скота. Что произошло за кордоном, мне не известно. Что-то, видимо, из ряда вон выходящее, ибо возвратились не только бедняки, но и богатеи. Почти все они были связаны крепкими веревками. Мергена среди вернувшихся не было. При первом допросе, на котором мне пришлось присутствовать (как раз охранял баев), они, те баи, утверждали, что Мергена повесили голодранцы, так богачи называли своих обездоленных ими же сородичей; бедняки с возмущением отвергали, как они говорили, бесчестную клевету желтых собак, доказывали, что баи расправились с хорошим джигитом, что зря они, бедняки, не послушали сразу его правильных слов и не повернули обратно еще в Туюаше. Те пререкания богатых и бедных слышали многие из комотрядовцев, и уж, поверьте мне, они непременно поведали об этом в своих аулах и станицах, а там каждый подхватил то, что выгодно ему. Отсюда, мне видится, и противоречивость в трактовке происшедшего события.

У вас вполне может возникнуть вопрос: почему пограничники заставы и, в частности, я не докопались до истины? Возможно, и было такое желание, но примите во внимание: я был красноармейцем, которому, как я уже заметил прежде, командиры не все рассказывали. Да и другое обстоятельство нельзя не учитывать: преследование откочевки – событие для тех лет рядовое. Передышек тогда не давалось нам. Новые события захлестнули, новые стычки и работа по нейтрализации байско-белоказачьей пропаганды. Об этом я уже вам писал, дорогие друзья.

Теперь вот, получив ваше письмо, сожалею, что не полюбопытствовал тогда о причинах, побудивших откочевку вернуться. Кое-какие детали удалось бы, безусловно, узнать. Понимаю, мое письмо не внесет ясности в возникший у вас вопрос, сожалею об этом, но бессилен изменить что-либо.

Искренне ваш, всегда пограничник, профессор Аржанов».

Рублев аккуратно свернул страницы письма, положил в карман, поднялся и вышел. Закурил на крыльце и пошагал к ручью. Сел на камень у самой воды и тут же почувствовал, что кто-то стоит за спиной. Обернулся резко – увидел начальника заставы.

– Сиди, сиди, Михаил, – вроде бы попросил Антонов, сев сам рядом с Рублевым. – Подумал, какой ответ писать Аржанову и что с его письмом делать?

– Нет, товарищ майор. О другом совсем думал. О себе.

– А-а-а… О себе… Полезно иной раз себя щеткой и скребницей почистить. Полезно. А с письмом давай поступим так: зачитаем в совхозном клубе, попросив, чтобы директор всех собрал. Тут хоть и не все ясно, но вполне видно, что Мерген вряд ли был предателем. Само письмо отошлем на соседнюю заставу. Туюаша на их участке. Знаю я то ущелье, бывал в нем. Еще и выписку из формуляра части найду. Несколько лет назад мне прислали на мой запрос. Там есть фамилии погибших. По мне, так на месте их гибели памятник нужно ставить. Родных поискать, чтоб подробно знать о героях. Впрочем, там опытный начальник заставы, как надо все сделает. Аржанова поблагодарить непременно. Завтра вечером продукты вам привезут, к этому времени подготовь письмо, обсудив его с товарищами. А теперь пошли спать.

Еще в коридоре дежурный предупредил Рублева, что все уже спят, и он осторожно, мышкой прошел к своей раскладушке, столь же тихо разделся и лег. Сон, однако, не спешил смежить ему глаза. Строчка за строчкой он обдумывал письмо на соседнюю заставу. Вдруг, беспокоился, не поймут того душевного порыва погибших, который дал им силы принять явно смертельный бой. Гибель – и бессмертие. Думали ли они в тот момент, что совершают подвиг? Скорее всего, нет. Они спасали своих товарищей от явной гибели, и именно в этой будничности их великая жертва. И пусть не знает о них вся страна, пусть, но те, спасенные ими, никогда не забудут подвига, совершенного ради торжества жизни, расскажут о нем детям и внукам. Именно об этом Рублеву хотелось написать. Написать захватывающе, чтобы увидели бойцы соседней заставы за скупыми словами профессора то благородное и великое, что увидел и понял он, Рублев.

13

Ветер упругой волной налетал на корявые тугаи и, будто исколовшись о жесткую колючую стену прибрежных зарослей, стонал и метался между джигидовником и барбарисовыми кустами, озлобленно гнул и трепал их. Река пенилась барашками, и мелкие, хлесткие брызги беспрерывно обсыпали берег.

Долетали они и до поста наблюдения, оборудованного здесь, на берегу. Пограничники устроили его так, чтобы ни с воздуха, ни с реки он не был виден. Неширокий окоп в рост человека вырубили солдаты между старыми деревьями джигидовника и кустами барбариса. Густые кусты проредили так, чтобы они, укрывая наблюдателей, не мешали самому наблюдению. От окопа прорыли траншею пяти метров длиной (ее от постороннего глаза скрывали кусты барбариса, нависая над ней, словно крыша), она вела в землянку. Там, на столе, грубо сколоченном из неструганых досок, стояли полевой телефон и рация. В переднем углу – прибор ночного видения. На специально сколоченном столике. У стены – раскладушка. На ней поочередно могли спать пограничники, которые несли здесь службу днем и ночью. Со сменой на месте.

Сейчас землянка была пуста: оба пограничники (службу наблюдения сегодня несли Бошаков и Рублев) находились в окопе.

– Она начинает причинять неудобства, эта одному Стрибогу подвластная стихия, – вытирая платком лицо от хлестнувших по нему брызг, незлобиво проговорил Рублев. – Спит он, должно быть, и не видит, как окатывает нас холодная илистая вода. А если он, этот древний старик, любит поспать, то длинным покажется день. Как думаешь, земляк, сжалится над нами Стрибоженька, если мы ему в жертву принесем по банке с гречневой кашей?

– Рано ты проголодался, балаболка, – хмыкнул ефрейтор Бошаков.

– Я-то могу потерпеть еще хоть час целый, а как Стрибог? Путь к сердцу богов, как считали наши древние предки, тоже идет через желудок. Вот почему я и завел разговор о жертвоприношении.

– Ладно. Уговорил, – согласился Бошаков. – Завтракай иди.

– Но по всем уставам, старший должен начинать первым.

– Не молоти языком попусту. Иди. Я – потом.

Рублев не спеша прошагал под кустами к землянке, но через несколько минут вернулся и, сказав: «Здесь и мне и тебе будет веселей», – сел на дно окопа и начал счищать с банки пограничного пайка солидол. Делал все медленно. Да и куда ему было торопиться? Им предстояло провести на посту весь день, а он только еще начинался.

Хотя и проложили сквозь камыши и тугаи скрытую тропу к посту, но начальник заставы не изменил порядка смены нарядов. Днем к посту никто даже не приближался. Бошаков и Рублев тоже пришли сюда еще до рассвета и сменятся лишь с наступлением темноты. Весь день будут беспрерывно вести наблюдение. Оттого и не торопился Рублев, обтирая газетой банку, сам же продолжал о боге ветров, которому скифы или какие-то иные славянские народы наверняка молились, прежде чем принести что-то в жертву. Да и жертвовали, скорее всего, целых быков, а не двести пятьдесят граммов гречневой каши.

– А тут, ни молитвы не знаешь, ни за быком не сходишь: запрещено нос высовывать. Разве вот этой маленькой баночкой насытится Стрибог? Хочешь или нет, а вдыхай его тугие струи. А то, глядишь, и дождя еще не пожалеет.

Бошаков переводил медленно бинокль то на тугаи, местами подступавшие к самой воде, то на самою реку, слушал сетования земляка и улыбался. Неисправим человек: любит говорить. Молчит только тогда, когда нельзя говорить, когда любой звук может демаскировать. Или в строю. В другое же время всегда найдет тему для разговора. Иногда пустого, как сейчас, иногда довольно интересного.

Частенько в последнее время Рублев вспоминал свое прошлое. Рассказывал в курилке о похождениях «компашки» московской, об учебном (как не мог найти общего языка с сержантом и командиром взвода), о тревоге в горах (как волочился за Бошаковым, держась за его ремень), о первом походе по старому руслу, когда под конец пути у него взяли и оружие, и боеприпасы, но ему тяжелой казалась даже фуражка и гимнастерка. Ее, гимнастерку, в конце концов майор Антонов разрешил снять. Не под силу оказался тот поход Михаилу. А после выхода из камыша он спросил майора:

– Что же мне делать? Все больше начинаю убеждаться, что не получится из меня настоящего пограничника. Не на всякую кость, возможно, дано нарастить бицепсы.

– Замолол Емеля, – буркнул Нечет недовольно, майор же Антонов ответил вопросом на вопрос:

– Сколько, скажи, москвич, Москва строилась? – Сделав паузу, добавил: – Путь один: беспощадные тренировки. Через силу. Упрямо. Если ты в самом деле гвардеец и твердо решил носить зеленую фуражку не для фасона.

Подумалось Рублеву, что начальник заставы просто-напросто утешает его, но к совету прислушался: больше часа, за счет сна, проводил в спортгородке, а проснувшись, если не предстояло идти в наряд, не умываясь, бегал до Собачьих сопок, и в какое-то время почувствовал, что сил добавляется. Когда же, через две недели, майор Антонов вновь взял его в поход по старому руслу, он, хоть и с трудом, одолел маршрут с полной выкладкой. Сам себя тогда похвалил:

– С первым успехом тебя, Михаил Рублев, бывший костлявый пижон!

– Рано еще гладить себя по головке. Успех есть, но на лаврах почивать преждевременно, – возразил Антонов. – Гонять себя еще нужно и нужно. Ой, как гонять.

– Разделяю ваше мнение, товарищ майор, – согласился Рублев. – Усовершенствую режим тренировок.

Нечет, Бошаков и Акимов по-иному оценили то, что Рублев никому не отдал ни автомат, ни ракетницу. Они похвалили его искренне, а Нечет, весьма скупой на похвалы Нечет, даже пожал ему руку.

– Молодец. И то сказать, научишься хромать, когда ноги заболят, – повторил он уже единожды сказанное в адрес Рублева, но теперь уже вкладывая в эти слова совсем иной смысл.

В тот вечер в курилке Рублев впервые разговорился. Рассказал, какие мысли витали в его голове во время учебного поиска Карандина. Солдаты хохотали. Даже Нечет улыбался. Он хотя и сказал, махнув рукой безнадежно: «Горбатого могила исправит. Балаболка», – но из курилки не вышел.

Бошаков, как комсорг, тогда еще подумал: готовый автор и исполнитель радиовыпусков «Юмористические сценки из нашей жизни». Перед началом кинофильма проводить. Или когда телевизор смотреть соберутся. Умеет говорить. Много лет соревновался со своими дружками в острословии. Тон только теперь другой и цели другие. Если прежде стремился, как пообидней оскорбить того, кто осмеливался делать замечания или давал добрые советы, то теперь, – чтобы по-товарищески высмеивать ошибки и промахи сослуживцев, да и себя не обделять вниманием.

Рассказал об этом своем замысле Бошаков начальнику заставы, надеясь, что тот поддержит его, но майор Антонов не согласился:

– Заманчиво на первый взгляд. Очень, гвардеец, заманчиво, но все же, думаю, не взвешены все «за» и «против». Ты утверждаешь: смехом будем лечить недуги, да и сам Рублев активней станет работать и еще больше подтянется. Все так. Но не забывай, комсорг, что критика, пусть даже с самыми добрыми намерениями, остается критикой. Ее принимают безоговорочно только от авторитетного человека. Иначе – обида. Вот и прикинь, какая польза от твоей задумки? Пусть Рублев обретет моральное право критиковать…

В объектив бинокля попала стая шилохвостей. Она летела низко-низко, над самой водой и вплотную к противоположному берегу, укрываясь от ветра густой стеной тугаев.

«Хитрят. Полегче путь выбирают», – похвалил уток Бошаков, продолжая наблюдать за их полетом.

В том, что стая летела над рекой с запозданием, когда уже утренний перелет на поля закончился, не было ничего подозрительного: осенью утки и гуси нагуливают жир пред длинной дорогой, и распорядок у них часто бывает неопределенным. Пограничники привыкли к этому и не придавали особого значения. Вот и сейчас Бошаков, любуясь в бинокль стремительным, наперекор ветру, дружным полетом птиц, даже не думал о причине, выбившей их из обычного распорядка.

Стая приблизилась к границе. До пограничных буев оставалось менее сотни метров, и вдруг утки пугливо взмыли вверх и лишь у самой границы вновь укрылись от ветра за стеной тугаев. Дальше полет шилохвостей шел по обычному маршруту: метров триста по речке в наш тыл, затем, через тугаи, на поля, уже убранные, но еще не вспаханные. Ничто больше не сбивало стаю с привычного пути. Пост наблюдения им был невидим, поэтому не пугал птиц.

Но Бошаков теперь уже непрерывно смотрел туда, где только что кого-то испугались утки.

– Побыстрей, Миша, заканчивай завтрак, – попросил он Рублева. – Кто-то в тугаях укрылся. Метров сто всего до границы.

– Что? Видно?

– Нет. Шилохвосток испугали. Давай поскорей. Доложить нужно.

«Испугать шилохвостей может и лиса. Чего горячку пороть, срочно докладывать?» – подумал Рублев, но гречневую кашу доел быстро, завернул банку в газету и сунул в вещмешок.

– Я готов.

Бошаков передал ему бинокль.

– Вон у того старого корявого дерева кто-то укрылся. Оттуда ведут наблюдение. Не выпускай из виду. Вдруг демаскирует себя.

Сказал и, пригнувшись, быстро подался в землянку. Рублев же, наведя окуляр бинокля на корявое дерево, стал внимательно следить за тем местом. Ему так и хотелось раздвинуть кусты и заглянуть, кто укрылся за колючей стеной. Но вместе с тем не покидал его беспокойный вопрос, почему обязательно наблюдатель? Откуда такая уверенность у Павла? Мало ли кого могла испугаться стая уток? Лису. Волка. Джейрана, в конце концов. Они тоже прячутся от ветра в тугаях. Размышления эти, однако, не мешали Михаилу не отрывать взгляда от корявого дерева. И в душе его творилось вовсе непонятное. Какая-то тревожность вползала непрошено, а стена деревьев и кустарников, которую гнул и трепал ветер, казалась ему еще сумрачней, да и река словно посуровела, вспенилась сильней и резче стала бросать мутные колючие брызги на берег.

«Кто же там, за кустами под деревом?!»

Вернулся ефрейтор. Молча взял бинокль у Рублева.

– Павел, почему ты заключил, что человек напугал уток? – прервал молчание Михаил. – Обязательно ли он?

– Странный ты задаешь вопрос через несколько месяцев учебы у Нечета и у меня, – ответил с недоумением Бошаков, продолжая наблюдение за тугаями у корявого дерева. – Где сейчас фазаны?

– Свои яркие перья обсыпают лессом, должно быть.

– Верно. Уже начали выходить из тугаев. Но только начали. Да и ветер наверняка удерживает их еще в затишках. Вот и представь себе: лиса идет по тугаям. Видел, наверное, не единожды. Месяц, примерно, назад мы с тобой здесь службу несли и наблюдали эту картину. Я тебе сразу сказал: смотри, запоминай, как лиса фазанов поднимает.

– Да, красиво. С криком взлетали. Ярко, как клочья огня.

– Клочья огня. Об этом, что ли, говорю? Взлетал хоть один фазан сегодня утром? Так, как тогда, – тревожно? И волка фазан боится. Козлов – нет. И утка козла не испугается. Если козлы где пасутся, утка туда на полях сесть норовит. Все это тебе говорилось, только мимо ушей ты пропустил. Ладно, прошлое не станем ворошить… Объясни мне вот, пожалуйста, почему наряды здесь днем не меняются?

– Чтобы не увидели с сопредельной стороны. Это ежу понятно.

– А вот тебе – не совсем. Тропка в камышах протоптана, ход в тугаях прорублен, и так все сделано, что подходы к посту никак не просматриваются. Сами же мы с тобой здесь сколько пота пролили. А вот сидим с темна до темна. И только потому, что наряд, как ни будь он осторожен, фазана может поднять. Сегодня одного-двух, завтра одного. Так почти каждый день. И какой вывод? Пограничники, стало быть, ходят скрытно. А начальник заставы сейчас демонстрирует, что основные силы брошены в горы, а сюда, к реке, лишь по следовой полосе подходят пограничные наряды. И чтобы этому поверили на той стороне, днем на посту наблюдения смены не проводятся. Пусть это перестраховка, но в нашем деле лучше, как говорят шутники, перебдеть, чем недобдеть. – Павел, помолчав немного, добавил: – Плаваешь ты еще в службе пограничной. Уметь анализировать, сопоставлять факты, делать выводы – в этом наше мастерство.

Рублев слушал земляка и мысленно ругал себя. Ведь все, о чем говорил Бошаков, он знал. О повадках птиц и зверей еще на учебном рассказывали. Предупреждали: только тогда станешь настоящим пограничником, когда научишься видеть окружающий тебя мир, слушать его и понимать. Мимо ушей пропускал он те наставления, думая с усмешкой: «Подожду, пока подарит мне добрая фея волшебную палочку. Взмахнешь ею и станешь понимать, о чем говорит волк или медведь. Сказочки! Слушать мир?»

А когда так же подробно, как сейчас Павел Бошаков, начинал командир рассказывать о том, по каким признакам пограничник может определить нарушена или нет граница, Рублев, не слушая его, думал, какой бы задать каверзный вопрос сержанту, чтобы смутить того и увидеть в его глазах растерянность: «Скажите, товар-рищ сер-ржант, а гистология не может стать подспор-рьем в более глубоком познании поведения тех или иных существ, а следовательно, более своевр-ременного обнар-ружения нар-рушителя гр-раницы по местным пр-ризнакам?»

– Держи бинокль, – прервал мысли Михаила Бошаков. – Не спускай глаз с корявого дерева. Реку тоже не выпускай из виду. Я – скоро.

Позавтракал Бошаков действительно очень быстро и вернулся в окоп.

– Давай бинокль. Ты за рекой и берегом наблюдай. Мой сектор – район корявого дерева.

Время от времени они менялись секторами наблюдения, чтоб не привыкал глаз к одному и тому же месту, а значит, менее уставал и не притуплялось бы внимание. Через каждые полчаса – доклад дежурному по заставе, что ничего нового не обнаружено.

Ветер, утихший было к десяти часам утра, после полудня подул еще сильней. По небу низко неслись рваные чернопузые тучи, временами хлестал дождь. Мелкий, жесткий.

– Твое предвидение, Михаил, оправдалось. Не насытился Стрибог баночкой гречневой каши, – сказал Бошаков, когда первые капли дождя с шумом ударились о колючие ветки.

– А тем или тому, кто прячется, тоже не мед с блинами у тещи в гостях. Но терпят. Выходит, им очень хочется попасть к нам в гости без лишнего шума. Облапошить нас хочется.

– И ты, оказывается, можешь выводы делать, если заставишь извилины шевелиться. Не дает покоя им геологоразведочная партия. И по одному, и группами шлют. Идет борьба: кто кого. Они нас растягивают по флангам, то в горах нарушают, то здесь. Но здесь им самое выгодное место. Вода следа не оставляет, в камышах можно день переждать, а ночью через степь выйти к горам. Начальник заставы не зря нас по камышам таскает. Сегодня он основные силы сюда стянет. В тылу по берегу раскинет наряды.

Бошаков, рассуждая так, не ошибался. Майор Антонов, размышляя над докладами с поста наблюдения, не мог пока сделать определенного вывода. То, что с сопредельной стороны ведется наблюдение за рекой, лишний раз подтверждает намерение противника нарушить границу именно здесь. Но когда нарушение это произойдет? Сегодня? Завтра? Или через неделю? А если сегодня, то наверняка поздно вечером или ночью. Так поступали нарушители всегда. Для них это время самое удобное: в темноте проплывут по реке, маскируясь чем-нибудь, в наш тыл, а за ночь успеют уйти далеко. А где след оставят, тут сам черт ногу сломит. Не предполагал Антонов, что готовящееся нарушение будет исключением. Он рассчитывал на вечерний или ночной переход через границу, и, как считал, времени вполне достаточно, чтобы принять упреждающие меры. Вызвал старшего лейтенанта Ярмышева и старшину Голубева, сам же, ожидая их прихода, продумывал план действий. Майор намеревался большую часть пограничников сосредоточить на левом фланге, у реки, в камышах, и на барханах. Решил даже с поста у геологов снять половину группы.

Вошел в канцелярию Голубев, а вслед за ним и Ярмышев. Майор Антонов, рассказав им подробно об обстановке и о своем решении, попросил высказать предложения.

– Хорошо бы дружинников наших, чабанов всех предупредить, – посоветовал старшина Голубев. – Резерв немалый.

– Верно, – согласился Антонов. – Больше нет предложений? Тогда давайте свои силы распределим. Тебе, Велен Никифорович, к геологам ехать. С главным инженером поговори, как лучше, не срывая графика работ, привлечь геологов в помощь.

И замолчал, увидев, что глаза старшего лейтенанта погрустнели. Закурив, затянулся глубоко.

– Что же, Велен, делать теперь? Перешагнуть через свое придется. Просто необходимо это сделать. Старался я не посылать тебя туда но… обстановка. Там сейчас сержант. Вдруг не учтет что-либо. Не можем мы такого допустить. Не можем. Тем более что половину группы, на твое усмотрение, отправь на заставу. Ну а на счет личного скажу одно: мужчиной нужно быть. Мужчиной! Ты шел к Божене по-своему, открыто, честно. Кондрашов – по-своему. Тоже, как он считал, честно. Но даже не в этом суть. Можешь считать, что легким ушибом ты отделался. Жена пограничника – это женщина, способная пожертвовать своими стремлениями. Да что тебе говорить об этом. Что ее ждет? Застава. Возможно, даже села рядом не будет. Пойдет хорошо служба у мужа – в отряд переведут в небольшой городишко. А когда продвинулся до округа, предположим, молодость уже прошла. А у нее – мечты. Смогла бы Божена пройти этот путь с тобой? Жить твоими интересами, интересами молодых ребят, которые на два года становятся пограничниками? Я уверен: нет. И Кондрашов в том, что она уехала, не очень-то уж и виновен. Просто помог он ей саму себя узнать. Думаешь, моей Тамаре не делали более заманчивые предложения? Упрекали даже: «Преподаватель с высшим образованием, и – в тайгу. Сеять разумное медведям». Вот так, гвардеец… Все еще впереди у тебя. Встретишь подругу жизни. Обязательно встретишь. Понимаю, слова мои для тебя не бальзам. Может, и не следовало бы ничего говорить, просто помолчать, ну да так уж вышло. Не сегодня, так через неделю, а то и через год согласишься, что я прав. А теперь так: ты к геологам. До моего приказа быть в партии. А ты, Владимир Макарович, поезжай в совхоз. Переговори с руководством, пусть предупредят всех чабанов о возможном нарушении границы. Пусть повнимательней будут и обо всех, кого заметят, сообщают немедленно. Хорошо бы директор совхоза газик в районе разливов держал для связи. Вернешься, проверь, готовы ли погранпайки.

Голубев одернул гимнастерку и стал было отвечать с обидой:

– У меня, товарищ…

Но майор остановил его:

– Гимнастерку можешь одергивать, но я еще раз прошу: проверь. Не мешает лишний раз себя проконтролировать. Ясно?

– Так точно!

– А я – на пост. Сам посмотрю.

– Фазана бы ненароком не вспугнули, товарищ майор, – предупредил Голубев.

– Да уж постараюсь…

Через несколько минут два газика выехали со двора заставы, увозя Ярмышева и Голубева, а майор Антонов направился в старое русло на промятую в камыше тропу. До нее и по ней Антонов шел быстро, но как только достиг барханов, стал двигаться медленно, как улитка, обходя стороной редкие здесь кусты верблюжьей колючки и саксаула, чтобы не вспугнуть фазана, если тот запоздал улететь в тугаи. В тугаях же майор пошагал еще медленней, внимательно вглядываясь в кусты впереди себя, и, если замечал петуха или курочку, останавливался, ожидая, пока они отбегут подальше от тропы. К посту подошел, не подняв ни одного фазана. И даже для наряда его появление оказалось неожиданным. Рублев увидел майора, когда тот был уже метрах в трех от окопа.

– Начальник заставы, – торопливо доложил он Бошакову, толкнув его в бок.

Бошаков отдал бинокль Рублеву, сказав: «Наблюдай», – и как только майор Антонов спрыгнул в окоп, доложил:

– За время несения службы обнаружено скрытое наблюдение за нашей территорией.

Майор внимательно слушал старшего наряда, который пересказывал ему все то, о чем уже докладывал на заставу прежде, только подробней. Иногда начальник заставы перебивал, уточняя мелочи, детали, потом, взяв бинокль, несколько минут смотрел на корявое дерево, на реку.

– Коряг много плыло?

– Три. Ветром их к берегу прибило. Одну впереди нас, две – чуть позади.

– Ясно.

Потом все втроем наблюдали молча. Но вот заговорил Рублев:

– В акваланге проплывет – не заметишь. Бессильны мы тут…

– На нашей реке акваланг почти исключен, – пояснил Рублеву майор Антонов. – Мелко. Выдохнет – пузыри сразу будут видны. Так и поведет след по воде.

– Бурлит сегодня река, как же увидишь пузыри?

– Все равно заметно будет. Мы пробовали внизу. Испытывали и в тихую погоду, и в ветреную, как сейчас. Но даже не в этом дело. Река очень мутная. Нарушитель вряд ли станет рисковать. Думается мне, под корягой поплывет. Возможно, сегодня. С расчетом на благоприятный ветер. Чуть стемнеет и… Километра два проплывет с трубкой, а там и высунет голову, чтобы выбрать место, где выйти на берег.

– Коряги к берегу быстро сносит.

– Попридержит. До вечера, считаю, всего несколько штук пустят, а темнеть начнет – поплывут одна за другой. Вот тут задача – распознать. Но ни в коем случае не демаскироваться. Доложить и продолжать скрытное наблюдение. Ясно?

– А если до причала бегом, а там на лодку и вытащить ту подозрительную корягу на берег и приконвоировать на заставу?

– Нет. На воде брать не будем. В тугаях или в камышах. Да и то подумаем. Поглядим, куда двинется диверсант. Первого как приманку могут пустить. Пост ни в коем случае нельзя демаскировать. Ясно?

Антонов побыл на посту минут двадцать. Перед уходом еще раз предупредил:

– Не ослабевать внимательности. Себя ни в коем случае не проявляйте. Как стемнеет, в тыл от вас цепочку нарядов вышлю по берегу. Связь с ними – по рации. Смены вам сегодня не будет. С рассветом, если что. Немного раньше намерен я послать дозор на барханы. Если высадится нарушитель незамеченным, все равно на барханах, когда из тугаев выйдет, следы оставит. Все вроде бы разъяснил. Потопал на заставу. Продолжайте нести службу.

Козырнув и выбравшись из окопа на тропу, медленно пошел по ней. Рублев проводил его взглядом и негромко, вроде бы самому себе, сказал:

– Уверенно так говорит майор, будто нарушители ему свой план выложили.

– Если бы выложили, не торчали бы мы здесь, на ветру с дождем, – хмыкнул Бошаков. – А мыслить, сопоставлять факты и делать выводы – учись у него…

– Паша, коряга!

– Не нервничай. Всматривайся.

Сам же Бошаков не отрывал окуляров от корявого дерева. Теперь, после разговора с майором, он еще больше уверился в том, что за корягами наблюдают те, кто укрылся недалеко от нашей границы. Сейчас они могут каким-либо неосторожным движением выдать себя. Вполне могут. И Бошаков ждал именно этого.

Рублев же не отрывал взгляда от коряги. Вот она проплыла мимо пограничного буя, едва не задев его, вот уже подплыла совсем близко к посту, и Рублев мог рассмотреть ее хорошо. Плыл вырванный с корнями большой пень. Он переворачивался в воде и, казалось, будто длинные ноги огромной фаланги, то поднимаются над мутными пенистыми волнами, то прячутся в них. Корягу сносило к берегу, и мимо поста она проплыла совсем близко – Рублев определил, что корни пенька обрублены топором, и доложил об этом Бошакову. Тот перевел бинокль на пенек.

– Точно. Обкопали и обрубили. Совсем недавно. Не успели даже потемнеть концы, – подтвердил Бошаков и вновь направил бинокль на корявое дерево.

Пень с желтыми обрубленными корнями прибило к берегу. Коряг больше не появлялось. Бошакову с Рублевым начало казаться, что предположение майора может не оправдаться, но пограничники не теряли зоркости, держа себя в напряжении. И вот, наконец, они увидели на реке новый пень. Такой же большой, с такими же, похожими на паучьи ноги, корнями.

– Гляди, Павел, плывет ненаглядненький.

– Наблюдай за ним.

Пень приближался к границе. Плыл точно в таком же удалении от противоположного берега, так же сносило его ветром к левой стороне, так же мутные волны разбивались о желтые паучьи ноги и пенным веером летели над водой.

– Приглядись, ведет он себя не совсем обычно, – подсказал Бошаков Рублеву, когда пень поравнялся с корявым деревом и попал в поле зрения ефрейтора.

– А что?

Бошаков промолчал. Он неотрывно наблюдал за тугаями, надеясь все же увидеть укрывшихся там людей, а за пнем, показавшимся ему подозрительным, он решил повнимательней присмотреться, когда тот подплывет поближе.

«Михаил пусть пока изучает».

Рублеву же казалось, что ничего необычного в том, как плывет коряга, нет. Крутится, как и те, проплывшие раньше. Вот только немного меньше сносит его к левому берегу. Вроде кто-то сопротивляется этому. Вспомнил слова майора Антонова: «Придержит, если человек под ним поплывет», – и стал внимательней наблюдать за пнем. Волны вроде бы сильней разбиваются о корни, как о нос корабля, идущего против ветра. И вращается не беспорядочно, а ритмично, как колесо. Такое впечатление, что кто-то перебирает корни руками под водой.

Вот уже к посту приближается, а плывет еще посередине реки, почти не сносит корягу к левому берегу. А рядом с вращающимися корнями торчит что-то неподвижное из воды. Вроде бы толстая камышинка.

– Павел, скорей бинокль!

– Что заметил? – вполне спокойно спросил Бошаков.

– Точно! Человек под водой! Через камышинку дышит. А корягу вращает, чтобы естественно она выглядела. Ну, друг мой хороший, не вышел твой номер. Доложи, Павел, скорее на заставу! Или вот на, убедись сам.

– Правильно ты, похоже, определил, – понаблюдав немного за плывущем пнем, согласился Бошаков.

– Уплывает. Не мы задержим, – с сожалением вздохнул Рублев, а после паузы добавил: – А ты, Павел, класс! Завидую тебе, земляк. Белой завистью. Только взглянул и сразу определил – подозрительный пень.

– После разберемся, кто молодец, – перебил Михаила ефрейтор. – Смотри, вон новый плывет. Ну, хитрецы! Днем пустили. Рассчитывают врасплох застать.

Бошаков быстро прошел в землянку и, вызвав заставу, попросил к телефону майора Антонова. Доложил ему:

– Товарищ майор, вниз по реке плывет нарушитель, маскируясь под корягой.

– Усилить наблюдение. Ни в коем случае не обнаруживайте себя. Ни в коем случае!

Антонов дал на коммутатор дежурного «отбой», затем скомандовал:

– Заставу – в ружье. Ко мне старшину и дежурного связиста.

Закурив и прислушиваясь к торопливому топоту солдатских сапог, к лязгу металла и коротким негромким вопросам: «Что?» – и таким же коротким ответам дежурного: «Нарушение на реке!» – к привычному шуму, обычно возникающему сразу после команды дежурного и через минуту-другую затихающему, переходящему в тревожную тишину, Антонов ругал себя: «Прошляпил! Опередили! Ночью ждал я. Ночью. Теперь придется побегать. Полазить в камышах. Эх ты, стратег!»

Он собирался послать машину с пограничникам к старому руслу лишь часа через два, и в то же самое время расставить наряды по берегу реки, хотя мог это сделать уже давно: старшина вернулся, вот-вот должны были приехать солдаты из геологической партии, но и без них он мог бы плотно перекрыть берег реки до самого старого русла, а пограничники, снятые с поста у геологов, стали бы проверять следовую полосу и охранять район Собачьих сопок. Сделай он так, и нарушителя, рассчитывающего на внезапность, они бы задержали легко.

Но теперь об упущенном можно только сожалеть. Лишь один наряд (Нечет и Кириллов) дозорят сейчас по кромке разливов. Антонов выслал только их, приказав двигаться как можно быстрее, а когда стемнеет, выйти на барханы и проверять, не появятся ли следы между тугаями и старым руслом. Благо, у них есть рация и им можно сообщить о нарушении границы, поставить новую задачу, но что сделают два человека на десятке километров?

«Опростоволосился. Теперь покрутимся!..»

Еще выбегали пограничники во двор заставы, расхватывая оружие и боеприпасы, следовые фонари и рации, а в канцелярию уже вошел дежурный радист.

– Передайте обстановку наряду Нечета. Пусть выдвигается на проверку барханов. Со всеми, у кого рация, уточните позывные и время выхода на связь. Ясно?

– Так точно.

Вошел старшина Голубев. Извинился:

– В овощехранилище был, оттого и не так быстро.

– На заставе останешься. Шесть человек резерва у тебя, – майор взял план охраны границы и назвал фамилии. – В обычное время сменишь наряд Бошакова. По барханам у тугаев пусть двигается в сторону тыла. Следовой фонарь им со сменой пошли. Перекрой район Собачьих сопок и предгорье. Я с группой в камыши. Дорофея Александровича прихвачу. Пограничный паек – на двое суток. Докладывать в отряд обстановку через каждый час. Понято?

– Ясно, товарищ майор, – ответил Голубев и одернул гимнастерку.

– Недоволен? Что же делать. Не можем мы заставу на дежурного оставить, Владимир Макарович. Ты же это хорошо понимаешь.

14

Первыми стреляли молодые солдаты. Справа от стрельбища, на учебном поле, командиры отделений тренировали их, чтобы быстро и без ошибок заряжали и разряжали автоматы, правильно изготавливались и спокойно нажимали на спусковой крючок. Старшина Голубев подзывал очередную смену к себе, выдавал патроны и провожал на исходную позицию. Там они ожидали команды старшего лейтенанта Ярмышева, руководившего стрельбой:

– К бою!

Смена, два человека, стремительно выдвигалась к огневому рубежу. Очередную команду выполняли рядовые Кириллов и Батрединов, а на исходную позицию вышел Рублев с напарником. Михаил смотрел, как легко перебегали от куста к кусту Виктор и Рашид, а упав, сразу же отползали, затем вновь стремительно поднимались, чтобы перебежать к следующему укрытию. Рублев оценивал их действия, как бы примеряя к себе: «Дыхание собьют, не попадут в мишень. Нет, я так быстро не побегу».

А Кириллов и Батрединов уже подбегали к огневому рубежу. Еще бросок, и Кириллов упал перед невысокой кирпичной стенкой, которая по идее обозначала угол дома, а Батрединов спрыгнул в окоп. И в тот же момент поднялись вдали мишени. Можно было не стрелять: мишени, постояв секунд двадцать, скроются, а через пару минут появятся снова. За это время можно отдышаться, ловчее изготовиться для стрельбы и уж наверняка попасть в цель при ее вторичном появлении. Но оценка за стрельбу тогда снижается на один балл. Важно поразить мишень с первого показа.

Кириллов за те несколько секунд, на которые появилась мишень, успел подползти к краю стенки и, нацелившись, дать короткую очередь.

«Куда спешит? – осудительно оценил действие Кириллова Рублев, но мишень, вздрогнув, упала, и тогда он похвалил: – Дает! Молодец!»

Почти одновременно с Кирилловым выпустил короткую очередь и Батрединов. Мишень тоже сбил. Но его меткость не могла удивить никого: Рашид – охотник, стреляет отлично. Виктор же на учебном пункте вначале не мог никак попасть в мишень. Он даже признался как-то своим товарищам, что при выстреле зажмуривает глаза. И ничего сделать с этим не может.

Показалась новая цель. Кириллов и ее поразил первой очередью.

– Хорошо бьет, – похвалил Кириллова стоявший рядом с Рублевым старшина Голубев. – Тянись за ним, Михаил. Тянись.

– Я выше его на целую голову, – с улыбкой ответил Рублев.

– Шути-шути. Посмотрим, как после стрельбы шутить будешь.

– Постараюсь не опозорить свою юную голову, товарищ старшина.

– Ну-ну. Постарайся.

– К бою! – скомандовал старший лейтенант Ярмышев. – На огневой рубеж – вперед!

Забыл Михаил Рублев, что собирался на огневой рубеж бежать предельно медленно, его охватил азарт. Он падал, отползал, вскакивал и бежал, выбирая взглядом, перед каким кустом чия упасть, – он делал все так же, как сотни раз на тренировках, только сосредоточенней и собранней. Прыгнув в окоп, изготовился к стрельбе, а как только показалась мишень, дал очередь. Мимо. Дал вторую – мимо. Третью… Мишень упала.

«Вот так! Давай следующую!»

Вторая мишень упала после второй очереди. Поднялась вдали третья, последняя мишень. Выцелил вроде бы отменно, нажал на спусковой крючок, но услышал лишь щелчок. Чертыхнулся с досады, что нерасчетливо тратил патроны, но тут же подумал обрадованно: «Есть четверка!»

Первая его четверка за стрельбу.

После стрельбы – основательная чистка оружия. У столов с паклей и ружейным маслом столпились почти все пограничники. Отстрелявшие чистили автоматы, другие протирали стволы от смазки, готовя оружие к стрельбе. Курили. Перебрасывались шутками. Когда Рублев подходил к столам, Акимов крикнул торжественно:

– Дорогу герою дня!

Рублев с нарочитой торжественностью разобрал автомат и, неспешно наматывая паклю на протирку, молвил с довольной улыбкой:

– Верно товарищ Акимов заметил, что меня вполне можно посадить на божницу с яркой лампадкой. Загибайте пальцы: лазутчика задержал – раз. Вот теперь четверку получил – два. Но если хорошая стрельба – плод усиленной тренировки, то с задержанием лазутчика дело намного сложней.

Солдаты заулыбались в предвкушении интересного рассказа. А Рублев продолжал:

– Долго я напрягал извилины своей юной головы, разрешая вопрос, почему мы с Павлом задержали нарушителя? Уж точно, по всем канонам пограничной операции надеть наручники на белы ручки пришельца должны были Нечет с Кирилловым. А выпала эта честь нам. Вот думаю и гадаю: почему?

– Замолол, – недовольно буркнул Нечет.

– Человек решил своим первым положительным опытом поделиться, а человеку что в ответ, – с деланой обидой в голосе проговорил Рублев и надул губы, как девица красная.

– Давай, делись опытом! – дружно поддержали его пограничники.

– Обращаясь к вашей цепкой пограничной памяти, напоминаю все же, что вчерашнее утро, которое предшествовало известным событиям, было очень ветреным. Вода, смешанная с лессом, этим признанным источником плодородия полей, хлестала в наши бдительные лица. Платок, которым я вытирал лицо, пропитался тем самым лессом и пожелтел. Но мы не прекращали бдить. И вот – удача. Когда появился пень с человеком под килем, ефрейтор Бошаков сказал мне, чтобы я, значит, пригляделся к тому пню еще бдительней. Когда же он докладывал начальнику заставы, этот существенный момент упустил и все заслуги взвалил на мои, не очень еще окрепшие плечи. Почувствовал я в тот миг тяжесть, а откуда она – не знал. Не слышно же, о чем в землянке идет телефонный разговор. Узнал причину неведомой тяжести на плечах, когда уважаемый всеми нами старшина похвалил именно меня. Хотел я сказать ему правду, но испугался его реакции: «Товарищ солдат, не пререкайтесь!» В лучшем случае бойцом бы назвал…

– Скажи лучше, что от радости, что вся слава тебе, грудь выпятилась.

– Отрок, как смеешь ты так непочтительно относиться к истине? – вскинул руки Рублев.

– А когда майор похвалил тебя, отчего не изрек ты той истины? – не унимался Батрединов.

– Изрекал, о метко стреляющий отрок. И что в ответ? Разве может секретарь комсомольской организации доложить неточно? Перечить этому я не стал. Нельзя же подрывать авторитет комсомольского вожака. Согласился, что не может. Теперь же, открывая истину того, отчего очень принципиальный Акимов определил меня в герои дня, считаю, что комсомольское бюро не станет строго спрашивать со своего вожака за отступления от святого святых – кристальной честности.

– Заверяю, как член комсомольского бюро, что оставим этот факт без обсуждения. Вы, земляки, сами меж собой разберетесь. Одно скажу: будем ходатайствовать о поощрении вас обоих.

– Десять суток без дороги – отпуск на родину! – мечтательно воскликнул Рублев. – Клево!

– Размечтался, – буркнул Нечет. – Знак отличника или даже медаль, куда ни шло, а на десять дней? Кто же лазутчиков ловить станет?

– Никогда не думал, в голову не мог взять, что мой самый любимый наставник может оказаться таким жадным.

Посмеялись солдаты, потом кто-то заметил:

– От главного ты, Михаил, отвлекся. Обещал положительным опытом поделиться, а сам не по тому курсу пошел.

– Покорнейше прошу прощения. Делюсь без утайки. Итак, откуда везение нам весь прошлый день? Загибайте второй палец: в самое нужное время нас сменили с поста, хотя прежде начальник заставы сказал, что бдить нам там до морковкина заговенья. Почему говорю, что в самое нужное время? Нарушитель посчитал, что пора и ему выбираться из тугаев. Отсиделся, значит, и решил, что миновало для него лихо. А зеленой фуражки у него нет, которой фазаны не боятся, вот и поднял в воздух петуха. Видно, как тот, разинув клюв, орет с перепугу.

– Не глаза, а прибор ночного видения.

– Не судите строго. Мог же я представить, что в тугаях случилось? Имею полное на то право, – отмахнулся от реплики Рублев и продолжил: – А если не грешить истиной, то нам слышен был крик. Далековато был поднят фазан. Павел сразу определил: выбирается, мол, из тугаев. В камышах укроется. Стало быть, нам надлежит прибавить шаг, но фазанов не пугать. Исключающие друг друга факторы. Но мы, как могли, соединяли их. А тут еще один фазан поднят. Еще дальше. Нам направление указал лазутчик. Павел говорит: успокоился нарушитель, считает, что ушел и теперь в полной безопасности. Я согласился. Но нам-то повезло, считай. Не заря же мы корявое дерево весь день обласкивали своими бдительными очами, а теперь в награду нам возможность взять под белы ручки гостя незваного. Еще один фазан взлетел с криком истошным, уже совсем близко к камышам. Одна единственная мысль: перехватить. Выскользнули в конце концов из тугаев на барханы. И вот: главное везение дня. Загибайте третий палец. Верблюд наш на барханах лакомится сладкой верблюжьей колючкой. Мелькнула мысль у меня, вот я и спрашиваю Павла, можно ли в прозу пограничного поиска внести романтическую струю? Отчего же нет, если для пользы дела, отвечает. Вот тут я ему и открыл свои мысли, мол, Стрибог, в благодарность за жертвоприношения верблюда нам подал. По всем законам природы пора ему, двугорбому чудищу, на покой, а он стоит себе, как памятник, губами только шлепает. Ждет, похоже, угощения. Знает, сердобольные воины в зеленых фуражках, возвращаясь с поста наблюдения, всегда угощают его хлебом насущным. Вопрошаю я: не за безмолвное же спасибо ему насущный жевать? Кто не работает, тот не ест. Не примоститься ли нам между этими мохнатыми кусками сала. Чем самим кросс имени Берия бежать, пусть он пособит. А верблюды, я слышал, быстрее лошадей бегают.

– Разумно, – похвалил кто-то из старослужащих.

– Вот и Павел сказал, что есть в этом предложении что-то умное. Короче, уложили мы верблюда на смоченный дождем, но еще не остывший от позавчерашнего зноя лесс, устроились поудобней, и – в путь. А спина у него, как лодка на мертвой зыби. То и гляди, может дать свои результаты морская болезнь. Начнешь, чего доброго травить с двухметровой высоты. Нарушишь, само собой понятно, звукомаскировку, и нарушитель может услышать продвижение пограничного наряда. Поделился я своим опасением с Павлом, а он мне: терпи, мол. Крепись. Крепился, но на всякий случай достал носовой платок, чтобы рот при необходимости заткнуть, не дать тем самым вырваться наружу никакому шуму. И вот, загибайте еще один палец, до платка дело не дошло. Разве это не везение? А тут наш следовой фонарь осветил строчку следов, которая пересекала наш дальнейший путь. Спрыгнули мы с верблюда, смотрим: следы свежие, еще не остыли, так вражеским духом и пышут. Оставили было верблюда на произвол судьбы, да передумали. Вдруг он еще пригодится. Уложили его на почти уже остывший лесс и по следу – бегом. Ефрейтор Павел Бошаков впереди, я за ним. Бегу, а у самого сердце в пятках. Вот сейчас, думаю, с барханчика какого, из-под саксаульного куста бесшумным пистолетным выстрелом встретит нас вражеский лазутчик. Или так: пропустит Павла, а меня уложит на вечный покой. Потом уж Павла. В спину. Соображает же, думаю, вражина вышколенная. Знает, что если первый упадет, второй очередью из автомата ответить может.

За сигаретой полез в карман, словно раздразнивая слушателей, но ему не дали закурить.

– Ну что дальше? Пуля из бесшумного пистолета выпущена по вам была?

– Загибайте еще один палец. Пронесло. Бежали мы беспрепятственно. Но вдруг Павел остановился, будто лбом в забор уперся. Я тоже торможу, чтобы погасить свою инерцию. И не ткнуться носом в спину земляку. А он сигнал подает, чтобы ближе я подошел к нему. Подчинился беспрекословно. Вижу: следы. Наши. Пограничные. Рядышком с камышом пролегли по направлению к концу разливов. И тоже теплые. Запах родного пограничного пота излучают. По всему видно – кросс имени Берия сдавали. Не повезло, думаю. Не бежали бы, а шли Нечет с Кирилловым, как раз в лоб с нарушителем бы столкнулись. Так нет же – бежали, куда глаза глядят. Загнули палец еще один на счет моего везения?

– Загнули, что ты загибаешь. Не о том, естественно, думал ты в тот момент, – прервал Рублева Акимов.

Михаил ответил не сразу. Посмотрел на Акимова ласково, приложил руку по-восточному к сердцу и произнес торжественно:

– Вы правы, о разумный отрок. Мысли, о которых я излагаю слушателям, не в тот момент возникли. И все же…

– Не отвлекайся, не забывай, что опытом делишься. Жми давай. Вперед!

– Мы перепрыгнули через пахнущий родным потом след и устремились к камышу, из которого, как мне представлялось, без всякого сомнения, встретят нас пули бесшумного пистолета. К великому счастью, загибайте еще один палец, на этот раз я глубоко ошибался, не со всей отчетливостью понимая в те мгновения, что я попал в полосу везения. Враг уходил в глубину нашей родимой земли, пробираясь сквозь камыши. Это мы услышали своими настороженными ушами. Ветер к тому времени, как вам всем известно, основательно утомился и уже дремал на ходу. Камыш все же шелестел, но сквозь этот монотонный шелест время от времени просачивался треск камыша, ломаемого неосторожной ногой.

– Тихо идет, – приглушенно шепнул мне Павел. – Успеем.

– Он же не глухой, – еще приглушенней шепчу я. – Только мы в камыши, он скорость прибавит. Или засядет.

– А мы – по тропе, – отвечает Павел совсем уж еле слышно.

Но я услышал. И очень обиделся. Нет, не на Павла. На себя. Из головы вон, что нас не зря по камышам наш многоуважаемый начальник заставы гонял до седьмого пота. Не для того же, чтобы комаров питать нашей драгоценной кровушкой. В самом деле, всего метрах в пятидесяти левей – тропа уходит в камыши. Вышли мы наперерез нарушителю, а уж там – дело техники: следовым фонарем в очи вражеские: «Стой! Руки вверх!» – и все. Мелькнула у меня мысля: помашет он сейчас нам ручкой и исчезнет в камышах (с тыла никого нет, оба перед ним), и придется гоняться за лазутчиком всю ночь, а то и больше. Однако вражина покорно поднял ввысь свои грязные тощие руки. Смотрю на него: фараонова тощая корова. Даже на моих костях мяса и сала на несколько граммов больше. Но задержали мы нарушителя – всего-то полдела. На заставу его конвоировать – дело долгое. А застава, то есть вы, мои други, в ружье подняты, вот и мысль в голове, как бы поскорей остановить разворачивание сил и средств, что связано с великой физической нагрузкой. Мысли-то есть, а рации нет. Вывели мы лазутчика из камышей, и тут Павел, по подсказке, должно быть Стрибога, благодарного за принесенные ему баночки с гречневой кашей, предложил самый надежный способ оповестить заставу. Шепнул мне, чтобы нарушитель не услышал, чтобы на верблюда сел бы я и мчался с радостным известием к старшине Голубеву. Вот я и поскакал. Ветер свистит в ушах, уже не так настороженных, руки крепко сжимают волосатый горб, а нос так и норовит клюнуть его. Уверяю вас, дорогие сослуживцы, шерсть верблюжья не приспособлена для того, чтобы обонять ее с наслаждением. Только для носков и перчаток, связанных заботливыми руками Тамары Васильевна, она в самый раз. Когда вернулся, с ефрейтором Бошаковым рядом Нечет и Кириллов. Зря, подумал, верблюда гонял туда и обратно, не оценили мы возможности радиосвязи: сообщил дежурный по заставе Нечету о задержании, вот он тут как тут. И для других прозвучал отбой. Лазутчик вражеский доставлен на заставу и сейчас с ним ведет задушевную беседу сам начальник заставы.

Не приукрашивал, для красного словца, Рублев. В канцелярии не допрос шел, а что-то вроде беседы. У майора Антонова прекрасное настроение. Да иначе и быть не могло. Верно он поступил, отменив свое решение оставить наряд Бошакова на посту. Наряд Нечета тоже действовал отменно. Получив его распоряжение, совершил кросс до края разливов, и уже оттуда начал осмотр барханов. Не задержи нарушителя Бошаков с Рублевым, след обнаружили бы обязательно Нечет с Кирилловым. Пошли бы по этому следу, а застава бы и дружинники перекрыли все выходы из разливов. Дольше проходил бы поиск, но все равно сидел бы нарушитель на этом же стуле с низко опущенной головой. У него было достаточно здравого смысла для понимания, что никакие увертки не помогут, поэтому он сразу, не ожидая вопросов, пообещал:

– Я расскажу все. Все по порядку. С каким заданием послан. Способы связи. Я готов вам помочь Я собирался сам прийти к вам, но…

– Помешали пограничники, не так ли? – перебил нарушителя Антонов.

Он был немного удивлен тем, как чисто, с едва уловимым акцентом говорил задержанный по-русски, и тем, что он сразу же раскрылся.

Ниже среднего роста. Худой. В рубашке серо-пепельного цвета, будто обсыпанной камышовой пылью, и такими же серо-пепельными брюками из плотной ткани. На ногах – мягкие резиновые ботинки. Дряблое лицо – в сетке мелких морщин. Особенно частыми полукругами окольцовывают морщины глаза. Еще и дряблые мешки под глазами. В самих же черных глазах – грусть. Застарелая, похоже.

«Помотала жизнь, – подумалось Антонову. – А может, маскарад, чтобы вызвать сострадание? Ничего, разберемся».

– Рассказывай.

– Вы раскрывали портсигар?

О каком портсигаре идет речь, майор Антонов не знал. Он хотел распечатать целлофановый мешок, с которым приплыл нарушитель, но не стал этого делать, решив передать его без осмотра вместе с лазутчиком, когда приедут за ним из отряда. Сейчас, услышав вопрос, похвалил себя за верный поступок. Ответил на вопрос вопросом:

– А если открыть, что произойдет?

Тот сложил молитвенно ладони перед лицом и, вздохнув с облегчением, молитвенно произнес:

– Аллах милостивый и милосердный! – Потом, уже просительно, добавил: – Его нельзя трогать. Он подаст радиосигнал, и они узнают о моем провале.

– А что это изменит в твоем положении?

– Много лет отец мой не видел жирного куска баранины. Он забыл вкус курдючного сала. Не знал его и я. Теперь он сыт. У него есть свои бараны. А если узнают – отберут. Оставят голым. Нет, Аллах милостив.

– Что же, понятно. Цель перехода?

– Разыскать родичей и поселиться у них. Наняться на любую работу. Потом выйти на радиосвязь.

– Родственники? Вы знаете их? Кто такие?

– Нет. Я родился там, на чужой земле. Родственники отца? Они вернулись обратно, а мой отец Клычбай, сын Нуретдинбая…

– Постой-постой! Нуретдинбай, говоришь? – поспешно, не сдержавшись, воскликнул Антонов.

– Да. Но не повредил ли я чем своему сородичу, назвав его имя?

Антонов не ответил. Да и зачем знать нарушителю, что Нуретдинбай, вдохновитель и организатор откочевки, вооруженный отряд которой возглавлял Мерген, предстал в свое время перед судом. Материалы следствия, как сообщили Антонову на его запрос, сгорели, а вместе с ними сгорела и истина. И вот совсем неожиданно она всплывает.

– Мой отец остался у вождя племени пастухом, – закончил нарушитель фразу, прерванную майором Антоновым, и замолчал. Ждал нового вопроса, и он прозвучал властно:

– Меня интересует все. Когда и кто вел откочевку? Почему твой отец остался и кто еще остался с ним? Почему вернулись остальные? Самые мельчайшие подробности меня интересуют. Ясно?

– Рассказы отца были гневными, как гневен ветер осени, часто срывавший нашу дырявую юрту. Клычбай, сын главы рода, лучший джигит, хозяин несметных отар и табунов, повелитель своих сородичей, стал пастухом тех самых овец, которыми владел. Гнев не покинул моего отца до сих пор. Он и благословил меня, сказав: «Иди и отомсти». Если Аллах поможет моей памяти, я расскажу все. Все, что слышал от отца. И других пастухов.

Посидел в задумчивости, низко опустив голову, заговорил, смотря в глаза майору:

– Обычно часто вспоминал отец свое прошлое осенью. В дыры нашей юрты смотрит черная ночь, чадит сырой кизяк, а мы, как голодные шакалята, ждем, когда на камне допечется пресная лепешка и мать разломит ее нам по кусочкам. Отец вздыхал в такие вечера и ворчал: «В недоброе время пришли мы сюда. В недоброе. В чем-то прогневили Аллаха».

Род, старшим из сородичей в котором был мой дедушка Нуретдинбай, откочевал за границу, чтобы не попасть под власть большевиков. Закон Корана не позволяет иметь все общее, особенно общих жен.

– Как же можно задурить головы безграмотным пастухам! – воскликнул Антонов, но задержанный даже не обратил на это возмущение никакого внимания. Продолжил рассказ:

– Когда готовилась откочевка, мой отец встал во главе джигитов. Их набралось сотни три. Вполне достаточно для защиты скота, имущества и женщин от зеленых аскеров. Так называл вас отец.

Вновь пауза. В глазах вопрос: не обидел ли большого начальника этим словом. Похоже, нет. Продолжил:

– Намеченный срок откочевки приближался. Кто уже готовился к трудностям пути через горы, а кто начал сомневаться и спрашивать, куда и зачем уходить от родных могил? И в это время именитые аксакалы рода решили поставить во главе джигитов безродного конокрада Мергена. Он тогда, как говорил отец, служил у зеленых аскеров, у вас, значит, проводником. Отец разгневался, но Нуретдинбай сказал: «Смирись. Такова воля Аллаха. Пойдет Мерген, пойдут за ним безродные бедняки. Когда уйдем за границу, станет этот безродный пес пасти наших лошадей. Можешь тогда с ним рассчитаться за обиду. Моли Аллаха, что уговорили конокрада. Помогло, что спесив и жаден до власти. Мы дадим ее на малое время этой желтой собаке».

Мой отец подчинился воле своего отца, но обиду и гнев оставил в своем сердце. Он, привыкший повелевать, никак не мог смириться с ролью подчиненного. Терпел, сжав зубы. В конце концов мой отец отомстил Мергену.

Мерген оказался предателем. Об этом Нуретдинбай и другие именитые сородичи узнали через несколько дней, когда еще не прошли половину пути. Мерген сближался с неимущими джигитами, с пастухами и стал уговаривать их вернуться домой, пока не поздно. С кровопийцами же, как он называл аксакалов и других уважаемых людей рода, расправиться, если они станут возражать. Мой отец, узнав об этом, предложил убить Мергена. Спящего. В юрте. А тело выбросить в пропасть. Дедушка отверг его предложение. Он считал, что голодранцы заподозрят аксакалов в убийстве Мергена и повернут домой. Заберут и скот. А кто добровольно отдаст то, что имеет по воле Аллаха? Кто согласится выпустить из рук жирный кусок баранины и чашку кумыса? Такого не бывает. Дед мой поступил мудро. Он с первых дней не доверял Мергену и окружил его преданными себе сородичами, а когда узнал об измене, велел оказывать Мергену еще большее внимание, еще большие почести.

Откочевка пробилась за границу. Ее встретил посланец вождя приграничного племени. Он сказал, что вождь рад гостям и гости могут выбрать любое пастбище на высокогорных лугах или в долинах. В тех самых облюбованных местах могут ставить свои юрты. При одном условии: оружие нужно оставить у границ земли, подвластной вождю. Он так и сказал: это обычай племени. Оружия в их земле нет.

Джигиты поверили тем лживым словам и начали складывать оружие, но тут заговорил Мерген. От просил опомниться. Он говорил, что без оружия нашу откочевку ограбят, а то и уничтожат всех. Не только джигитов, но и женщин с детьми. Или превратят всех в рабов. Нам нужно вернуться на родную землю. Мы должны жить свободно, а не стать рабами алчных. Многие начали поднимать оружие с земли, все громче раздавались голоса, призывавшие к возвращению, и тут мой отец выхватил нож и ударил Мергена в грудь. Он гордо потряс ножом, пригрозив, что каждого, кто еще заговорит о возвращении, ждет такая же участь. Но, как рассказывал мой отец и другие из именитых, не испугалась угрозы голытьба. Они окружили аксакалов и их прислужников. Кольцо медленно сжималось, как кольцо удава вокруг своей жертвы. И голодранцы и именитые выхватили ножи, а самые почтенные аксакалы, вскинув руки в сторону востока, молили Аллаха вернуть сородичам спокойствие. И кровь, по воле Аллаха, не пролилась. Но не на благо знатному и богатому роду: пронзительный многоголосый крик пронесся по долине, и вместе с этим криком из ущелья выскочили на полном галопе всадники. Они налетели на толпу, как охотники на сбившихся в кучу диких коз, и принялись хлестать плетками всех без разбора, оттесняя от лежавшего на земле оружия. На концах плеток – свинцовы шары, какие применяют для охоты на лис и волков, и если удар приходился по голове, пострадавший падал, как срубленная мотыгой трава.

Из ущелья выехал вождь злого племени, окруженный свитой. Остановился возле моего отца и ткнул в его сторону рукояткой плетки.

– Он останется у меня! Пусть отберет пятьдесят человек. Самых крепких, – приказал вождь.

Отец мой выбирал сыновей именитых сородичей, вождь не возражал, хотя не мог не видеть, что у этих джигитов больше спеси, чем силы.

– Хорошо, – согласился вождь. – Они останутся у меня. Пусть каждый из них выберет себе жену. Любую. После того как двадцать лучших девушек отберут для меня.

И вождь замер, как варан перед прыжком на добычу. Вроде не слыша причитания матерей, криков девушек, словно не видел гневных лиц мужчин, их сжатые кулаки.

Смирил свой гнев отец и молча наблюдал, как выхватывали девушек из толпы и волокли их к вождю. А тот, казалось, был безучастен ко всему, с непроницаемой маской на лице он смотрел вдаль, на снежные вершины гор. Но слуги по каким-то только им известным признакам узнавали, одобряет ли он или нет их выбор. Если одобрял, отводили пленницу в сторону, к таким же несчастным, если не одобрял – отпускали, стегнув по животу камчой. Взяли двадцать самых красивых и юных. Вождь наконец повернул голову в их сторону. Внимательно и долго смотрел, удовлетворительно кивая. Потом повернул голову в сторону моего отца и его джигитов:

– Выбирайте вы.

Отец говорил: это были нелегкие минуты жизни. Кто обзывал их желтыми собаками, кто шакалами, а когда девушка попадала в руки джигита, ее мать молила не обижать дочь. Когда отделились от толпы сородичей джигиты со своими женами, вождь, обращаясь к откочевке, сказал:

– Вы можете идти куда хотите. Но если кто из вас осмелится перейти границу моего владения – тому смерть.

Повернул коня и ускакал в ущелье. Телохранители – за ним. Оставшиеся частью окружали откочевку, частью собирали оружие. Потом пленниц и джигитов погнали к ущелью, поторапливая плетками. Всех джигитов сделали пастухами отобранных у откочевки верблюдов, лошадей и овец. Отца поставили главным чабаном. Юрту ему дали в отличие от остальных почти не дырявую. Через неделю начал гибнуть скот, потому что и людей было мало для такого количества скота, и сынки именитых оказались неумелыми пастухами и табунщиками. В откочевку приехал сам вождь. Не слезая с коня, заговорил с отцом:

– Мне сказали, как ты расправился со своим врагом. Я посчитал: ты – мужчина. Ты сможешь заставить своих соплеменников забыть лень. Я ошибся в тебе. Теперь я поставлю своего человека.

Вождь кивнул одному из своих приближенных, и тот покорно склонил голову. Вождь уехал, а оставленный им надзиратель собрал всех и пригрозил, что если их не покинет лень, то по их собачьим, как он сказал, головам погуляет его камча. Угрозу он, подтверждали это все, выполнял усердно. Сколько бы чабан не работал, он все время обвинялся в лени.

Отец проклинал своих притеснителей и молил Аллаха покарать их. Он не переставал возмущаться, почему так сурово обошлись с ним, сыном самого именитого человека богатого рода? Ведь с другими откочевками подобного не случалось. Все свершалось по справедливости: именитые выделяли часть скота и драгоценностей местному владельцу угодий, и тот принимал откочевку. Богатые оставались богатыми, пастухи – пастухами. Богатые всегда должны находить, как считает мой отец, общий язык, чтобы не потерять власть. Удивлялся и возмущался отец до тех пор, пока не узнал правду. А, узнав, удивился еще больше.

Нарушитель сделал перерыв, как бы отдыхая. Ибо долгая речь его и в самом деле утомила. Потом спросил майора, который терпеливо ждал продолжения рассказа:

– Если будет интересно, я расскажу об этом.

– Да. Я слушаю.

– Вождем богатого и влиятельного в крае рода жестокий варан стал в девятнадцать лет. Вскоре решил поехать в Индию, чтобы приобщиться к вере праотцев. Он не был мусульманином, он – буддист и до сегодняшнего дня. Желание это, как говорили, пришло после того, как в его белой юрте побывал какой-то европеец. Рассказывал, говорят, много интересного об этой сказочной стране, родине буддизма. Индия и в самом деле – таинственная страна. Больше года путешествовал по Индии молодой вождь, а вернулся оттуда с молодой женщиной. Объявил, что она его жена. Она – аспара, небесная танцовщица храма Вишванатха и храма Сурьи.

Многих тогда удивило, почему индианка и вдруг – белая. Подумали, посетил молодой вождь храм Солнца, насмотрелся на древние изваяния аспар, красивых, манящих, и завлекла его обманом продажная женщина, выдавшая себя за небесную танцовщицу. Но смолчали. С каким, однако, рвением потом, через семнадцать лет, бросали все, кому не лень, в нее камни. Вождь назвал ее потаскухой и приказал казнить, ибо дочь той рыжей женщины обобрала вождя до последней золотой монеты.

Когда родившаяся у них дочь подросла, рыжая женщина настояла отправить ее учиться в Париж. Вернулась та, когда ей исполнилось семнадцать лет. Такая же рыжая, как мать, такая же высокая и костлявая. Ее сопровождал учитель пения и танцев. Маленький, толстый, похожий на тушканчика. Этот тушканчик сумел убедить вождя, что должен тот подчинить себе соседние, более бедные племена и стать властелином долин и горных лугов всей округи. Оружие для этой цели добыть не так трудно, было бы чем заплатить.

Вождь приказал собрать все драгоценности подданных, отдал и всю свою казну Тушканчику, он увел целый караван. Сопровождать его поехала и дочь. Оружие так и не появилось. Не вернулась и дочь. Разгневанный вождь казнил свою жену и поклялся, что у всех, кто появится в пределах его владений, будет отбирать драгоценности и всякое имущество, самих же не впускать. Все же вождь нарушил свою клятву. Несколько человек приходили к нему постоянно, жили месяцами, отбирали и увозили самых крепких пастухов. А когда стали мужчинами мы, дети рабов, – забрали многих из нас. Дошла очередь и до меня. Учили русскому языку, учили стрелять и передавать шифром радиограммы. Никто из нас не мог сказать: «Нет». Отказ повлек бы за собой смерть. Вместе со всей семьей. В юрте, окруженной верными людьми вождя, от голода. Мы уже видели это.

Нарушитель замолчал, попросил закурить, а сделав две-три жадные затяжки, попросил:

– У меня совсем пустой живот. Если советский майор…

– Хорошо. Договорим после обеда, – вполне поняв состояние задержанного, согласился Антонов и, вызвав дежурного, приказал увести его и накормить.

Да, он собирался добиться самого важного для него вопроса: где планируется следующее нарушение границы и примерно в какие сроки. Кое-что вполне мог знать внедряемый на легальное жительство агент. Увы, больше майору Антонову не пришлось продолжить допрос-беседу с задержанным: звонок из отряда в корне изменил его планы. Начальник отряда сообщил, что на заставу вылетел вертолет с начальником штаба отряда, с начальником разведотдела и, как он сказал, полковником в штатском. Только они станут допрашивать задержанного.

– Никакой самодеятельности! – твердо предупредил начальник. – Теперь мы в роли исполнителей. Не больше! Впрочем, тебе все объяснят во всех подробностях.

Не прошло и часа, как на специально оборудованной площадке в паре сотен метров от стрельбища приземлился вертолет. Антонов встретил прибывших официальным докладом, а потом, уже в канцелярии, поведал о своем допросе задержанного, добавив при этом:

– Он раскрыл тайну гибели Мергена, и очень важно, чтобы эту тайну узнали совхозные. Очень важно! Из его бы уст. Но как это сделать, пока решить не могу.

– Все отныне будем решать мы. Я могу принять решение только после основательного разговора с агентом. Пока же воздержитесь от любого разговора с местными жителями.

Три дня полковник в штатском, Семен Семенович, как он представился, вел один на один с задержанным долгие разговоры. Антонов терпеливо ждал. Обдумывал, как, если Семен Семенович ответит отрицательно на его просьбу, убедить его в важности для заставы открытия истины, связанной с гибелью Мергена. Хотя, правда, надеялся, что все пройдет так, как надо. И, к его искренней радости, надежда оправдалась. Не забыл Семен Семенович его просьбы. Без напоминаний заговорил:

– Не ограничили хозяева агента формами и методами оседания в семье своих родственников, и это дает нам право самим решать, как мы его «приютим». Факт задержания скрывать не будем. Даже того, что он использовал реку для перехода через границу.

– Но мы пост наблюдения держим в секрете.

– Думаю, демаскировать его и в дальнейшем нет смысла. Но нет смысла и демонстрировать, что все усилия ваши брошены на охрану горного участка. Пусть у них голова теперь болит, где ловчее посылать к своему укрепившемуся у нас агенту диверсантов и разведчиков. Тем более, вам в любом случае придется нарушать строгую инструкцию и мириться с прорывами. Теперь все ваши действия подчинены будут нашим замыслам и нашим планам игры с противостоящими нам спецслужбами.

– Стало быть, встречу с работниками совхоза можно организовывать? Пусть при всем честном народе исповедуется.

– Продумайте план и доложите мне. При необходимости я внесу изменения или дополнения.

Антонов, как обычно, не стал принимать единоличное решение, а позвал Ярмышева, Голубева и, как особый случай, комсорга Бошакова. Их предложения совпали с его предварительным планом: провести встречу в совхозном клубе, на которой вначале расскажет о себе и о Мергене лазутчик, после чего на сцену выйдут герои дня. То есть, Бошаков и Рублев. Но Голубев твердо заявил:

– Рано еще Рублева на божницу сажать!

Антонов хотел было высказать свое несогласие с позицией старшины, но его опередил ефрейтор Бошаков:

– Справедливая оценка действий человека – лучший метод воспитания.

– Верно, – поддержал комсорга Ярмышев, и тогда Антонов твердо заявил:

– Стало быть, двое на сцене, как герои дня.

– Если можно, товарищ майор, я выскажу иное мнение?

– Для того и собрались.

– Ни в коем случае нельзя обойти вниманием действия Нечета с Кирилловым. Не случись нас в нужный момент на нужном месте, они безусловно бы обнаружили следы и задержали нарушителя. Их обдуманный марш-бросок к началу разлива нельзя сбрасывать со счетов.

– Урок нам, командиры-воспитатели. Спасибо тебе, Павел.

Майор дал каждому из участников малого совета поручения, что ему готовить, но план пришлось подкорректировать. Семен Семенович, не сразу сказал свое слово, выслушав начальника заставы. Несколько минут молчал, устремив взгляд в угол комнаты, словно именно там был начертан ответ.

– Считаю, на сцену выставлять агента не следует. Давайте поступим так: пригласим на заставу директора совхоза, согласуем с ним, на какую должность он сможет взять перебежчика, так мы его представим, после чего пусть он соберет всех ярых спорщиков, среди которых обязательно должны быть родственники агента, вот там задержанный пусть и глаголит. Не выдержал, дескать, беспредела, бежал на свою родную землю, о жизни на которой наслышался много хорошего. Поверили, мол, ему. Сжалились и не стали судить за нарушение границы. После чего передать его в руки родственников.

– А что, если он поведет двойную игру?

– Не исключено. Только вряд ли. Во-первых, мы не выпустим его из своего поля зрения, во-вторых, судьба оставшейся за границей семьи в его руках. Он не дурак, и понимает это. Мы всегда можем дать знать на ту сторону о его измене. В то же время, если успешно пойдет игра, если мы сможем снабжать любознательных ложной информацией, то, заканчивая игру, мы можем вызволить всю его семью, переправив их в нашу страну.

Хороша или плоха задумка, не майору Антонову судить. Ему остается одно: исполнять.

15

Они вышли на сцену, и зал взорвался аплодисментами. Антонов даже остановился от неожиданности: его удивила такая встреча. Обычно, когда он приезжал сюда выступать с докладами, все было гораздо будничней. Да и не так многолюдно. А сейчас сидели на всех подоконниках. Школьники, дошколята и даже мужчины. В проходах между рядами люди стояли вплотную друг к другу, и оттого хлопали, подняв руки над головами. Потрясающее зрелище.

«Весь совхоз здесь», – определил Антонов и посмотрел на садившихся за стол президиума Бошакова, Нечета, Рублева и Кириллова. Нечет, как всегда, спокоен и уверен, Бошаков улыбался, лицо его порозовело. Кириллов тоже улыбался. А Рублев, сев, опустил голову и ссутулился. Руки висели, словно чужие. Он, казалось, ничего не слышал и не видел.

«Вот это – встряска, – подумал майор, не видевший еще ни разу Рублева таким растерянным. – Нет, зря Голубев возражал. Очень полезная встряска. Теперь почетом и славой».

Еще раз взглянув на подавленного Рублева, Антонов поднял руку, призывая зал успокоиться. Но не тут-то было – аплодисменты то стихали, как удаляющиеся раскаты грома, то вновь усиливались, и тогда казалось, что вздрагивает под потолком старенькая пятирожковая люстра.

– Вот об этом, Миша, твоим дружкам написать, – наклонившись к уху Рублева, сказал Павел Бошаков. – Смотри, овации какие. В честь тебя.

– Что? – переспросил Рублев.

– Смотри, говорю, тебя бурными аплодисментами встречают, а ты глаза в свои ноги воткнул. Где твоя смелость? Дружкам своим, толкую, описать бы все это?

– Не поймут. Ржать станут.

– А вдруг кто и задумается. Напиши обязательно.

– Не знаю. Может быть.

– Решишь, думаю, правильно.

Рублев кивнул. Растерянность его постепенно проходила, он выпрямил спину, расправил гимнастерку, и когда аплодисменты в конце концов утихомирились и Антонов заговорил, Михаил полностью овладел собой. Он с удивлением смотрел теперь на мальчишек и мужчин, сидевших на подоконниках, на переполненный зал и не верил, что собрались все эти люди ради того, чтобы увидеть и услышать их – пограничников.

– Ваш «узун кулаг», мне совсем непонятный, уже оповестил вас всех, что Мерген не предатель, а настоящий джигит. Весь его род вправе гордиться им. А истину услышали вы из уст сына Клычбая, нарушившего границу. Многие из вас участвовали в поиске, и я благодарен за помощь всем, кто откликнулся на нашу просьбу. Засекли же нарушителя вот они: ефрейтор Бошаков и рядовой Рублев. Они же и задержали, вместе с подоспевшими ефрейтором Нечетом и рядовым Кирилловым. Решением командования, они будут достойно поощрены.

Зал взорвался аплодисментами.

Столь же бурно встречали выступления Бошакова и Нечета. Так и не стихали аплодисменты, пока Антонов с подчиненными не спустились со сцены в зал.

– Хорошо вроде прошло, – высказал свою оценку подошедший к майору Ярмышев.

– Да, нормально, – согласился Антонов, – только…

Он не докончил фразу: к ним подошла заведующая клубом Ольга Синцова, невысокая девушка с большим, как у школьницы, бантом в косе.

– Ой, Игорь Сергеевич, – радостно восклицала она, – товарищ майор, как все здорово! – помолчала немного и, смутившись, спросила: – Можно на танцы пограничники останутся?

– Я – не против. Мне, правда, некогда, а молодежь пусть. Заслужили они отдых. Как, Велен Никифорович?

– И вы останьтесь, Велен Никифорович. Давно уже на танцах у нас не были, – предложила Оля Синцова и посмотрела на Ярмышева робко, умоляюще.

Ярмышев заколебался. Он видел ее просящий взгляд и не решался сказать «нет», но не хотел и оставаться. А Оля умоляла:

– Останьтесь, Велен Никифорович.

И снова потупилась. Ее полные щеки алели, как спелый апорт.

– Хорошо, Оля, – согласился Ярмышев, сдержав вздох. – Остаюсь.

Пока Оля разговаривала с Веленом, к майору Антонову подошли директор совхоза Каутбеков, Янголенко и несколько чабанов.

– Вот что, Игорь Сергеевич, богатые суюнчи готовься принимать, – пожимая руку Антонову, заговорил директор совхоза. – Каждый чабан решил выделить заставе по одной овце из собственных. И совхоз подарит. Из моего резерва.

– Не совсем понятен для меня подобный жест… У нас все есть. Государство снабжает. Встреча слишком торжественная, подарок такой, что вряд ли сможем мы его принять.

– Не те слова говоришь, Игорь-ага… Зачем обижаешь нас? – упрекнул Антонова пожилой чабан.

А Каутбеков возмутился:

– Как это – не сможешь?! От сердца суюнчи! Недругов хочешь нажить? Никому больше ни слова, иначе узнают чабаны. Ты пойми: разве можно отблагодарить сполна за то, что сделал ты, Игорь Сергеевич, и твои пограничники? Сельчан примирили! И не только сельчан, но и всех сородичей.

– Да я ведь, Абдушакир Каутбекович, до истины докапываясь, и о себе заботился. Так рассуждал: дружно у вас – лучше помогать будете границу охранять.

– Кто супротив этого что скажет? – вмешался Янголенко. – Оно ведь так в жизни: всяк свою думку имеет. Людям только бы от нее польза была. Я тоже заставе, хоть и не чабан, овцу дарю. И не пререкайся, как у вас, солдат, сказывают, – помолчал чуток и спросил с хитрой улыбочкой: – Не запамятовал ли в колготне об обещании? Добыл лицензию?

– Не забыл. Дней через десяток, если все будет в порядке, выберем пару деньков.

– Солдатиков этих вот прихвати. Молодцы они. Вот и думка у меня такая: пущай тандыр-гуш отведают. На всю жизнь память останется.

– Так и поступим, Дорофей Александрович, – согласился майор Антонов, потом обратился к аксакалам, по-восточному приложив руку к сердцу: – Очень я вам благодарен за заботу о нас, пограничниках, за доброе слово и душевную щедрость.

Пока шел разговор пожилых людей, молодежь расставляла ряды стульев по стенам, а что не поместилось – на сцену. Динамик расплескал по залу «Амурские волны», и Оля предложила Ярмышеву:

– Давайте откроем вечер танцев, Велен Никифорович.

Старший лейтенант замешкался было, но Антонов подтолкнул его в спину.

– Не отлынивай. Мы с Голубевым без тебя справимся.

Хотел еще добавить, что не следует отмахиваться от судьбы, если она идет тебе навстречу, а служа на заставе, до синей птицы в личной жизни не дотянешься, но сдержал себя. Попрощавшись со всеми, направился к выходу. Его ждали дела заставские, которые не позволяли задержаться в клубе, чтобы полюбоваться, с каким увлечением кружатся в вальсе расхваченные девчатами его подчиненные, ставшие на два года его детьми.

Восстание рабыни

1

Все началось с довольно странного звонка оперативному дежурному, который породил сразу несколько вопросов. Откуда известен номер телефона оперативного? Почему мужчина звонил (как выяснили) по мобильнику, зарегистрированному на пенсионерку? И почему такая продуманная секретность для передачи какой-то важной информации? Не проситель, а уверенный в важности своего действия. И конец разговора странный: двойное предупреждение не перепутать предлагаемый пароль, и в заключение: «Не примите это за крик вопиющего в пустыне, хотя можно и так расценить». Все. Мобильник выключен. Записав на всякий случай пароль, хотя на память свою дежурный не жаловался, и оставив за себя помощника, он поспешил с докладом руководству.

Решение однозначное: следственному управлению не отказываться от встречи, в дальнейшем действовать согласно полученной информации. На «ковер» вызвали майора Пасынкова.

– Садись, – указал на приставной столик хозяин кабинета, подал принтерную распечатку разговора владельца ночного клуба (именно он звонил оперативному дежурному) и повелел: – Читай вникая.

– Да, манной небесной не побалует, и перепела к ногам не свалятся. Одно успокаивает: в каком месте «дырка», установить не так сложно, а дальше…

– Не шапкозакидательством ли занедужил?

Вопрос врасплох. Он привык к тому, что о нем говорили, одни с уважением, другие с едва скрываемым раздражением (перешел дорогу), как «молод, но не зелен», все, однако, признавали его умение ловко находить неожиданные ходы, всегда помогавшие разрубать самые тугие и, казалось бы, неодолимые узлы. Он поощрялся, получал внеочередные звания. Ему бы еще в старлеях ходить, а он уже майор. Искренне удивился он упреку.

– В чем я не прав? Выяснить, на каком пропускном пункте перекрыть транзит, разве составит труда? Оттуда и начнем плясать.

– Ты не обратил внимание на мою рекомендацию читать внимательно. Читай еще раз. Читай, читай.

Майор Пасынков, начав, теперь уже не бегло, читать, тут же понял свою ошибку.

– Извините. Таможне ни слова. И милицию не привлекать.

– Верно. Он же пишет, что обращался к ним. Отчего не дали хода важной информации? То-то… Если верхоглядство твое случайное, сделай вывод сам, если начало зазнайства, сделаем мы. План дальнейших действий доложишь после встречи. Действуй по обстановке. Машину выделю без видеозаписи. Оружие не бери. Если только ручку на всякий случай. Надежно усыпит.

– Все ясно. Разрешите идти.

– Письмо возьми, чтобы пароль не перепутать.

Точно в назначенное время он сбавил скорость и стал всматриваться в девиц, стоявших сразу же за тротуаром, за которым начинался лесопарк. «Ловко место выбрано. Чуть что – и в лес».

А вот и она. Черная кожаная мини-юбка. Точнее будет – макси-мини. Белая кофточка и черный галстук. Притормозил и вышел из машины. Взгляды их встретились, и он пронзенный неведомым для него волнением, забыл обо всем. Перед ним стояла нежная красавица: пышные белые волосы волнисто, как море, расшевеленное бризом, спускались на плечи, в глазах с поволокой виделось смущение, кофточка, сливаясь с белокурым водопадом, подчеркивали стройность девичьего стана, а прелестные ножки кружили голову.

Спохватился.

– Не слишком ли коротка юбчонка? Не остудила бы.

– Мне это не грозит. Зато ножки. Вот они. Небось слюнки потекли?

– Меньше слов. Садись в машину.

Едва не вырвалось: «Садитесь», – но не отступил от пароля. И дверку не открыл услужливо. Не барыня, чтобы джентльменить с ней. Кто платит, тот волен считать себя властелином. В общем, вести себя нужно так, чтобы ни в коем случае не вызвать хотя бы малейшее подозрение. Вот в машине – иное дело. Заговорила все же первой она:

– По всему видно, вы давно не видели женской ласки…

– Профессиональная наблюдательность?

– Можно сказать и так. Я студентка четвертого курса. МГУ. Психология.

– Ого! Что же заставило вас?..

Она молча открыла косметичку и, вынув флэшку, подсунула ее под коврик.

– В ней все прочтете. А сейчас давайте знакомиться. Игра закончена. Пока скажу лишь одно: информация идет от моего дяди, владельца ночного клуба. Я порабощена, чтобы держать его в послушании. Меня не особенно эксплуатируют. Выход – один раз в неделю. Все так противно…

– Получается, месть дяди?

– Можно сказать и так.

– Месть – не лучший спутник в серьезных делах.

– Он не потеряет голову. А вот вы… Куда несетесь? Остановка нужна в уютном местечке. Часа на полтора.

Вздохнув, примолкла. Щеки вспыхнули румянцем. Вновь вздохнула, на сей раз порывисто. Заговорила, явно волнуясь:

– Задорить я не буду, но… (глубокий вздох и пауза) и капризничать не стану.

Ожгутились у него щеки, а нога невольно надавила на газ. Она же, улыбнувшись, посоветовала.

– Пора бы остановиться, найдя уютное местечко. За мной могут наблюдать.

Взял себя в руки и вскоре свернул на просторную стоянку, прежде хорошо оборудованную, но порушенную вандалами. В дальнем углу стояла пара фур.

– Запомни номера. На всякий случай.

«Нет, не дядя ее придумал вот такую встречу. Не дядя».

– Не пора ли познакомиться? Или подобное вам не дозволено?

– Майор Пасынков. Гавриил.

– И Гавриил ее поцеловал…

– Кого?

– Меня, выходит. Я – Ева.

И зарделась, словно подросток. Гавриил же пожал плечами, ничего не поняв. Он с великим желанием не только поцеловал бы деву-красу, но усилием воли держал себя в узде.

– Вы не читали «Гаврилиаду» Пушкина?

– Пушкина читал, что по программе.

– И все?

– До книг ли при нашей работе?

– Обывательщина. Довольность жизнью. Или, как моя покойная мама говаривала: уверенность, что бога за бороду ухватил. Вернулся с работы – жена ужин на стол…

– Я не женат.

– Пельмени, значит, магазинные – и за компьютер. Отдохновение.

– За день, а то и за сутки так намотаешься…

– Мое положение рабыни куда как неприглядней. Руки можно на себя наложить. Или плюнуть на все, смириться, пусть идет, как идет. А я продолжаю учиться. В поэзии и классической прозе черпаю силы.

Что называется, наотмашь. Безжалостно. Не нежной девичьей, а твердой мужской рукой. Но отчего-то не обидно. Только стыд душу давит. Перевести разговор из назидательного стоит.

– Чем занята твоя головка нынче?

– Поэзией.

– Пушкиным?

– Можете считать меня отступницей от всенародного поклонения, но я из прошлого больше почитаю Лермонтова. Пушкин бывает небрежным. Не возражайте. Послушайте. Разве может кот, шагающий по кругу, идти то вправо, то влево? А Кощей? В летописях написано: половецкая сакма взяла такой полон, что кощеи продавались по половины гривны, а чаги, даже молодые и пригожие, шли по гривне. А знаменитое «ель сквозь иней зеленеет»? И это не после утренника, а после вьюги. Да и вьюга не поет, «то как зверь она завоет, то заплачет как дитя». А в стихотворных переработках русских сказок не очень-то Русью пахнет. То ли дело ершовский «Конек-Горбунок». Люблю Есенина, но более современного поэта Силкина. Он столь же лиричен, как Есенин, но если тот пел более о своих переживаниях, о дружеских попойках, да о покоренных или о непокоренных женщинах, то Силкин заставляет задумываться о судьбе Родины. О России. В разрез с привычными оценками? Да. И не всегда ошибочными.

– А Симонов?

– Он хороший поэт. И проза его волнующая. Особенно для человека, учившегося по программе.

– Ниже пояса…

– Извините, я не хотела вас обидеть. Это – обобщенно. В папиной библиотеке я читаю и перечитываю книги, а их – сотни, редких в нынешнее время, есть повесть Симонова о Петре Первом. Созвучна она с оценкой Петра не Бубкой, с оценкой честных историков, не только наших, но и зарубежных, таких, как Валишевский, и вот – роман. Явно заказной. Потрафить властелину. А большой талант, на мой взгляд, просто обязан быть твердым в своих убеждениях. Талант и кристальная честность, упорная, я бы сказала, не могут быть разделимы. А Симонов, на мой взгляд, держал нос по ветру. Прекрасные в поэтическом смысле «они бросались в бой смертельный, широко ворот распахнув», но и это уступка времени. В папиной библиотеке есть фолиант, где все герои Великой Отечественной. Описан там подвиг бойца из дивизии Узбекской ССР. Лопатой, ворвавшись в немецкий блиндаж, прикончил семерых фашистских вояк. Нет доброго оружия, бей лопатой, широко ворот распахнув. Но под рукой Александра Невского были дружины и полки смердов. Резервистов, как бы сейчас их назвали. Как те, так и другие были отменно вооружены. Наши мечи, особенно кольчуги, ценились на вес золота. Всемирное почитание, какое сегодня у автомата Калашникова.

– Почему мы тогда оказались под пятой татаро-монгол?

– Вопрос не ко мне. К военным историкам. Меня многое озадачивает. Почему нам известны только локальные бои: Козельск и дружина с воеводой Коловратом? Почему города и монастыри не ощетинились? Почему монголы не разрушили ни одного православного храма и, наконец, почему монастыри были освобождены от налогов и оказались неприкосновенными? Но разговор наш не об этом. О восприятии литературы. Я уверена: на все должен быть свой взгляд, а не взятый взаймы у борзых критиков.

– С этим вряд ли поспоришь. Впрочем, от критиков тоже нужно ли отмахиваться?

– Легкий путь. Взявши готовый анализ, самому можно не думать.

Вздохнула порывисто и. помолчав немного, проговорила с дрожью в голосе:

– Если судьба соблаговолит нам, приложу все силы, дабы разбудить тебя, – споткнулась, словно запоздало разглядела высокий порог, зардевшись, но одолела робость. – Оторву от сомнительной духовной пищи, которую подает Интернет в щербатых тарелках, не всегда чистых.

Гавриил нежно поцеловал Еву в щеку, смутив ее еще сильнее.

– Пора в обратный путь.

При подъезде к месту высадки, Гавриил спросил:

– Встретимся? Назови телефон.

– Удивляюсь вопросу из уст сотрудника такого учреждения. Ни в коем случае не ищи со мной встречи, если не хочешь, чтобы меня нашли вот в этом лесопарке истерзанной и задушенной, а дядю моего скончавшимся от передозировки наркотиков.

«Голову потерял!»

Вот и пора по тормозам. Потянул руку, чтобы открыть дверцу и, выйдя из машины, проводить Еву галантно, но она цыкнула:

– Сидите! – И уже спокойно: – Делайте вид, что расплачиваетесь со мной.

Раскрыла косметичку, вроде бы положила в нее полученную сумму и ловко скользнула из машины. И тут же, словно неоткуда, нарисовался сутенер. Взял у нее косметичку – она в это время топнула ножкой, недовольная задержкой машины.

Ругнув себя, он нажал на газ, хотя ему до боли в сердце хотелось выскочить вслед за Евой и схватить за горло сутенера.

– Чего это он зенки пялил? Аль недоволен чем, слово сказать хотел?

– Замуж звал. Я посмеялась.

– Шустрый мужик…

– Говорит, крутой бизнесмен.

Вот так Ева выкручивалась, ругая про себя Гавриила.

А Пасынков всю ночь не сомкнул глаз. Нет, он самую малость поосуждал себя за ляпнутое предложение о встрече и за задержку с отъездом после того, как высадил Еву – его обуревала ревность: с кем она в данный момент?!

Утром оделся ни свет ни заря, рассчитав, что пока дойдет до метро, оно начнет работать. К девяти часам, готовый к докладу, вошел в приемную своего начальника. Ждать не пришлось ни минуты. Помощник, кивнув на дверь, сказал:

– Заходи. Ждет. – И добавил тише: – Видеозапись уже у него.

Неуютно стало на душе: обещал же без записи. Но одернул себя: не прислушались, значит, к его пожеланию – встреча очень серьезная.

Положенный доклад и распечатку на стол генералу.

– Садись-садись. Не навытяжку же стоять, рассказывая о встрече. И предложения наверняка готовы?

– Да.

– Но с ними чуток повременим. Посиди, пока прочитаю.

Минут десять молчания – и вывод:

– Новый транзит заработал в полную, пожалуй, силу. Проработал уже, что это за «Еврорусс»?

– Закрытое акционерное общество с ограниченной ответственностью. Бывшая мебельная база. Имеет дочернее предприятие по производству стройматериалов, которое работает по контракту с прибалтами. Туда пиломатериалы, оттуда мебель.

– Прибыльно и без наркотиков. Чего им голову в петлю совать?

– Не верить информации мы не вправе. Тем более, что в достоверности ее я убедился.

– Но вы ни словом не обмолвились о сути вопроса.

– В этом не было необходимости. Все вот тут, – майор указал на распечатку. – Я ей поверил. Без всякого сомнения. Она умная и не станет без веских оснований рисковать. На кону жизнь! Ее и дяди. Идея подключить нас, считаю, полностью ее. И продумала все детали она.

– Это меня и смущает. Риск ради освобождения от сексрабства. Как понятно из вашего разговора, смерть для такой эрудированной, со своими взглядами на бытие, милее рабства без света в конце тоннеля.

– Но вы не видели ее голубые с поволокой глаза, ее пылающие от смущения щеки. Нет! Не только ради себя затеяна эта смертельная игра.

– Выходит, запал, как говорят нынче?

– Не скрою, не остался равнодушным. Красивая и умная. Ни одной моей оплошности не оставила без внимания.

– Это тоже меня смущает. Влюбленный не может мыслить трезво и действовать без спешки, десятки раз взвешивая все за и против. Возможно, отвести тебя от расследования?

– Прошу вас, не делайте этого. Мои чувства к Еве станут только стимулом, а меру ответственности я понимаю как нельзя лучше.

Долго молчал генерал. Почти пять минут. Вздох – и решительно:

– Условимся так: ни слова никому о промахах, ни слова никому о своих чувствах. Все, докладывай свои наметки.

– Первым делом – информация соседним (справа и слева от КПП) Пограничным управлениям.

– Не только известить о полученных нами данных, но насторожить основательно. Это я беру на себя. Переговорю с руководством погранслужбы.

– Внедрить информатора в лесопереработку. Но с очень ограниченными задачами: прибытие эшелона и процесс разгрузки. Никаких расспросов, чтобы не вызвать никаких подозрений, только личное наблюдение.

– Принимается. Дам команду.

– Я – в архив погранвойск. Канал, как пишет владелец ночного клуба, еще дореволюционный. В годы революции и становления советской власти, он, по всей вероятности, тоже не спал. Приложу все силы, чтобы добыть зацепку. Если не повезет, поеду по заставам. От одной к другой, от одной к другой.

– Обоснование поездки?

– Сбор предложений с мест в связи с готовящейся реконструкцией погранслужбы.

– Подходяще. Действуй.

2

Очень давно на заставах не получали такой строгой шифровки. Да еще откуда?! Из самой Москвы! Прежние шифровки все больше извещали о побегах из мест заключения и вероятных направлениях движения при попытке прорыва за границу. Предостережения очень редко совпадали с реальными поступками беглецов, и к таким ориентировкам начальники застав относилась формально: доводили до личного состава на боевых расчетах их содержание, призывали в связи с этим повысить бдительность, существенных же изменений в планы охраны границы не вносили. Точно так же поступал и старший лейтенант Кахоянов, совсем молодой начальник заставы Мысовая, но уже успевший перенять формализм от своего предшественника.

И вот… Не просто обращается внимание, не просто рекомендация типа: учтите в охране границы, а четкий перечень неотложных мер. Обязательных. И начало какое: «По имеющимся сведениям в пределах вашего участка имеет место контрабандный перенос наркотиков в крупных масштабах…»

Старший лейтенант даже опешил. Слова эти он примерил на заставский участок, а не на участок Пограничного управления. А коль так, начал мысленно прощупывать каждый метр своего участка. От стыка до стыка.

Весь правый фланг – речной. Бурно стекает речка с дальних гор на сопредельной территории и, немного успокоившись, бежит по ровности точно на восток, километров десять. По ней и идет граница. Затем, не добегая до заставы километра с полтора, круто вильнув на юг, уходит вновь в чужую сторону. Сопредельный берег ее тугайный. Если кто намерится укрыться в густых прибрежных зарослях, не засечешь его ни одним дальнозорким прибором. Зато наш берег – луговой. Лишь с редкими кустами тальника и барбариса. От берега до самого хребта, это километра два в ширину, пригожая высокотравная долина. Трудно пройти по ней нарушителям незамеченным, еще трудней пересечь контрольно-следовую полосу, устроенную метрах в двадцати от берега. Следы обязательно останутся. А если еще учесть, что перед полосой поставлен высокий забор из колючей проволоки, то и вовсе за этот фланг можно быть спокойным.

Не ловок этот фланг и для дальнейшего продвижения нарушителя, если ему все же удастся преодолеть все предварительные препоны. Здесь, похоже, в те времена, когда Творец Всего Сущего на земле начал ее обустраивать, случилось упрямое противостояние. Творец, нагромоздив гор, понял, что это не совсем хорошо, и как раз в этом месте, где сейчас стояла застава Мысовая, решил их немного потеснить, чтобы получилась долина, где бы могла вольно плодиться бегающая, ползающая и летающая тварь, а люди, которым Творец определил место в предгорье, могли добывать себе пищу охотой в этом удобном для зверей месте, потому обильном. Устроил он и подходящий подход снизу к этой горной долине. Но тут заупрямились горы. Они не захотели разъединяться: раздвинутые части их протянули друг другу руки и ощетинился хребет острыми зубьями скал. Рыбная река с прилегающей к ней небольшой равниной, оказалась отсеченной от основной долины, и это совершенно не понравилось Творцу, ибо нарушало его благотворный замысел. Творец лучом своего Разума рассек хребет нешироким ущельем.

Очень нужным для людей оказалось это ущелье. Вначале протоптали они по нему тропу, когда же миновали века пешего и конного движения и появились машины, то проторили дорогу. Именно по ней возили на заставу все необходимые грузы. По ней приезжали охотники, чтобы отметиться у пограничников, предъявив пропуска на право охоты в приграничной полосе. С оперативной же точки зрения, ущелье – единственный путь, по которому нарушитель может пройти в тыл.

«Нужно будет предупредить чабанов и табунщиков, чтобы обо всех подозрительных сообщали немедленно».

Но общий вывод начальника заставы такой: на правом фланге могут быть случайные нарушители и даже контрабанда, но не в крупных размерах, о чем предупреждает шифровка.

«Если мы прошляпим, чабаны узрят».

И то верно: семь кошар по периметру долины, на которых многие чабаны живут семьями. К тому же при каждой кошаре – азиатские овчарки, собаки чуткие, злобные не только на волков, но и на чужаков.

Вот левый фланг – он посложней. Лесистые склоны буквально наползают на тропу у следовой полосы, а местами идет она по лесной просеке, карабкаясь вверх. Спускается же она на безлесную и бестравную ровность, но там уже забота другой заставы: стык – на перевале. Вот и получается, перемахни через следовую полосу, а она здесь не очень широкая, лес сразу же укроет нарушителя. Важно и другое: этот участок в большинстве своем не просматривается с наблюдательной вышки, поэтому КСП приходится проверять трижды за ночь и один раз днем.

Меры эти, однако, не могут дать полной гарантии ненарушимости границы. Вероятность перехода контрабандистов здесь имеется. На копытах лосиных, на матах, перекатом. Глаз да глаз нужен. И мастерство следопытское. Впрочем, с заплечным мешком не очень-то поперекатываешься…

«Вот сюда придется бросить основные силы», – сделал окончательный вывод старший лейтенант Кахоянов, продолжая еще и еще раз перечитывать шифровку.

В содержание ее он настолько углубился, что даже заметил явное противоречие. С одной стороны, она предписывала усилить работу с добровольными помощниками пограничников, с другой – наладить более жесткий контроль за чабанами и особенно за охотниками. А именно они и есть самые активные помощники.

В канцелярию вошел старшина заставы прапорщик Голубин. Ладный мужчина, о которых говорят: в расцвете сил. На этой заставе он начинал службу рядовым. Прежние начальники застав ценили его опыт, его отличное знание участка, советовались с ним по всем вопросам, молодой же старлей – сам с усам. Тыкается, как теленок мордой в брюхо, с трудом отыскивая соски, но держится гоголем, словно зубр с великим жизненным и пограничным опытом. Вот и теперь не позвал, хотя шифровальщик сказал прапорщику, что получена серьезная ориентировка.

Что ж? Если гора не идет к Магомету, ему самому нужно сделать первый шаг. Охрана границы – дело государственное, и тут не место амбициям.

– Здравия желаю. Что, Валентин Владимирович, голову повесил? Тяжелы думки?

Приучил Голубин старшего лейтенанта, хотя и с великим трудом, к обращению по имени-отчеству. Постепенно и тот начал именовать Голубина не товарищ прапорщик, а Иван Демьянович. Сближает такое обращение, делает отношения более доверительными.

Впрочем, до полной доверительности еще далеко. Вот и сейчас наверняка не поделится своими думами. Даже не даст шифровку почитать. Перескажет кратко содержание и ни совета не попросит, ни планами не поделится.

Вопреки, однако, ожиданию, начальник заставы подал шифровку прапорщику Голубину:

– Познакомься, Иван Демьянович. Потом обсудим.

Начав читать, прапорщик даже присвистнул. Когда же закончил, молвил озабоченно:

– Придется затылок почесать.

– Но на нашем участке переправка крупных партий наркотиков совершенно невозможна.

– Ничего невозможного нет. Думаешь, случайно в докладе пограннарядов определено: признаков нарушения границы не обнаружено? Признаков не обнаружено, а стопроцентной уверенности, что нарушения не случилось, нет. Да и быть такой уверенности не может. А вот признаки… Для того мы с вами здесь, чтобы уметь расшифровать признаки и быть максимально уверенными в ненарушимости священного рубежа.

– Я с полной уверенностью говорю: не может быть.

– Положим, ты прав. Но давай все же вдвоем протопаем от стыка до стыка. Еще и к чабанам заглянем.

– Можно, конечно. Для перестраховки. Как говорится, лучше перебдеть.

На следующее утро, едва лишь начал алеть восток, начальник заставы и старшина вышли на правый фланг. Начали с того самого места, где река круто сворачивала на юг, в сопредельную сторону, и откуда начинался проволочный забор.

Контрольно-следовую полосу, которая, не прерываясь, тянулась дальше по сухопутному участку, пересекать не стали. Для чего? И так хорошо видно, как тугие струи, ударяясь об ошлифованный веками черный камень, вспениваются, кружат в водовороте, затем, немного успокаиваясь, продолжают нескончаемый бег уже по чужой земле: в недавнем прошлом считавшейся братской, теперь же непонятно какой. Во всяком случае, иной какой-то.

– Ну какая тут может быть опасность? – пожал плечами старший лейтенант Кахоянов. – От вышки – рукой подать. Без оптики, как на ладони. Одно добавить можно: в темное время суток за этим отрезком границы вести наблюдение с прибором ночного видения.

– Вполне подходящее решение. Будем считать, что большего здесь ничего не нужно, – согласился прапорщик Голубин. – Действительно, участок можно взять на круглосуточное наблюдение.

– Да и до заставы всего верста. Кто рискнет?

– Ну, это как раз не аргумент. Под носом у заставы проходят. Сколько таких случаев граница знает.

– Приводили их нам в училище. Может, и впрямь усилим участок: попросим в Управлении проволоки и пропитанные опоры, продлим же ограждение своими силами, чтоб до самой до лесной просеки. Осилим? Как думаешь, Иван Демьянович?

– Осилим. Я самолично возглавлю работы.

Дальше, до самого стыка шли молча, внимательно проверяя следовую полосу и прикидывая, нужно ли что-то здесь менять, а что усиливать; и уже на стыке, обменявшись мнениями, решили все оставить как есть, лишь при возможности проверять ночью КСП трижды. Даже если увеличится нагрузка на личный состав. Солдаты поймут.

– Что? Теперь к чабанам? – спросил Кахоянов.

– Не ко всем. Достаточно на Шакирбаевскую кошару заглянуть. По остальным – послезавтра. На машине. Их за день не обойдешь. Да еще учесть нужно: без кумыса нигде не обойдется. Откажись – обид не расхлебать.

– Верно. Завтра – левый фланг, послезавтра – по всем чабанам.

Ущелье встретило их обычной сумеречной тишиной. Узкое, высокостенное, с острыми клыками гранита, где метра три, а где и выше от низа. Оно казалось сказочным. Особое же впечатление оставляли черные вороны, сидевшие нахохлившись на острых зубцах. Они поглядывали на людей со злобным недоверием, а иные даже сердито, с отвратительной хрипотцой, каркали.

– Дьявольщина! Иного слова не подберешь! – недовольно пробурчал старший лейтенант. – Никогда тихо здесь не пройдешь, выдает воронье. Пострелять бы их из мелкашки!

– Я много раз думал об этом. Но позволительно ли нам нарушать экологию?

Так, рассуждая о воронах, миновали они под их зловещими взглядами ущелье. Чуть левее выхода, почти у дороги, – одинокий дуб. Могучий столетний великан. На многих нижних ветках его ветерок треплет лоскутки. В основном серые и белые. Но за последние несколько месяцев на ветках все больше и больше появляются зеленые и красные полоски, и это в какой-то мере удивляло прапорщика Голубина.

Он еще в первый год своей пограничной службы спросил старшего чабана, им на кошаре Шакирбая был тогда пожилой мужчина Кереке. Из казахов. Тот разъяснил любознательному пограничнику так, что пояснение хорошо запомнилось:

– Если голова болит, нога болит, рука болит, сердце болит, душа болит, разорви одежды и вешай. В верхний мир через него уйдет дух болезни. Назад он не может. Ветер, солнце – меньше станет оберег, дух не узнает его. А если совсем рассыпется, еще лучше. Так я слышал от аксакалов, когда ребенком был.

Но почему теперь вывешиваются красные и зеленые? Неужели в моде у местных стало такого цвета белье?

Голубин хотел было поделиться своими наблюдениями и возникшими в связи с этим вопросами со старшим лейтенантом, но повременил. Зачем воду в ступе толочь? Но оттого, что смолчал до времени, сомнений не убавилось. Несколько лоскутков-полосок совсем свежие.

Кошара Шакирбая стояла немного правее выхода из ущелья и с километр от склона хребта. Казалось бы, неразумно такое: ветер продувает в любом направлении, если же под самым бы склоном – затишок и уют, но если вдуматься серьезно, то вполне можно оценить разумность выбора места для кошары: волкам не вольготно, из подлеска вынырнув, хватать любую овцу – и снова в лес; по ровности же травной хищникам почти невозможно подкрадываться к кошаре незамеченными. Собаки учуют и встретят далеко на подходе.

Путь офицеров вроде бы к кошаре, но Голубин предложил начальнику заставы подойти вначале к отаре, которая паслась прямо против выхода примерно на полуторакилометровом расстоянии.

– Хочется потолковать с подпасками.

– Есть ли нужда? – пожал плечами Кахоянов. – Да и старшего чабана, если увидит, не обидим ли недоверием?

– Ничего. На сердитых воду возят.

Метров за двести припустились встречать гостей здоровенные овчарки-волкодавы. Сперва беззвучно, но затем с захлебистым лаем. Остановиться бы Голубину с Кахояновым и подождать, пока подпаски (а их было двое) не окрикнут своих помощников, но прапорщик и старший лейтенант шагали уверенно на сближение. Правда, старший лейтенант не привык еще к тому, что злобный лай не завершится нападением (собаки, они – собаки и есть. Что у них на уме?), Голубин же вовсе не беспокоился: чабаны позволяли и даже поощряли собак облаивать пришельцев и лишь после этого утихомиривали их коротким приказом, и волкодавы послушными телками поворачивали к отаре на свои места, как будто ничего не случилось. Хоть на хвост наступай этим злобным на вид овчаркам.

– Вот это – дисциплина! – восхитился прапорщик, когда только что захлебывавшиеся злобным лаем псы с одного лишь слова присмирели. – Любезно мне это, но не очень понятно, как можно вымуштровать до такой послушности животное? Тут с людьми не всякий раз находишь общий язык.

– Подход. Именно, подход. Чего, быть может, нам не хватает.

Оба подпаска встретили офицеров с почтением, приложив руки к сердцам. Голубин заговорил с ними, Кахоянов же стоял в сторонке совершенно лишним. Ему конечно же хотелось бы знать, о чем прапорщик беседует с подпасками, но местный язык для старшего лейтенанта был сложней филькиной грамоты.

Когда отошли они от отары, чтобы их разговор не был бы понят подпасками, Кахоянов спросил:

– О чем ты, Иван Демьянович, глаголил с ними?

Прапорщик не ответил на прямой вопрос, и Кахоянов вынужден был слушать не то, что хотелось бы ему.

– Есть у меня, Валентин Владимирович, святое правило: переводчикам не доверять. И еще… Помощников из местных не мучить. Многие здешние чабаны, да и охотники иные, с большим трудом подбирают нужные русские слова в разговоре. Даже потеют от натуги. Стыдно в такие моменты становится за себя, что ты аксакала ставишь в неудобное положение. Однажды со мной такое случилось… На левом фланге лошадь, отбившаяся от табуна, перешла границу. Табунщик, разыскивая лошадь по следам, увидел ее за следовой полосой и, рискнув нарушить границу, пригнал беглянку обратно, И представь себе, остался на месте ждать пограничников, дабы объяснить, отчего на КСП следы. Старшим наряда по проверке КСП был я. Подошли мы к табунщику. Знакомый нам. Свой, как говорится. Не нарушитель. Он на следы показывает и что-то объясняет. Но мы-то ни ухом ни рылом! Он видит наше бестолковство – и бух на четвереньки. Ртом принялся траву щипать, как пасущаяся лошадь. Так вот, на четвереньках, приближается к следовой полосе. В общем, понял я. Поднял табунщика, успокаивать принялся, но на сей раз он ничего понять не может. А мне за себя стыдно. Так и пришлось табунщику идти вместе с нами на заставу. Не хотел остаться непонятым. Вел в поводу и свою верховую лошадь, и беглянку, за шею привязанную. Начальник быстро все выяснил. Он-то язык отменно знал. Тогда я, на одном из собраний, предложил организовать кружок. Попугал нас начальник заставы, мол, алтайский язык труднее-трудного, в нем сплелись тюркский, монгольский, тунгусский, маньчжурский и даже японский с корейским. Осилить, дескать, его сможет только тот, кто очень захочет. Я и еще несколько человек, рядовых и сержантов, захотели.

– Выходит, я не очень захотел. Брался, но не одолел…

– Меня бы попросил. Вдвоем и батьку можно осилить.

Голубин явно уходил от прямого ответа на вопрос начальника заставы, уводя разговор в дебри проблемы о необходимости пограничникам обходиться в общении с местным населением их родным языком. Без переводчика, предлагая старшему лейтенанту даже поставить вопрос перед Москвой о введении на заставах должности преподавателя местного языка.

Кошара же Шакирбая приближалась. Вот она встречает полудюжиной злобно лающих собак. А вот и сам хозяин. Довольно молодой, с еще не выгоревшим на горном солнце лицом, не задубленным суховейными ветрами – не лицо чабана и даже не лицо сельского жителя, а скорее изнеженного горожанина, привыкшего к комфорту.

Поклон с рукой у сердца, и на чистейшем русском, почти без акцента, приветствие гостей.

– Двери моего дома раскрыты настежь для уважаемых пограничников, волей Аллаха почтивших наше спартанское жилье. Самый жирный барашек будет сейчас зарезан. – И тут же вопрос: – По делам службы? Или требуется наша помощь? Мяса? Молока? Брынзы?

– Навестить зашли. Барашка не нужно. Времени нет. Другой раз с большим удовольствием.

Кахоянова и Голубина, как и при первой встрече с новым старшим чабаном, удивляла наигранная, а не свойственная восточным гордая приветливость, еще и его стремление подчеркнуть свою интеллигентность, свою непривычность к архаическому быту, но главное – его полную готовность исполнить любую просьбу пограничников.

С Кереке, прежним старшим чабаном отары на кошаре Шакирбая, все было иначе: седобородый, немного сутулый, но удивительно бодрый в свои восемьдесят с лишним лет, он вызывал уважение именно простотой в общении и открытостью в делах. Встречал тоже с приложенной к сердцу рукой, но со спокойным достоинством. Приглашал обычно так:

– Заходите в дом, попьем кумыс. Поговорим.

Выслушав просьбу, обдумывал ее, и лишь после этого либо соглашался ее исполнить, либо предлагал свой вариант, В слове своем был тверд, как скала. Ни разу не подвел пограничников.

Как сложатся отношения с новым старшим чабаном? Слащавая радужность встречи – еще не показатель. Поймет ли он важность того, что отара, ему вверенная, пасется в непосредственной близости от границы? Станет ли он аккуратным и надежным помощником заставе?

Когда они оказалась в просторной кошаре, пол которой был застлан кошмами, а в переднем углу поверх кошмы еще распластался пушистый китайский ковер с множеством подушек, чтобы на них возлежать, попивая кумыс, хозяин отлучался на время, извинившись: «Схожу, принесу кумыс, курт и баурсак», – Голубин твердо предупредил старшего лейтенанта:

– Вопросы, Валентин Владимирович, чабану буду задавать я.

– Почему?

– Так нужно. Объясню позже.

Пока не будут осушены без отрыва первые пиалы кумыса, а затем, уже без спешки, перемежая питье с пережевыванием твердого, как орехи, сушеного творога – курта, не будут опорожнены вторые пиалы, деловую беседу начинать нельзя, чтобы не оскорбить хозяина, наплевательски относясь к его гостеприимству. Но вот вековой ритуал исполнен, теперь позволителен разговор о том, ради чего пожаловали гости:

– Приезжал ли кто посторонний на кошару?

– Как ответить? Посторонних не было. Ветврач совхоза был. Только какой он посторонний? Он мой дядя.

– А охотники?

– Два раза.

– Нужно было бы известить заставу.

– Я проверял у них пропуска. Все в порядке. Говорил им, чтобы наведались к вам, но ни первый, ни второй охотник ничего не добыли. С пустыми руками, сказали, стыдно на заставе появляться. Засмеют тогда. Скажут: горе-охотники.

– Застава не алчна. Нам мзда не нужна! – вмешался в разговор Кахоянов. – Для нас главное – должный порядок в приграничной полосе. О каждом, кто посещает вашу кошару, мы просто обязаны знать и вполне надеемся на вашу помощь. Разве трудно известить, если сам гость не желает показываться нам? Пропуск должен быть предъявлен заставе. Мы же говорили вам об этом. А порядок такой – не наш каприз. Такой режим границы, установленный законом. Ни нам и ни вам его изменять.

– Вас понял, товарищ начальник. Зарублю себе на носу.

Провожал старший чабан пограничников все с той же подчеркнутой слащавой вежливостью. Не отпускал руку от сердца и убеждал, что впредь не допустит подобных ошибок. На собак, готовых облаять уходящих, прикрикнул грубо:

– Назад! Тихо!

Отшагали Кахоянов с Голубиным добрую сотню метров, и только тогда прапорщик заговорил:

– До тошноты противна его приторная услужливость.

– Верно, фальшь проглядывается. Только, думаю, натура у него такая. Мириться с этим придется.

– Может быть. Впрочем, многое для меня осталось непонятным. Почему я попросил разрешения задавать вопросы? Я же у подпасков спрашивал, приезжал ли кто на кошару. Ответ таков: охотников – двое, ветврач – несколько раз. На ящур якобы есть подозрение. Именно в этой отаре. Но старший чабан не сказал ни слова о ящуре. Умолчал и о том, что дядя его не единожды приезжал. Почему?

– Не хотел усугублять свою вину. Он, похоже, осознал свой промах и больше его не допустит.

– Не знаю… Вон у дуба договорим. Без остановки возле него. Пройдем, как ни в чем не бывало.

«Чего скрытничает?» – недоумевал Кахоянов, но продолжал молча шагать рядом с Голубиным.

Когда же они поравнялись с дубом, прапорщик внес во все ясность. Начал, однако, с вопроса:

– Приглядись, Валентин Владимирович, к лоскуткам. Есть ли что стоящее нашего внимания?

– Когда туда еще шли, я разглядел их. Одни рассыпаются от ветхости, другие– недавние. Но ты же мне объяснял: крепят к дубу лоскутки, оторванные от одежды, чтобы передать болезнь или немощь духу дерева, чтобы тот спровадил требуемое в верхнее небо.

– Так-то так, но отчего больше всего красных и зеленых? Рвут-то лоскутки от исподнего. И потом… Слишком много свежих. Оттого я и пытал подпасков, кто был в гостях. И не только о гостях спрашивал. И о тех чабанах, кто в последнее время обращался за помощью к духу дерева. И знаешь, Валентин Владимирович, каков был ответ? Никто! Никого не было. Не приезжал ни один чабан из соседних кошар. Слух такой по долине идет: духи предков дают какие-то знаки. Предупреждают о чем-то недобром. Или о возможной войне, или о чем-то еще, что всполошит долину, а может, и весь край. Как было в годы коллективизации. Тогда тоже появлялись красные и зеленые лоскуты-ленты, после которых стреляли и грабили. Убивали всех, кто за колхозы и совхозы.

– Фантастика! Неужели этому можно верить? Чушь какая-то…

– Похоже на чушь, это верно. Но знаки-то есть. Это – факт. Он-то и смущает меня. Думаю, нам нужно будет у входа в ущелье выставлять секреты. На всю ночь.

– Почему бы нет? Как меру по исполнению требований шифровки.

В ту же ночь у входа в ущелье затаился секрет, а утром, когда начальник заставы и старшина собрались на левый фланг, воротившийся секрет доложил, что ночь прошла тихо.

– А воронье горланило?

– Нет. Почивали мирно-тихо.

Следующий день – посещение кошар по всей долине. Возвращающийся секрет встретили на полпути к заставе. Все тихо. Воронье в ущелье не граяло.

Потянулись дни за днями, ночи за ночами, но ни на флангах, ни в ущелье никаких признаков не то, чтобы нарушения границы, но даже самой пустяковой зацепки, которую можно было бы раскручивать, не обнаруживалось. И вот старший лейтенант Кахоянов, планируя охрану границы на сутки, решил исключить секрет. Поделился со старшиной.

– Лучше лишний дозор по КСП вышлю.

– Пошли меня, Валентин Владимирович, старшим. На всю ночь. Продукты повару на завтрак и обед я выдам сегодня вечером, ну а если какие вопросы возникнут по хозяйству, ты же будешь на заставе.

К ущелью подошел наряд, когда совсем уже стемнело. Укрывшись за валунами так, чтобы их не было видно, а они имели бы круговой обзор и вместе с тем видели бы лица друг друга: ночь и тишина коварные, убаюкивают – глядишь, смежит кто-то очи и… схлопочет тычок в бочок. В один миг отлетит дрема.

До самой до полуночи – тихо. И вдруг… Крик ворона. Сердито-тревожный. Следом еще один. Затем – еще и еще. Удаляясь к выходу из ущелья. Через четверть часа снова карканье. Теперь в обратном направлении. Старшину Голубина так и подмывало кинуться в ущелье, но он сдерживал себя от опрометчивости. Вполне может быть либо лиса, либо волк. А секрет, он для того и секрет, чтобы не демаскировать себя по всякому подозрению. Вот когда нарушителя видишь, тогда другое дело. Почему, однако же, вороны закаркали от середины ущелья? И повторилось все тоже до середины?

С нетерпением Голубин ждал утра, подгоняя медленно уходящую ночь. Он твердо решил утром не сразу возвращаться на заставу, а проверить ущелье, предупредив об этом дежурного по заставе.

Перед рассветом они осторожно сменили место, а затем и вовсе отпятились подальше от ущелья на приличное расстояние: место секрета не должно быть расшифровано. Это – святое правило для каждого пограничника.

Переждав немного, прапорщик, теперь уже открыто, пошагал в ущелье, чтобы наконец выяснить, отчего ночью тревожились вороны. Легкая ли, однако, задача? Дно ущелья – сплошной гранит. Никаких следов даже под микроскопом не разглядишь, но старшина, наказав и младшему наряда быть предельно внимательным, прощупывал глазами каждый метр каменного дна. Вдруг что-то привлечет внимание.

Прокаркал недовольно чёрный ворон над головой. Похоже, тот же голос, что и ночью первым обеспокоил тишину. Еще внимательней стал приглядываться прапорщик к гранитной глади с пробивавшейся кое-где в трещинках жухлой травкой: не примята ли случайно?

Нет, не видно ничего подозрительного. Но сомнения не отпускали Голубина. Почему все же здесь, в самом центре, прокричал ворон? Почему здесь завершилось и обратное сопровождение зловещих птиц?!

«Что все же произошло? Кто потревожил покой воронов?»

А вот – новые вопросы: на одной из дубовых веток совсем свежая зеленая полоска ткани. И – следы. Явно от дороги. Трава примята, хотя твердая каменистая почва не оставила такого отпечатка, по которому можно было бы дать полную характеристику следа.

– Дьявольщина! – буркнул прапорщик и велел младшему наряда: – Вызывай заставу.

Когда дежурный по заставе ответил, Голубин приказал ему:

– Тревожную группу с собакой – к дубу у ущелья. Начальнику заставы доложите, что подробности по возвращению. Все. Связь прерываю.

Через несколько минут «уазик» вынырнул из ущелья и тормознул на дороге близ дуба.

– Собаку на след!

Вожатый, отвязав лоскутик, дал собаке понюхать, затем вроде бы попросил овчарку:

– Ищи след.

Всего несколько секунд, и собака потянула к дороге. Но Голубин не побежал за вожатым, а привязал на прежней ветке зеленый лоскут, стараясь сделать так, как было это прежде.

«К какой кошаре приведет след?»

Увы, снова непонятная странность: собака потянула вожатого в ущелье. Причем совершенно уверенно. Более того, она буквально рвалась вперед, словно уже шла по верховому запаху.

Вожатый не отпускал поводок, а бежал за собакой, и прапорщик Голубин, повелев тревожной группе и своему младшему наряда оставаться на месте до сигнала, побежал догонять удаляющихся вожатого с его собакой. Сердито-тревожный крик воронья как бы сопровождал бегущих.

«Никто не мог войти от границы в ущелье незамеченным! – убеждал себя Голубин. – Не мог! Не слепые же мы!»

А вот и еще новая задачка; собака вдруг резко свернула с дороги влево и, подбежав к отвесной гранитной стене, замельтешила, поскуливая. Так ведут себя овчарки, когда теряют след.

– Ничего не понятно! – сердито буркнул Голубин, и вожатый, воспринявши недовольство старшины на свой счет, повелел своему четвероногому другу более строго:

– Ищи след!

Пес еще старательней принялся нюхать подножие стенки, виновато поскуливая, а вожатый начал помогать овчарке, проходя с ней по ущелью то вправо, то влево, но ничего не помогало: след исчез. Словно улетучился в воздух.

Не на хребет же полез тот, кто оставил след у дуба. Стена, метра четыре, словно отполирована, как мебельная доска. И лишь там, выше – зубец, каких много по стенам ущелья. Ничем он от других зубцов не отличается.

При всем желании до зубца не дотянешься, если нет крыльев. Да, что-то не то. Собака, возможно, что-то напутала…

– Давай-ка еще раз от дуба поставь на след.

– Мой Акбар никогда не ошибается. Вы же знаете, он двенадцатичасовой след берет, а этому три или четыре часа.

– Люди ошибаются, не то, что собаки. Возвращаемся к дубу.

Все повторилось. Без всяких заминок Акбар вновь потянул своего вожатого в ущелье и снова уперся лбом в гранитную стену.

– Ничего не понятно… – заключил прапорщик Голубин и скомандовал: – Все! Домой.

3

Более недели майор Пасынков вчитывался в строки красных книг начальников застав, какие были обязательными до пятидесятых годов и в которые заносились все сколько-нибудь значительные события, но ничего, что помогло бы обнаружить зацепку, найти не удавалось. Тогда он решил, что нужны прямые встречи с ветеранами пограничных войск, кто служил на Алтае. Попросил архивных работников помочь ему.

Прошла еще неделя, прежде чем позвонили из архива:

– Список подготовлен. Приезжайте.

Внушительный список. На дюжине страниц. Шахтеры. Механизаторы машино-тракторных станций. Бригадиры колхозных бригад. Ого! Не юнцов посылали на границу.

– Да. Отбор был жесточайший. По классовому принципу и по здоровью. Хлюпикам не дано было надеть зеленую фуражку. Классово сомнительным – тоже.

– И все, кто в этом списке, живы и здоровы?

– Что здоровы, не уверен, а что живы, то да. Мы получаем сведения из пенсионных отделов. Правда, из Украины нет точных данных. А из Донбасса в этом списке добрая половина.

– Попробую уточнить, – пообещал вроде бы самому себе майор Пасынков, с благодарностью приняв список. Теперь ему со штабом пограничной службы выбрать лишь тех, где сегодня может быть повтор прошлого. Они быстро разберутся в названиях отрядов, комендатур и застав.

Еще пара дней пролетела, прежде чем известили Пасынкова, что все готово. Меньше трети осталось от списка. Большинство ветеранов из Донбасса.

«Туда и поеду в первую очередь», – решил майор и, получив разрешение, вылетел на следующий день.

Увы, встречи в Донбассе не дали желаемого. Почти то же самое, что и в красных книжках начальников застав, только чуточку поподробней. Более того, несколько человек предложили свои мемуары, что, в общем-то, увеличивало надежду Пасынкова на успех, но она быстро развеялась.

Пообещав передать мемуары в Центральной архив погранвойск (мемуаристы просили поспособствовать изданию их трудов или хотя бы опубликовать в журнале «Пограничник», но они были написаны так неуклюже и мелкотравчато, что Пасынков не посмел хоть чем-то обнадежить передавших ему рукописи), майор, основательно расстроенный, воротился домом. Доложил шефу:

– Пусто. Думаю, нужно ехать на место – и по заставам.

– Плохо думаешь. Главное в работе следователя – терпение. И еще… Надежда. Вот когда по всему списку пройдешься, тогда можешь твердо заявлять, пусто или густо.

Совет ли это более опытного оперативника, приказ ли начальника, все едино выполнять его придется, хотя бы и без желания. Потому и решил Пасынков не забираться в дали-дальние, особенно в деревни, где здравствовали еще бывшие механизаторы машино-тракторных станций, а встретиться с шахтерами Подмосковного угольного бассейна. Тем более, что их всего-то двое осталось в живых.

Визит по старшинству. Первый к тому, кто служил на границе с двадцать восьмого по тридцать третий год.

Интересной оказалась встреча. Столько живых воспоминаний, связанных с контрабандой, что Пасынков буквально заслушался. Да и события те проходили на том самом месте, которое в штабе погранслужбы назвали в числе вероятных направлений: камыши озера Убсу-Нур и тугайные берегах реки Болотная. Удобный маршрут, как утверждали в штабе: с верховья реки – на Тэзли, оттуда – на Кызып или Абазу. Об этом же самом говорил и ветеран.

«Туда и поеду! – твердо решил Пасынков. – Там ждет меня удача!»

Следующая встреча, однако же, круто изменила его решение.

Ветеран встретил Пасынкова на удивление настороженно. Попросил даже документы и, внимательно рассмотрев удостоверение, спросил официально:

– Чем могу быть полезен?

Понял Пасынков, что не раскрыв карты, ничего он от ветерана ив добьется, поэтому рассказал и о полученных сведениях о поставке наркотиков в Москву, и о предположительном направлении, откуда они поступают; рассказал и о своих бесплодных усилиях в архиве, о бесполезной поездке на Донбасс. И, наконец, о последней встрече, которая дает надежду дотянуться до истоков контрабанды.

– Вот такая нужда привела меня в ваш дом.

Ветеран долго молчал. Потом решился:

– Слов нет, камыши озера и тугаи по берегам втекающих в него речек Каменная и Болотная (я не помню их настоящего названия, а мы их так меж собой именовали) – очень удобные пути для контрабанды. Активными были они и в годы моей службы. Сегодня тоже, вполне возможно, они живут. Но я бы не советовал устремлять свой взор только туда. Почему? Если получены данные и определены вероятные направления, эти каналы вполне возможно перекрыть, усилив заставы личным составом и техникой. Да и местность, хотя и сложная в смысле охраны, все же позволяет маневрировать силами и средствами весьма оперативно. Что я имею в виду? Камыши и тугаи конечно же хороши для контрабандистов, но из них все равно нужно выходить на свет божий. Хитри не хитри, а в руки пограничников угодишь все равно. Подтверждает мой вывод и количество задерживавшихся контрабандистов на этом участке в годы моей службы. Отсюда мое заключение: иной путь нужно искать. Тайный, – помолчал немного и стукнул по коленке ладонью решительно. – Ладно! Пусть.

Не понял майор Пасынков, что «ладно» и что «пусть». Ветеран же подошел к книжной полке и, вынув из нее книжку, подал ее гостю.

– Прочитайте рассказ на сто восемьдесят девятой странице. После этого поговорим.

«Тайна черного камня». Военное издательство Министерства обороны СССР. Москва. 1973 год. Вот он, давший название книге рассказ…

«Глубокое, узкое, как коридор, ущелье пересекает гору и выходит к реке, огибавшей эту гору. В ущелье даже днем полумрак. Никто никогда не видел здесь ни птиц, ни зверей, кроме черных воронов, которые устроили свои гнезда в трещинах отвесных гранитных стен и громким карканьем встречали людей.

Хозяйничает воронье с тридцать третьего года, после той страшной ночи, когда банда Шакирбая, бывшего владельца приграничной долины, тайно пробралась в село Подгорновку, перерезала всех колхозных коров, разграбила магазин и увела в ущелье председателя сельского Совета Семена Капалина, его жену, малолетнюю дочь Валю и сына Илью.

Утром сельчане нашли их истерзанные тела в ущелье. Лишь один Илья еще дышал.

Застава не задержала тогда бандитов. Пограничники даже не смогли понять, в каком месте они пришли из-за рубежа и где прорвались обратно за кордон. Это и по сей день остается загадкой».

«Заявочка. Чистейшей воды детектив…»

Читать, однако, Пасынков не перестал. Правда, перескакивал через строчки, бегло просматривая целые страницы. И это не осталось без внимания ветерана. Он упрекнул гостя с подчеркнутым недовольством:

– Не гони в карьер! Не на скачках же на приз товарища Берии!

Упрек застал Пасынкова как раз на том месте, где молодой офицер, приехавший на заставу в командировку, задался целью проникнуть в неразгаданную тайну.

Встречи со старыми чабанами. Всплывали легенды одна занимательней другой о жизни горной долины, но во всех их – ни слова о Шакирбае и его роде. Отчаялся было лейтенант, но тут узнал, что живет в низине линейный надсмотрщик отделения связи сын Семена Капалина Илья Семенович. Естественно, к нему в гости.

В ответ на упрек ветерана Пасынков начал читать внимательней, тем более что начиналась интрига, которая может оказаться для него не только интересной, но и полезной.

«Илья Семенович Капалин налил чай из кипящего пузатого самовара в большие, ярко раскрашенные фаянсовые кружки и, вздохнув, начал рассказывать:

– Все помню, Мне тогда двенадцать лет было. Особенно помню глаза и черную редкую бородку. Как сейчас вижу, – Капалин подал Борисову чай, пододвинул поближе к нему сахар. – Крепким мужиком отец был. Не совладали бы с ним. Сонного оглушили. На сеновале любил он спать. Кто-то сказал бандитам.

Говорил Капалин неторопливо. Лицо его было хмурым. Когда он замолкал, упругие желваки вздувались на скулах. Большими, обветренными руками он бесцельно передвигал кружку с чаем.

– Насиловать начали мать и сестренку. Отец веревки силился разорвать – не мог. Стонал. А бандиты смеялись. Я тоже стал разгрызать веревки. Подскочил один ко мне. Глаза блестят. Лицо красное. Прошипел сквозь зубы: “Лежи, щенок!” – и нож в бок…

Когда я в себя пришел, слышу – спорят. Одни говорят, что пора уходить за реку, другие настаивают переждать несколько дней, пока успокоятся пограничники, доказывают, что кто-нибудь уже сообщил на пост, и пограничники понатыкали везде заслоны. Вот и все. Меня фельдшер лечил поначалу, но потом рукой махнул: не жилец, мол. А в пограничном лазарете вызволили меня, почитай, с того света.

– А где эти несколько дней могли пережидать бандиты?

– Ума не приложу. Давайте пить чай.

Но в этот вечер им так и не удалось попить чаю: на току кто-то сильно и часто начал бить в рельсу…»

Пожар. Само собой понятно, все кинулись спасать зерно. Можно незаметно для ветерана проскользнуть страничку-другую. А вот и нужное. Диалог председателя колхоза с приехавшим на помощь старшиной заставы.

«– Почему загорелось, не выяснили?

– Думаю, подожгли. Крыша занялась. Сторож ужинать уходил. Он первым и увидел, когда возвращался. Тревогу поднял.

– Кто же мог?

– А кто его знает. Вы границу покрепче перекройте.

– Начальник всех на ноги поднял. Сам следовую проверяет.

– Заметил, мало здесь ваших. Смотрите, нужно будет – поможем…»

Пробег по строчкам, где застава всю ночь челночила по участку впустую. А вот дальше, начиная с диалога начальника заставы и молодого лейтенанта, интересно:

«– Зря шум подняли. И председатель ошибается, что поджог. Какой-нибудь разиня окурок бросил – вот и пожар. Соснуть часок-другой можно нам.

– Я другое предполагаю, – ответил Борисов майору. – Следов банды тоже не могли обнаружить. Но где-то она все же прошла, где-то пережидала? Может быть…

– Все может быть, лейтенант, но я верю фактам. А факты таковы: следов нарушения границы нет. Не было их вчера, не было позавчера, нет и сегодня.

– Я все же пойду в ущелье. Позавтракаю и пойду.

– Стоит ли?»

Тщательный осмотр. Без всякого результата. Сомнения лейтенанта в правильности своего предположения. И все же он не отступается. Идет к реке,

Большой черный камень перегородил почти всю реку. Между камнем и противоположным берегом, тоже каменистым, образовалась небольшая щель, в которую врываются струи воды. Часть же реки спокойно перекатывается через камень и тонкой пленкой, образуя навес над камнем, падает вниз с метровой высоты в глубокую тихую заводь. Мелкие брызги водопада вспыхивали в лучах солнца разноцветными огоньками; солнце же, пробив тонкую пелену воды, кусочками радуги лежало на мокром черном камне.

Полюбовавшись радугой и напившись воды, лейтенант стал осматривать прилегающую к водопаду местность, берег реки. Никаких следов. Только за пеленой воды, метрах в двух от берега, у самого камня, на зеленой плесени, покрывавшей гальку, он заметил след, похожий на отпечаток босой ноги. Отпечаток был не очень четкий, и Борисов, чтобы рассмотреть его, вплотную подошел к водопаду и пронырнул через тонкие струи воды.

Пред ним был действительно след – след взрослого человека. Борисов, сидя на корточках, стал внимательно изучать каждый сантиметр мокрого дна, а вода лилась на полы шинели, и холодные брызги падали на шею, скатывались за воротник. Не замечая этого, Борисов взглядом прощупывал дно. Вот он увидел ближе к берегу еще один след и передвинулся к нему. Здесь воздушное пространство стало уже, и струя воды начала падать на спину. Борисов прижался к камню и на четвереньках пополз к берегу. В метре от берега он увидел на толстом слое ила еще один след – четкий след босой ноги человека, а рядом такой же четкий отпечаток руки. Заметил он и то, что основание камня неплотно подходит к берегу, образуя узкий треугольник. Вода здесь не образовывала воздушного мешка, она скатывалась между камнем и скалой, выпирающей из берега, и чтобы вплотную подобраться к берегу, нужно было проползти метр под самой струей, Вода была холодна, но Борисов, зная, что промокнет насквозь, все равно пополз вперед.

Когда он добрался до того места, где черный камень образовывал треугольник, и заглянул туда, то увидел черную пустоту.

«Пещера!» – мелькнула догадка, и Борисов пополз в эту черную пустоту.

Сразу, как протиснулся в треугольник, лейтенант понял, что действительно попал в пещеру. Она круто уходила вверх, и чем дальше от реки, тем становилась шире и выше. Борисов уже мог встать и выпрямиться почти во весь рост. Глаза его стали привыкать к темноте, он уже различал острые камни, торчавшие с боков и с потолка. Медленно, почти бесшумно он поднимался по неровному каменному дну. Далеко впереди мелькнула узкая полоска света.

«Еще один выход, но в каком месте? – подумал Борисов и тут же усмехнулся: – Наверняка в ущелье. Но зачем гадать, зачем отвлекаться? Сейчас нужно смотреть и слушать. Тот, кто оставил след под водопадом, может быть здесь. Нельзя, чтобы увидел или услышал первым».

Вынув пистолет из кобуры и держа его перед собой, лейтенант снова тихо двинулся вперед.

Шум водопада, слышный вначале, сюда уже не проникал. Теперь в пещере была непривычная, какая-то мертвая тишина. Только звуки осторожных шагов нарушали ее. Мрачные зубчатые стены. Далеко впереди – ласковая полоска света. Чем ближе подходил лейтенант к этой полоске, тем шире становилась пещера, тем яснее были видны зубья стен и потолка.

Вдруг оттуда, где светилась полоска, донесся звук, похожий на стон. Лейтенант остановился и замер. Тихо. Решив, что это ему почудилось, что какой-то звук проник в ущелье извне, он вновь стал продвигаться вперед. Через минуту Борисов снова услышал стон и снова замер. Минута, вторая, третья… Борисову показалось, что он очень долго вслушивается в мертвую тишину, но он терпеливо ждал, чтобы еще раз услышать стон и определить, далеко ли стонущий. Теперь лейтенант был почти уверен, что в пещере – человек. Может быть, даже тот, кто поджег колхозный ток.

Стон наконец повторился.

Борисов, теперь уже прижимаясь к стене и внимательней прежнего всматриваясь вперед, начал двигаться еще осторожней.

Показался грот. На средине грота на разостланном чапане лежал человек. Борисов, все так же держа пистолет перед собой, остановился у входа в грот. Полумрак и несколько метров, отделявших Борисова от того, кто лежал на разостланном чапане, мешали рассмотреть, кто это был, но лейтенант по чалме на голове определил, что это был человек из-за реки.

Последняя главка: лейтенант тащит на спине нарушителя… Тревожная группа во главе с начальником заставы встречает. А вот еще важные строки:

«– Легенда с продолжением, – задумчиво проговорил майор Руднев. – И можно предполагать, еще не конец. По этому маршруту могут и агентуру пускать, и контрабанду. Не унесут свою тайну в могилу бандиты, зарабатывать захотят на этом…»

А кто нарушитель? Опознан Капалиным и иными пожилыми: Шакирбай.

Пасынков, возвращая ветерану книгу, спросил его:

– Считаете возможным еще одно продолжение легенды?

– Да. Считаю. Причем, молодой человек, рассказ этот – не выдумка. Лишь в одном автор погрешил: нет там водопада. Там все немного иначе. Но он, видимо, сам на той заставе не бывал. По воспоминаниям какого-нибудь пограничника написал. А кому бы я ни рассказывал, что это о заставе нашей комендатуры, где я был комсомольским секретарем, считают бахвальством. Станет, мол, писатель излагать факты, не приукрашивая их да не накручивая страстей? И вообще, мол – это образ. Какой, к черту, образ?! Факт это! Голый факт. Так что, молодой человек, поезжайте на ту заставу. Уверен, там об этом ущелье забыли давным-давно. Сколько сменилось людей? Тем более что канал этот, вполне возможно, все время спал. Поезжайте, станете потом старика благодарить.

С противоречивым чувством возвращался Пасынков в Москву. Вроде бы убедили его рассказ и, более того, комментарии ветерана в необходимости ехать именно туда, но в то же время терзали сомнения: вдруг ложный путь. Сколько тогда будет потеряно времени! Не лучше ли повстречаться с оставшимися неохваченными по списку ветеранами?

Так и не избавившись от двойственности, вошел Пасынков в кабинет шефа для доклада.

– Ну что же, – выслушав майора, заключил генерал. – Сомнение для следователя – штука необходимая. Только столь же необходим и риск. Тебе, конечно, решать, но я бы, будь на твоем месте, рискнул. Непременно рискнул бы.

Билет в кармане. Грустные думы: он первый раз ехал на границу, и это вызывало тревожные мысли. Самолет. Полный покой. Неограниченная возможность думать, сопоставлять, взвешивать. И вновь – сомнение: не поспешил ли, не встретившись с остальными ветеранами? И в конце концов успокаивающее: «Что сделано, то сделано. Возврата нет».

Уверив себя в том, что не следует терзаться, майор, сам не заметив как, начал парить на крыльях мечты, финал которой был прекрасен: он лично вытаскивает, как лейтенант в рассказе контрабандиста из пещеры, волочит к заставе, и гордо передавая его пограничникам, назидает:

– Учитесь!

Его благодарят офицеры, а затем и управленческое начальство, наехавшее на заставу.

«Фу ты, нелепица какая! – отмахнулся от воображаемого триумфа Пасынков. – Как дитя малое размечтался».

Однако сфантазированный финал ему так понравился, что окончательно отмел все сомнения, и мысли Пасынкова теперь крутились вокруг предстоящего разговора со старым пастухом, который, как его проинформировали из республиканского управления, живет в центральной усадьбе животноводческого совхоза. Определял он и свое поведение на заставе, хотя ни разу не бывал на границе и лишь по разъяснению в штабе Федеральной пограничной службы представлял, как организуется ее охрана.

Зажглось табло: пристегнуть ремни. Посадка. Как он и просил, машину к трапу не подали, и майор вместе со всеми пассажирами доехал до аэровокзала на скрипучем автобусе и, пройдя зал, вышел на привокзальную площадь, где должна была ждать машина с известным ему номером.

– Ого! – невольно вырвалось восклицание. – Сколько их!

Действительно, легковушек – море. Самых различных марок и самых различных возрастов. Он начал было искать нужную машину, но опытные республиканские коллеги уже вычислили его.

– Майор Пасынков?

Перед ним словно вырос из ниоткуда низкорослый крепыш с монгольским лицом.

– Да.

– А я – капитан Черидонг. Выделен вам в помощники.

– Будем знакомы.

В машине Пасынков определил условие взаимоотношений: в совхоз он едет один, к Черидонгу станет обращаться лишь в том случае, если возникнет нужда получить сведения о лицах, его заинтересовавших.

– Но мне приказано сопровождать вас… – возразил капитан. – Не могу же я ослушаться.

– Если так, я сам переговорю с вашим начальством.

– Хорошо. Тогда в гостиницу.

– Нежелательно. Утечка о приезде сотрудника ФСБ из Москвы должна быть исключена. Я намеревался сегодня же отправиться в совхоз на встречу с пастухом Кереке.

– Тогда – в управление.

Принял Пасынкова сам начальник республиканского управления службы безопасности. Тут же внесли кофе и чай. На выбор.

– С дороги не помешает взбодриться. – Тут же вопрос: – Чем мы можем помочь вам?

– Машиной на несколько дней. Со связью и хорошо знающим дороги водителем.

– Сделаем.

– Хочу выехать сегодня же.

– Тогда так: пообедайте в нашей столовой, а мы за это время подготовим транспорт. Уазик вас устроит?

– Очень даже хорошо.

Меньше чем через час уазик увозил майора Пасынкова из города по довольно ухоженной дороге в центральную усадьбу животноводческого совхоза. Машина то вынуждена была напрягаться, взбираясь на очередную крутизну, то скользила вниз, отдыхая от только что пережитой перегрузки, а Пасынков не отрывал взора от сказочности, наплывавшей на лобовое стекло и мелькавшей справа и слева: то частокол ершистых елей, убегающих в поднебесье, то завораживающее великолепие белоногих берез, то тучные пшеничные нивы с добротными токами; редкие же села выглядели ухоженными, осанистыми, – все Пасынкову внове, все интересно. Водитель же, понявший состояние пассажира, взял на себя роль гида и исполнял ее вполне прилично: о каждом селе целый сказ, о каждой хлебородной долине – легенда. Да такие древние, что диву давался Пасынков, слушая шофера.

К совхозному поселку подъехали, когда начало уже смеркаться. В дирекции, видимо, уже пусто. Однако водитель спокоен. Утверждает:

– Язык до Киева доведет. Любой здесь должен знать старого чабана.

Так и вышло. Первый же встретившийся рассказал, как найти дом Кереке. Старый-старый овчар, с совсем уже вислым задом, встретил хриплым лаем Пасынкова, когда тот вошел через калитку во двор. Опасно было идти дальше, и майор остановился, ожидая, когда на лай своей собаки выйдет хозяин дома.

Не вдруг это случилось. Пес долго лаял на неизвестного гостя, а хозяин все не появлялся на крыльце.

«Вот недолга… Вдруг дома нет?»

Дома. Появился наконец старец, запахивая видевший виды чапан на поджарый свой живот и худые ноги. Спокойно повелел собаке что-то похожее на «турдеса», и та поковыляла в свою конуру.

– Мало-мало спал, – извинился старик перед гостем и пригласил его: – Дверь открыта. Заходи.

– У меня, уважаемый Кереке, долгий разговор. Я – на машине. С шофером. Если есть возможность, мне бы хотелось денек пожить у вас.

– Почему не можно? – удивился Кереке и пошаркал к воротам. – Место машине во дворе, место гостей в лучшей комнате.

Старый чабан жил в трехкомнатном доме, две комнаты которого были обставлены вполне современной мебелью и лишь одна была застлана кошмой с горкой подушек на ней и постелью в левом углу с довольно свежей простыней на ватном матрасе и наволочкой на пуховой подушке, только одеялом служил мягкий войлок тонкорунной шерсти, из которых чабаны шьют себе зимние чапаны, выполняющие роль наших тулупов.

– Кумыс нет. Только чай, – посетовал Кереке и принялся налаживать самовар, труба из которого уходила сквозь стену наружу.

Самовар вскоре уютно зашумел, и хозяин начал ставить на стол нехитрые яства. Но когда Пасынков, открыв дорожную сумку, достал оттуда сыр, колбасу, масло и мягкий белый батон, Кереке нахмурился.

– Не сегодня.

– Я не хотел обидеть, – извинился Пасынков и сложил привезенные продукты в холодильник.

Чаевничали долго. Хозяин явно наслаждался тем, что у него гости. Видимо, не слишком-то балуют своим вниманием старика сельчане. Не торопил старого чабана и Пасынков, ибо был предупрежден о местных обычаях. Он терпеливо ждал, когда сам хозяин поинтересуется целью приезда к нему неожиданных гостей, спросит в конце концов, кто они и откуда.

Дождался. И рот раскрыл от удивления.

– Мне сам баскарма сказал, чекисты хотят говорить со мной. Не сказал зачем. Когда машину впустил, понял: не наш ты. Из Москвы, да?

– Да, – ответил Пасынков, ибо ему больше ничего не оставалось делать. Он не хотел, чтобы в совхозе узнали, что он из ФСБ, в управлении придумали ему легенду, но она, как оказалось, не стоила выеденного яйца.

«Грубая работа коллег, узнававших, жив ли Кереке? Или?..»

Впрочем, об этом самом «или» он не хотел даже думать. Грешил скорее на свой промах: продукты, выложенные на стол, сразу же раскрыли глаза старику, что гость не из местных.

То, что Кереке расшифровал их с водителем, не велика беда, хуже, что в правлении узнали о приезде оперативника из Москвы, Очень это нежелательно. Не подумали об этом местные коллеги, кому было поручено выяснить, жив ли и здоров старый чабан. Теперь выход один: действовать быстро, чтобы упредить возможные контрмеры, если в совхозе есть причастные к переправе наркотиков.

А как поспешишь, если хозяин твердо заявил:

– Сейчас твое слово о Москве. Завтра я все скажу, что спросишь.

До самой полуночи дотошный старик выпытывал у Пасынкова все о Москве, задавая иной раз такие вопросы, что майор, коренной москвич, терялся. Ну а затем тоже твердое:

– Пора спать.

Разочарован, конечно, Пасынков. Не сразу заснул. Успокаивал себя лишь тем, что старший чабан пообещал ответить на все вопросы. А знать он должен многое.

Надежда оправдалась. После утреннего чая, к которому хозяин самолично нарезал и сыр, и колбасу, от которых с обидой отказался вчера, Кереке без лишней волокиты предложил:

– Ты спрашивай, я – отвечу.

После первых двух-трех вопросов старый чабан понял, что интересует чекиста и, вновь удивив Пасынкова, повел рассказ именно о том, ради чего, собственно говоря, и случилась эта поездка.

Закончил он свой рассказ весьма неутешительно:

– Где ходил Шакирбай туда и обратно, я не знаю. Потом застава ловила его. Где, как – никому не сказала. Думаю, ошибка была. Сколько лет? Сколько аскеров поменялось? Разве кто скажет, где ловили Шакирбая? Зачем мне не верили? Если бы мне сказали, я бы помнил. Я комотрядовец был. Разве я бы где ненужно рот раскрыл? Сегодня, думаю, грязное дело в долине есть. У меня зачем отару отнял баскарма? Больной я, да? Силы нет, да? – Кереке попытался расправить грудь колесом, но вышло у него это комично: выпятился лишь чуточку тощий животишко. – Где какой день пасти отару не знаю? Теперь кто стал старший чабан? Сосунок. Что он может? Он – городской. Он – племянник ветврача. А ветврач кто? Сын третьей жены Шакирбая.

Вот это уже что-то. Последние слова многого стоят. У Пасынкова даже от радости запело в груди. Не зря, получается, приехал. Не зря!

4

Пока майор Пасынков вдыхал архивную пыль, пока ездил в Донбасс и к ветеранам-пограничникам Московии, на Мысовой происходили события, какие можно назвать не иначе, как странными.

После того как собака потеряла след в центре ущелья, у Голубина с Кахояновым состоялся разговор серьезный, скорее даже конфликтный.

– Непременно нужно выставлять два секрета. У входа и у выхода, – посоветовал старшему лейтенанту Голубин, когда тот начал составлять план охраны границы на очередные сутки. – И мне слово дай на боевом расчете.

– Боевой расчет – не час воспитательной работы. Факт потери следа собакой оценю я сам. Потребую от инструктора, чтобы усилил он работу с вожатыми.

– Зачем обижать вожатого, не понявши, что произошло?

– Понятней быть не может. Один вывод напрашивается: Акбар плохо тренирован.

– Вожатый и его непосредственный командир утверждают обратное. И вообще во всем случившемся много неясного. Для меня, во всяком случае.

– А для меня – нет. Факт, он и в Африке – факт. Против него не попрешь.

– Но если даже отталкиваться от голого факта, то все равно напрашивается решение иметь секреты у входа и выхода. Хотя бы с неделю. Если есть сомнение, нужно убедиться, ложно оно или нет.

– Во-первых, я не сомневаюсь: ошибка собаки. У меня нет достаточно сил, чтобы на каждый чих секретить. Все! Споры прекращаем. Время, старшина, строить личный состав на боевой расчет.

Что ж, против лома нет приема.

– Есть!

Прапорщик Голубин, однако, не успокоился, секреты от входа в ущелье встречал каждое утро лично и задавал один и тот же вопрос:

– Воронье не граяло?

– Нет. Тихо.

Третья ночь прошла. И вот ответ, которого ждал Голубин:

– Вроде бы сопровождали кого-то. От центра – на выход. Оттуда – обратно.

– Понятно. Прогуляюсь-ка я туда. До дуба.

Не напрасная прогулка: на дубе свежий лоскуток-полоска. Пока решил ничего начальнику заставы не говорить, ибо почувствовал, что в появлении новых полосок есть определенная периодичность. Решил, окончательно убедившись в этом, смелей начать нажим на начальника заставы, приложить все силы, чтобы переубедить близорукого упрямца.

К обеду на заставу приехал ветврач совхоза. Сразу же начал с сетований, что есть подозрение на ящур, и теперь придется бывать в отаре часто, а в совхозе не одна эта отара, и чтобы не оставить их без своего внимания, предстоит трудное лето в непрерывных разъездах.

– Я уж и теперь без сна и без отдыха. Устал основательно. А конца не видно.

– На пограничном режиме, выходит, – посочувствовал Кахоянов. – Мы уже привыкли мешать день с ночью, но вполне понимаем, каково непривычным.

Ветврач пообедав в солдатской столовой и, осмотрев заставскую живность, оставил брошюру по профилактике ящура. Когда же проводили его, Кахоянов тут же, с торжеством в голосе, Голубину:

– Ну что? Скрыл про ящур? Как я и считал, чабан просто выпустил из вида, а не специально умолчал о ящуре.

– Может быть, может быть…

Две ночи миновали. Тихо. Наступила третья, для подтверждения гипотезы прапорщика, решающая. Утром он не стал ждать возвращения секрета на заставу, а пошел наряду навстречу. И не зря. Ответ на вопрос оказался ожидаемым:

– Каркали вороны. От центра ущелья до выхода, а потом – обратно.

– Понятно. Продолжайте движение на заставу. Я погляжу на дуб.

Солдаты уже начали догадываться о разногласии прапорщика со старшим лейтенантом, и те, кто служил по второму году, внутренне поддерживали старшину заставы, ибо освоили они главный закон границы: сомневаться, перепроверять, перестраховываться. Но их мнение никто не спрашивал, а до дискуссий в курилке и в комнате чистки оружия дело еще не дошло.

Вот и дуб. Залит яркими, хотя еще по-утреннему холодными лучами солнца. Ага! Вот и лоскуток-полоска. Красная.

«Кто сегодня приедет на заставу? Мерген?»

Мерген – охотник из бурят. Только пограничники по долгу службы знали его настоящее имя, но и они называли его не иначе, как Мерген. Он, как профессиональный охотник, имел пропуск в пограничную зону постоянный, поэтому на заставе иногда даже не проверяли его. Приезжая на заставу известить, какое время он намерен охотиться вблизи границы, Мерген всегда привозил задок лося или целиком марала. Это было хорошим доппайком к скудному солдатскому рациону, поэтому пограничники всегда были рады приезду столь щедрого гостя. Сегодня, однако, не о свежатине думал Голубин, а решал задачу: раскрыть ли частично охотнику карты, поведав о своих подозрениях на счет лоскутков на дубе, попросить ли его быть более внимательным и, в случае чего, без задержки ставить в известность заставу, либо поосторожничать с ним, как поосторожничал он с ветврачом? Определил Голубин так: не спешить.

«При ловле блох спешка нужна».

Как в воду глядел прапорщик: во второй половине дня на заставу пожаловал собственной персоной Мерген. Дежурного, встретившего охотника, попросил:

– Голубина зови. Солдат зови лось брать.

На обед он не остался, сославшись на необходимость спешить. Увидел свежие следы волчьей стаи и намерен подойти по ним до ночи к логову, где расставить капканы.

– Другой раз, – пообещал Мерген, и Голубин не стал настаивать:

– Раз дело ждет, не смею задерживать.

Как бы хотелось прапорщику проследить за машиной охотника, но он не представлял, каким способом это сделать. Вся дорога до поворота в ущелье просматривается, скрытно на хвост ему не сядешь, да и после поворота нигде не замаскируешься. Вот и получается, что хотеть и мочь – две большие разницы, как говорят в Одессе.

Зато разговор с начальником заставы он решил больше не откладывать. Твердо стоять на своем: секреты выставлять и у входа в ущелье, и у выхода из него. Насмерть стоять, как он определил.

Трудным получился разговор. Очень трудным. Никак не мог взять в толк старший лейтенант Кахоянов, какие сомнения гложут старшину заставы.

– Удивляюсь тебе, Иван Демьянович! Приехал на заставу ветврач совхоза, ну и что? Впервой ли такое? А Морген? Мы его знаем как облупленного.

– Но их приезды совпадают с появлением новых лоскутков на дубе.

– Не вижу связи. Кто-нибудь из чабанов язычничает, но при чем здесь здравомыслящие люди? Неужели, думаешь, ветврач, человек с высшим образованием, может верить в какую-то душу дерева? Не в каменном же веке мы живем.

– При чем здесь век и при чем вера? Меня смущает строгая периодичность появления лоскутков, а следом за этим – визит на заставу. И учти, Валентин Владимирович, визиты те стали лишь после того, как мы старшему чабану хвоста накрутили. О прежних приездах, а они, я вполне уверен, тоже были, нас в известность не ставили. Уверен я в том, что связь приездов охотника и ветврача с новыми лоскутами тоже имела место. Для меня все это говорит о многом. И хочу предупредить тебя, Валентин Владимирович, что я пойду на все, но своего добьюсь. Не побоюсь старших командиров призвать в арбитры. Граница – не личное дело… И еще… Она не прощает верхоглядства и ошибок. Да, я ниже вас по званию и по должности, но у меня несравнимо выше вашего опыт. Ко мне прислушивались более опытные начальники застав, какие командовали до вас.

– Выходит, я салага с амбицией?!

– Я сказал именно то, что хотел. Не прислушиваешься к моему голосу, собери старших наряда на совет, спроси их напрямую, что они думают о карканье воронья в ущелье и цветных тряпках.

Спасательный круг для начальника заставы. Можно отступить, не потеряв своего лица. Кахоянов тут же повелел дежурному:

– За час до боевого расчета старших наряда – ко мне. Всех до одного, – а как только дежурный вышел, Кахоянов предупредил прапорщика: – А ты не влияй на старших наряда. Чтоб без нажима.

Обидно это предостережение для Голубина, но он решил проглотить горькую пилюлю.

– Ухожу домой. Со старшими наряда тоже беседуй один. Чтоб действительно без всяких сомнений.

Не рассчитывал Кахоянов на такое единство мнений, какое услышал от тех, кто ходил к ущелью в секреты, и от тех, кто видел, как шла по следу овчарка, вызванная Голубиным с тревожной группой.

– Много непонятного. Ущелье нужно перекрывать с двух сторон.

– Хорошо бы и днем держать его под наблюдением.

– Толку от такого наблюдения. Если бы скрытно, тогда иное дело, а где замаскируешься?

И не один не сказал, что пустяшное дело полошиться лишь по поводу карканья воронья ночами. Именно этому факту все уделяли особое внимание. Зря вороны не каркают – таково было убеждение каждого. Обращали внимание и на то, что после каждой такой беспокойной ночи появляется новая полоска на дубе. Тоже вряд ли случайность.

– Спасибо, товарищи, – поблагодарил Кахоянов старших наряда. – Учту ваши мнения в планах охраны границы. Свободны. Готовьтесь к боевому расчету.

Тут же позвонил Голубину:

– Твоя, Иван Демьянович, взяла. Жду. Вместе станем планировать охрану границы на завтрашние сутки. Хотя, если честно, я считаю все это пустяшным делом. Выеденного яйца не стоит.

Что же, оставаться со своим мнением никому не возбраняется, если действуешь все же в интересах общего дела, и Голубин не стал переубеждать Кахоянова, посчитав, что нет смысла раздувать пожар конфликта, который, занявшись было, локализован.

– Время, Валентин Владимирович, покажет, кто из нас прав. Доверимся главному и самому справедливому судье.

Две ночи прошли тихо. Прапорщик Голубин встречал секреты на полдороге к заставе, затем шел к дубу убедиться, не появились ли на ветках новые лоскутки.

Нет. Все без изменений.

На третью ночь Голубин попросился в секрет на выходе из ущелья. Кахоянов согласился, однако от подначки не удержался:

– Сходи-сходи, Аника-воин.

Ответить столь же обидным? Но Кахоянов – начальник заставы. Командир. Субординация, а не возраст, опыт и умение правят бал, тем более, здесь не интересы границы, а личные взаимоотношения. А они ограничены уставом. Вот и проглотил обиду Голубин. Лишь в мыслях поперечил: «Ничего! Поглядим, как ты завтра заговоришь!»

Ну а если предвидение ложное? Что ж, тогда придется склонить голову под секиру. Отступать тоже нужно уметь. Вселюдно придется признать свою неправоту.

Секрет проходил через ущелье к выходу в самое начало сумерек, когда воронье слеталось к своим гнездам на ночлег, ссорилось между собой, решая какие-то свои спорные вопросы, поэтому на людей они не особенно обращали внимание, и проход наряда не мог в это время вызвать никакого подозрения даже у человека, который бы специально прислушивался к поведению воронов. Перед самым же выходом, будто специально, чтобы можно было спрятаться, близ отвесной стены лежали валуны, острость боков которых сгладило время. Вот там, между этими валунами, лежать наряду почти до самого рассвета, слушать тишину и настораживаться, уловив любой посторонний звук.

Здесь пограничникам не было возможности, наблюдая за выходом из ущелья, еще и контролировать друг друга, поэтому сюда посылались и старшими, и младшими «старички». Они привыкли к бессонным ночам в нарядах, их дрема не одолеет, как бы ни старалась.

Слился с камнями секрет. Даже днем не вдруг его разглядишь, а уж о ночи и говорить нечего. Тихо-тихо лежат. Даже дышат совершенно бесшумно. В ущелье тоже тихо. Вот уже, по расчетам прапорщика Голубина, полночь. Сомнения наседают: «Неужели ошибаюсь?»

Гнетет тишина. И тут… Ворон в центре ущелья подал голос. Голубин выдохнул младшему наряда:

– Будь готов.

Следующий крик, сердито-тревожный, чуточку поближе. Вот еще ближе. Еще. Вот совсем близко. Сердце бьется учащенно, хочется вскочить и рвануться к тому месту, где прокаркал последний ворон, но прапорщик приказывает себе: «Лежи!»

Силуэт человека. Ну, давай-давай, иди, еще чуток… Ну, смелей! Вешай лоскут. Теперь пора:

– Стой!

Как раз – разевай рот! Человек метнулся обратно в темноту, вот-вот растворится в ней.

– Стой! Стрелять буду!

И чуть завысив (живым взять лучше), прошил ночь трассирующей очередью Голубин.

Еще мгновение – и бросок к остановившемуся нарушителю пограничников, готовых в один миг нажать на спусковой крючок, если вспыхнет встречный выстрел.

Нет. Никакого выстрела. Никакой даже попытки сопротивления. Стоит голубчик, поднявши руки. Заламывай их за спину и связывай.

Таиться теперь нет смысла: автоматная очередь слышна далеко, и если у задержанного есть напарник, то не станет он выпяливаться, а если попытается прорваться за кордон, наткнется на второй секрет. Вот Голубин и задает резкий вопрос. На алтайском:

– Откуда?!

– Там мой дом, – ответил тоже на алтайском задержанный. – За рекой.

– Где перешел границу?

– Я не переходил. Я ходил в пагоду молить Будду помочь вылечить жену. Умирает она. Слышал голос: поклонись духу дуба, и вот я здесь. Будда перенес. Кто же другой?

Врезать бы по этим врущим устам. Смачно приложиться. Со всего размаху. Да разве позволишь подобное?

– Не рассказывай сказки! Говори, где перешел?!

– Не перешел. Молил Будду в пагоде, и вот – здесь.

Голубин велел младшему наряда отконвоировать задержанного на заставу, сам же решил остаться на месте задержания до рассвета.

– Тревожную группу с собакой пришлешь.

Едва лишь затеплился день, в ущелье приехал самолично старший лейтенант Кахоянов. Сразу же признался:

– Да, утер ты мне нос, – затем приказал инструктору службы собак начать проработку следа.

Овчарка, понятное дело, легко взяла свежий след, но в самой середине ущелья метнулась было влево, потом вернулась обратно и потянула к выходу. И так, не сбиваясь, довела до самой заставы, куда был приконвоирован нарушитель.

– Давай назад. К тому месту, где собака сбилась.

В ущелье повторилась та же самая чертовщина, какая случилась с другой розыскной собакой в прошлый раз: овчарка инструктора, которая считалась лучшей на заставе, тоже уперлась в гранитную стену и виновато заскулила.

– Ничего не пойму, – сокрушенно вздохнул Кахоянов. – Нарушителя задержали, а доказательств нарушения границы у нас нет.

– Он утверждает, что Будда перенес его сюда. Думаю, не отступится от этого.

– Попробуем еще допросить. Перекрестно. Может, расколется, запутавшись?

Надежда – штука хорошая, но беда в том, что не очень часто она обретает ожидаемую плоть. Измотал нарушитель Кахоянова и Голубина донельзя тупыми однообразными ответами:

– Не переходил. Просил Будду лечить мою жену. Она умирает. Будда услышал мою просьбу. Принес меня к святому дубу.

– Сказки! Где перешел границу?!

– Почему не веришь? Будда все может. Он же Будда.

С другого бока принялись. О жене начали расспрашивать. Чем больна? Охотно отвечал задержанный. Хвалил ее красоту и доброе сердце. Хвалил за умение вести домашнее хозяйство и создавать уют в доме, за ласковость к детям, но на вопрос, отчего же тогда ушел от жены, ответил с тем же упрямством:

– Не ушел я. Она сильно болеет. Будду просил помочь. Он услышал мою просьбу.

– Жена носит красное белье?

– Нет.

– А это откуда?! – показывая на красную полоску ткани, строго спросил Голубин.

– Не знаю. Будда, должно, дал.

Хоть кол на голове теши, хоть лбом об стену. Не переломить глуповатого упрямства.

Дежурный по заставе постучал в дверь:

– Можно вас, товарищ старший лейтенант, на два слова.

– Слушаю, Что стряслось? – выйдя и закрыв за собой дверь, спросил Кахоянов.

– Старший чабан из кошары Шакирбая приехал. Хочет видеть вас.

– Интересно… – многозначительно протянул Кахоянов и, подумав немного, распорядился: – Задержанного обратно в комнату чистки оружия, а гостя встреть и проводи в канцелярию. Пусть прапорщик Голубин тоже туда приходит. Но прежде пусть распорядится насчет чайку.

Старший лейтенант Кахоянов успел уже усадить гостя за приставной столик и даже спросить, какая нужда привела его на заставу; старший чабан уже заговорил: «Не моя, а ваша…» – и тут в канцелярию вошел прапорщик – очень своевременно: Кахоянов мог бы опростоволоситься.

Традиционное рукопожатие с прижатой к сердцу левой ладонью, и гость продолжил прерванное:

– Стреляли в ущелье. Вот я и подумал, не нужна ли наша помощь?

– Пустяки, – успокоил его Голубин. – Случайный выстрел. Я как раз с этим разбираюсь.

Удивлены и Кахоянов, и гость. Правда, старший лейтенант благоразумно смолчал, чабан же не нашел нужным прятать свое удивление!

– Выстрел разве? Очередь была. Длинная.

– Вот это и мне непонятно. С предохранителя сорваться может на одиночный. Такое бывает. Но чтобы на автоматическую? Не бывало еще на моей памяти такого. Думаю, солдат чего-то запутался. Хотя он уверяет, что случайно все вышло. Но, в общем, все это – пустяки. Разберемся. За беспокойство же – спасибо. По-дружески это.

Повар, постучавши, внес на подносе чай, сахар, печенье, масло. Все из доппайка офицеров. Гость наигранно восхитился:

– Давно печенье не видел.

Выпили по чашке чая, поговорили о делах чабанских, особенно об ящуре (Голубин очень уж этим интересовался), не привела ли эпидемия к массовому падежу. Узнавши, что ветврач своевременно выявил угрозу и предотвратил ее, продолжая теперь неусыпно следить за отарой, Голубин даже, похоже, обрадовался. Не единожды похвалил профессионализм ветеринарного работника. Гость с этим тоже горячо соглашался.

Отняв довольно много времени у офицеров, старший чабан наконец откланялся. Провожать его пошел старшина заставы. Когда же Голубин вернулся, Кахоянов встретил его вопросом:

– Чего темнил? Мы же должны лепить из него хорошего себе помощника.

– Не верю я ему.

– Так нельзя к людям.

– Возможно. Но я ему не верю. Теперь я и насчет Мергена сомневаюсь. Похоже, слишком много случайностей. Давай, Валентин Владимирович, продолжим допрос. Глядишь, до приезда начальства раскусим орешек. Чтоб лавры все нам самим остались.

– Я не против доброго поощрения, но… Впрочем, давай и в самом деле продолжим допрос.

Увы, их желание приостановил доклад часового с вышки: из ущелья выехал уазик и движется к заставе.

– Гость на гость – хозяину радость, – вздохнул Голубин. – Пойду встречу.

Вернулся прапорщик скоро. И не один. Представил начальнику заставы гостя:

– Следователь из ФСБ. Из самой Москвы.

– Какими судьбами? – едва сдерживая удивление и волнение, спросил старший лейтенант Кахоянов. – Чем мы заслужили такое внимание стольного града?

– Суть вопроса такова: контрабанда наркотиков в крупных масштабах. А почему ваша застава? Рекомендация ветерана, служившего в комендатуре в предвоенные и военные годы. – И спросил совершенно неожиданно: – Черный камень у вас на берегу реки есть?

– Есть. На изгибе реки.

– Стало быть, нет ошибки… Но что это я во весь галоп, как на приз товарища Берии? – одернул себя Пасынков прежним упреком ветерана. – Не на один день я приехал. Будет время и вас послушать, и самому кое-что рассказать. О тайне черного камня.

– Похоже, вы тютелька в тютельку прибыли. Сегодня ночью застава задержала нарушителя границы, и мы бьемся разгадать, откуда он взялся в ущелье.

Донельзя рад Пасынков. Не ошибся, выходит, в выборе, послушавшись ветерана, но держит себя в руках жестко: негоже следователю уподобляться восторженной девице.

Спросил деловито:

– Как объясняет сам задержанный?

– Будда его, видите ли, перенес. Впрочем, можете порасспросить его сами. Он в комнате чистки оружия. Под охраной.

Не сразу ответил Пасынков. Несколько минут сосредоточенно думал, потом предложил:

– Сходим сперва к черному камню. Там, как рассказывал мне ветеран, есть вход в пещеру. Если подтвердится, тогда допрос облегчится.

Снарядились как в самый настоящий пограничный наряд на опасный участок. Майора Пасынкова вооружили автоматом с сумкой запасных рожков, прапорщик Голубин взял следовой фонарь. А старший лейтенант Кахоянов приказал часовому на вышке вести непрерывное наблюдение за сопредельной территорией в районе изгиба реки. Казалось бы, день, зачем такая перестраховка, но заставские офицеры понимали, что не шутки шутить они идут, а на серьезное дело, которое может окончиться вооруженным столкновением. В пещере, если она все же есть, вполне могут находиться еще контрабандисты (нисколько не исключен групповой переход), да и на сопредельной стороне, в тугаях, разве не могла укрыться группа поддержки?

Как показало время, они не слишком преувеличивали. Просто немного опоздали, поэтому не случилось перестрелки. Впрочем, все по порядку…

Камень действительно являлся причиной поворота реки на юг. Фарватер этого места сдвигался почти к нашему берегу и, натыкаясь на выпирающий упрямым лбом огромный валун, отполированный веками до полной округлости, поток бурлил, не менее упрямо пытаясь убрать с дороги препятствие, но твердь переупрямливала, и, сердито урча, главные речные струи покорялись неизбежному. Лишь часть струй водоворотило перед камнем, продолжая подмывать берег. Никакого водопада здесь не было, да и камень не высился над берегом, он даже был чуточку ниже его – на нем вырос уже солидный слой почвы, и трава росла столь же бурно, как и по всей приречной долине.

– Ну а что дальше? – вопросил старший лейтенант Кахоянов, всеми силами скрывая насмешу.

– Смотреть нужно, – спокойно ответил Пасынков. – По утверждению ветерана, здесь – начало пещеры.

Ответить – ответил, но уже и сам начинал сомневаться. Заводь совсем мелкая. Самое большое, чуть выше колен. Дно как на ладошке. Каждый камень различим. Вдруг и в самом деле фантазия писателя и бахвальство ветерана-старика?

Голубин тем временем скинул сапоги, стянул брюки и прыгнул в заводь.

– Ого! Обжигает!

Пригнулся, как бы заглядывая под берег. Странно, не видно никакой пустоты. Только там, за круглостью каменной, что-то подозрительно черное.

– Подайте фонарь.

Пригнулся до предела. Шаг. Другой. Вода уже по пояс. Еще чуток вперед, Мельче. Еще чуточку вперед. И отпятившись, выдохнул с великим облегчением:

– Есть. Давайте брюки с сапогами. Я пошел.

– Вместе, – твердо сказал Пасынков и начал скидывать резиновые сапоги, какими его снабдили на заставе взамен модных туфель, и брюки. – Только вдвоем.

– А я? – потерянно спросил Кахоянов. – Не торчать же мне здесь?

– Зови, Валентин Владимирович, тревожную группу, – командирски распорядился прапорщик. – Можно ей ручник прихватить. Ждите нас, укрывшись за кустами. Действительно, торчком торчать нет смысла.

Дальше все вполне соответствовало рассказу. Будто писатель и в самом деле проходил по пещере самолично, прежде чем взяться за перо. Чем дальше, тем пещера расширялась. Вот можно уже выпрямиться в рост и идти не один за другим, а рядом. Однако Голубин знаком показал Пасынкову, чтобы тот шел, отстав от него.

Идти трудно. Острое дно больно впивалось в босые ноги, к тому же оно было ледяным, но Пасынков терпел, не решаясь сунуть ноги в сапоги, которые, подражая прапорщику, держал вместе с брюками под мышкой.

Прорезалась впереди узкая полоска света – Голубин остановился. Бесшумно приставил сапоги к стенке пещеры, рядом аккуратно уложил брюки и жестом повелел сделать Пасынкову то же самое. Затем они постояли немного, вслушиваясь, нет ли кого там, выше, где виднелся свет, и теперь уже совершенно бесшумно двинулись вперед. Пальцы держали на спусковых крючках.

Все круче вверх. Все чаще останавливался Голубин послушать мертвую тишину. Но теперь, подчиняясь жесту прапорщика, майор двигался не только чуток приотстав, но и придерживаясь левой стороны пещеры. В таком порядке они, в случае чего, не помешают друг другу при стрельбе, если в ней возникнет необходимость.

Еще десяток минут медленного, бесшумного движения, минут до предела напряженных – и грот. Мощный луч следового фонаря стремительно обшарил его, выхватывая из затененных отдаленностей два заплечных мешка, гидрокостюм, несколько консервных банок и веревку с узлами и кошкой на конце.

– Ого! Взвод можно разместить в гроте! – подал голос прапорщик. – Вот тебе и Будда перенес…

Они, теперь уже без спешки и опасения встретить отпор, принялись самым тщательным образом осматривать грот, начиная понимать тактику контрабандистов: в гидрокостюмах, с прорезиненными водонепроницаемыми рюкзаками они спускалась по фарватеру реки к камню, а поднявшись вверх по пещере, оказывались в гроте. Не по одному переправлялись, это уж точно.

На этот раз, по всему видно, их было двое. Один из них, снявши гидрокостюм, спускался по веревке, которую держал второй, но для страховки еще и приладил к твердому выступу кошку. Вот и следы. Едва заметные царапины. Повесив на дуб полоску, контрабандист возвращался, веревка за ним убиралась. В гроте контрабандисты ждали, судя по консервным банкам и черствым коркам, условного сигнала. Получив же его, спускали рюкзаки по веревке. После того, дождавшись ночи – в обратный путь. Водоворот, стремнина, и через несколько мгновений они в недосягаемой зоне.

На этот раз сорвалось.

В щель, выводившую на свет божий, можно было протиснуться только ползком. За щелью – крохотная площадка, позволяющая одному человеку встать с трудом, зато он почти в полный рост отгораживался клыком от взгляда снизу. Получалось что-то вроде маленького балкона.

– Что? Спустим мешки и гидрокостюм?

– Может, и одного из нас? Второй обувь и брюки заберет.

– Отлично, – согласился Голубин. – Не просто спуститься, а идти к черному камню с тыла. Добрый сюрприз начальнику заставы. Поступим так, товарищ майор: спускаетесь по веревке, я иду по пещере. Только немного перегожу, чтобы вам первому у камня оказаться.

По толстой, с узлами через каждые полметра, веревке спускаться было легко, и Пасынков быстро оказался на земле. Вернее, на каменном дне ущелья. Жестко ногам, как и в пещере, но здесь тепло, оттого – приятно.

Голубин спустил поочередно оба заплечных мешка и гидрокостюм, и Пасынков, подумавши немного, облачился в него, затем взвалил на спину один из заплечных мешков. Тяжелый. Не меньше пуда. Хотел снять (зачем таскать такую тяжесть бравады ради?), но все же пошагал по ущелью в сторону приречной поляны.

Вышел из ущелья. Сейчас увидят и побегут навстречу. Увы, взоры и начальника заставы, лежавшего за кустом тальника, и солдат, укрытых высокой травой, направлены на противоположный тугайный берег, поэтому Пасынков подошел почти вплотную к пограничникам незамеченным, и только тогда на него обратили внимание, когда услышали его шаги. Один из солдат, введенный в заблуждение гидрокостюмом, даже крикнул:

– Стой! Руки вверх!

– Я – майор Пасынков.

Пауза – и сдержанный смех. Пока – сдержанный. В курилке над этим казусом солдаты нахохочутся досыта, начальник же заставы станет костерить себя, что не определил никого вести наблюдение за тылом. Он представлял себе, как потешаются над этим солдаты, особенно старослужащие. Пощечина смачная, что ни говори.

– Там еще один мешок, – сказал Пасынков старшему лейтенанту. – Не мешало бы, на мой взгляд, поставить возле наго охрану.

Он уже успел определить тактику допроса контрабандиста. Вначале предъявит ему один рюкзак и гидрокостюм, затем (Пасынков был уверен, что не вдруг расколется нарушитель) отконвоирует его в ущелье ко второму рюкзаку. Если контрабандист и после этого продолжит упираться, можно будет слукавить, сказав, будто задержан в пещере и его напарник, который во всем сознался. Предупредить, что его упрямство усугубит его и без того большую вину.

Именно так все и вышло. Задержанный растерялся на миг, когда увидел рюкзак и гидрокостюм, но тут же взял себя в руки и принялся долдонить прежнее:

– Молил Будду в Пагоде, он перенес меня к дубу…

Он напрочь отказался признать предъявленные ему вещественные доказательства, и тогда Пасынков твердо произнес:

– В машину его!

Увидев второй рюкзак, контрабандист явно скис, однако, хотя и не так уверенно, продолжал отнекиваться. Лишь тогда Пасынков пустил в ход последний козырь. Он попросил водителя (а именно он переводил вопросы) предупредить задержанного, чем тот рискует, вводя в заблуждение следствие:

– Скажи, напарник, мол, задержан и во всем признался.

Помолчал контрабандист немного, видимо, соображая, не обманывают ли, но лежавший перед ним второй рюкзак с героином в конце концов убедил его. Он посчитал, что напарника задержали на реке, когда тот вылез из ущелья и готовился нырнуть в стремительный поток.

«Но как узнали про тайную пещеру? Кто-нибудь из принимающих товар продал?! Не иначе! Выходит, нет смысла гневить пограничников».

– Да, я носил опий и героин.

– Кому передавался груз?

– Никому. Ночью три раза каркала ворона, мы спускали вниз рюкзаки. Потом почему-то днем стали брать. Полмесяца, наверное. Или чуть больше.

– Видели тех, кто принимал?

– Или грузовая машина. Или легковая. С брезентовым кузовом.

Выходит, прав старшина заставы, подозревавший охотника и ветврача совхоза. Нужно немедленно попросить Черидонга установить их связи. Организовать, кроме того, за ними наблюдение.

– На заставу, – распорядился майор Пасынков.

Теперь пора бы взяться и за груз, а то идет разговор о наркотиках, а содержимое контрабанды еще не осмотрено. Занесли заплечные мешки в канцелярию. Залюбуешься, как продумана упаковка: сами рюкзаки из водонепроницаемой ткани, их горловины с двойной защитой от воды, и все равно каждый пакет, граммов по двести пятьдесят, в упаковке, прочно запаяны в прорезиненные мешочки, внутри же – в целлофан. Эластичный, толстый, похоже, специально для этой цели заказанный.

– Классно.

– Когда миллионы долларов на кону, можно и оборудоваться классно, и наладить конвейер.

Звонок. Доклад дежурного:

– Часовой на вышке сообщает: вертолет заходит на посадку.

Точно. Шум мотора. Офицеры так увлеклись осмотром рюкзаков, что не слышали шума до самого доклада дежурного. Начальник заставы фуражку на голову – и ноги в руки.

– Может, и нам пойти? – спросил Пасынков Голубина. – Вполне возможно, большое начальство.

– Не помешает.

Действительно, начальство знатное. Из управления. И то верно, задержание не рядовое.

Высокие гости повторили все то, что делали Кахоянов, Пасынков и Голубин. Послушать – послушали доклад, но убедиться решили самолично. Начальники служб даже в пещеру слазали. И вот наконец, уставшие, расселись в канцелярии подвести итог.

– Великое вы дело сделали! – заговорил начальник штаба. – Поистине великое. Готовьте, старший лейтенант Кахоянов, место для четвертой звездочки. Представим вас к досрочному присвоению звания капитан.

«Откажется? Или нет? – подумалось Голубину. – Его заслуга нулевая».

Не отказался. Не доложил о своем противостоянии двойным секретам. Лишь об одном попросил:

– Достойно поощрите прапорщика Голубина.

И на том спасибо.

5

Автоматная очередь в ущелье в полночь, как раз в то время, когда «ишак» должен повесить на дубе знак, что товар доставлен, а затем и сама поездка на заставу, где старший чабан не мог не почувствовать какой-то взволнованности командиров, особенно старшего лейтенанта Кахоянова, вызванной его появлением, – все это настолько встревожило приемщика контрабандного товара, что он не находил себе места. Он боялся самого страшного: «ишак», спустившийся в ущелье, чтобы повесить знак, задержан и, подвергшись допросу, выдал всю их тайну. Когда же на заставу приехал «уазик», явно тот, о котором ему сообщали по радио, что следователь из Москвы почему-то заинтересовался стариком Кереке, старший чабан и вовсе запаниковал. Его первым желанием было завести свою «Ниву» и мчаться в центральную усадьбу к дяде. Он, однако, не давал волю своей трусости, ибо именно сегодня должен был приехать Мерген, чтобы принять товар в ущелье из пещеры.

Мерген и в самом деле приехал к кошаре без опоздания, с приготовленным для заставы задком лося. Когда же он услышал об автоматной очереди в ущелье и, особенно, об отсутствии условного знака на дереве, отказался даже от кумыса. Через минуту и след его простыл.

Но вновь старший чабан удержал себя, чтобы не последовать за Мергеном. Решил так: не будет знака на следующее утро, тогда только он поедет к дяде с тревожной вестью.

Сдерживало его еще и то, что беспричинный отъезд в центральную усадьбу мог навлечь подозрения. Он успокаивал себя так: пусть «ишак» откроет тайну пещеры, но он же не видел, кто принимает товар. Только машины мог запомнить. На своей «Ниве» он ни разу не ездил принимать товар. Только на «уазике» дяди, а Мерген – на своем грузовике. Так что, глядишь, минует его беда. Да и к дяде тоже зацепиться не за что.

На воре, однако, шапка горит. Успокаивающая мысль не слишком-то успокаивала, да и дяде, как он считал, нужно непременно дать знать о происшествии.

«Утром поеду, если не будет знака. Может, прапорщик правду сказал, что случайный выстрел? Он напугал “ишаков”, и они решили переждать до следующей ночи».

Метался душой и мыслями старший чабан, но в условное для радиосвязи время не забыл подойти к передатчику. Возникла даже мысль радировать ветврачу, будто в отаре случился падеж от ящура. Дядя поймет радиограмму правильно и тут же приедет. Однако и этой задумке не удалось воплотиться в жизнь, Со странным чувством удивления и радости от появившейся возможности покинуть долину не беспричинно, он записал радиограмму: «Срочно прибыть в центральную усадьбу для поездки на слет лучших овцеводов республики».

И даже в голову не взял, чего ради он – лучший?

Оставив на видном месте радиограмму, чтобы второй чабан и подпасок увидели ее, он с великой радостью завел свою «Ниву»:

«Вперед!»

В центральную усадьбу совхоза въехал глухой ночью – и к дому дяди. Чтобы рассказать о событиях в горной долине, хотел было уже посигналить, но калитка отворилась, и дядя сам вышел к нему. С кошелкой в руке.

– Едем сразу же, – твердо сказал ветврач и без всякой задержки сел в машину племянника. – Не станем терять времени.

– Зачем такая спешка? – с явным удивлением вопросил племянник. – Не думаю, что разразится мировой кризис, если мы тронемся в путь, выспавшись и основательно поевши. А так, словно на пожар, а не на слет передовиков…

– Не знаю, что тебе ответить. Позвонили директору совхоза, чтобы я и один из лучших старших чабанов прибыли в город утром. Поэтому вопросы не ко мне. А чтобы сон перебить, я взял термос с горячим кофе. Вот он, – похлопал ветврач по кошелке. – Еще взял мяса, масла, сыра. Остановимся, как утомишься, подкрепимся.

– Но в ущелье случилось что-то непонятное. Вчера ночью стреляли, а утром условного знака на дубе не оказалось.

– Да ты что?! Плохи дела… Все равно, ехать нужно. Дорогой расскажешь. Нам пока нервничать рано. Эту носку брать Мергену. Пусть узнает обо всем у пограничников. Он же дружит с ними, А к следующей носке мы вернемся. Так я думаю. Во всяком случае, один из нас обязан обязательно вернуться.

– Но Мерген, узнав о стрельбе, уехал, будто стая волков за ним погналась.

– Да как он посмел?! И зачем ты ему рассказал? Влип бы он, мы же – в сторонке. Теперь – не знаю. Давай-ка все по порядку…

Слушал ветврач племянника внимательно, хотя обо всем уже знал от Мергена, который успел добраться до города – оттуда позвонили в совхоз и не попросили, а приказали ветврачу, что ему необходимо предпринять. Очень не хотелось исполнять страшное поручение, но ему пригрозили, что неисполнение повлечет за собой один исход – смерть. И как спустить племянника в пропасть, тоже надоумили.

– Очень нехорошую весть ты привез, – дослушав племянника, вздохнул грустно ветврач. – Очень. Придется извещать боссов. А от них за такую весть не услышишь доброго слова… Решат, возможно, временно прекратить переброску товара. Ну да это их головная боль, не наша. Давай перекусим. Останавливайся.

Не обратил внимания племянник, что дядя его, разлив кофе по кружкам, отхлебнул всего лишь глоточек; он охотно жевал бутерброды с бараньим мясом и толковал о предстоящем слете старших чабанов, предсказывая победу своему племяннику.

– Тебя, как самого молодого, обязательно отметят. Если не первым призом, то вторым – это уж точно!

Выбрав момент, когда племянник отошел в сторонку справить малую нужду, ветврач выплеснул кофе в траву, а затем сделал вид, что допивает напиток до дна. Собрав остатки трапезы в кошелку и уместив в нее же термос, предложил:

– Давай я поведу. Ты давно за рулем. Устал.

– Давай.

Минут через пять племянник заснул мертвецким сном, и ветврач пробормотал, не таясь:

– Так будет лучше. Может, и не проснешься вовсе…

Километров двадцать проехали, и ветврач снизил скорость. Ему предстояло свернуть на гравийный отвилок, ведущий к заброшенной шахте. Она километрах в десяти от основной дороги, и, как ему сказали, отвилок вполне пригоден для «жигулей».

«На “Ниве” уж точно доберусь».

Там предстояло ему сбросить племянника в шахту, самому же дождаться Мергена, который на время укроет его так, что никакая милиция не сможет найти, если даже очень захочет.

Указателя перед отвилком не было, ибо шахта заброшена, и делать на гравийном проселке нечего никому, кроме редких грибников, но ветврач помнил, где находится поворот, потому что не первый раз проезжал по этой дороге, однако сейчас совсем сбросил скорость, опасаясь проскочить мимо.

Небо посерело. Можно выключить фары и сбросить скорость до сорока. Вот-вот должен быть поворот.

И все же, как ни старался, ветврач проскочил отвилок. Пришлось включать задний ход, ругая себя: «Не путь впереди! Нехорошее предзнаменование… Ну да ничего. Что может помешать выполнить приказ? Грибникам еще очень рано, а племянничек вон как дрыхнет. Пушкой не разбудишь еще часов пять-шесть».

Зашуршали колеса по гравию. Теперь не разбежишься. Добрые полчаса ехать, не меньше. Совсем станет светло. Но какое это имеет значение, коли никого у шахты не будет? Глухое место. Как ночью, так и днем. Так ему сказали, предупредив между тем, что если увидит машину грибников, то сам должен будет решить, как поступить дальше. Если машина пустая, сбросить по-быстрому, если же нет, уехать и упрятать племянника в тайге, где сам определит.

Но что это? Вроде бы следы. Не колес, а людские. Не хватало еще свидетелей! Остановив машину, вылез. Нет. Показалось. У страха глаза велики.

Вот наконец и шахта. Позади ее гора, поросшая уже не только травой, но и багульником. Багульник же и по обе стороны дороги. Буквально подступает к ней. Высокий, густой.

Приблизился осторожно к шахтному зеву – застлан он досками. Похоже, едва-едва держатся, чтобы не рассыпаться от тлена. Стукнул по одной из них каблуком – труха. Пробил нужной величины дыру и вернулся к машине, чтобы выволочь из нее своего любимого племянника. И только, открыв дверцу, намерился приловчиться поудобней тащить спящего, как удар по голове свалил его с ног. Это один из «качков», взявшийся невесть откуда, врезал ему кастетом по затылку.

– Давай!

Выскользнул из багульника с противоположной стороны дороги, еще один «качок», вдвоем усадили они безжизненного ветврача на сиденье водителя и, захлопнув дверцы, потолкали машину к шахте.

Затормозилась она перед бугристой кромкой у шахтного зева.

– Раз-два – взяли! Еще раз – взяли!

С трудом, но перевалили передние колеса через гравийный вал, еще немного усилий, и затрещали доски под тяжестью «Нивы». Чуток еще, и полетела она с грохотом вниз.

И тут, словно ниоткуда, вырос перед «качками» Мерген.

– Где ветврач?!

– Там, – указал жестом один из «качков».

– Почему?! Я не велел трогать ветврача!

– Аглай велел.

– Первая часть приказа исполнена отменно, – довольно проговорил второй «качок» и тут же прикусил язык. И мгновенно эта недоговоренность насторожила Мартена: «Что?! И меня туда же хотят?»

Может, он ошибся в своем предположении, но не стал долго раздумывать, прав или нет. Он – охотник и привык в моменты опасности действовать стремительно. Взмах кулаком, второй взмах, и оба «качка» лежат на дороге. Сгреб одного – и вниз. За ним и другого.

«Вот так будет лучше».

Кипел гневом Мерген. Он – старший рода Шакирбаев, и только он может повелевать остальным сородичам, а не Аглай, внук последней жены Шакирбая, продолжателя великого рода.

«Смерть ему! От моей руки!»

Уничтожив свои следы, Мерген нырнул в багульник.

Он не ошибся, спасая себя. «Качки» действительно должны были сбросить в шахту и Мергена, чтобы окончательно перерубить одно из звеньев маршрута, тем более что охотник непосредственно соприкасался с «ишаками». Ни Мерген, ни ветврач с племянником конечно же не знали тех, кто брал товар в схронах, но, во-первых, могли указать схроны, где они прятали полученный от «ишаков» товар, а во-вторых, выдать и Аглая, и его духовника.

Избавившись от последнего опасного свидетеля, «качки» должны были до двух часов дня собирать в лесу грибы, на дорогу же выйти километрах в пяти ниже отвилка к ожидавшей их машине. На том месте часто стояли по обочинам машины грибников, поэтому не было никакого опасения попасть под подозрение.

Уже, однако, миновало условленное время. Уже лишний час прождал, уже второй час на исходе, а из леса никто не выходит. Пора сматываться. Кто его знает, что произошло на заброшенной шахте. Вдруг прокол? Лучше послать отдельно разведку. Но без решения пахана или, на худой конец, своего «баклана» на такое не осмелишься. Ну а если просто-напросто заблудились аллигаторы, доберутся самостоятельно. Вон еще грибники стоят. Подсядут к любому.

Вот так порассуждав, ожидавший порулил напрямую в леспромхоз. К пахану. Доложить ему или его духовнику о какой-то загвоздке. Весть, понятное дело, не из приятных. Настолько, что Аглай даже не сдержался:

– Что! Скурвился кто-то и лег под ментов?! Прощупать нужно через «знатных»!

– Не будем спешить, – возразил духовник Владимир. – Пошлем пару своих по грибы. Пусть разберутся.

– Не в шахту же лезть?

– А почему бы и нет. Прямой ствол метров десять. Крепкий капрон – и нет проблем. К рассвету чтобы успели.

– Давай день перекантуем. Заблудились, может.

– Разумно…

Очень много пошло не по плану криминальных главарей, принявших такое решение. Зато – легло строкой в лыко следователя. Майор Пасынков, боясь поспешностью допустить ошибку, не послушал совета прапорщика Голубина, предлагавшего задержать старшего чабана и Мергана, если тот появится на заставе или даже в долине.

– Подозрение, это еще далеко не причина для ареста. Какое обвинение можно предъявить пастуху? Приехал на заставу, обеспокоенный ночной стрельбой в ущелье? Но разве это не патриотично? Скрывал от пограничников какое-то время приезды Мергена и своего дяди? Но тут больше вина самих охотника и ветврача, нарушавших пограничный режим. Теперь только оперативными данными можно добыть нужные факты. Я уже озадачил местных коллег. Подожду их ответа на заставе.

– Зря. Исчезнут они. В тайге. Или навсегда. Тогда – тупик впереди.

– Может быть. Но я не могу переступить закон. Завтра, надеюсь, получу необходимые данные, от которых можно начинать плясать.

Вроде бы все верно, но та уверенность, с какой отстаивал прапорщик свою позицию, не могла не повлиять на ход мыслей Пасынкова, и он более взвешенно стал осмысливать все «за» и «против». Чем бы закончилось борение мыслей, сказать трудно, но звонок поставил все на свои места и позвал в дорогу. Ни на имя Мергена, ни на фамилию, предъявляемую заставе в пропуске, никаких документов не существует в природе. Никто на такую фамилию даже не выдавал пропуска. Никогда. Значит, все – фальшивое. Кто за этим скрывается, предстоит выяснить. Ветврач действительно родственник Шакирбая, бандитствовавшего в тридцатые годы, однако за ветврачом никаких компрометирующих его связей не значится, что же касается ящура, то в ветеринарной службе Министерства сельского хозяйства республики о нем слыхом не слыхивали.

«Есть зацепка. Почему ложные слухи распущены о ящуре? Предлог для частых посещений долины? Не ради же прогулок?»

Велел разбудить шофера, если тот спит. Водитель не спал – уже позавтракал и готов был к выезду. Он хорошо знал свои обязанности и безупречно исполнял их. Через десять минут уазик увозил Пасынкова с заставы к кошаре Шакирбая, и майор намечал для себя план предстоящего разговора со старшим чабаном. Решал главное: официальный ли допрос или просто беседа?

«Ладно. По ходу дела сориентируюсь».

Увы, майору Пасынкову не пришлось определяться. Оставшийся за старшего, назвавшийся вторым чабаном, показал гостю радиограмму.

– Мы с подпаском пасли отару, он – уехал. Нас не ждал. Шибко быстро надо было ехать. Так я думаю.

– А кто-нибудь приезжал сюда в последний день?

– Был грузовик. Думаю, Мерген. Приехал – уехал. Час не был, Тоже, думаю, быстро надо было ехать.

– Но это точно, что охотник?

– Точно не знаю. Мы с подпаском вон там барашка пасли. Далеко. Машину видно, человека не видно. Машина во двор заезжала.

Подпасок повторил то же самое, почти слово в слово, Лишь добавил свой вывод:

– Собак не лаял. Свой, значит.

Ничего больше из второго чабана и подпаска не вытянешь: издали они видели лишь машину. К тому же, похоже, о темных делах старшего чабана ничего не знают. Конечно, не может быть, чтобы не догадывались, но они о своих догадках расскажут лишь тогда, когда узнают об аресте приемщиков наркотиков. Да и то с оглядкой. В общем, дальнейшие действия – спешить в центральную усадьбу или даже в город. Разобраться, что там за слет такой, собираемый как на пожар.

Еще большее разочарование ждало майора Пасынкова в центральной усадьбе. Ветврач на работу не приезжал, дома его тоже нет. Машина его личная – в гараже, совхозную он тоже не брал. Ни о каком слете передовиков овцеводства никто ничего не слышал.

«Но кто мог дать радиограмму в отгон?»

– Сейчас радиста позову. Он скажет, – заверил директор совхоза, и у Пасынкова появилась надежда зацепиться хоть за что-то.

Улетучилась она, однако, сразу же, как услышал ответ радиста:

– Ветврач на связь пришел. Он часто приходит. Узнает, как дела в отгоне. Лошадки как? Овечки как? Он пришел, я покурить пошел. Еще в туалет. Что говорил ветврач, не слышал.

За нос водит или говорит правду – пойди разберись. Скорее всего, так именно и произошло. Но почему вызвал ветврач старшего чабана? Похоже, узнал о задержании контрабандиста и решил своевременно скрыться вместе с племянником. Но от кого и каким образом он мог узнать? Впрочем, телефонов в конторе несколько, в том числе и в его кабинете. Стало быть, налицо явная утечка. Ищи теперь приемщиков, как ветра в поле. Укроются в таежной глуши, никакими коврижками их оттуда не выманишь. А то и на тот свет их отправят, как высказался старшина Голубин. Короче говоря, похоже, что упрется следствие в ватную стену. Ничем ее не одолеешь.

Но, несмотря на свой довольно пессимистический прогноз, майор все же надеялся, что коллеги из республиканской службы безопасности приняли по его просьбе меры и, вполне возможно, сели на хвост ветврачу, а он выведет их на более высокий уровень в контрабандистской цепи.

Но тут – еще один тычок под самый дых: на посту гаишников, при въезде в город, красной «Нивы» не видели и твердо стояли на том, что она не проезжала.

– Мы не спали. Мы не слепые. Не было «Нивы».

Стало быть, объезд выбрали. Но когда спросил водителя, по какой дороге беглецы могли миновать пост ГАИ, получил короткий и ясный ответ:

– Отсюда в город только одна дорога.

– Куда же могла деться «Нива»?

– Бросили по дороге – сами в тайгу. Или…

– Продолжай.

– Если их приговорили, тогда тоже только один путь: заброшенная шахта. Мой совет такой: из города до отвилка пусть пойдет машина, а мы отсюда. Встреча у отвилка. Не худо бы ребят прихватить. На всякий случай.

– Принимается. Позвоню – и в путь.

Уазик с четверкой спецназовцев встретил их примерно за километр до отвилка. Старший группы доложил:

– «Нива» свернула на дорогу к заброшенной шахте. Следы четкие. Ошибки быть не может.

– Но еще темновато, чтобы так уверенно?

И сам устыдился своему сомнению. Даже извинился за бестактность. Помолчав немного, распорядился:

– Машины останутся здесь. Двое со мной к шахте…

– Десять верст.

– Марш-броском, если приспичит. Пока же – скорым шагом. Двоим – у сворота. Замаскироваться. Задача такая: пропускать любой транспорт в отвилок, тут же оповестив меня. С отвилка никого не выпускать.

Прямо скажем, не ожидал Пасынков того, насколько продуманно подготовились спецназовцы к исполнению задания: табельное оружие само собой, еще мощный фонарь и моток тонкой капроновой веревки. Словно догадывались, что ждет их впереди. Веревка, правда, не понадобилась. А вот фонарь пригодился, хотя подошли они к заброшенной шахте, когда солнце уже светило вовсю.

– Знатно наследили. Без всякой осторожности.

– Давай в шахту заглянем, а уж потом и следами займемся.

– Естественно. Только не всем нам топтаться, – поддержал Пасынкова спецназовец, добавив твердо: – Вы вдвоем вот тут у обочины пока постойте, а я посвечу себе. Что машина там, ясней ясного, остальное постараюсь разглядеть.

Осторожно подошел к самому краю, лег, откинув огрызки досок, чтобы увеличить обзор, луч фонаря вниз – и не сдержал удивления:

– Ого! Наворотили, – посветив еще немного, начал докладывать: – В машине два человека. На первых сиденьях, а на ней еще два трупа. Что тут произошло, постараюсь разобраться по следам. Вы, – приказным тоном к следователю и напарнику, – оставайтесь на месте. Пояснять стану громко.

Как по шпаргалке начал шпарить. Вернее, будто был свидетелем случившейся здесь разборки, но звонок остановил его: докладывали оставленные у въезда на отвилок.

– Внедорожник повернул. Встречайте.

Не вдруг он подкатит, но Пасынков командует:

– Все. Встречаем так: вы, – обращение к старшему группы, – на той стороне, мы – здесь. Действовать начинаю я. Остальные – по моей команде.

Спокойно, как на прогулке, подкатила иномарка. Вылезли, тоже вальяжно, двое. Никакого внимания на следы.

– Заглянем?

– Хрен что увидишь. Давай веревку, спущусь, как духовник велел.

Долго разматывалась тонкая капроновая веревка. Вот наконец она ослабла. Несколько минут, веревка дернулась, и оставшийся наверху стал вытаскивать напарника. Пасынков не спешил подниматься – пусть подтянет повыше.

«Ну что? Пора!» Поднялся – и к машине.

– Здравствуйте. Бог в помощь, – и щелкнул мобильником.

– Ты чё?! А ну канай отсюда, пока я кореша не поднял. Он быстро тебе салазки загнет.

– А ты повремени вытаскивать. Разговор есть.

– Канай, говорю. Канай!

Поднялся спецназовец по призывному взмаху руки Пасынкова. Автомат в руках. И вполне спокойно советует:

– Тебя добром следователь из ФСБ из самой Москвы просит, а ты грубишь ему. Очень это нехорошо…

Едва веревку не выпустил поднимавший напарника, хорошо, что спецназовец оказался проворным. Но и бандит – не промах, только веревка оказалась в руках спецназовца, он, бросив ее, шмыгнул в багульник – и напоролся на ствол автомата.

– Зачем же кореша бросать? Хочешь сачкануть? Не выйдет. Сам потрудись.

Со смыслом вернулся к веревке спецназовец – пусть следователь зафиксирует момент подъема из шахты.

Вот они рядом. С наглыми улыбками, за которыми спрятан испуг. Пасынков сразу понял, что их можно разговорить. Вернее, принудить к откровенным показаниям.

– Ну что, убийцы, влипли? С поличным, что называется…

– Туфту, начальник, не клей. Нас покнайсать послали.

– У меня в руках факт.

– Мы не бандиты! Мы – охранники. Долушку стережем. Первое задание – покнайсать.

– Могу поверить, если все как на духу…

– Сексотить?

– Утверждаете, что сторожа, а язык отъявленных бандитов… Хотите узнать свой завтрашний день? В тайгу уведут. С концами. Прикиньте, шакалам корм или жизнь?

– А в зоне что? Малява следом пойдет, смерть раем покажется. Что нас приговорил Аглай, духовник сказал. Из общака зеленых по пачке дал, ксивы вручил и посоветовал канать. Машину, мол, гаишники не остановят. Позвонить ему – и деру. Подальше. А там – на перекладных. В центр России. Теперь вот…

– Теперь может быть даже лучше, если здраво рассудить. Вы мне без утайки все, что вам известно о делах пахана и духовника, и становитесь не убийцами и только свидетелями, получая право на защиту.

– Что, на нары не отправят?

– Получите новые паспорта и выбирайте место, где начать честную жизнь. В Белоруссии, в Казахстане или еще где хотите. Деньги из общака не конфискуем. Устроит?

– Гарантии?

– Честное слово офицера. Дадите в Москве показания – и в новую жизнь.

Долго насупленно молчали задержанные, потом один из них, старший по возрасту, твердо заявил:

– Спрашивай, начальник. Все, как на духу. Век свободы не видеть, если туфту понесу.

– Клянусь матерью, – поддержал его второй.

– Тогда звоните духовнику, как вам было велено.

Задержанные, как оказалось, знали достаточно много – Пасынков ликовал в душе, слушая их. Аглай, пахан и директор лесхоза за два дня отправил на тот свет восемь человек. Даже своего замдиректора и главную бухгалтершу. На очереди – умельцы, то есть те, кто мастерски прятал товар в сосновые бревна.

– Очередной эшелон ушел, должно быть, или вот-вот уйдет, ночью, значит, умельцам кранты. В болота сведут.

– К их дому тайно можете проводить?

– А то нет.

– Хорошо. Вызволим. Дальше…

– Я знаю одну кладку. Остальные две – не знаю.

– Пока все. Дальше так: машину вашу поставим на привокзальной площади. Ваше место – на базе спецназа. После того, покажете кладку и жилье умельцев. А завтра спозаранку проводит кто-то из вас наших к дому Аглая.

– Но чтоб без фасону…

– Конечно. Вас не засветим. Это и в моих интересах.

Достаточно для первого этапа. Все остальное будет сделано без его личного участия. Можно расслабиться, пока не доставят на базу «умельцев». Соснуть пару часиков, немножко почитать. Да и подумать спокойно необходимо, Хорошо, что не в тупике, но как бы, поспешив, не перечеркнуть так удачно начатое.

Долго, уже с головой на подушке, боролся с желанием попросить руководителя УФСБ выяснить, ушел ли эшелон с наркотиками или нет. Ругнул в конце концов себя: нельзя вмешиваться, чтобы не насторожить, тем более, если эшелон еще не отправлен. А если ушел, пусть уходит как можно дальше, чтобы те, кто дело крышует, не смогли остановить его.

Окончательно успокоил майора доклад, что у тайника выставлена засада, а «умельцы» доставлены на базу.

– Допрашивать будете?

– Сейчас нет. Подготовьте к четырем утра группу и одного из задержанных у шахты. Задача: облава на долушку, как правонарушители именуют свой притон.

Выехала группа захвата точно в условленное время. Чуть больше часа езды по большаку, затем поворот на гравийную дорогу в глубь тайги. Еще полчаса, и проводник велит сбросить скорость, а затем и остановиться. Странно, ничего примечательного не видно. А проводник поясняет:

– Еще верста, чтобы на колесах, а лучше вот по этой тропке. Метров сто – и долушка. Мне бы туда не хотелось…

– Я слово дал не светить вас. Останешься с водителем.

Группе захвата не нужно разжевывать, как поступать, быстро они окружили большую поляну с несколькими домами и гаражом и, сняв охранника, доложили Пасынкову, что путь свободен.

Пасынков пошагал к терему духовника. Ловко срублен, ничего не скажешь. Позвонил трижды в резную дверь и услышал:

– Какая недолга в рань такую будить?

– Не недолга, а следователь ФСБ из Москвы.

– Что же, милости прошу, – открывая дверь, пригласил духовник. – Кто-то решил поблажку иметь, продав и место, и условный сигнал.

– Место – да, три звонка – совпадение, вернее, домашняя привычка, – слукавил Пасынков.

– Какое это имеет значение? Тем более, я всего-навсего духовник, лично ни в каких преступлениях, а тем более в мокрухе не участвовал. Наоборот, многих спас от расправ, которые проводились по воле Аглая.

– Суд, надеюсь, это учтет. А теперь – проводите к Аглаю. Упрямиться не рекомендую.

– А я и не собираюсь перечить следствию. Но условие такое: личная беседа без протокола и тайной записи. Для протокола – иные слова. Максимум – соучастник, но более всего противник ликвидации неугодных. Около десяти человек не в болотах, а живут сейчас в ските, который мы с законно коронованным паханом купили у староверов. Но об этом – потом. Как посетим Аглая.

– Принимается. Слово офицера.

Никакой охраны на небольшой полянке сразу за перелском, отделявшем убежище Аглая от остальной свиты, открыты и двери в довольно внушительный дом.

– Аглай никогда не запирался, а сегодня просил его не беспокоить до обеда, вот я и снял охрану, чтобы не случилось какого казуса.

«Неспроста его действия. Хитрит…»

Так и есть. Сразу же за порогом они услышали рыдание. Голосистое. Вопросительно глянул Пасынков на духовника, спокоен тот, вроде бы все идет, как нужно.

Пересекли просторный зал с огромным столом, по коридору мимо закрытых дверей – в спальню. На кресле малолетка. В чем мать родила. В крови вся. Увидев вошедших, еще громче зарыдала.

– Свершилось! – с явным облегчением вроде бы самому себе сообщил духовник. – Сгубила фраера жадность и властолюбие жестокое.

Аглай лежал с перерезанным горлом. Кровь еще не успела запечься.

– Совсем чуть-чуть припозднились. Удалось бы задержать убийцу. Не повезло…

– Повезло. Еще как. Шакирбай скорей нас спровадил бы к праотцам.

Хитер духовник. Узнав, что Мерген живым остался, все так устроил, чтобы месть совершилась беспрепятственно. Еще и жизнь двух охранников спас.

– Шакирбай – внук главы ветвистого рода. Он – сын сына от первой жены Шакирбая, владельца огромных пастбищ. Аглай – младший в ерархии рода, посаженный незаконно на трон вора в законе по рекомендации Шакирбая-Мергена. Задрал нос Аглай, во главе рода захотел встать. Да кто ему даст? Из «знатных» кто, тоже хотят рулить…

– Много их?

– Хватает. Не на первых вроде бы ролях, а все в их руках.

– Известны?

– Да, если услуга за услугу.

– С моей стороны какая?

– Заберите меня в Москву. Там пусть судят. Здесь «знатные» могут обвинить меня, что не сберег Аглая. Исчезну тогда в тайге. До суда.

Пасынков планировал увезти духовника в Москву, но нельзя же раскрывать карты.

Спросил.

– Весомые от тебя?

– Полный список клана Шакирбаев. В Москве на допросах. А сейчас – телефоны местного и московского «знатных» с кем имел дело Аглай.

Хотя и доволен очередной удачей майор, но не спешит с обещанием. Взвешивает вроде бы. Принимает в конце концов решение:

– Хорошо.

Духовник берет с прикроватной тумбочки мобильник и, подавая его Пасынкову, поясняет:

– Единица – московский номер «знатного», с кем имел дело Аглай, двойка – местный «знатный».

Донельзя доволен майор, но спрашивает буднично:

– Наручники будем?

– Обязательно. Еще важно, пусть увидит кто-либо из «бакланов» или «бояр».

– Хорошо.

Когда вернулись на поляну, где обитала «свита», Пасынков специально остановился на самом видном месте, чтобы проинструктировать старшего группы:

– Всех членов ОПГ в КПЗ. Дальше действовать по команде своих руководителей. Духовника я забираю с собой. В Москву. Пока пусть на базе. Ни в коем случае чтобы не пересекался с задержанными ранее. Ни в коем случае! Нельзя, чтобы они даже увидели друг друга. Все.

Дальнейший путь к руководителю УФСБ. Проинформировать о раскрытых связях. Увы, чувство первооткрывателя ему лелеять пришлось лишь до начала беседы с генералом.

Тот, выслушав доклад, как удалось узнать номера телефонов «знатных», молча встал из-за стола и прошел к сейфу. Вынул диск и подал его Пасынкову.

– Здесь записи разговоров со «знатными», как вы их называете, и из Москвы, и местного. Сделаны они вопреки воле местных боссов, но с согласия Москвы. Предупредили только, чтобы в итоге стали эти записи законными для суда. Теперь есть такая возможность.

– Найдены они при обыске в доме Аглая. Он вел записи разговоров.

– В самую точку. Еще один козырь успешной работы следователя. Мы давно начали разработку, но никак не удавалось нащупать дырку на границе.

– Признаться, я на готовенькое прибыл. И заслуга, как я предполагаю, старшины заставы. Наперекор воле начальника он действовал. Хочу убедиться, так ли это. А еще я не принял его совет, и едва не оказался перед ватной стеной…

– Стоит ли детализировать свой успех и казниться? Намотать на ус, чтобы не повторять.

– Но кроме восхищения его умением видеть в малом большое, хочу, если получу подтверждения своим выводам, рекомендовать его к нам в следователи.

– Неужели у вас выбор ограничен? Давайте так поступим: ваше слово, и мы берем его к себе, если он знает местный язык.

– Прекрасно знает, в этом я убедился.

– Тогда так… От моего имени предложите: звание лейтенанта, должность: оперативное взаимодействие с пограничниками. Слабый пока у нас этот участок работы. Карьерный рост – по успехам.

Финал

Пасынков подъехал к месту встречи минута в минуту. Никого.

«Неужели не известили ее. Или не хочет встречи?»

Прошло пять минут, показавшихся ему вечностью, и вот – гулко забилось сердце: торопливо, чуть не бегом, показалась на тропинке, ведущей из леса, Ева. По той же тропинке, по которой выходила в тот памятный день, только тогда без опоздания. В той же кожаной мини-юбчонке, в той же белой кофточке. Рывком открыл дверцу, и вот они друг против друга. В ее глазах сквозь поволоку видится вопрос. Щеки пылают. Не удержался Гавриил, чтобы не вспомнить пароль:

– Не остудишь?..

– Зато ножки, – перебила она и, обмякнув, прижалась к нему доверчиво.

Он, спотыкаясь от волнения, процитировал: «Изомну, как цвет. Пьяному от счастья окорота нет».

– Уточняешь Есенина?

– Нет. Просто нашел слово, о чем я мечтал всю командировку.

– И я ждала этого мига.

– Тогда – ко мне.

Сказав это, продолжал цедить сквозь пальцы ее пышные волосы, а она время от времени целовала его. Когда в конце концов сели в машину, Ева спросила:

– Как прошло следствие? Опасно?

– Не то слово. Даже здесь «знатного» прищучили. Начал выкручиваться, но я привез железные доказательства его участия в наркотрафике. Все предложения мои приняли. В регион отправится комплексная комиссия с большими полномочиями. Теперь вот неделю дали на женитьбу, потом – два года учебы и новое кресло в отдельном кабинете.

– Выходит, перестарался, что не очень кстати, вот и решили с помощью пряника отдалить тебя от прямой следовательской рабаты.

– Ловкий ты аналитик…

Хотел опять погладить ее пышные волосы, но Ева мягко вернула его руку на руль.

– Не обижайся. Мне очень приятно твое нежное прикосновение, но нужна ли нам для полноты счастья авария?

Ругнул себя и повел машину аккуратно.

Обсуждать план первоочередных шагов они стали лишь поздно утром.

– Позавтракаем где-нибудь в «Дровах» или в «Оглобле», заедем в университет, я отпрошусь у завкафедры на неделю, потом – ко мне. Переоденусь, а дальше так: к дяде, он купил ресторан, с клубом решил расстаться. Потом… Бабушка на пирог тесто поставила. Но нам нужно прикинуть, какой зал дяде готовить, большой или малый. От меня три подруги. Завкафедрой позовем…

– А он древний старик? Профессор?

– Молодой. Твоего возраста, – и заметив, как погрустнело лицо Гавриила, улыбнулась. – Ты, как и все мужчины, не знаешь, что такое любовь женщины. Это – не страсть. Хотя любовь без страсти – постная. Любовь женщины в ее жизни жизнью любимого. Преданность и верность. Но любовь очень ранима. Нельзя обижать ее ревностью.

– Но что делать, если любящий мужчина ревнив? Такова природа.

– Ревновать. Но про себя.

– Так и буду. Даю слово, что ты никогда не почувствуешь моей ревности. И еще что хочу сказать: давай никогда не станем вспоминать твое трагическое прошлое. Только внукам расскажем о восстании рабыни.

– Ладно. Только я повешу в шкафу юбочку и кофточку вместе с галстуком, как память о первой встрече с тобой и о твоем благородстве. Моя любовь с первого взгляда могла бы не выдержать, пройди та встреча иначе. Все. Под душ, одеваемся и едем.

Вначале все пошло, как и задумывалось, когда же заехали к ней на квартиру, и она, переодевшись, вышла в гостиную, Гавриил обомлел. Не та Ева стояла перед ним, а какая-то иная, еще более совершенная. Платье нежной голубизны ловко облегало ее стройное тело, подчеркивая совершенную ладность, а глубокий вырез и изумительно ровная строчка белых перламутровых пуговичек притягивали взор сильнее мощного магнита.

Встал молча с дивана Гавриил и принялся расстегивать пуговички. Получалось у него неловко, Ева засмеялась (зачем расстегивать сорок пуговичек, когда платье можно мигом смахнуть) и стала помогать Гавриилу. Они забыли о загсе, забыли о бабушке и дяде – забыли все на свете. Впрочем, у них в запасе была целая неделя, чтобы соблюсти принятые формальности, а потом – долгая, долгая жизнь. Какая определена судьбой.

Content

Геннадий Андреевич
Ананьев
Встревоженные тугаи

Встревоженные тугаи

Восстание рабыни