Коллектив авторов

Журнал «Фантастика и Детективы» № 4 (16) 2014

Она и ее мужчины

Генри Лайон Олди

Генри Лайон Олди

Март 1963 г.

Куда плывете вы?

Когда бы не Елена,

Что Троя вам одна,

ахейские мужи?

О. Мандельштам

– Рыба! – ликуя, возвестил Тезей.

Маленький, широкоплечий, он стоял над галькой, как победитель над трупом врага. Плоская галька; в сущности, ерунда. На одной стороне ножом выцарапана тощая рыба, на другой – солнце. Только что этот жребий решил судьбу добычи.

– Ну и дурак, – мрачно заметил Пирифой.

Высокий, кудрявый, он не умел проигрывать. Даже друзьям. Но долго злиться он тоже не умел. Если сразу не бросился на соперника – всё, считай, мир.

– Почему это я дурак? – обиделся Тезей.

– Тебе в игре везёт? – стал разъяснять Пирифой, указывая на злополучный жребий. – Везёт. Значит, с любовью беда. Примета такая. Забирай свою замухрышку. Всё равно она тебя никогда не полюбит.

– Точно примета?

– Точно.

– Ничего, – махнул рукой Тезей. – Пускай не любит.

И с вожделением посмотрел на девчонку. Елена даже в двенадцать лет – волосы торчат, коленки расцарапаны – приводила мужчин в оторопь. Толкала на подвиги. Украсть сестру бешеных братьев-Диоскуров – чем не подвиг?

– Дурак, – повторил Пирифой, морщась. – Тебе что баба, что чурбан – всё едино. Ладно, забирай. Не жалко. И поехали мне женщину добывать.

– Поехали, – согласился Тезей. – Только завтра. Мне тут ещё надо…

Он по-прежнему не отрывал взгляда от Елены.

– Ты не хочешь спросить, кого я выбрал?

– Кого?

– А вот кого…

– Ты идиот? – спросил Тезей, услышав ответ друга. – А ещё меня дураком дразнил…

– Боишься?

– Я?!

– Ты!

– Сам ты боишься! Едем! Завтра…

С утра они уехали – в царство мертвых, за Персефоной, супругой Аида Гостеприимного. Елена, которую под конвоем отправляли в Афины – дожидаться возвращения Тезея – долго смотрела вслед героям. Она знала, что герои не вернутся.

Разве что чудо…

Ночью она молчала и кусала губы. Ни стона, ни вздоха. Тезея это не смущало. Ему важно было владеть. Остальное – выдумка кифаредов. Стерпится – слюбится, и все такое. Честно говоря, Тезей ожидал большего. Он уже жалел, что жребий выпал ему. Надо было поделиться. Первую ночь – он, вторую – Пирифой.

И никуда не ехать.

* * *

– Я тебя люблю, – сказал Менелай.

Маленький, широкоплечий, он походил на Тезея. Лишь светлые кудри – как у Пирифоя. Казалось, двое первых похитителей вернулись, чтобы воплотиться в этом человеке. Увы, Тезей возвратился из царства мертвых лишь затем, чтобы упасть со скалы в море.

Пирифой встретил тень друга так же, как и проводил на свободу – сидя на камне у входа в преисподнюю. Иногда его, приклеенного к камню, навещала Персефона. Рассказывала последние сплетни, спрашивала, как Пирифой себя чувствует. Передавала привет от Тантала и Сизифа. Аид Гостеприимный полагал, что это оживляет ситуацию – и усугубляет муку.

Жестокость? Нет, справедливость, как её понимал Аид.

– Я тебя люблю.

– Хорошо, – кивнула Елена. – Я слышу.

– А ты меня?

Она не ответила.

– Я твой муж, – Менелай сделал вид, что молчание жены – знак согласия. У него было прелестное качество: он всё трактовал в свою пользу. – Владыка Зевс! Я до сих пор не верю своему счастью! Ты выбрала меня… А ведь в Спарте собралась уйма славных героев!

– Много, – кивнула Елена.

Её до сих пор удивляло, что эти герои не перерезали глотку друг другу. Как звали того рыжего хитреца, что придумал клятву на коне? Одиссей? Надо запомнить. Будет к кому обратиться в случае затруднения.

– И ты выбрала меня! Я вне себя от радости. А ты?

Вечно он переспрашивает, думала Елена, пока Менелай освобождал супругу от одежды. Почему? Надо научиться отвечать. Что-то вроде: я тоже тебя люблю. Я тоже вне себя.

– О-о! Елена!

Как скучно, думала она, совершая необходимые телодвижения. Жить долго и счастливо, и умереть в один день. Боги, какая тоска…

– О-о!

Когда Менелай, утомившись, заснул, она встала с ложа и подошла к окну. Луна светила прямо в лицо. Из сада пахло мокрой землёй. За спиной храпел муж. Белокурый, молодой, сильный. Счастливый.

Это ненадолго, вздохнула Елена.

Чтобы заснуть, она считала корабли. Старый, верный рецепт. Один чёрный корабль, два чёрных корабля. Десять крутобоких кораблей. Сто четыре пурпурногрудых корабля. Семьсот тридцать пять быстролётных кораблей. Одна тысяча сто восемьдесят шесть разнообразных кораблей.

Во сне она видела горящий город.

* * *

– Моя! – с удовлетворением заявил Парис.

Этот был высок и кудряв. Но, в отличие от Пирифоя, не имел ничего общего с хищником. Ягнёнок в шкуре волка. Бойкий ягнёнок, надо отдать ему должное.

– На твоём месте, лапочка, я бы тоже сбежал от этого болвана. Тоже мне, царь! Грубиян, солдафон. Скоро лопнет от самодовольства. Знаю таких. В постели – пустое место. Как ты его терпела? Уверен, тебя всякий раз тошнило от его запаха…

Елена пожала плечами.

Стоя у борта, она смотрела, как берег скрывается в тумане. Выдохи гребцов сливались в единый хор. От него болела голова.

– Моя! Гектор лопнет от зависти. Его Андромаха – та ещё штучка, но до тебя, дорогая, ей далеко. Мама примет тебя, как родную. И папа. Папа стар, но от красоток делается шелковым. Надеюсь, Менелай все-таки начнет войну. Без войны, детка, я тебя просто украл. А с войной – похитил. Или даже завоевал. Чувствуешь разницу? Конечно, чувствуешь, ты у меня умница…

Солнце рассыпалось блестками по воде. Корабль ускорил ход. Спарта, Троя, думала Елена. Какая разница? Менелай, Парис… У них общий порок – страсть задавать вопросы. Но у троянца есть большое достоинство – ему не надо отвечать.

Иллюстрация к рассказу Макса Олина

Он сам ответит на что угодно.

– Жаль, тут негде уединиться. Может, на корме? Как думаешь, рыбка? Я попрошу гребцов отвернуться. В Трое у меня чудесный чертог. Мы не будем выходить из спальни неделю. Месяц! Год! Афродита, благодарю тебя! Я принесу тебе в жертву все яблоки мира. Дорогая, ты любишь яблоки? Ясное дело, любишь, они вкусные…

От качки Елену тошнило.

– У меня там была одна нимфочка. Ещё на пастбищах. Ревнивая – жуть! Как узнала, что Афродита мне тебя сосватала, чуть с ума не сошла. Такое пророчила – кошмар! Я тебе как-нибудь расскажу. Потом. Тебе интересно? Не спорь, интересно. Все вы, женщины, любопытны, как сороки…

Кудри, белозубая улыбка. Он тараторил без умолку.

Вокруг страдальчески кряхтели гребцы.

– Ты знаешь, как я стреляю из лука? Ого-го! Приедем, я покажу тебе. Или нет, сейчас. Эй, кто-нибудь, подайте мой лук! Мой тугой лук! Видишь ту чайку?

– Да.

– Наповал! Нет, ты оценила? С первой стрелы…

Мёртвая чайка качалась на волнах.

– Всё-таки без войны нельзя. Какой же триумф без войны? Я буду стрелять со стены. По бегущим ахейцам. В глаз, в пятку, в сердце… Куда скажешь, милочка, туда я и воткну свою стрелу. Ха-ха! Еще как воткну! По самые перышки. Отличный каламбур, надо запомнить… А у кого стрела длиннее – у меня или у Менелая?

Елена молчала.

– Я так и знал. Конечно, у меня…

* * *

– Я ожидал большего, – задумчиво сказал Деифоб.

Голый, он расхаживал по комнате. Лысый, сухой, жилистый, похожий на саранчу. Грудь его украшал свежий рубец. На днях Деифоб отличился в битве за корабли. За чёрные, крутобокие, пурпурногрудые корабли ахейцев.

Елена зевнула. При мысли о кораблях ей всегда хотелось спать.

– Ты должна быть мне благодарна. Иначе троянцы разорвали бы тебя. Сейчас, когда Париса больше нет… Моё имя защитит тебя. Если, конечно, ты не будешь так часто выходить без охраны.

У него были хорошие манеры. Он вообще не задавал вопросов.

– Жалко мальчишку. Скверная смерть – от яда на стреле. Надо было послушать Кассандру, ещё в начале… Отец совсем плох после гибели Гектора. Но мы удержим город. Когда царём стану я, мы поставим Гектору памятник. И Парису. Друг напротив друга – хорошая смерть и плохая. Мрамор, как напоминание…

Елена не застала последних дней Париса. Мучаясь от яда, он умер на руках своей нимфочки. К погребальному костру Елена тоже не явилась. Зачем? Она ждала. Всегда кто-нибудь приходит на смену. И не ошиблась.

Пришел Деифоб, старший сын Приама.

– Мне не нравится, когда ты молчишь. И смотришь. Всё время кажется, что ты хочешь ударить меня ножом. В спину.

– Не хочу, – сказала Елена.

Луч солнца, упав на пол, растёкся лужей.

– Ты будешь сопровождать меня. В храм, к народу, на совещания. Все должны привыкнуть, что ты – рядом со мной. Разум и красота. Это пригодится. И сейчас, и потом, во дни мира. Их легче убеждать, когда они глазеют на тебя.

– Хорошо. Я буду рядом.

– Когда мы в постели, не утомляй меня сверх меры. Всё-таки я уже не мальчик. Делай вот так, и так. И не прижимайся ко мне, когда я сплю. Не люблю.

– Ладно.

– Ты умнее, чем кажешься. Повернись на бок. И закинь руку за голову. На тебя приятно смотреть. Я отдыхаю, глядя на тебя. Теперь перевернись на живот. Все, я пошел. Меня ждут на совете. Нет, на совет тебе не надо. Останься здесь.

– Ты велел мне быть рядом.

– С завтрашнего дня. Сегодня я сам объявлю им.

Когда он вышел, Елена встала у окна. Нагая, под косыми взглядами стражи, разгуливавшей внизу, она была безмятежна. Одиночество защищало ее лучше плаща.

* * *

– Я тебя люблю!

Весь в крови, в мятых доспехах, с мечом наголо, Менелай был неистов. Горячка боя мешалась в нем с ненавистью. Ненависть – со страстью. И всё переплавлялось в чувство, названия которому он не знал.

– Как ты его! Ножом… в спину…

Она не помнила – как. Случайно, должно быть. Мёртвый Деифоб лежал между ними. На лице его застыло удивление. Гордясь собой, Менелай наступил на лицо покойника.

– Я бы и сам справился. Но ты… Ты боялась за меня, верно?

– Я боялась за тебя.

Время, проведенное с Деифобом, пошло Елене на пользу. Она научилась соглашаться. Это возбуждало Менелая, не привыкшего к такому обращению. С ним мало кто соглашался. На совете, на пирушке – везде его мнение не находило поддержки. А тут… Согласие било в голову крепче вина.

– Он увёз тебя силой, этот Парис!

– Он увёз меня силой.

– Всё это время ты думала только обо мне.

– Я думала о тебе одном.

– Ты – слабая женщина. Что ты могла сделать?

– Ничего. Я – слабая женщина.

Вокруг горела Троя. Младенцам разбивали головы о стены. Вдов тащили за волосы. Кого-то насиловали в храме. Кажется, Кассандру. Только Кассандра умеет так громко кричать. У западной башни ещё шла резня. Мальчишка в гривастом шлеме волочил за ногу труп царя Приама. Голова царя подпрыгивала на булыжнике.

– Я отвоевал тебя силой!

– Да.

– Мы вернемся в Спарту!

– Да.

– Мы будем счастливы! Почему ты молчишь?

– Да. Будем.

От дыма першило в горле.

– Я люблю тебя! А ты? Ты любишь меня?

– Ты сомневаешься?

– Нет!

– Правильно делаешь. Ты всегда разбирался в женщинах.

– О-о! Елена…

Деифоб научил её ещё кое-чему. Например, подливать в вино маковую настойку. Выпив такого вина, каждый делался счастлив и беззаботен. Смерть отца и матери, гибель сына и брата, память о бедствиях и предательстве – ничто не могло помешать веселью. Горе и гнев отступали перед ласковым маком.

Глядя на Мене лая, Елена знала – это пригодится ей больше умения соглашаться.

– Мы умрём в один день! В глубокой старости…

– Да.

Вряд ли, подумала она.

* * *

– Извини, красотка, – Гермий засмеялся. – Это всего лишь я.

Змеи с жезла бога яростно зашипели. Они просто бесились, эти фурии. А может быть, Елене это показалось. Она ещё чувствовала на своей шее тугую удавку. Помнила, как задыхалась, вися на дереве. Родосские шлюхи всё-таки решились. У кого-то мужа убили под Троей, у кого-то – сына. Всегда приятно найти виноватую – и повесить.

После смерти Менелая она перебралась на Родос. Думала, там безопасно. Провинция, глушь. Скалы и море. Что ж, ошиблась.

– Э, нет. Нельзя. Отойди от реки.

– Я хочу пить, – сказала она.

– Потерпи. Это Лета, душенька. А ты мне нужна в здравом уме и трезвой памяти.

– Нужна? Тебе?

– А что, если бог, так уже не мужчина? Ладно, шучу. Наверху решили выдать тебя замуж.

– После смерти?

– Какая тебе разница? Ахиллесу скучно на Островах Блаженства. Составишь ему компанию. Тебе говорили, что ты – самая прелестная тень в Аиде?

– Нет.

– Значит, я первый. Ну что, пошли?

С сожалением посмотрев на чёрную воду, сулящую забвение, она пошла за Гермием. Пританцовывая, весёлый проводник был похож на всех её мужчин сразу. Упрямый, как Тезей. Белокурый, как Менелай. Красивый, как Парис. Опытный, как Деифоб. Каков Ахиллес, она не знала, но подозревала, что в Гермии есть что-то и от него.

– Скажи мне, бог… Почему я не любила никого из них?

Гермий остановился. Долго глядел на нее. Потом, не говоря ни слова, спустился к реке, набрал воды в крошечный флакон и вернулся.

– Папа будет ругаться, – сказал он. – А, Тартар с ним… Возьми.

– Зачем?

– Выпьешь, когда станет невмоготу.

И ухватит за бочок

Сергей Беляков

Сергей Беляков

28 апреля 1966 г.

– Эй… Эй…

Прикосновения. Мотыльковые, лёгкие, потом более настойчивые, дразнящие. Ладони. Пальцы. Язык. Григе щекотно. Она, смеясь, уворачивается от лёгких касаний, поцелуев, которыми Макс настойчиво старается её разбудить.

Жуть пронизала её до костей. Грига закрыла глаза и прижалась к стене, надеясь, что ощущение холодного металла сможет унять панику. Нет, нет…

Он медленно приближался:

– Что ты, глупыш… Ну, задремала… Ну, прости – я не думал, что ты так напугаешься! – Макс гладит её по голове, обнимает сильными руками, целует в макушку.

– Уйди, прошу… иди туда… – она подталкивает Макса в сторону отсека скриннинга, к морозильнику. Как он сумел выбраться из него?

Макс непонимающе смотрит на нее.

– Тебе нездоровится? Ты вся дрожишь.

Григу охватила истерика:

– Это тебе нездоровится! Тебе! Смотри – видишь?! – Она потянула Макса за рукав к зеркалу на двери. Щелчок выключателя. Грига смотрит в зеркало на лицо Макса, на то место, в которое тогда воткнулась дюжина толстых, острых стальных игл…

Её сердце сжалось. Нет вытекшего глаза, нет страшных ран, нет засохшей крови.

Макс ласково улыбался:

– Да что с тобой, в конце концов, девочка? Пошли спать, мне завтра нужно закончить починку… – Он шутливо потрепал её по затылку, слегка прихватывая волосы – их знак, намёк, понятный только им. Он снова её желает…

Перебирая ватными ногами, Грига поплелась за Максом. Перед тем, как переступить порог комнаты, Грига машинально бросила взгляд в зеркало.

Она не сразу осознала, что кричит.

Из зеркала на неё глядело обезображенное лицо с выжженными ямами пустых глазниц, испепеленным носом и обуглившимся, широко распахнутым ртом.

Её лицо.

1

Вещица была допотопной, с небольшим экраном на исцарапанной пластикатовой крышке. Грига Маддокс открыла шкатулку. Низкий, протяжный голос. Незнакомая, слегка заунывная мелодия почему-то успокаивала. Аира Лужны расслабилась в кресле, сняла заколку с волос, тряхнула головой – волосы у биологини были что надо, на зависть Григе. Макс Шторх, который до этого сосредоточенно изучал сплетение химических структур, формул и графиков трёхмерного мастер-планшета, развернулся к Аире, вопросительно изогнул бровь:

– На каком языке песня?

– А что, в химакадемии русского уже не преподают? – удивилась Аира.

Шторх уязвлённо скривился:

– Не похоже на русский.

– Не похоже на тот русский, которому тебя там учили. – Она взяла шкатулку из рук Григи. – Я под эту песню засыпала каждый вечер, пока… Мать и отца накрыло первым ракетным ковром. Меня отдали в детдом на Галатею. – Аира погладила шкатулку.

На старом экране, покрытом паутиной мелких трещин, мать укачивала ребёнка.

Грига спросила:

– О чём она поёт?

– Это колыбельная. О том, что не стоит поддаваться страхам. Нужно постараться заснуть, иначе придёт…

– Волк, да? Канис люпус, самый крупный представитель семейства Канид… – Дирк Ван Леувен, проверявший загрузку второй сотни биотестеров, оторвался от дисплея и осклабился, глядя на Шторха. – Мой русский оставляет желать лучшего, но, в отличие от некоторых, я кое-что разобрал. Мамаша рекомендует ребёнку не лежать на краю постели, иначе волчище припрётся, ухватит за бок и утащит в тёмный лес. Это, как я понимаю, – киднэппинг, а потом, по логике – шантаж с выкупом…

– Идиот. – Аира захлопнула шкатулку, оборвав песню.

2

Проблема возникла не в одночасье.

Во мраке и холоде химической кибер-лаборатории, в непостижимом сплетении тысяч линий шлангов, в зубодробительном, но предельно организованном нагромождении десятков тысяч блок-синтезаторов с миллионами микрокамер, в педантичном мире химического синтеза не сработал затвор пистонного питателя размером в пару миллиметров.

Ядовито-зелёная на свету, а в темноте лаборатории чёрная короста местного мха-паразита, которая медленно, день за днём обволакивала лабораторию, нашла микроскопическую щель в блок-синтезаторе номер 32 518, проникла внутрь и заклинила затвор. Короста немедленно увяла при контакте с химикатом-окислителем, но при этом затвердела и раздалась, ещё больше увеличив зазор пистона.

Количество подаваемого в микрокамеру окислителя выросло в десятки, сотни раз, и это привело к получению совершенно другого продукта, который затем благополучно перекочевал в следующую камеру, потом в третью, четвёртую…

Более тысячи микрокамер получили ошибочный промежуточный продукт, синтез которого не был запрограммирован. В большинстве этих микрокамер образовалась смола, смесь продуктов, идентификация которых свела бы с ума команды искушенных химиков. Камеры были безжалостно промыты и вычищены заботливыми кибер-программами. На этом сбой в процессе мог бы и закончиться, но одной из микрокамер блока 32 518 было синтезировано новое соединение, достаточно чистое, чтобы программа не отсеяла синтез в этой микрокамере как неудачный. Кибер-рука бережно отобрала пробу и передала её на биотестирование.

Из-за того, что затвор вышел из строя, окислитель начал капать на сплетение шлангов под блоком 32 518, потом – на пол, потом – ещё ниже, продырявив обшивку кибер-лаборатории.

3

Ван Леувен, обычно сидящий за завтраком у окна, первым увидел нестройную толпу «сурков» – пушистых, забавных зверюшек, деревянно вышагивающих по поляне в сторону синтезаторной.

Биолаб-4 работал в полной изоляции от экосистемы Орнаута, планеты, на которой базировалась лаборатория. Отходы исследований, отработанный воздух, газы, человеческие «шлаки» собирались и утилизировались. Экология планеты мало заботила Биолаб-4. Изоляция была абсолютно необходима, чтобы скрыть лабораторию от катарсианских рейдеров.

Пытаясь понять, что привлекло «сурков», Дирк, Аира и Шторх сошлись на том, что выхлоп газов одной из синтезаторных микрокамер в результате утечки попал в атмосферу. По иронии, выброс содержал вещество, сработавшее как феромон для животных. Шторх воспользовался моментом для того, чтобы наконец вдолбить Григе, почему ей, штурмеру пятого уровня, приходится киснуть охранником трёх зануд-учёных в глуши Треугольника вместо того, чтобы драться с катарсианскими десантниками на Либио. Он честно пытался сделать это уже несколько раз, но мозг Григи был способен удерживать только необходимый минимум информации.

– Я тебе уже говорил о нейронах, помнишь? – Макс игнорировал круглые глаза Аиры и нарочитое покашливание Ван Леувена. – На их поверхности находятся, ну, такие антенны, которые ловят сигналы, самые разные – голод там, ощущение тепла, удовлетворение… – Грига закатила томные глаза, но Макс не поддался.

– Ты помнишь свой первый ожог? Так вот, эти «антенны» отвечают за усиление ощущений, в том числе за восприятие опасности. Они улавливают вещества-сигнализаторы, которые вовлечены в процесс запоминания боли. Теперь смотри: при опасности повторного ожога количество сигнальных молекул резко возрастает, и «антенны» многократно усиливают сигнал о прошлой боли. Моторные нейроны, уловив такой сигнал, заставляют тебя в следующий раз отдёрнуть руку от огня…

Он вдруг увидел, что глаза Григи затягиваются сном. Дирк тоже картинно закинул голову и захрапел с переливами. Реакция у Григи была более быстрой, чем у Шторха. Затрещина получилась звонкой, и Ван Леувен, разозлившись, ушел.

Аира, стоически выжидая окончания лекции, с деланным интересом рассматривала зверьков, которые сбивались в стайку у лабораторного отсека. Ей не хотелось возиться с расшифровкой результатов вчерашнего биотестирования. Тоска. Пока ничего стоящего.

– Если такого вещества-сигнализатора, назовем его «дирижёр», достаточно, то запоминание ощущений при ожоге и боязнь повторной боли заставляют тебя отдёрнуть руку при следующем контакте с огнём. Если молекул-дирижёров мало или их нет вовсе – организм не будет иметь естественного ограничителя болевых ощущений. Ты получишь сильный ожог и во второй раз, и в третий…

Грига кивнула головой. Макс приободрился.

– А теперь представь, что существует молекула-антипод дирижёра. Нечто, заставляющее «антенны» наводнять организм боязнью, страхом даже там, где нет никакой опасности. Если такую молекулу спустить с поводка в мозгу – мало не покажется. Ты притрагиваешься к прохладному металлу, а мозг в панике: ему кажется, что рука обморожена. Ты мимоходом стукнулась головой о низкую притолоку тамбура, а у тебя открывается внутреннее кровоизлияние в мозг. Ты видишь мелюзгу типа местного сурка, а воображение тут же раздувает его в огромного монстра с пастью размером в дверной проём. Понимаешь?

К удивлению Макса, Грига, кажется, начала понимать:

– Ага… если это перевести на язык военных, то выходит, к примеру, что ты смотришь на экран локатора, на котором завис караван карго-звездолётов, но вместо них видишь армаду крейсеров!

Макс обрадованно подхватил:

– Точно! Если раскрутить этот принцип как следует, то для того, чтобы оболванить население целой планеты, потребуется не так много молекул-«дирижёров». Они должны работать как стартер: главное – открыть шлюз страху, а там мозг сам себя раздраконит. Вот такой стартер нам и нужно синтезировать…

– Сурки атакуют лабораторию! – внезапно закричала Аира.

4

Тревога оказалась ложной. Аире с перепугу показалось, что зверьки рвались в отверстие, выстроив шаткую пирамиду из неуклюжих тушек, но вышедший наружу Макс успокоил остальных: дыра в обшивке была меньше самого небольшого из грызунов.

Инфразвуковая охранная лента отыскалась не сразу. Шторх и Ван Леувен долго возились с установкой ленты, стараясь выпихнуть обалдевших сурков за её периметр. Животные упрямо толпились за лентой, сверкая в вечернем полумраке фиолетовыми блюдцами глаз.

Опасливо глядя в сторону быстро потемневших джунглей, Ван Леувен пробормотал:

– Наверное, забор был бы надёжнее. – Он вспомнил песню шкатулки и добавил: – А ещё флажки. Красные. Кто его знает, какая ещё хрень может повестись на этот феромон…

Шторх вернулся в Биолаб позже Ван Леувена – проверил, не увеличилась ли дыра в обшивке. В ядовито-голубом свете фонаря проплешина, образовавшаяся в густой траве там, куда капала жидкость из дыры, выглядела кощунственно. Трава корчилась и исходила сизым дымом. Макс поёжился и машинально поднял голову. Бархатные звёзды тревожно подмигивали химику с ковра орнаутского неба. Катарсиане наверняка оснастили рейдеры высокочувствительными химанализаторами… хотя такую мелочёвку засечь наверняка не удастся. Тем не менее, он суеверно засыпал проплешину несколькими горстями песка.

Едва Шторх вошел в тамбур, тревога отступила вместе с тьмой. На рёбрах ботинок шипела и лопалась голубая «липучка» – пузырьки местной травы-фитоохотника, родственника земной венериной мухоловки. Липучке не нравился режим санобработки. Красная полоска над дверью шлюза сменилась голубой – «чисто». Зуммер. Макс устало снял шлем и шумно выдохнул.

Усевшись на скамейку грязной половины, он стал отщёлкивать застёжки комбеза. В голову лезла всякая муть, чертовщина. Выспаться в последние недели не удавалось, да ещё Грига с её пристрастием к… Нет, конечно, трудно возражать, когда такая девчонка кидается на тебя с частотой метеоритных дождей на Гвемоне, но всё же…

Макс скинул ненавистный комбез и заскорузлые от пота сапоги. Толку от них ноль. Споры местного мха-кочевника вездесущи, а сам мох настырен, как проститутки на Медее. Система биозащиты станции пока что проигрывала битву зелёной гадости, которая неумолимо расползалась по Биолабу, постепенно завоёвывая стены, потолки, мебель, оборудование, вещи… От мха избавлялись частой санацией ультрафиолетом, однако, живучесть дряни была удивительной.

Мышцы расслабились под горячими струями душа… но ненадолго.

– Ах-ха! Влип, красавчик!

Грига. Ну конечно. Подстерегла. Прохладная грудь прижалась к спине. Чокнутая. Надо бы её нагрузить чем-нибудь, а то совсем разошлась…

– Утечка где-то между двести пятидесятым и трёхсотым сектором, точнее пока сказать трудно, нужно ещё изнутри проверить. – Шторх мягко, но непреклонно отстранил Григу, повернувшись к ней лицом. – Похоже, линия подачи прохудилась, и окислитель проел дыру в корпусе.

– Ты что, устал, да? А я подумала, что мы можем… – Зрачки девушки расширились.

Глаза у Григи невероятные. Наружные уголки вытягиваются далеко к вискам и поднимаются так высоко кверху, что моментами кажется, будто у неё косоглазие, но при этом глаза раскрыты широко, открывая гигантские по размеру радужки. Их цвет – смесь изумруда с горстью жёлтых крапинок, проложенных длинными серо-голубыми лучами – в сочетании с необычным разрезом глаз заставил Шторха утонуть в них, лишь только он увидел её. Макс втрескался в девчонку, грезил о худощавой, подростковой фигуре с узкими бёдрами, об угловатых плечах, постоянно заведённых назад-кверху, чтобы обеспечить баланс якобы непропорционально тяжёлым грудям… но Макс знал, что Грига специально их выпячивала. Она любила, когда мужики на неё пялились. Оба мужика станции. Шторх почувствовал укол ревности.

– Ла-а-адно, – протяжно сказала, словно зевнула, Грига. И потянулась – так, что у Шторха снова всколыхнулась горячая волна в животе. Ведьма. Точно.

Он вышел на чистую половину и привычно, ловко надел свежую униформу. Макс подчёркнуто отвернулся, не наблюдая за тем, как одевалась Грига.

Застёгивая форменную рубашку, Грига буркнула:

– Вали в свою синтезаторную. У меня другие заботы.

5

Вот и славно, подумал Шторх. Он махнул Григе рукой и вышел в кольцевую галерею. Перед входом в кибер-лабораторию он на всякий случай оглянулся. Грига осталась в предшлюзовой. Макс удовлетворённо присвистнул, потом достал изолирующий респиратор из шкафчика с кривой надписью, сделанной Дирком на дверце: «Макс-Шмакс», приладил маску и шагнул в лабораторию.

За дверью, ведущей в синтезаторную, было холодно. Не просто прохладно, но по-серьёзному холодно. Кибер-синтезаторы не нуждаются в комфорте, наоборот, оптимальная наружная температура для них – чуть выше ноля. Они также не нуждаются в свете и воздухе; в этом – неоспоримое преимущество кибернетической химии перед «ручной».

Биолаб-4, одна из шестнадцати лабораторий, рассеянных в треугольнике Катанга – Белизо – Наукри, или попросту Треугольнике, в котором насчитывалось чуть больше двух сотен планет, базировалась на Орнауте и, как и другие сестры-лаборатории, работала над секретным проектом «Сайрус». Проект, по мнению Совета Безопасности Родеона, их родной планеты, должен был сыграть решающую роль в войне с Катарсо, соседкой Родеона в системе Улисс-12. Жестокая схватка сторон за обладание энергоносителями Орео, луны Родеона, продолжалась многие годы.

Он никогда не думал о том, кем бы стал, если бы не противостояние. Война была для Шторха привычным событием, он вырос вместе с ней, привык к ограничениям, сводкам жертв. Логика межпланетной вражды проста: одна из цивилизаций должна взять верх. Исход в другие миры или системы представлялся Советам обеих планет куда менее выгодным, более дорогостоящим выходом. Воевать получалось проще и надёжнее.

Родеон готовил решающий удар, для которого успех проекта «Сайрус», успех любой из лабораторий, скрытых в массиве планетного скопления Треугольника от катарсианских рейдеров, был ключевым. Каждая из них, оснащённая оборудованием для синтеза и скриннинга биоактивных веществ, обслуживалась персоналом в четыре человека. Восемьсот секторных кибер-синтезаторов и три сотни автоматических биотестеров каждой лаборатории работали днём и ночью, упорно, шаг за шагом приближаясь к получению абсолютного оружия.

Синтезаторная располагалась в узком, длинном отсеке, соединяющем центральную часть станции с биолабораторией, скриннинг-блоком. Небольшая платформа, которую Аира называла непонятным словом «дрезина», прикатилась из глубины длинного тёмного коридора по вызову Шторха. Он уселся в кокон сиденья и отпустил тормоз.

Несколькими минутами спустя Макс сокрушённо качал головой, разглядывая хаос из оплавленных пластиковых шлангов, разъеденного металла и конвульсивно дёргающейся кибер-руки, сервоприводы которой были выведены из строя утечкой химиката. Вдобавок к повреждениям, консоль и несколько пакетов с микрокамерами закопчены; значит, был пожар? Он потрогал пол – пальцы ощутили влагу. Да, получается, что система тушения сработала. Но отчего тогда компьютер не подал сигнал тревоги?

Ночь зажгла сонмы светляков на поляне; их феерический свет окрашивал края прорехи в цвета свежего мяса. Шторх передёрнул плечами и нажал кнопку на панели дрезины. Между катками платформы выехал инструментальный ящик – мотки шлангов разного диаметра, клапаны, прокладки, зажимы, ключи и прочая дребедень. Он уныло ковырнул пластиковый корж, налипший на нижнем краю консоли. Придётся торчать тут до глубокой ночи. Химик вздохнул, достал ножницы из инструменталки и стал методично обрезать расплавленные шланги, прихватывая зажимами края линий подачи и аккуратно помечая их маркером.

Неясная тревога, которую он испытал, глядя в звёздное небо на поляне, вернулась. Он сделал шаг в сторону и посмотрел в потолочный иллюминатор.

Маркер выпал из руки, покатившись по решетке пола.

Низко-низко – и абсолютно беззвучно – над лабораторией висел катарсианский поисковик.

Шторх нервно сглотнул и медленно сместился назад, словно его могли увидеть с корабля. Правая нога наступила на маркер. Макс поскользнулся, нелепо взмахнул руками и упал грудью на инструментальный ящик.

Стекло респиратора остановилось в нескольких миллиметрах от «ежа» с толстыми запасными иглами для первичных дозаторов. Он чётко видел маркировку на каждой из них. Красные отблески светляков играли на острых концах. Обливаясь холодным потом, Шторх попытался подняться, но что-то мягкое аккуратно надавило ему на затылок. Стекло хрустнуло, и мириады бархатных звёзд рассыпались в его мозгу.

6

Зубы Григи выбивали мелкую дробь о край кружки.

Макс, завёрнутый в несколько слоёв плёнки, стоял вертикально в морозильнике для скринниг-кассет. Другого варианта для того, чтобы сохранить его до прилёта экстренно вызванного патрульного звездолёта, они не придумали. Грига упорно не использовала слово «труп» по отношению к Шторху, даже в мыслях. Ей было жутко. Подумать только, ещё несколько часов тому она обнимала это крепкое, мускулистое, желанное тело…

Ван Леувен маятником ходил от стола, за которым сидела Грига, к окну – туда, назад, туда, назад. Временами он порывался что-то сказать, но выходило бессвязно и жалко, и Грига приказала ему заткнуться. Аира свернулась калачиком в своём кресле в углу, обняв голову руками, согнутыми в локтях.

– В общем, так. – Грига поняла, что нужно брать ситуацию под контроль, иначе до прилёта патруля они свихнутся. – Дирк, отправляйся спать. Да не канючь, вот тебе, выпьешь лекарство, успокоительное… только в тот момент, когда уже будешь сидеть в постели. Эта штука шибает в башку будь здоров. – Она достала из аптечки и протянула Ван Леувену разовый пакет-раствор. – Завтра, сразу же по рассвету, пойдёшь в синтезаторную и закончишь ремонт. – Дирк протестующе замотал головой, но Грига рявкнула:

– Подбери сопли! Проект ещё никто не отменял, и с нас спросится по-любому, понял? Давай, двигай!

Когда Ван Леувен ушел, Грига подошла к Аире, положила ей руки на плечи и прошептала:

– Мне тяжело. Страшно. Но нельзя, ты же понимаешь, да? Нельзя давать волю эмоциям. От нас зависит многое. Наши результаты слишком дорого стоят.

Губы Аиры задрожали. Она встала и отошла в тень.

– Ты его… любила? – Спросила она Григу, не оборачиваясь.

Та ответила не сразу.

– Н-нет. Наверное. Может быть. Пожалуйста, не сейчас.

– Да-да, прости, я дура, – зачастила Аира. – Если тебе страш… Если тебе одиноко, хочешь переночевать вместе, в моём кубрике?

– Все нормально, не волнуйся. Я видела смерть. И не однажды, – как можно более уверенно сказала Грига. Она не хотела выглядеть слабой перед Айрой. – Иди спать. Я здесь побуду.

7

…Она не сразу осознала, что кричит.

Видение собственного изуродованного лица с выжженными глазницами и обуглившейся нижней челюстью было таким отчётливым, что она смогла даже различить пломбу в нижнем коренном зубе. Свою пломбу. У орущего мертвеца в зеркале.

Гусиная кожа не проходила долго. На её крик прибежала испуганная Аира и, дав пару пощёчин, остановила истерику Григи. Штурмер чувствовала себя выжатой досуха. Нет сил, просто нет.

– Пойдём ко мне! – Аире неуютно. Метаморфоза, происшедшая с Григой за те полчаса, которые девушки провели раздельно, была разительной. Она осунулась лицом, и в её глазах поселился неприятный лихорадочный блеск, говорящий о том, что их обладатель теряет контакт с действительностью.

Иллюстрация к рассказу Макса Олина

Биолог взяла Григу за руку, словно ребёнка, и повела к себе. По дороге та старательно не глядела на зеркало на двери, но в последний момент всё же не выдержала. В этот раз с лицом у неё всё было в порядке.

Зато теперь на зеркале красовалась большая, выписанная дрожащей рукой буква или символ. Круг, перечёркнутый вертикальным штрихом. Возможно, это и следовало бы воспринять нормально, но написана она была кровью.

Грига застонала, однако Аира настойчиво потащила её из столовой.

Заперев дверь кубрика, Аира усадила штурмера на кровать. Крупная дрожь била Григу. Биолог накинула плед ей на плечи, потом залила кипятком чайную пирамидку.

– Эта буква или символ… Что это? – Голос Григи звучал глухо.

– Буква? Это… Это буква «Ф». Русская. – Аира ответила обыденно, словно кровавый символ на зеркале станции с персоналом в четыре человека… нет, уже в три, поправила себя Грига – нормальное явление.

– Откуда она взялась?

– Ты меня в чём-то подозреваешь? – если её возмущение было наигранным, то Аира явно готовилась к такому вопросу и ответила вопросом на вопрос вполне естественно. – Я же ушла… до того, как ты заснула.

– Именно. До того, – не отступала Грига. – Чем ты занималась до того, как разбудила меня?

– Это ты вместо «спасибо»? – Аира, похоже, решила сменить тактику. – Ну что ж… Я вернулась к себе, приняла душ, потом вспомнила, что не сделала обсчёт данных со вчера, и пошла в офис, но по пути… теперь не знаю уже, к счастью для тебя или нет, – она укоризненно качнула головой, и волна волос на мгновение прикрыла её глаза, но не настолько, чтобы Грига не засекла их мгновенный блеск, – … я услыхала твой крик.

Мысль, посетившая Григу, была одновременно и абсурдной и вполне реальной.

– А ты случайно не зашла по дороге к Ван Леувену? Он же принял успокоительное, а значит, крепко заснул…

– Зачем? – автоматически спросила Аира, но потом сообразила и, вспыхнув от негодования, закричала:

– Да ты что! Пойдём, сейчас же идём к Дирку. Ты… Как ты можешь! Я же тебя разбудила, я-то думала… Макс, он же там, холодный. Аты…

Ладонь Григи жёстко хлестнула по губам Аиры.

– Заткнись! Ты думаешь, я не видела, да? Ты полагаешь, что меня можно так запросто оболванить? Я же видела, что твоей маски не было на месте, когда мы пришли к лаборатории. – Грига захлебнулась ненавистью. – Ты её уже потом откуда-то вытащила, но виду не подала!

Брызгая кровью, Аира выплевывала слова:

– Да ты совсем из ума выжила! Я маску на дезинфекцию отнесла, еще позавчера! Вот если тебе интересно знать… – Она внезапно замолчала, словно ножом отрезала.

– Выкладывай, ну! – Обычно широкие, глаза Григи сложились в щёлки. Она медленно вытащила из карманной кобуры небольшой парализатор, но Аира уже шептала, озираясь на прикрытую дверь:

– Ван Леувен поначалу работал вместе со мной в офисе, в то время, когда Макс ушел в синтезаторную. – Она округлила глаза. – А потом Дирк вышел из офиса, мол, перекусить. Я в провиантскую зашла, не помню уже зачем, но в столовой его не было… в общем, я увидела, что маски Ван Леувена тоже не было на обычном месте, у входа в синтезаторную. Это – в то самое время, когда Макс уже работал в лаборатории.

– Ну и что? Может, он её на дезинфекцию отнес, как и ты? – Провести Григу такой липой было сложно.

– А ведь маска потом оказалась на месте. Потом, когда мы за Максом пошли. – Очень буднично сказала Аира.

– Зарррраааза… Идём! – Грига повела стволом парализатора в сторону жилого отсека.

8

Ван Леувен забился в угол кровати, поджав ноги и закрыв лицо руками.

Мёртвое тело не может так быстро одеревенеть, отстранённо подумала Грига. Она попыталась убрать кисти Дирка с лица, но те словно примёрзли. Белки раскрытых до предела глаз сверкали сквозь пальцы покойника. Он хищно скалился на Григу, будто защищаясь.

От кого?

– Не пойму. Ничего не пойму, – сказала Грига, брезгливо отодвинула край одеяла, покрытого блевотиной, и села на край кровати. Видно, перед смертью Ван Леувена вывернуло наизнанку.

– Похоже на то, что Дирк отравлен. – Она вполне спокойно, трезво посмотрела на Аиру. – Если это сделала ты, какой в этом расчёт? Скажи честно. Нас осталось двое.

Тяжёлый взгляд штурмера не застал Аиру врасплох. Она перешла в нападение:

– Отравлен? Разве не ты дала ему снотворное? Хочешь всё свалить на меня? Ну, давай! Логично, что я избавилась от Шторха, да? А потом отравила Дирка, правильно? Пришей мне ярлык катарсианского шпиона! Валяй!

– А почему, собственно, и нет? – протянула Грига.

Аира зажмурилась. Как дико…

– Поверь мне, просто поверь, – тихо произнесла она. – В случае с Ван Леувеном невозможно доказать моё алиби, тут ты права. Было окно примерно в пятнадцать минут, когда я была одна. Я как раз обрабатывала… – Биолог вдруг замолчала, потом сощурилась и потрясла головой. – Послушай, это же… Этого не может… Пошли, скорее!

– Не-е-ет, подруга, если уж что надумала, то говори здесь. – Грига подозрительно сжала губы.

– Расчёты. Понимаешь, я не сделала обработку вчера, да и с утра сегодня тоже, ведь такое творилось! Но теперь я вспомнила: я пробежала глазами таблицы – триаграммы ещё не были готовы – похоже, там была область активности… В общем, мне нужно перепроверить! Идём в офис, я всё объясню там.

Аиру словно подменили. Вывод, к которому она пришла сейчас, вполне мог бы прийти ей в голову и раньше, и может быть, тогда… Она с сожалением посмотрела на труп биохимика, по-прежнему скалившийся на них сквозь неплотно сведённые пальцы, и первой вышла из кубрика.

…До офиса им дойти не удалось. По кольцу центрального коридора они пришли к столовой. Дверь осталась полуоткрытой, и увиденное попросту пригвоздило их к полу.

На зеркале теперь появилась вторая буква, нечто близкое к английскому “п”, только с удлинённой горизонтальной перекладиной. Кровь, которой были написаны обе буквы, оставалась свежей: вертикальные потёки от букв увеличивались с каждой секундой.

Уставившись на зеркало, Аира по-рыбьи беззвучно открывала и закрывала рот. Потом промолвила едва слышно:

– Понимаешь? Два покойника – две буквы. А места на зеркале еще много.

– Так, господа мертвецы, пора держать отчётность! – Григу охватила ярость; она бросила Аире сквозь зубы:

– Встретимся в офисе, мне нужно кое-кого проведать.

Не обращая внимания на протесты биолога, Грига решительно зашагала к отсеку биоскриннинга, к морозильнику, в котором – и в этом она была теперь совершенно уверена – Макса не было.

9

Аира шла по коридору, ежесекундно озираясь назад. Ей чудились шаги, ей мерещились тени. Войдя в офис, она быстро захлопнула дверь. Чёрт, почему в общих комнатах нет замков на дверях?

Память не подвела Аиру. Данные вчерашней сводной таблицы, которые она теперь видела как триаграмму, трёхмерный график, подтверждали ее догадку. Аира сверилась с кодировкой блок-синтезаторов. Номер 32518. На фоне тысяч и тысяч уныло-зеленых плоских триаграмм неактивных соединений, которые она просматривала день за днём с начала работы на станции, оранжево-красный пик зоны активных веществ выглядел Эверестом по сравнению с другими, полученными в соседних ячейках. Она подладила настройку и расширила сектор, охватывающий желанную «гору» активности.

– Господи… – прошептала Аира.

Выходило, что в блоке было синтезировано около полусотни соединений с активностью в десятки, сотни раз больше активности контроля.

Замерить красный пик, возвышающийся в центре Эвереста, ей не удалось – не хватало шкалы.

Это означало, что соединение, синтезированное в блоке 32 518, было невероятно активным. «Дирижёр страха», тот самый, о котором Макс рассказывал Григе. Нескольких молекул его могло бы хватить, чтобы…

Задыхаясь от возбуждения, она закричала в микрофон системы оповещения:

– Грига! Немедленно, слышишь, немедленно возвращайся! Не нужно бояться, только не нужно бояться! Я всё поняла… – Голос её сорвался.

Грига не ответила.

10

Она влетела в отсек биоскриннинга. Макс сидел на полу, опершись спиной о распахнутый настежь морозильник, и пил прозрачную дымящуюся жидкость. Грига застыла. Тонкие струйки проливались сквозь дыры в щеке Шторха. Он поморщился и с хрустом повёл шеей. Кадык рассыпался в ледяную труху.

– Гадость какая этот ваш жидкий азот! – Вытекший глаз не выражал эмоций.

Он поднялся – при этом три пальца на правой руке, облитые азотом, со стеклянным звоном отвалились и остались на полу – и шагнул к Григе.

– Девочка, помнишь, что я рассказывал о том, как мозг запоминает боль? Боль от ожога? – Она увидела в руке Макса газовый резак. Щелкнул пускатель, и пламя начало медленно приближаться к её лицу.

…Аира не могла больше ждать. Грига не отвечала. Голова кружилась, события последнего дня казались зыбкими, нереальными. Логичное, казалось бы, решение выгнало её из офиса. Тени, шурша крыльями, словно летучие мыши, проносились у неё над головой, гадко хихикали, прятались за спиной, но Аира упрямо шла по коридору, не оборачиваясь.

– Баю-бай, баю-бай… Спи, Аира, засыпай… – шептала она.

Вот и зеркало. Она кивнула головой. Как и ожидалось. Третья буква сочилась свежими каплями. Новая буква походила на круг, перечёркнутый поперечной перекладиной. Она не очень удивилась, сообразив, что это – греческий. Напряжённо шевеля губами, Аира попыталась прочесть три буквы как слово:

– Фи, пи, тэта – ФПТ. Нет, не так!

Потёки на зеркале внезапно заплясали, завихрились по поверхности и сложились в буквы. Три вертикально написанных слова сверкали рубиновыми каплями.

– Фобос, паникос… – На удивление, она легко понимала значение слов. Последнее Аира скорее выдохнула, чем произнесла:

– Танатос[1].

Ей стало хорошо. Беспечальная улыбка сменилась тихой песней. Она старательно выводила слова:

– Придёт серенький волчок…

Тени в коридоре сгустились, замелькали суетливо, смешались в большой чёрный ком.

– И ухватит за бочок!

Лязгнули огромные челюсти.

11

– Абсолютно, генерал-куратор! Полный успех. «Молекула страха» синтезирована. Я пользуюсь случаем поздравить вас первым! Так точно. Через неделю на Орнаут прибудет фрегат «Талассо», за это время мой отряд законсервирует станцию. Нет, личный состав станции погиб. Я персонально займусь расследованием. Так точно, насколько я могу судить по отсутствию очевидных повреждений, то да, от страха. Это даёт мне дополнительное основание для уверенности в успехе проекта. Слушаюсь… Слава Родеону!

Закончив разговор, военный в полевом мундире штурмера с нашивками атак-полковника откинул экран штабного планшета и быстрыми, уверенными движениями открыл триаграмму результатов вчерашнего тестирования Биолаба-4. Зелёное поле негативных результатов было проткнуто зловеще-багровым пиком сверхактивного соединения.

– Удивительно, – пробормотал он. – Простая авария, и надо же…

Полковник прошел в столовую. Небольшая шкатулка, явный раритет, привлекла его внимание. Он открыл крышку. Песня была предельно нудной. Шкатулка отлетела в угол, мелодия затихла.

Подойдя к трупу женщины, скорчившийся у двери, военный брезгливо толкнул тело носком сапога. У бедняги был натурально вырван правый бок. Почему он не увидел этого раньше? Значит, она была убита? Кем?

Он поёжился, представив, какого размера зубы могли это сделать. Неприятное место, чёрт его раздери.

Шорох в коридоре.

– Корвер! – Позвал он адъютанта. – Скомандуй выгрузку! Похоже, тут всё не так просто, как…

Завывание взлетающего на форсаже челнока насторожило полковника. Подбежав к окну, он увидел, как челнок, сделав несколько неуклюжих манёвров, врезался в гущу деревьев на краю поляны.

Взрыв. Тишина.

– Корвер! Что за чертовщина, кто скомандовал экстренный взлёт?! Корвер? Корвер… – Отгоняя тоскливое предчувствие, он шагнул за порог столовой.

Мёртвый адъютант лежал на спине. Его лицо на глазах остолбеневшего начальника покрывалось волдырями; они лопались, сочась чёрным туманом. Голова Корвера отвалилась от туловища. Тёмная, смрадная кровь толчками полилась из горла, смешиваясь с туманом, превращаясь в тени, что взмывали под потолок. Полковник выхватил лучевик и стал беспорядочно стрелять по ним… похоже, зря: тени быстро сгустились в большое бесформенное облако.

Пистолет вышел из строя. Облако окутало полковника. Он судорожно рванул воротник мундира, который начал сдавливать шею.

– Не ложися на краю! Не ложися на краю! Не ложися на краю! – вдруг запричитала сломанная шкатулка.

Воротник не только не поддавался, но наоборот, начал сужаться, сжимая шею полковника всё сильнее. Тот посинел лицом и захрипел, потом свалился на пол, дёргая ногами в такт заевшей строке. Через несколько секунд он затих.

…Двумя днями позже отчаявшиеся сурки всё-таки атаковали периметр заграждения и прорвались в синтезаторную. Их агрессия закончилась плачевно: в лаборатории начался мощный пожар, и станция выгорела дотла.

По непонятной причине огонь пощадил странную вещицу – небольшую коробку, музыкальную шкатулку. Края её оплавились, и вызывающий неясную, глухую тревогу запах распространялся по каюте всякий раз, когда стармех космофрегата «Талассо», нашедший её на пепелище, приподнимал искорёженную крышку. Пожар повредил электронный чип: шкатулку заело на одной фразе. Оружейник фрегата, утверждающий, что он знает русский, перевёл её стармеху как «ложись посредине кровати – будет меньше хлопот».

Когда стармех вернулся домой, восьмилетняя дочь выпросила у него шкатулку.

Она сказала, что под монотонный речитатив ей легче засыпать.

Не раствори в себе Кумира

Сергей Сердюк

Сергей Сердюк

8 ноября 1987 г.

Плох тот обряк,

который мечтает стать Кумиром.

Плох тот Кумир,

который мечтает стать обряком.

Небо распласталось под ногами. Тод сидел над синевой и смотрел на редкие облака, проплывающие между ним и землей.

Из-за горизонта показалась кавалькада. Человек десять верхом на чёрных гибких животных, напоминающих змей, но очень упитанных – как раз настолько, чтобы катать людей.

– Эй, Кумир, к празднику присоединишься?

Это было стандартное приветствие того, что приближалось вслед за всадниками-змеевиками. Тод не ответил, он не отрывался от неба под ногами.

– Эй, Кумир, тогда подвинься. Ты прямо на пути стоишь.

– Объедете, – не размыкая зубы, процедил Тод.

– Мы – да, а – Оно?

За их спинами показались пёстрые одежды. Там был смех, звон бокалов, плеск вина. Гул заполнил всё вокруг, теперь чтобы говорить, приходилось повышать голос. В середине этого кавардака, еле переставляя ноги, шли нагие, все в поту, люди с впалыми глазами. На их спинах покоился яркий большой шар, словно бы сотканный из тугих огненных струй.

Когда они подошли ближе, стал слышен запах горелой плоти.

– Кумир, подвинься, – попросил кто-то из этого бардака. – Порядки нарушать даже таким, как ты, не следует.

Тод поднялся и, не глядя на этот вечный праздник, пошел над синевой туда, где вдалеке распласталось широкое пятно – город.

Время на небе шло совсем по-другому. Снизу смотришь – еле ползет солнце. Здесь всё не так…

* * *

Опускаться на землю Тод не любил. Вернее – ему не нравился сам процесс спускания.

Ветер в ушах, воздух бьёт в ноздри с такой силой, что трудно вдохнуть. Снизу выглядит величественно – иногда можно увидеть огненный росчерк. На самом деле опускающийся к людям Кумир ничем не лучше мухи, лишённой крыльев. Отвесно вниз, без возможности остановиться или хотя бы придержать падение.

Каждый раз у Тода захватывало дух, когда земля приближалась с бешеной скоростью. Потом ноги немели от удара. От человека осталось бы мокрое пятно. Кумиров же сотрясало от пяток до макушки, но и только. Если не считать ямы в том месте, куда Кумир… снизошёл.

Стоит сказать, спускаться прямо в город считалось неприличным. Тод отряхнул грязь, выбрался из ямы. Вокруг было полно подобных дырок в земле. Вблизи города Кумиры спускались в основном в одном месте, поближе к каким-нибудь воротам.

Обувь по своей привычке Тод не снял. Теперь он был бос. Хорош Кумир, ничего не скажешь. К счастью, по дороге в сторону города ползла телега, а на ней Тод чуял своего обряка – человека, приносящего дары в честь определённого Кумира. При ближнем рассмотрении так и оказалось – на поясе возницы висела синяя шишка, знак Тода.

– Узнал? – спросил Кумир, загораживая дорогу.

Человек поспешно, прямо с телеги, бухнулся лбом в землю.

Тод не любил обряков-землепашцев и прочих простых обряков, уж слишком робели они при нем, но терпел, ничего не поделаешь, а иногда, как сейчас, даже полезно.

– Мне нужна обувь.

Мужик поспешно стянул растоптанные сапоги, снова опустился на колени и подполз к ногам Кумира. Тод поднял одну ногу, дождался, пока человек, удостоившийся такой чести, наденет сапог; затем поднял вторую. Обновка была слегка маловата, но всё ж лучше, чем босиком ходить по земле.

– С радостью отдаю! – пролепетал мужик.

Не говоря ни слова, Тод развернулся и зашагал в сторону ворот. Телега за его спиной заскрипела уже, когда он входил в город.

Ворота выводили прямиком на невольничий рынок. Людей было полно, на деревянных и каменных помостах томились безучастные ко всему рабы. Перед Кумиром расступались, он шёл, погружённый в мысли, а глазами бегал по помостам. Просто так, людей он не видел. Хотя, если бы среди них оказался достойный обряк, он бы наверняка остановился и вмешался. Но таковых не было, и он просто шагал через рынок куда глаза глядят.

Её он заметил случайно. Смуглокожая стройная рабыня стояла особняком. И не зря. Перед продавцом собралась пёстрая толпа местных богачей. Шел оживлённый спор.

– Как зовут?

Работорговец повернулся к Тоду и задохнулся от восторга. Когда к нему вернулись чувства и с ними голос, он перехваченным горлом заверил:

– Как назовёшь, так и будут звать!

– Сколько?

– Для тебя, Кумир, за сколько взял, за столько и отдаю. Двенадцать монет серебром.

Народ ахнул. Видимо, цена на данный момент поднялась до заоблачных высот по сравнению с этой суммой. Тод повернулся к людям.

– Есть здесь хоть один обряк?

В толпе произошло шевеление, вперед выступило несколько человек. Пошушукались, вперед ступил высокий мужчина.

– Держи, Кумир. С радостью отдаем!

На помост, под ноги работорговцу упала горсть монет. Тот не побрезговал лично нагнуться и подобрать. Пересчитал, спрятал в карман.

– Она твоя, Кумир!

* * *

Каким бы Кумиром ты ни был, на небе нет домов и кроватей нет. Приходится обзаводиться дворцами на земле. У Тода было несколько домиков в разных уголках планеты, несколько хижин в непроходимых джунглях и заснеженных горах. Дворцом или храмом он как-то не обзавёлся. Сперва было не до этого, потом стало плевать на это.

В болотах золотистую и наверняка нежную кожу рабыни будут кусать комары. В снегах ей будет холодно. Ответ был очевиден – берег моря, а лучше небольшой островок.

– Дай руку, – сказал он девушке.

Та, тихая как мышка, не смея поднять на него взгляд, протянула мягкую ладошку.

– Закрой глаза и не открывай пока я не скажу. Иначе можешь упасть. Там, где я тебя поведу, людям нет места.

Он шагнул в небо. Грязное пятно города осталось под подошвами. Почему нельзя так же спускаться? Раз – и ты внизу.

Вообще-то таскать на небо людей считалось дурным тоном. Опустить же их целыми и невредимыми назад на землю получалось у единиц. У Тода – получалось.

Вечный праздник до сих пор маячил на горизонте. Те, кто замыкал это вечное шествие, с неодобрением оборачивались в его сторону. Тода их косые взгляды не интересовали, как и мнения, и все остальное.

Держа рабыню за тонкую талию, Кумир зашагал через небосвод. Земля далеко внизу сменилась морем. Он шёл и шёл, хотя впереди была только бескрайняя синь…

* * *

Солёный ветер трепал волосы. Шумели листья. За грудой камней гремел прибой. Остров Бурь переживал очередной шторм.

Здесь жил очень старый обряк. Лысый старик с белой редкой бородой до пупа. Говорить он не любил, скитался по острову, часто замирая и пялясь в пространство становившимися очень умиротворёнными глазами. В остальное время взгляд у старика был бешеный, совсем не под стать телу. Тод однажды подумал, что старик в прошлом легко мог стать Кумиром. Ну ладно, пусть нелегко, это вообще легко не бывает, но – мог. Почему не стал?

Старик поддерживал хижину из бамбука в каком-то подобии порядка, настилал новые листья на крышу, менял сгнившие доски, иногда выметал наносимый ветром песок, но сам жил под открытым небом. Тод наконец отпустил девушку. Та до сих пор стояла с послушно закрытыми глазами.

– Можешь открывать, – разрешил Тод. – Будешь здесь жить… некоторое время. Потом я пристрою тебя в какое-нибудь нормальное место. Если что-то будет нужно, скажешь старику.

Как раз в этот момент старый обряк появился из леса с охапкой дров на худом плече. Откуда он узнал, что Тод будет не сам, осталось загадкой, но чресла старый нудист прикрыл листом. В другой руке он нес несколько фруктов.

– Присмотришь за моей гостьей?

Любой обряк оробел бы при одной только мысли, что Кумир может обратиться к нему в такой манере – не приказывая, а спрашивая. Старик был единственным, кому выпадала такая честь. Как подозревал Тод, старик был единственным таким во всём мире. Также бродила порой неясная мысль, что такого обряка нет ни у одного Кумира.

Старик на ходу слабо кивнул, прошествовал мимо Тода, сбросил принесённое возле хижины. Это было и все внимание, которое он уделил Кумиру.

Тод повернулся к гостье:

– Как тебя зовут?

Девушка вздрогнула.

– Не бойся. Я не обижу. – Кумир улыбнулся. – Здесь ты не рабыня. Здесь ты – царица. Подданных, конечно, нет, кроме этого старика, да и подданный он еще тот! Но все ж лучше, чем на работорговом помосте.

Бывшая рабыня нерешительно подняла на него взгляд. Тихий голос подхватил ветер и отнес прочь, но Тод разобрал:

– Наом.

* * *

Как позвать Кумира, если он пропадает на небе? Рукой не помашешь, не заметят с той высоты, где даже людей не видно. Разводишь костёр в нужном месте, нужные травы кидаешь. Увидит небожитель в правильном месте столб дыма определённого цвета – всё поймёт.

Кое-кто пользовался большими зеркалами. Ими можно более точно указать, зачем понадобился Кумир. Но зеркала – дорого. Для них нужны специально обученные люди, плюс целая толпа слуг, содержащая в должном состоянии гладкую поверхность. В пасмурный день особо не поблестишь. Да и повторять сигнал, пока Кумир заметит… Ведь бывает так, что сигнализировать нужно целые дни подряд, а то и недели, и месяца.

Тод увидел столб синего дыма на опушке нужного леса случайно. И не с неба. Он явился в деревушку при лесе получить тёплую жилетку из волчьей шкуры для Наом: шторма вокруг острова Бурь практически не прекращались, девушке было холодно. Столб тянулся из-за леса в небо. Ветер клонил широкий хобот в бок, рвал порывами, но развеять не мог. Казалось, что дым дотягивается до неба. Хотя с неба виделось совсем наоборот – что дымок едва торчит над землёй.

Тод не хотел идти. Кумир он – или кто? Никто с него не спросит, обряки не вправе ждать, что он явится по первому зову…

Со вздохом Тод шагнул на небо, в несколько шагов выбрал нужную точку и рухнул вниз.

Грохота было слишком много. Едва отойдя от приземления, он увидел, что привычной ямки нет. Он по колено в вязкой, сильно пахнущей древесиной жиже. Разуться Тод, как обычно, забыл, обувь разлетелась в клочья, и он голыми ступнями стоял в остатках дерева. Пеньком назвать эту жижу язык не поворачивался.

Дым поднимался над верхушками совсем недалеко. С этого расстояния он казался не дымом от костра, а широким смерчем. Оттуда на шум уже спешили вызывающие; за деревьями мелькали быстрые силуэты. Обряки высыпали перед ним молчаливой, сосредоточенной толпой.

Суровые лица, густые бороды, на поясах – широкие сабли. Почему-то Кумиром Тод был в основном вот для таких вояк. Многие простые люди тоже носили на поясах синюю шишку, но они слишком боялись его, а обрячество от страха, а не из уважения – не совсем одно и то же.

Обряки почтенно склонили головы.

– Что случилось?

– Беда, Кумир! На юге, там, где Пески, скопилось большое войско.

– И? – не понял Тод. – Вам нужно благословение перед войной?

– Ты не знаешь главного, Кумир… Их ведет твой собрат по Небу.

– Кумир?! – не поверил Тод. – Во главе войска людей?

Такого раньше не бывало!

Обряки одновременно опустились на одно колено. Воины, спаянные не одной битвой, это движение они проделали настолько слитно, что невольно захватило дух. Внешне Тод, конечно, не утратил отстранённого, немного скучающего вида.

– Мы просим тебя – возглавь нас!

Тод смотрел на склонённых воинов. Слова почему-то исчезли. Он пытался что-то ответить, но не мог.

– Прости Кумир. Тебе не до людей, мы понимаем. Взрослый тоже не возьмётся командовать игрой в снежки среди детей. Ну, разве чтобы развлечься. Для него это – игра. Мы всё понимаем. Но мы будем чувствовать себя уверенней. У врага не будет морального преимущества! А это важно…

– Мир стоит на грани большой войны. Если на одной стороне будет Кумир, она победит. Если – на обеих, шансы будут равны. Будь с нами, Кумир!

Тод с тоской думал о так и не добытой жилетке для Наом, об островке и смуглой девушке в его хижине.

* * *

Даже с неба было видно огромную черную тучу, расползшуюся по земле. Войско было не просто большим. Оно было громадным. С первого взгляда могло показаться, что это город, вдруг образовавшийся на краю Песков. Но города оставались неподвижными, эта же черная масса шевелилась, как большая живая клякса.

На земле не было силы, которая смогла бы противостоять этой кляксе.

Но это на земле.

В небе сил всегда хватало.

Тод шагнул вниз, прямо в центр песчаного войска.

Если честно, он хотел бы опуститься прямо на какого-нибудь бедолагу-воина. Чтобы кровь и испуганные лица остальных, чтобы слух по всем Пескам, что спустился гневный Кумир. Но попал он в песок, в двух шагах от колодца. Вот если бы прямо туда угодил… Тоже пошел бы слушок, только уже иного качества.

Из ближайшего шатра выскочили воины, бросились к нему. За оружие никто благоразумно не хватался. Убить Кумира невозможно ни на земле, ни на небе – пока у того есть хоть один обряк. У Тода их было много.

– Где ваш хозяин? – спросил Тод, запоздало понимая, что он до сих пор босоногий, а штаны запачканы расквашенной древесиной.

– Хозяина не велено дергать по мелочам.

– Как ты сказал? – холодно переспросил Тод.

Воины шарахнулись в стороны от старшего. Тот посерел и готов был рухнуть на колени перед чужим Кумиром. В этом случае дальнейшую его участь нетрудно было угадать.

– Отведёшь меня к нему, – велел Тод.

В большом шатре в центре лагеря царил полумрак и прохлада. После прогретого до немыслимого уличного воздуха Тод вздохнул с облегчением. Шатёр имел стены из тканей и занавесок, у каждого входа стояли кряжистые смуглые воины. Тод шёл мимо них, не обращая внимания на попытки остановить. Нельзя сказать, что его удивила такая преданность. Людям обычно даже в голову не взбредет такая мысль – хватать за руки небожителя. Все знают, какие силы скрыты в обычном с виду теле каждого Кумира.

За очередным пологом открылся большой зал, освещённый несколькими масляными лампами. В зале никого не было, если не считать лежащего на подушках Кумира. Тод не сразу вспомнил, как его зовут.

Лилир. Кумир родом из жарких стран, где песка больше, чем воды, а о снеге вообще не слышали. Там люди высушены и поджары, они способны питаться кактусами и ящерицами и, по слухам, нет людей живучей, чем они. Правда, к Лилиру это всё не относилось. Он был толст, кожа его имела какой-то фиолетовый оттенок, а питался Кумир исключительно экзотическими фруктами и вином. Всю свою жизнь он скитался по дворцам, которые настроили его обряки по всему миру, и вкушал жизнь небожителя на земле – сладкую, как халва, и пьянящую, как вино. Никому бы в голову не пришло, что этот гедонист вдруг соберёт народы Песков в один кулак…

Лилир принял сидячее положение, выжидающе посмотрел на гостя, мол, говори, зачем явился.

– Что за фокусы? – спросил Тод.

– А что тебя не устраивает? – удивился хозяин шатра.

– Твоё войско.

– И что с ним?

– Оно слишком большое. Слишком. Всколыхнётся весь мир…

– Понимаю, – кивнул Лилир, – Переживаешь за своих обряков. Что поделаешь, рано или поздно перемены наступают везде. Всех ведь не истребим – так что не оголодаешь от внимания.

Тод пожалел, что они оба бессмертные. Нету смысла затевать драку. Никто никого не убьёт, никто никого даже не ранит. Позвенят клинками, если Лилиру не будет лень подниматься и заниматься подобной ерундой – и на этом всё.

– В таком случае я буду воевать против твоих обряков, – предупредил Тод.

– Ты слаб, Тод, – заявил Лилир.

– Уверен?

– Абсолютно, – улыбнулся Кумир. – Ты думал, раз спрятал её на острове, то никто не прознает? Глаз и ушей хватает и на небе. Я знал, что ты первым прибежишь – земли твоих обряков лежат на пути моего войска. Поэтому подстраховался. Постоишь в сторонке, пока заварушка не закончится – не буду трогать твою девку. В противном случае…

– Она всего лишь бывшая рабыня, – напомнил Тод.

– Это да, рабыня! Но ты не привык терять свои игрушки. Ты странный Кумир, потому что трясёшься за тех людей, которых выделил из толпы. Это знают все.

Тод не стал напоминать, что они сами были когда-то людьми. Сейчас его заботило другое.

– Откуда ты знаешь о ней?

Кумир Лилир улыбался. Широкие губы расползлись от уха до уха. Он был доволен. Он был победителем.

– Ты ввязался не в ту войну, Тод. На этом войске сходятся не только мои интересы.

* * *

На острове Бурь бешеный ветер привычно пригибал деревья к песку. За каменным валом ревело и гремело. Наом спала в хижине, а к стоящему в яме Кумиру вышел из чащи старик.

– Жилетку не принес, – сварливо сказал обряк. – Девочка мёрзнет.

Кумир вздохнул.

– У меня неожиданно появились неотложные дела. Тут такое дело… Сюда могут пожаловать нежданные гости, нужно Наом отвести куда-то в более надёжное место.

Старик приподнял седую бровь:

– Ты знаешь более надёжное место, чем это?

Иллюстрация к рассказу Игоря darkseed Авильченко

Тод принялся перебирать в уме все свои хижины и более-менее тайные места или простые города. Выходило, что старый обряк прав. Отшельник с бешеным взглядом надёжнее всех.

– Отпусти девушку, – посоветовал старик. – Отведи, куда она попросит, а потом решай свои проблемы. Так будет правильней всего.

Тод посмотрел на него, пытаясь изобразить гнев. Ничего не получилось. Плевать хотел обряк на его гнев и холодный взгляд. А что, если бы сюда явился другой Кумир, за девушкой? Что-то подсказывало, что ушел бы небожитель с пустыми руками…

– Не могу, она должна родить мне детей, – отрезал Тод.

Он посмотрел на небо. Солнце было как раз в зените.

– У тебя есть оружие?

– Я мирный отшельник…

– Не начинай, – попросил Тод. – Принеси какую-нибудь острую железку.

Старик почапал в чащу и подозрительно быстро вернулся с клинком – длинной сильно изогнутой саблей. Выглядела она так, будто её каждый день натирали и хранили не иначе, как в специальной оружейной.

– Плохая затея, – сказал обряк. Словно знал, что Кумир задумал.

– Других нет, – вздохнул Тод.

Он принял саблю. Бросил взгляд на хижину, в которой отдыхала Наом.

– Если не хочешь отпускать, оставайся с ней, – посоветовал обряк. – Войны людей Кумиров не касаются.

– Знаешь, как для отшельника, ты подозрительно много знаешь, – задумчиво проговорил Тод. Старик на это только пожал плечами: думай, что хочешь.

Кумир тяжело вздохнул и шагнул в небо.

* * *

На небе не с кем воевать. Тод был первым, кто ступил сюда с оружием в руках.

Вечный Праздник приближался со смехом и гамом. Тод стал на пути. Всадники на змеях увидели его, замешкались, переговорили и, перегруппировавшись, двинулись на него. В руках у них были арканы. Единственный метод остановить на время Кумира – это связать его.

– Кумир, присоединишься? – традиционно поздоровались они.

– Вы же видите, парни, – сказал Тод и поднял руку с саблей. Чтобы они точно увидели. – Праздник придется приостановить.

– Исключено, – с сожалением сказал старший из наездников.

Тод вздохнул. Убивать он не хотел, но на него насели слишком грамотно и ретиво. Он отмахнулся от змеи, срубив голову под корень. Мёртвое гибкое тело тут же провалилось сквозь невидимый пол вместе с всадником. Тод видел сумасшедшие от страха глаза воина, но поделать ничего не мог, да и не было на это времени. В конце концов, он честно их предупредил…

Вечный праздник приблизился и затих. Тод, весь в крови, стоял на пути с опущенным клинком. Еще можно было рассмотреть летящие вниз мёртвые тела змей и всадников.

– Остановка, – сказал Тод.

– Кумир, что ты делаешь?!

Тод молча двинулся к солнцу. Толпа шарахнулась во все стороны. Кумиров среди них не было; обычные небожители не могли спускаться на землю, они просто улепётывали по небу прочь. Остались только солнечные носильщики. Они привычно топали вперёд, Тод видел, что каждый шаг был как подвиг.

– Парни, вы свободны.

Они словно не слышали. С содроганием Кумир понял, что бедолаги-носильщики приросли обожжёнными телами к огненному шару. Он показал окровавленный клинок, но шаг несчастных не изменился.

Тод с тоской выставил клинок перед собой. У этой сабли, как назло, было отменное острие. Первый идущий уткнулся животом в саблю. Миг ничего не происходило, остальные солнценосители делали свой шаг. Потом был следующий шаг. Острие легко вошло в человеческую плоть. Раненый с облегчением закрыл глаза и провалился сквозь небо. Умиротворённую благодать на его лице Кумир запомнил навечно.

– Что ж…

Тод крепче сжал рукоять и шагнул к следующему. Затем дальше, пока все до единого носильщики не полетели, кувыркаясь, вниз. Мёртвые – и свободные.

Солнце рухнуло на невидимый пол. Небо вздрогнуло. Солнце, как большущий каменный шар, медленно покатилось в сторону, замерло поодаль.

Кумир, жмурясь от нестерпимого жара, приблизился. Одежда на нём вспыхнула и опала чёрным пеплом. Кумир протянул руку и вырвал из огненного шара струю огня. Та извивалась, как змея. Руки ничего не чувствовали. Совсем. Тод надеялся, что пальцы не разожмутся раньше положенного. Он бегом бросился в ту сторону, где под небом тянулись пески и скопившаяся на них чёрная масса войска.

С огненным бичом в руках он спустился вниз, прямо на самый большой шатёр посреди вражеского лагеря…

* * *

Обессиленный, с головы до ног покрытый копотью и человеческой кровью, он сидел на берегу, на противоположной от хижины стороне острова. Он бы не хотел, чтобы Наом видела его таким.

Старик принёс кусок ткани, собственноручно обернул наподобие набедренной повязки. Пальцы Тода до сих пор не разжимались. Кумир надеялся, что рано или поздно это пройдёт. Побоище, которое он устроил в одиночку, стояло перед глазами.

– Тебе нужно отдохнуть, – сказал обряк. – Саблю, я так понимаю, назад ты не вернёшь…

– Потом принесу тебе в сто раз лучше.

– Вряд ли, – усомнился старик. – Ну да ладно. Для хорошего дела использовал, не жалко. Считай, это было моим подарком. – Он наморщил лоб, вспоминая. – Как там говорят: с радостью отдаю… вернее, отдал.

– Добрый ты, – краешком губ улыбнулся Тод. С трудом поднялся на ноги и побрел в бушующее море – смывать с себя налет побоища.

* * *

Тод зашёл в хижину, устало прислонился к стволу дерева, заменяющему подпорку полотка. Наом смотрела на него широкими глазами. Кажется, она что-то надумала и была сейчас весьма смела. Кумиру нравилось это.

Девушка громко сглотнула слюну:

– Можно я скажу?

– Говори когда хочешь и что хочешь. Для тебя я не Кумир…

Девушка боялась на него смотреть. Когда заговорила, голос был настолько тих, что Тод скорее угадывал, что она произносит, чем слышал.

– Ты спас меня из рабства. Я очень обязана тебе, но… я не могу быть с тобой… У меня есть муж. Далеко, там, где меня сделали рабыней. И если ты действительно такой добрый, то отпусти меня к нему.

Тоду показалось, что мир вокруг содрогнулся. Девушка сжалась в комок, наверняка ожидая самых худших последствий от такой просьбы. Кумир молча вышел из хижины и побрёл, загребая песок, к воде. Сколько он просидел, глядя в накатывающие на берег волны, Тод не знал. Когда он поднялся, солнце по-прежнему висело в зените.

Пора было заканчивать этот день.

Нужно ещё придумать, кто теперь будет носить огненный шар по небу. Непременно будут разбирательства с небожителями и с Кумирами… Потом перенести Наом домой. В конце концов, она человек и имеет право на своё… А он – Кумир, он – вечный. Переживет, не впервые.

Но впервые заявили в лоб, что он ничего не значит. Через страх, между прочим, не ожидая ничего хорошего! Это стоило уважения. Надо будет на прощание подарить ей синюю шишку…

Тод шагнул в небо, но вместо синевы нога ступила в воду. Тод сделал ещё шаг – с тем же результатом, теперь он стоял по колено в морской пене. Впервые за многие годы он смотрел на небо и не чувствовал его. Не было порога, который он привык переступать одним ленивым движением.

Не было!

Ближайшая волна с силой ударила в колени, Тод не удержался и рухнул в прибой. Брызги и пена хлынули в лицо, он поспешно отполз назад, где можно спокойно дышать.

Осознать как следует случившееся Тод не успел. Совсем рядом вздыбился песок. Огненные росчерки падали с неба на остров. Один, второй… Кумиров прибыло много.

– Тебя ждут на небе, – сказал один из спустившихся. – Нужно платить за ошибки. Человека просто казнили бы, но с бывшего Кумира спросят вдвойне…

– Ты оговорился, – сказал Тод. – Бывших Кумиров не бывает.

– Теперь всё на свете бывает. Кумир приходит на небо с оружием. День длится больше тридцати часов. Кумиры воюют за людей. Кумиры перестают быть Кумирами…

– Лилир не перестал им быть, он просто умер.

– Ты же знаешь, что это не просто?

Тод вспомнил вытаращенные глаза Лилира, когда огненный бич перехватил толстую шею. Он задушил его посреди поля боя, что больше напоминало пожарище, могущее произойти, если бы солнце вдруг упало с неба на лагерь. В какой-то мере так оно и было…

– Как всегда, всё из-за женщины, – сказал один.

– Если хочешь, можешь попрощаться с ней, – разрешили Тоду.

Он поднялся. Обтрусил как смог налипший песок. Оказалось, набедренную повязку утащило море, он снова был нагим. Звать старика и просить смастерить новую было глупо – не та ситуация, не до церемоний. Идти в чём мать родила – та ещё выйдет картина! Голый Кумир прощается с рабыней, отшившей его…

Значит, не суждено им попрощаться. И шишку синюю не суждено ей подарить.

Старик вышел из чащи. Он всегда выходил, когда был нужен, будто чуял. Тод словил себя на мысли, что ни разу его не звал. Раньше это можно было списать на обострённое чувство обряка, но теперь…

– Не знаю как, но доставь Наом домой, – попросил Тод. – Сможешь оказать последнюю услугу бывшему Кумиру?

Бывший обряк кивнул. Тут же потерял интерес к происходящему и скрылся за деревьями.

* * *

Спину ожгло. Боль стеганула через всё тело. Вышибив разум, превратив на время в безумное животное, извивающееся под раскалённой тяжестью. Позже Тод осознал себя стоящим на коленях. Волос у него больше не было, кожа по всему телу потрескалась, опалённая, и даже воздух нещадно обжигал её.

Солнце словно приросло к нему. Тод не придерживал его, и по всем законам оно давно должно было скатиться прочь.

– Вставай, – велели ему. – Этот день и без того выдался слишком долгим.

Тод хотел остаться сидеть, чтобы его просто убили. Но, как оказалось, тело не могло ослушаться приказа. Разрывая от натуги жилы, он, против своей воли, поднялся.

– Пора трогаться. Путь, как ты понимаешь, будет вечным…

Тод сделал первый шаг. Покачнулся, но устоял. Переставил вторую ногу. Сил уже не было, он готов был рухнуть лицом в небо, а желательно сквозь него, чтобы, подгоняемый неподъёмным грузом на спине, лететь вниз, и даже мокрого места чтобы не осталось…

Он не сразу услышал встревоженные и удивленные голоса.

– Кто это?

– Как он попал сюда?

– Новый Кумир?

– Кто-нибудь слышал о нём раньше?

По небу шагал старый островитянин. Перепуганным или удивленным он не был, какими обычно являются на небо новоиспечённые Кумиры. Голый, равнодушный, словно шёл через свой остров, он приблизился к Тоду. Огненный шар сразу стал немного легче. Оказалось, старик стал рядом, подставив свою спину. Лицо оставалось невозмутимым.

Вспыхнула борода, гордость старого обряка, он даже внимания не обратил.

– Пошли, Тод, – сказал старик. – Обряки своих Кумиров не бросают даже в таких безнадежных ситуациях.

– Это навечно, ты должен понимать, – просипел Тод. – Уходи.

– Брось, ничего вечного нет. Однажды даже солнце останавливается. Ты ведь знаешь! – Старик вдруг подмигнул, что совсем не вязалось с его образом и с ситуацией. – Нужно только подождать. Пусть даже вечность. Однажды. Всё. Изменится.

Народный способ

Александр Матюхин

Александр Матюхин

24 декабря 1981 г.

Я человек полезной профессии, поэтому не выхожу на улицу без оружия.

Когда четыре года назад я защитил диплом и получил доступ к информации уровня «Пять-профессиональный» (просмотр пакета новостей, блок рекламы, собственная страница в биг-глобал-социальной сети и возможность раз в неделю подгружать новые аудиокниги), мне казалось, что это верх счастья. Мои родители, к примеру, до самой смерти прожили с доступом уровня «Два-домашний» (усеченные новости раз в день, одна ридер-книга в полгода) – лучше сразу повеситься от скуки.

Первую статью я разослал в четыре журнала. Один ответил положительно, статья вышла на центральном издательском сайте, я получил гонорар и скретч-карту повышенного доступа.

Вторая моя статья была о степени влияния неограниченной информации на сознание детей до пяти лет. За нее мне предложили не только гонорар, но и постоянную колонку в модном интерактивном «Путеводителе Жизни». Хорошая работа, что еще надо?

«Указку» мне нашла жена на одном из монополи-секонд-сайтов. Оружие продавали по приемлемой цене. В комплекте шли пакет документов, новая прошивка, два дополнительных заряда и чехол для управления бесконтактным методом.

– Уважаемый человек не может ходить без оружия, – говорила жена, активируя «указку», чтобы проверить степень заряда.

Она имела в виду, что у меня скретч-код журналиста, информацию с которого могли считать не только федеральные сканеры, но и наркоманы-скрины. Для них мой скретч-код – как лакомая конфетка. Журналист – это кладезь легкодоступной информации. Уровень защиты у журналиста не такой сильный, как, скажем, у крупного монополи-бизнесмена из центра. Взламывай – не хочу.

Как-то раз я наткнулся на скрина у подъезда дома. Он вскрыл и выкачал информацию с камер наблюдения, валялся в полубессознательном состоянии, переваривая увиденное. В уголках его губ пузырилась пена, пальцы были скрючены, ноги поджаты. Скрин скрипел зубами и царапал себе лицо. Ужасное зрелище. Я обогнул несчастного, по пути набирая службу очистки, и заскочил в спасительный подъезд. Этот скрин был беспомощен и безопасен. Но кто даст гарантию, что где-то рядом не бродит кто-нибудь более агрессивный? Тот, кто уже успел взломать мой скретч-код?

Именно поэтому мне и нужно оружие.

Первая моя журналистская премия была за статью о тех, кого называют информационными наркоманами. Я три месяца собирал материал. Раньше такого понятия, как «скрин», не существовало, хотя уже сто лет назад были зафиксированы первые случаи болезни.

«Скрин» – это человек, который подсаживается на информацию, как на наркотик. Сначала он просто читает новости со всех подряд информационных ресурсов, потом загружает видео– и аудио-ролики и смотрит их. Затем регистрируется во всех биг-глобал-социальных сетях, набирает друзей и начинает вести активную глобал-жизнь. Он хочет поглощать все больше информации. Он переключается на чтение журналов, книг, подписок, инфолент, на просмотр фильмов, передач, на чтение цитат и комментариев, на изучение двойных и тройных гипер-переходов по ссылкам… Человек не в силах обработать всю поступающую информацию, поэтому зацикливается на постоянном потреблении без усвоения.

Что будет, если вы начнете набивать желудок высококалорийной едой так быстро, что он не успеет ее переварить?

По статистике, в две тысячи двадцать четвертом году каждый второй человек на планете страдал данной формой зависимости.

Конечно, страдали дети (моя первая аналитическая статья). Развитие социальных сетей, быстрого доступа к глобал-ресурсам, неограниченного объема поступающей информации вело к тому, что мозг ребенка переставал заниматься усвоением. Только поглощение – сочная, высококалорийная информация. Вкуснота. Именно с детей началась эпидемия информационной наркомании.

Три месяца я провел в трущобах, где обитали скрины. Мне пришлось заглушить скретч-код и пользоваться стандартной точкой доступа.

Я снял небольшую комнатку в старом кирпичном доме и ночи напролет бродил по улицам, вступая в разговоры с каждый встречным. Хотя, какие разговоры? Со скринами сложно вести диалог. Им нужна информация. Они готовы слушать ночи напролет, впитывать любые новости, запоминать истории, сказки, небылицы, соглашаться со слухами и доверять сплетням. Лишь бы насытиться, утолить голод.

Скрин – это пропащий наркоман. От скрина до мертвеца – один шаг. Если скрину разрешить доступ в самую захудалую биг-глобал-социальную сеть, он влезет в чат, закачает сотню ботов и начнет общаться с ними, считывая информацию не только глазами, но и при помощи нелегальных скретч-кодов. Он не отойдет от компьютера, пока не умрет. Я видел мертвых скринов, я описал их в своей статье. Ужасное зрелище.

Статья о жизни информационных наркоманов заинтересовала многих. Мне писали письма, просили выступить на вебинарах, приглашали в онлайн-передачи. Я почувствовал себя важной шишкой. Однажды в интервью у меня спросили, осуждаю ли я правительство. Я сказал, что нет. Они все правильно сделали. Любую болезнь надо предупреждать, а не лечить. Тогда у меня спросили, как же быть с полезной информацией? С книгами, которые стирают из памяти, с фильмами, которые запрещают смотреть, с новостями, которые транслируются только людям с уровнем доступа «Пять» и выше? Разве это не деградация? Ведь ни одно общество не может идти вперед, если не научится работать с информацией. Я ответил, что это неинтересный вопрос. Никто же не видит проблемы в принудительной вакцинации от гриппа.

– Ни одно общество, – сказал я, – не может идти вперед без вакцинации от гриппа.

Это был сарказм, но никто не заметил.

В разговоре с женой, которой я всенепременно доверяю, я как-то сказал, что правительство могло бы обойтись без перегибов.

Когда в две тысячи тридцать втором был принят закон о тотальном ограничении информации – можно было бы поступить мягче. Понятно, что президент и его люди запаниковали. С распространением вживляемых ei-карт, так называемых «смайлов», каждый человек смог загружать информацию себе в мозг и обрабатывать ее мгновенно. Существовали тарифы по загрузкам, платные абонементы, ограничения на закачку, но разве это кого-то останавливало? Люди вживляли «смайл» под кожу, активировали, перепрошивали и забрасывали столько информации, сколько могли переварить. Но где была эта граница, которую нельзя пересекать? Люди сходили с ума, становилась скринами в мгновение ока или просто умирали от информационного шока. Дети с пяти-шести лет, получив от родителей в подарок «смайл», нагружали себе мультики, комиксы, книжки – и уплывали в мутное бессознательное до конца своих дней.

И все же правительство перегнуло палку. Вместо разработки защитных лицензионных схем, адекватных противодействий, было решено рубить по живому. Свободную информацию ограничили, разбив доступ к ней на уровни. «Смайлы» признали вне закона, как плохо защищенные и не имеющие криптозащиты, и принялись извлекать их хирургическим путем. Тех, кто отказался подчиняться, выдавливали из общества, ограничивали в правах, терпеливо ждали, пока информационные наркоманы сгниют в полуизолированных городских трущобах.

Они, конечно, гнили, но выживали. Каким-то чудесным образом плодились и размножались. Передавали технологии по наследству, разрабатывали новые информационные наркотики – и уже через двадцать лет «смайлы» воспринимались, как нечто архаичное. Появились «пульки» («Выносит мозг быстрее пули!»), «кочегарки» («Самые жаркие непрерывные новости, только эксклюзивы, только до оргазма!») и, конечно, появилось «откровение» («Вы не сможете представить, что это такое, потому что не сможете даже представить!»).

А там, где существует запрет, неизменно возникает прослойка общества, которой хочется, во что бы то ни стало, этот самый запрет обойти. Таков парадокс человечества. Правительство пыталось остановить эпидемию, а в результате создало высочайший спрос на запретную информацию. И хотя в этой информации не было ничего сверхъестественного, люди подсаживались, не в силах оторваться. Так возник еще один тип информационных наркоманов – тех, кто жил не в трущобах, а в респектабельных районах города, ходил на работу, за покупками, общался с друзьями… и прекрасно понимал, что происходит.

Я планировал написать о них еще одну статью. Полезное исследование, которым так любят заниматься люди моей профессии.

Я сказал жене, что если бы правительство не перегнуло палку, то до «откровения» бы дело не дошло. Жена согласилась. Она как раз заказывала вторую «указку» на монополи-секонд-сайте.

Я обратился в «Путеводитель Жизни» с предложением написать ряд статей по исследованию новых технологий, зарождающихся в трущобах. Мне были интересны «пульки» и «кочегарки» – в первую очередь, их влияние на развитие технологий. Почему люди, придумывающие новые средства для уничтожения сознания, до сих пор живы и умудряются столько всего изобрести?

«Путеводитель» с радостью меня поддержал и даже перевел аванс.

Но я выдвинул условие. Со мной поедет жена. Она умеет ловко обращаться с «указкой», а я даже не представляю, как ее активировать. От редакции требовался еще один пропуск уровня «Семь-расширенный» и дополнительная аккредитация журналиста. Редакция пошла навстречу, и через несколько дней мы с женой выехали из города в трущобы.

Чем глубже мы заезжали, тем больше жена волновалась. Она никогда не бывала в трущобах. Ей не нравились узкие извилистые улочки, разбитые дороги, многоэтажные кирпичные дома. Еще ее пугали многочисленные скрины. На самом деле, все эти люди были более-менее разумны. Кто-то из них даже годился для несложной работы, вроде разгрузки грузовиков или копания ям. А некоторые вообще никогда не подсаживались на информационную иглу, были обычными людьми, которым комфортнее живется здесь, чем в городе.

– Я не понимаю, – бормотала жена, – почему они не находят способа выбраться из этой грязи?

Я молчал, потому что хотел написать статью и об этом тоже. Остросоциальную статью, чтобы кто-нибудь на какой-нибудь церемонии полушепотом и завистливо сообщал мне, какой я смелый и отважный журналист. А еще за остросоциальные статьи платили больше.

Мы остановились около дома, где я снял квартиру.

– Нам здесь жить неделю? – поморщилась жена, выходя из автомобиля.

Я ответил, что да, дорогая, но ничего страшного. По статистике, в трущобах происходит на два процента меньше убийств и ограблений, чем в городе. Не знаю, кого из нас эта информация успокоила больше.

Я забрал вещи из багажника, отдал жене «указки», и мы поднялись на нужный этаж.

Хозяйка квартиры сама жила в городе. Эта квартира досталась ей от матери, а той от своей матери, и так далее до времен, когда трущобы еще не были трущобами, а люди не вживляли себе в череп железки для чтения информации с новостных лент.

Мы отключили скретч-коды, чтобы не привлекать внимания, поэтому ключ от квартиры у меня был металлический, старый. Я долго возился с этим ключом, вставив его в замок, крутил, вертел, не понимал, что делать. Жена нервничала. Наконец, замок подался, дверь отворилась, жена первой скользнула внутрь.

Я ввалился следом в узкий коридор, из которого хорошо просматривалась большая пустая комната. Я настаивал на минимуме мебели – диван, стол и несколько стульев. Ничего лишнего.

Краем глаза увидел, что в комнате кто-то есть. Жена вскрикнула. Мелькнул чей-то размытый силуэт. Я уронил пакеты на пол, бросился вперед, успел только заметить, как жена тычет активированным концом «указки» в молодого, тощего, неопрятного скрина. Кончик «указки» брызнул несколько раз красными каплями. Скрин упал на пол, дернулся несколько раз и затих.

Насколько я знал, сильнейший заряд «указки» сжигал мозг человека за несколько секунд. Скрин, наверное, даже не успел сообразить, что умер.

– О, господи, – сказала жена.

Она повернулась ко мне, и я увидел тот самый блеск в глазах, которого боялся больше всего.

– Я же не специально, веришь?

Я верил. Но жена не могла сопротивляться желанию. Она упала на колени, обхватила голову скрина руками, подцепила ногтями тонкую пластину нелегального скретч-кода на виске и оторвала его вместе с кусочками кожи.

Жена у меня красавица. Я очень сильно её люблю. Иногда мне кажется, что если бы я не влюбился, то жизнь прошла бы зря. Как-то раз на день её рождения я написал и опубликовал статью о том, что любовь всегда переживает препятствия и невзгоды, и надо просто любить друг друга и быть счастливыми.

Жена плакала у меня на плече. Ещё она обещала, что слезет с информационной иглы, на которую подсела через два года после нашего знакомства.

Косвенно это была моя вина. На одной из журналистских вечеринок, куда меня пригласили (а я взял жену, как же без нее), было выпито достаточно много, чтобы ощутить всех вокруг своими самыми близкими друзьями. Кто-то предложил посмотреть фильм, о котором ни я, ни жена не слышали. Выяснилось, что этот фильм был запрещен много лет назад, но до сих пор плавал в дарк-сети, которую блокировали федеральные сети. Его легко можно было загрузить в мозг при помощи перепрошитых скретч-кодов. Алкоголь сделал каждого из нас доверчивым и рисковым. Мы согласились и отправились всей компанией к новоявленному другу.

Он раздал всем скретч-коды, те самые, которые впоследствии стали называть «откровением». Съемные одноразовые пластины, позволяющие погрузиться в информационный поток с головой, ощутить то, чего не ощущал никогда в жизни. На самом деле, это и был ответ на вопрос – зачем люди придумывают новые информационные наркотики. В условиях голода, блокировки информации очень хочется распробовать новые сладости. Ощутить вкус свежих новостей.

Мы, люди, без информации никуда.

Признаться честно, я был слишком пьян, чтобы в подробностях запомнить происходящее. Загруженный в сознание фильм не произвел впечатления. Помню мерзкое послевкусие наутро, когда остро хотелось подгрузить бодрящие мелодии и посмотреть что-нибудь легкое и развлекательное.

Однако жене понравилось. Даже больше – ей захотелось попробовать еще раз. И она отправилась к этому человеку через несколько дней. Жена купила сразу десяток «откровений» и годовую подписку на свежие обновления.

После этого я начал ее терять.

Я был слеп, молод, стремился занять свою нишу в журналистской среде, писал статьи ночи напролет, ездил на вечеринки, участвовал в вебинарах. Я упустил тот момент, когда можно было что-то безболезненно исправить. А жена познала «откровение», и ей захотелось большего.

Как-то раз она наткнулась на скрина. Тот лежал без сознания. Видимо, почти угас. Надо было вызвать службу очистки, но жена вдруг увидела на виске скрина вшитый заряженный скретч-код. Решение пришло спонтанно. Она затащила скрина в дом, оторвала пластину и подключила себе. Волна нелегальной информации была столь мощная, что жена потеряла сознание. В таком состоянии я и застал ее дома. Картинка для статьи: окровавленный мертвый скрин, лежащая рядом с ним без сознания моя дорогая, любимая, обожаемая…

Тогда я решил, что должен найти способ избавить жену от информационной зависимости.

Вариант первый: позвонить в службу очистки. Представители службы приезжают в течение двадцати минут. В девяти случаях из десяти очистка заканчивается физической смертью. Это излишки производства и последствия перегибов. Правительство не заинтересовано в том, чтобы лечить скринов.

Вариант второй: прибегнуть к народному способу.

Я провел три месяца в трущобах. Я набрал материала на десяток статей вперед. Многие из этих статей я никогда не напишу, потому что они не просто остросоциальные, а опасные. Никакой расширенный доступ не позволил бы людям читать то, о чем я бы мог написать.

Одна из статей была бы посвящена излечившимся скринам.

Народный способ жесток, но оправдан. Главный его посыл – перетерпеть дикое, нестерпимое желание закачать в мозг новую информацию. Надо отключить биг-глобал-социальные сети, новостные ленты, сайты друзей и знакомых. Надо отказаться от фильмов, музыки, книг, видеороликов. Надо перестать комментировать любые события, создавать и заходить в чаты и на форумы. Блокировка и отключение всех скретч-кодов на неделю. Полная информационная изоляция. Только пустая квартира, запирающаяся на старый «физический» замок.

Все съемные пластины – выбрасываются. Все вживленные – уходят в «сон». Удалить их хирургическим путем невозможно, если хочешь остаться прежним человеком, поэтому выход один – терпеть.

Говорят, первые несколько дней лечения невыносимы. Голодный мозг пытается самостоятельно создать галлюцинации, вбрасывает видения, фантомную информацию – а в результате переваривает сам себя. Люди умирают, пытаясь пережить это. Но смертность все равно ниже, чем в результате стандартной очистки.

Я люблю свою жену, я верю, что она выживет.

Время от времени жена возвращалась к привычной жизни, и в эти моменты она умоляла меня придумать что-нибудь. Но потом покупалось новое «откровение», и жена проваливалась в мир фантазий.

Такое иногда случается с людьми. Фантазии берут вверх.

Но мы все же оказались в трущобах.

Я оттолкнул жену от мертвого скрина, вырвал из ее рук окровавленные скретч-коды.

– Не надо так со мной, – шепнула жена. – Зачем?

Я взял ее за плечи, встряхнул. Сказал о том, что она знает, что делать. Нужно только перетерпеть.

Мы обговорили план задолго до приезда сюда. Собрали материал. Обсудили. Жена была готова. Вернее, я надеялся, что готова…

Она покорно поднялась, отошла к окну, застыла в ожидании.

Я вышел в коридор, поднял пакеты и отнес их на кухню. Там, на кухне, выкладывая продукты в холодильник, я взял ключ от двери и положил его на боковую дверцу, прикрыв шоколадным батончиком.

Без ключа нельзя открыть дверь квартиры изнутри. Через несколько дней жена придет в себя и узнает, где лежит ключ. До этого момента она перевернет вверх дном всю квартиру, проклянет меня тысячу раз, но – выживет.

Я знал о народном способе кое-что еще.

Человек должен быть абсолютно уверен, что все получится – только в этом случае он сможет помочь себе сам.

Абсолютно – это ключевое слово.

Но парадокс заключается в том, что людям свойственно сомневаться. Никто ни в чем не может быть уверен до конца. Мы отважные и самоуверенные только в одном состоянии – во сне. Или когда попадаем в мир фантазий и галлюцинаций.

Например, при помощи «откровения»…

Я человек полезной профессии – я умею сочинять правдивые истории.

Именно поэтому я решила, что лучший способ вылечиться народным способом – придумать историю, в которой мне хотелось бы жить.

Персонаж.

Мне нужен любящий муж, немного неуклюжий и чуть самовлюбленный. Я должна понимать, что без меня ему будет хуже. Он испытывает чувство вины, а я боюсь, что своим поведением разрушу любовь. Такое вот нехитрое переплетение.

И еще моральный толчок. Именно муж уговорит меня заняться опасной процедурой. Но наша любовь преодолеет все преграды. Главное – прописать по пунктам и запомнить.

Поверить!

Плюс «откровения» в том, что от него у меня сильнейшие галлюцинации. Мозг сам создаст из истории реальность. Мне же надо только сосредоточиться на деталях.

Через два дня я приду в себя: одинокая молодая девушка, случайным образом «распробовавшая» на одной из вечеринок запрещенную информацию. Я буду лежать на скрипучей кровати в университетском общежитии, пытаясь сообразить, где реальность, а где выдумка. Еще неделя понадобится на то, чтобы зажить, наконец, обычной человеческой жизнью, с лицензионными скретч-кодами в висках. Никакой запрещенной информации. Только полезная жизнь.

Но сейчас я активирую «откровение» в последний раз. Поверю в то, что люблю мужа, что мы в трущобах, и что все будет хорошо. Я буду полностью уверена в том, что справлюсь. Потом найду выдуманный ключ в выдуманной квартире, открою дверь – и избавлюсь от галлюцинаций и смертельной зависимости.

Перед тем как активировать «откровение», я мимолетом думаю о том, что иногда приходится стирать из памяти тех, кого сильно любишь – пусть их и не существовало на самом деле.

А еще думаю: разве не для этого пишутся истории, чтобы остаться в них навсегда?

Серые, в черную рябь

Татьяна Тихонова

Татьяна Тихонова

3 июня 1968 г.

Крыша была холодной и скользкой. Туман рассеивался, оседая сыростью на перья. Всего лишь август.

Человек пересел под крышу чердачного отверстия. Здесь сухо. Покрутив толстую белокрылую семечку в зубах, сплюнул шелуху. И продолжал ждать, пока зарозовеет горизонт.

Отсюда хорошо видно. Он не должен пропустить.

Так уже было. Август. Туман.

И ждёшь полдня. Когда через растопыренные пальцы листьев сеется мягкое августовское солнце. Когда в воздухе летучие паутины и цветёт в прудах вода. Холодная прозелень.

В августе пирамиды из облаков и удивительные замки появлялись на рассвете и были видны до полудня. Или это ему лишь казалось? Но каждый раз на рассвете он запасался всякой всячиной и ждал. Эти замки, они дрожали мутными миражами, поднимались колоннами высоко, обрываясь вдруг. Миражи держались обычно весь август.

Человек-птица прошёл к краю крыши. Город лежал под ногами, дымный, каменный. Черепица крыш была утыкана длинными удочками и огромными блюдцами антенн. Там внизу ползли уже черепахи и улитки машины. Просыпались дома, хлопая балконными дверями и форточками. Внутри гремел лифт. Утро.

Он сел, привалившись к трубе, вытянул босые ноги в старых джинсах.

Послышались шаги. Чаще это старая дворничиха, Настасья. Он её звал Настасья Филипповна, а она его – придурок. Это ничего. Ему всё равно. Просто она однажды увидела, как он переходил по мокрой от дождя арматуре с одной крыши на другую. Она не видит его крыльев.

А иногда приходит Виталий Константинович. Бывший преподаватель истории средней школы, номер которой знает только он. Ныне бомж. Каждый раз, когда речь заходит об этом, Виталий Константинович прижимает грязный палец к губам и многозначительно прикрывает глаза.

Он курит стоптанные бычки и вспоминает, как в правление Нерона великая Римская Империя пришла в упадок. Его занимают психология и этика.

– Злой был гадёныш, но мать любил. Как такое возможно, спрошу я тебя, а, Птица?

– Детство несчастливое…

– От детства несчастливого дети бывают забитыми, тихими, ущербными. Я думаю, старик Фрейд тут сразу бы вспомнил, что мать была красавица. А, Птица?

– Старик Фрейд нам всем бы диагноз поставил. Вот вы, Валерий Константинович, что здесь, рядом со мной, на крыше делаете?

Валерий Константинович медленно достаёт йогуртовый стаканчик с остатками, потом пустую литровую бутылку горилки с перчиками на дне. У него язва и, говорит, не одна. Он задумчиво съедает перчик и заедает йогуртом.

– Что есть жизнь наша, Птица? – чешет небритую щёку длинным ногтем на мизинце. – Две даты на памятнике.

– А если нет памятника?

– Тире одно остаётся, Птица. Одно тире…

– Даже для тире памятник нужен.

– В том-то тире и дело… Следовательно, не внесён, не упомянут, не сподобился, не удостоился чести быть. Вот у меня памятника не будет по всем приметам. Значит, и не был я. А раз не был, то кому какое дело, как я был. Вот ты говоришь – почему я здесь. А я, может быть, в другом измерении одной ногой. Порой оглянусь вокруг и удивлюсь – что им от меня всем нужно? И пахну я им не так, и работать должен, и морду лица мыть обязан. Им хочется, чтобы во мне всё было прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли. А как же я? Меня кто спросил, важно мне это или нет? Важно ли мне, что вы все думаете об этом? В том, другом измерении мне до этого нет дела.

– В каком измерении? – человек-птица улыбается.

– А ты лучше должен знать, – хитро щурится пьяненький уже Виталий Константинович, – я ведь твои крылья вижу. Никто не видит, а я вижу. Вот я и подумал, что в одном мы с тобой измерении одной ногой, и крылья у тебя там открываются. А?..

Нет, ни Настасья Филипповна, ни Валерий Константинович. Мальчишки. Трое. Покосились на него и прошли мимо. С удочками, они принялись с парапета заглядывать вниз. Один размахнулся и закинул удочку. Опять все свесили головы.

Человек-птица напряжённо вытянул шею. И подойти к ним боязно – испугаются и сорвутся ещё, и страшно за них – только оступись и костей не соберёшь. Нет, поднимаются. На удочке болтается вертолёт со сломанной вертушкой.

Ушли…

Человек отвернулся и принялся опять смотреть на горизонт. В этом районе горизонт можно увидеть лишь отсюда, с его крыши. С соседней – лишь городской музей. С другой – новую десятиэтажку. Со следующей – перспектива намечается, намечается и обрывается у стены старого металлургического комбината. Но и уходить из города ему особенно не хотелось. Там, за городом, он совсем один. Впрочем, как и здесь. Говорят, он один такой. Летун.

Никто не знает, почему он летает. Крутят у виска. Но в психиатрическую лечебницу тоже не берут. Он улыбнулся.

Тогда жена их вызвала. Они стояли внизу и смотрели, как он слетел с крыши, покружил, прошёл босиком по перилам балкона второго этажа и сел на перилах, скрестив руки на груди.

– Это вы живёте в сто четвёртой? – крикнул ему человек в белом комбинезоне, останавливаясь напротив.

– Я.

– Вы Алёхин Олег Павлович, две тысячи тридцать восьмого года рождения?

– Да, это я.

– Спуститесь к нам. Сидеть на перилах опасно.

– Для меня нет. Вы ведь видели сами.

– Да-да, мы видели. Вы бы всё-таки спустились.

– Зачем? Вы и теперь считаете, что я ваш пациент?

– Нет! Вы совершенно нормальный человек. Это видно сразу.

В толпе, собравшейся у подъезда, послышался смех. Но какой-то голос оборвал их:

– Вы ведь видели, он и правда летает…

Человек-птица сидел на чужом балконе долго, потом на глазах у всех перешёл на другой балкон, перелетел на крышу соседнего дома.

– Скажите, милейший, как вы это делаете? – кричал доктор.

– Не знаю, – доносился голос с пожарной лестницы девятиэтажки.

– Ваша левитация… она от рождения? – мужик в белом комбинезоне никак не мог успокоиться. – Что вы делаете, чтобы взлететь? Медитируете? – следил он глазами за человеком-птицей.

– Нет. Не от рождения. Не знаю, кажется, нет. Не пробовал!

– То есть как?

– Крыльев не было.

– А теперь, значит, есть?

– А теперь есть.

– И какие они?

– Серые, в чёрную рябь.

– Серые, в чёрную рябь, – озадаченно повторил медик, следя глазами за летуном, медленно кружащим над детской площадкой. – Вы слышали?

Но зевак вокруг заметно поубавилось.

– Какие они, эти крылья? – не успокаивался никак врач. – Вернее, на чьи похожи? Почему мы их не видим?! Вы вот, вы их видите? – спросил он у мужчины, курившего на балконе.

Стало уже темно, и виден был лишь огонёк его сигареты. Но мужчина не ответил и ушёл, шумно прикрыв дверь.

– Строением похожи на крылья совы, – отвечал почти невидимый теперь человек-птица, – с длинными, загнутыми на концах мягкими перьями. Совершенно бесшумны.

Он говорил временами совсем близко, неслышно приближаясь, обдавая теплом больших крыльев, и поднимался вновь на безопасное расстояние, усаживаясь на карниз открытого окна на третьем этаже. И тогда был виден его силуэт. Хозяева растерянно следили за ним из глубины комнаты.

– Это бред, бред, бред, – голос мужчины в белом комбинезоне в замешательстве раздавался снизу из темноты. – Не, мужики, я так больше не могу, мне самому впору на носилки… крылья совы, с загнутыми на концах мягкими перьями… Не, ну, он ведь летает! Летает, гад! Нет, ты видел?!

Голоса стихли.

Машины внизу уехали.

С женой они развелись через три месяца. Птице осталась квартира на девятом этаже. Сто четвёртая. Квартира его родителей…

Человек-птица подошёл к краю крыши и скользнул вниз. Скользнул с той стороны дома, где его никто не мог заметить случайным взглядом. Торец здания, обращённый к соседнему дому. Тело тяжело падало, набирая скорость. Серые, в чёрную рябь крылья, сложенные за спиной, долго не раскрывались, словно хозяин забыл про них. Но вот раскрылись, человек легко поднялся вверх, миновал крышу и полетел навстречу начинавшемуся утру… Перевернувшись несколько раз вокруг себя, ухнув сильно вниз, почти до земли, летел, касаясь руками желтушной сурепки, высокой пижмы, вдыхая её горький полынный дух. Вывернувшись и поднявшись высоко, так высоко, что замёрз, он ещё раз оглянулся на жёлтый зрачок солнца. И стал возвращаться…

Он чуть наклонил голову и спрыгнул на пол. Щёлкнул чайник. Значит, Нонна уже пришла. Они познакомились спустя год после развода. Нонна. Имя ему не нравилось, и он звал её Эн.

– Почему Эн? – удивилась она тогда.

– Девушка на букву эн, – улыбнулся он.

– Тебе не нравится моё имя, – обиделась она.

– Зато мне нравишься ты, – рассмеялся он.

Она появилась как-то ночью на крыше. На шпильках, в вечернем платье и пьяная. С бутылкой виски в руке и потёками туши на лице. Взобравшись на парапет крыши, она пошла по нему, покачивая раскинутыми руками.

Олег спал, привалившись к нагревшейся за день трубе, он часто засыпал на крыше, чтобы не пропустить рассвет. Проснулся от шагов. Брызнула осколками бутылка. Оказавшись рядом, Птица стянул девицу с парапета на себя. Она начала пинаться и махать руками. Заехала ему в скулу, укусила в плечо, воткнула шпильку в босую ногу. Он разозлился и влепил ей пощёчину. Не сильно. Девица задохнулась от возмущения и громко икнула. Олег поставил её аккуратно на ноги и, пользуясь затишьем, отошёл.

Она выкрикнула ему в спину пару лозунгов про мужиков, козлов и гадов, перемешала всё это неумело с матами. Упала и отключилась.

Олег некоторое время стоял над ней, изучая бледное лицо. На вид ей было лет тридцать. В плюсы он отнёс заплаканное, очень грустное лицо и простое облегающее платье. В свете фонаря, качавшегося над входом на чердак, цвет он определил, как шоколад или жжёный сахар. Туда же, в плюсы, отнёс шпильки, потому что от её ног с тонкими лодыжками не мог оторвать глаз. В минусы пошло всё остальное.

Олег вздохнул и, взяв девицу на руки, неуверенно шагнул в темноту с крыши – с такой ношей он ещё не летал. Жена боялась и не верила ему, как он её ни звал. А этой было всё равно. Пьяная, она, очнувшись, лишь зажмурилась и опять отключилась.

На следующий день, придя в себя и увидев его стоявшим в оконной раме, Нонна не удивилась. А он не удивился этому – они жили в одном доме и видели друг друга раньше…

– Ну, как рассвет? Наступил? – Эн в шортах и короткой майке варила кофе на плите. – А ты опять опоздаешь.

Олег прошёл в комнату.

Эн задумчиво брякала ложкой, размешивая сахар, и смотрела ему в спину. Ну да, он не разговаривает по утрам. Да, она знает, что он не любит, когда говорят очевидное. Да, она знает, что сходя со своей крыши, он делается мрачнее и мрачнее с каждой минутой. И отвернулась к окну.

– Извини, – он оказался за спиной неслышно, потёрся щекой о щёку, – ты же всё знаешь. Как мама?

– Плохо.

– Я найду деньги.

Эн замотала головой.

– Ты не должен.

– Да, наверное, не должен, – мягко ответил он.

Матери Нонны требовалась операция по пересадке почки.

И, проверяя мелочь в карманах джинсов, ключи, он вышел. Крыльев не было. На земле их не было никогда. «Я, может быть, в другом измерении одной ногой», – вспомнил он слова Валерия Константиновича и усмехнулся.

Институт Аномалий занимал два этажа в большом здании лаборатории по химическому анализу металлов при комбинате. Образовался этот новомодный пузырь совсем недавно, года два назад, когда страницы газет заполонили известия о появлении инопланетян то тут, то там, о всевозможных аномалиях и странностях. И грозил в ближайшем времени с треском лопнуть, потому что финансировать его никто не желал.

Иллюстрация к рассказу Макса Олина

– Ты только подумай, Олежка, – вкрадчиво говорил Коля Абрамцев, бывший одноклассник Алёхина, который теперь откликался только на Николая Вениаминовича, – мы же с тобой можем на областное финансирование выйти.

Он пригласил Олега через неделю после нашумевшей статьи о его полёте над машиной из психушки.

– Кто ко мне только не приходит: и знахарки, и колдуньи в десятом поколении, и шаманы, свидетели и контактёры. Но ты-то… – он помялся, подбирая слово, – ты настоящий, Олежек. Покажи мне свои крылья, а?

Тогда Олег долго объяснял, что нет на земле у него крыльев. Что не знает, почему их нет, что это странная и непонятная для него самого вещь, и он был бы рад, если бы кто-нибудь объяснил, что да почему. Абрамцев не поверил ему тогда и, разочарованно вздыхая, отпустил. Но «приглядывать» за ним не перестал. «Мало ли какая ситуёвина у О лежки нарисуется…»

Тем временем рассказы очевидцев о странных августовских миражах в небе над городом стали появляться в газетах, по телевизору. Рассказчики все были – будто сплошь пациенты жёлтого обшарпанного учреждения на горе, за городом. Или это специально делалось, чтобы не сеять лишнюю панику. Но одна девушка, коротко упомянувшая, что да, миражи над городом в августе она наблюдает вот уже три года, на вопрос газетчика о том, что именно она видит, пожала плечами и резко ответила:

– Колонны, вроде как, замок… но не знаю… – и вдруг выпалила: – Лучше бы вы занялись вопросом, что вызывает подобные галлюцинации у населения города. И именно в августе. Какой гадостью нас травит любимое градообразующее предприятие?..

На этом месте журналист потерял к ней интерес.

А Алёхин рассмеялся впервые за долгое время. И забыл про девушку.

А теперь отчего-то вспомнил. То ли слова Валерия Константиновича дошли до него, и картинка сложилась, то ли ещё почему. Только ведь, если девушка видит миражи, она и крылья его увидит… а может быть… и сама… летает.

Олег отправился в редакцию. Выдержал натиск главного редактора насчёт пары строк о своих крыльях, с удивлением осознав, что стал знаменитостью, и его узнают. И получил листок с коротким текстом – «Большова Евгения Сергеевна». И всё. Не полагались ему, не родственнику, бо́льшие сведения. Оставалось найти в городе с почти миллионным населением сероглазую Большову Женю.

И Алёхин отложил эту затею в долгий ящик. Там много чего было, в этом ящике. Только одно дело он уже больше откладывать не мог…

Кабинет Абрамцева находился в конце длинного сумрачного коридора у единственного окна. Над дверью горела табличка «Занято». Узкая лавка стояла возле двери. Но садиться не хотелось, на работе Алёхин весь день корпел за компом. Проект очередного торгового центра. Оригинальность в решении не приветствовалась, даже осуждалась, равнение на соседний супермаркет – там дела шли хорошо. Поэтому всё просто – коробка, похожая на муравейник. Алёхин их ненавидел, тянул до последнего, а потом, в последнюю неделю перед сдачей, принимался лихорадочно составлять знакомые блоки-решения один на другой…

Олег стоял, задумавшись, у окна, когда дверь за спиной открылась.

– Олег! Ты чего не заходишь?! Приветы!

– Привет. Так сказано же – занято, – улыбнулся растерянно Алёхин.

– Да не работает она, давно уже, заходи.

Абрамцев распахнул перед ним дверь. Олег вошёл, сел на стул возле стола, заваленного газетами и журналами.

– Прессой интересуешься? – усмехнулся он.

– Приходится быть в курсе событий, – сложив по-школьному перед собой руки ладонями вниз, ответил быстро Абрамцев и уже по-деловому добавил: – Что тебя привело ко мне?

Алёхин смотрел на него исподлобья.

– Ты как-то предлагал заняться изучением меня, – сказал, наконец, он.

– Да… – быстро выпалил Абрамцев и замолчал, выжидая, что последует дальше.

– Хотелось бы знать, во сколько это мне обойдётся. И ещё – деньги мне нужны сразу.

– Первым делом, Олежек, я должен увидеть главное – крылья, – вкрадчиво проговорил Абрамцев и наклонился вперёд. – Итак?

– Идём. Высотки поблизости есть?

– Зачем же идти? Мы поедем, поедем туда, где летается тебе лучше всего, – осторожно предложил Абрамцев, – домой к тебе. Я хочу взглянуть на ту знаменитую крышу, где водится человек-птица.

Мерседес-кабриолет, шикарный красавец, стоявший одиноко у входа в серое здание заводской лаборатории, оказался собственностью Абрамцева. Двери открылись, мягко щёлкнув замками.

– Твой? Широко шагаешь, Николя, – удивился Алёхин, усаживаясь на кожаное сидение. – Ты всегда был для меня загадкой. Неужели твои шаманы тебе приносят такие доходы? Впрочем, считай это риторическим вопросом.

– Отчего же, немного могу прояснить, – деланно рассмеялся Николай, показывая в широкой улыбке все тридцать два зуба. – Приходит ко мне человек и заявляет, что предсказывает будущее, снимает порчу, лечит. И я ему верю, даю площадь, иди, дорогой, работай. А благодарный человек платит мне небольшой процент. Всё по-честному…

Алёхин поморщился, но больше ничего не спрашивал. Молча указывал, как проехать к его дому, мечтая лишь об одном – поскорее покончить со всем этим. Оставив кабриолет возле дома, они поднялись на лифте.

– Только переоденусь, в галстуке летать не с руки, – усмехнулся Олег в лифте, – подождёшь?

– Умгум, – деловито кивнул Абрамцев.

Глаза его исподтишка, холодновато прощупывали Алёхина, когда тот отводил взгляд.

В квартире Олег прошёл быстро в спальню. Было слышно, как ударили капли по карнизу – пошёл дождь, Эн разговаривала по телефону в кухне, и шкворчало что-то переворачиваемое ею в сковороде. Олег почувствовал, что голоден, и вспомнил, что не обедал сегодня. Но вздохнул и стал переодеваться.

– Да нет… не знаю… – отвечала кому-то по телефону Эн, – он мне ничего не рассказывает. Нет. Да не вижу я их, эти крылья. Сегодня опять обещал найти. Я ему сказала, что матери помощь требуется. Он страшно добрый. Придурок…

Алёхин медленно стянул галстук.

– …всегда молчит. Может, наконец, всё это закончится. Не кричи на меня! Я и днём дольше здесь не останусь. И вообще… мне жалко его. Почему-почему. Дураков всегда жаль, потому что помочь им ничем не можешь. Сама дура…

Аккуратно повесив галстук на стул, Олег долго расправлял костюм на плечиках. Потом снял брюки. Надел джинсы, в которых всегда летал…

Послышались шаги. Эн заглянула в комнату. Её глаза с любопытством уставились на него.

– Ты дома? Как ты тихо прошёл… ужин готов, – проговорила она, ожидая ответа, еле заметное смущение – слышал всё-таки или не слышал – застыло на её лице.

В прихожей кашлянул Абрамцев.

– Ты не один? – удивилась Эн.

Алёхин подошёл к ней и растерянно улыбнулся. Удивление, злость, гнев отступали понемногу. Теперь ему было неловко перед ней, что подслушал. И он деланно рассмеялся.

– Вкусно пахнет. Я иду, – громко сказал Олег Абрамцеву, который нетерпеливо топтался в маленькой прихожей.

Деревья шумели под порывами налетающего ветра. На крыше было ветрено и пустынно. Абрамцев испуганно поглядывал в сторону края, пятился к антеннам и пытался ухватиться хоть за что-нибудь.

– Может, в другой раз, Олег? – крикнул он. – Погода что-то сегодня не лётная!

А Олег вдруг громко сказал, отступая спиной к краю:

– А я передумал, Николя! Кина не будет. То есть совсем.

Он теперь злился, что затеял всё это, ему хотелось провести жирную черту между собой и осточертевшим ему миром, остаться совсем одному и летать. Алёхин раскинул в стороны руки и шутовски раскланялся перед Абрамцевым.

– Как это передумал?! Я что, зря сюда ехал?! Ну, ты даёшь! Так дела не делаются, Олег… Хоть крылья покажи!

– Да пошёл ты!

– Ишь ты! Я-то пойду, а вот если ты ко мне в следующий раз придёшь, я ведь и слушать тебя не стану. Похоже, и крыльев никаких нет… – Абрамцев кричал, но видел, что Олег совсем не обращает на него внимания.

Тот уже стоял на парапете, опустив голову. Словно прислушиваясь к себе. Странное ощущение мешало. Ощущение, что крыльев нет. Он начал срывать рубаху с себя. Туфли, носки… Остался в одних драных джинсах. Посмотрел на небо. Чёрные осенние тучи ползли из-за горизонта. Холодный ветер сёк моросью. «А крыльев нет. Я бы их уже почуял».

И прыгнул.

«Они раскроются…»

Тело камнем падало вниз, набирая скорость.

Восьмой этаж.

Седьмой.

Скворечник на шестом…

«Неужели это всё…»

Пятый этаж промелькнул разбитым давно окном на балконе.

«Это всё, Алёха. Точка».

Под ним мелькнули чьи-то рыжие крылья. «Кто это?» – мелькнуло в голове Алёхина, но он провалился дальше, тяжёлой грудой мяса и костей. Эта тяжесть, она бесила его.

Кто-то с силой вцепился в него и дёрнул в сторону деревьев. Рыже-коричневые крылья били по лицу. Ветки и сучья ранили тело. Олег ломился сквозь, закрыв лицо локтем… И, наконец, застрял в развилке старого карагача.

Наступила тишина.

– Придурок, – проговорил он разбитыми губами, не открывая глаз, – тебе же говорили, у тебя нет крыльев.

– Осень пришла, и миражи теперь не видны. Крылья… они раскроются, – голос, раздавшийся справа, заставил больно дёрнуться от неожиданности и открыть глаза.

Женя… Большова. А крылья у неё рыжие, как у сарыча, в чёрных подпалинах.

Примечания

1

Фобос – страх; паникос – паника; танатос – смерть (греч.)

Content

Коллектив авторов
Журнал «Фантастика и Детективы» № 4 (16) 2014

Она и ее мужчины Генри Лайон Олди

И ухватит за бочок Сергей Беляков

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Не раствори в себе Кумира Сергей Сердюк

Народный способ Александр Матюхин

Серые, в черную рябь Татьяна Тихонова

Примечания